Александр Грич

Месседж от покойника

Хопкинс на этот раз позвонил не ночью, а утром. Не потому, что беспокоился о сне подчиненных — просто его самого поставили в известность только что.

— У нас ЧП. Жду тебя в мемориальном парке «Изумрудные Луга». Чем быстрее, тем лучше. Встретимся у музея — помнишь, где свадьба была в твой прошлый приезд?

«Хорошо хоть совести хватило не назначать точного времени, — бурчал про себя Олег. — Сейчас — самые утренние заторы, и никуда не денешься».

Говорят, по статистике, Лос-Анджелес занимает первое в мире место по количеству автомобилей на душу населения. Так это в действительности или нет, Потемкин не знал. Для себя, изучив особенности местного дорожного движения, он заранее прикидывал маршрут. Что будет, если использовать 405 фривей. Или — 101. Или — лучше просто поехать по улицам, в обход…

Теперь, когда практически в каждой машине навигационные системы, связанные со спутником, электронная дама непререкаемым тоном сама предлагает тебе путь и рассказывает, сколько надо времени, чтобы добраться до места. Рассказывает она в большинстве случаев абсолютно правильно, но Олег несколько раз для интереса пробовал выбирать маршрут по-своему и даже выигрывал иногда…

Когда ползешь в заторах, упираясь взглядом в бампер впереди идущего авто, есть время подумать.

Свадьбу, о которой было упомянуто в утреннем разговоре, Потемкин помнил хорошо. Тогда, год назад, Хопкинс, один из руководителей Группы и давний товарищ Олега, выдавал замуж племянницу. «Почти дочка, — говорил Хопкинс. — У меня дома выросла». Международный эксперт-криминолог Олег Потемкин, бывая в Лос-Анджелесе в командировках, уже не впервые работал в калифорнийской Группе у Хопкинса. Но на семейное торжество попал впервые.

А происходила та замечательная свадьба у готического дворца, расположенного над Городом ангелов, среди роскошных парков и лугов. Тут и фонтаны били, и водопады журчали…

Другое дело, что эти парки и луга и все прочее великолепие находилось на старейшем городском кладбище, и Олег представить себе не мог, чтобы кто-то в России решил устраивать свадьбу в таком месте, каким бы красивым оно ни было… Но собравшихся здесь, на «Изумрудных Лугах», это, по всей видимости, совершенно не трогало. Более того, как рассказали Потемкину, очередь желающих сыграть здесь свадьбу была чуть ли не на полгода.

В самом деле — на вершине этого холма захоронений не было. Огромный дворец, просторная площадь перед ним, рядом — здание музея, а на другом конце площади — очаровательная старинная церквушка, точная копия английской церкви IX века… За музеем — просторная терраса, откуда открывается великолепный вид на город. Террасу охраняют античные скульптуры — одна другой красивее и совершеннее.

Не думал Потемкин, что придется еще раз побывать в этом парке, а вот — на тебе. Надо будет теперь изучать здешнюю обстановку. Особенно если Хопкинс поручит дело Олегу — а похоже на то, потому что самому Хопкинсу предстоит командировка — в Колумбию, кажется…

«Необычное какое кладбище — то свадьба тут, то ЧП…» — думал про себя Потемкин, въезжая в ворота кованого чугуна, которые, как он узнал когда-то, были больше и тяжелее таких же ворот Букингемского дворца в Лондоне. (Америка постоянно с кем-то соревнуется и хочет иметь у себя все самое-самое — большое, длинное, глупое, выдающееся, прогрессивное… Олег эту особенность заметил давно и решил про себя когда-то, что это связано с молодостью страны. Две сотни лет — всего ничего, древностью и стариной старушку-Европу не удивишь, а удивить иногда очень хочется.)

«Кадиллак» Потемкина миновал здания конторы и крематория и стал подниматься вверх. Правый рукав подъема был перекрыт патрульным грузовичком, около которого, заложив руки за спину, стоял блондин в форменном синем блейзере.

Олег достал документ, и блондин убрал из узкого прохода оранжевый заградительный конус. Еще одна развилка — и снова остановка. Так что, подъехав к музею, Олег уже знал, что произошло что-то серьезное. Так и есть. И Лайон О’Рэйли, его верный помощник, уже тут, и Сандра, психолог. Их троих Хопкинс собирал вместе только в экстраординарных случаях.

Не успел Олег запарковаться, Хопкинс жестом позвал всю троицу в свой автомобиль и двинулся по верхней аллее мемориального парка. Если не знать точно, где ты находишься, на привычные кладбища это пространство, полное величественных многоэтажных мавзолеев, античных скульптур, мемориальных комплексов, огромных мозаичных полотен, мраморных и бронзовых монументов, ну никак не походило.

Одну из мраморных скульптур сотрудники парка сейчас спешно отгораживали от дороги высокой переносной перегородкой.

— Господа, мы не можем полностью перекрыть движение по аллее, — сказал высокий мужчина в строгом темно-сером костюме и неброском галстуке от Диора. — Как вы понимаете, у нас — свой график, и мы не вправе вторгаться в планы наших клиентов. Но мы обеспечим, чтобы вам никто не мешал. Да, позвольте представиться. Я — Эдвард Грейслин, вице-президент компании.

— Приятно, — махнул рукой Хопкинс. — Ага, полиция уже здесь. Я благодарен вам за поддержку. А сейчас…

— Если понадобится моя помощь — я у себя и отменю все встречи.

— Наверняка понадобится, но чуть позже. — И Хопкинс поманил сотрудников за загородку.

В центре отгороженного участка возвышалась прекрасная копия микеланджеловского Давида. За ним — метрах в десяти — каменная стена с тремя бронзовыми барельефами на темы древней истории. Место красивое и запоминающееся — но не более того, таких мест здесь полным-полно. Необычным было другое. У подножия памятника Давиду, прислонившись к постаменту спиной, сидел человек в светлом костюме и небесно-голубой рубашке.

Голова его была слегка запрокинута, как будто он решил присесть отдохнуть и полюбоваться небом в столь необычном месте и в столь необычное время.

Ни крови, ни видимых следов насилия.

— Начальство велело без вас ничего не трогать, — подошел к Хопкинсу детектив в штатском. — Эксперты здесь. Если не возражаете…

— При нем были документы?

— Паспорт гражданина Польши. Наличные в бумажнике — около трехсот долларов. Калифорнийские водительские права. Три кредитные карты… Грег Ставиский — это все, что мы знаем пока.

Хопкинс кивком пригласил экспертов к работе. Отошел в сторону, давая сотрудникам оглядеться.

— Можно его паспорт? — Олег переснял на телефон фото умершего. — Если разрешишь, я проедусь по парку — здесь пока все равно я не нужен.

— Только не бери мой автомобиль! — проворчал Хопкинс.

В патрульном грузовичке Потемкина вез Эрик Редвуд, начальник здешней охраны. Тем Эрик был хорош, что все делал вовремя. Вовремя отвечал на вопросы — достаточно подробно, но не становясь назойливым. Вовремя умолкал. Обращал внимание Олега на вещи вроде малозначительные, но которые могли оказаться полезными, — провез к запертому входу, так запрятанному в глубине парка, что сам Потемкин в жизни туда бы не добрался. Показал тот участок территории, который вплотную подходил к жилым домам, — отсюда ничего не стоило проникнуть на территорию парка.

— Ну и что? — поинтересовался Потемкин. — Часто кто-нибудь сюда проникал?

Редвуд широко улыбнулся:

— На кладбище? Ночью? Я, знаете, здесь не первый год работаю, сэр, а ночных смен до сих пор не люблю… Так и чудится — то бегает кто-то за кустами, то из склепа какие-то звуки доносятся… А в мавзолеях внутри вообще жуть… Ну что значит жуть? — Эрик вдруг спохватился, не сказал ли лишнего. — Работа такая.

— Давайте сделаем еще один круг! — попросил Олег.

Для него всегда «привыкание» к месту действия значило очень многое.

Минут пять они ехали молча.

— А какие участки парка самые… популярные, что ли? — Потемкин усмехнулся: — Не знаю, как правильно спросить.

— Вы имеете в виду — могилы знаменитостей? Их много. И показывать их вообще-то запрещено, потому что они — частная собственность семей. Но вам-то можно. Я вообще получил приказ вице-президента оказывать вам всяческое содействие, сэр. Значит, знаменитости. Ну в первую очередь — Майкл Диксон. Когда он умер, тут такое творилось…

— Представляю.

— Нет, не представляете, сэр. Тут и полиции пришлось поработать, и у нас были утроенные наряды — и все равно не справлялись. Да, я вам обязательно покажу вход в здание, где он лежит.

— Только вход?

— Здесь есть мавзолеи старые, туда можно просто войти. И новые — относительно, конечно, им лет по тридцать, — туда вход только родственникам и только по пропускам.

— Ну везите ко входу… — Олег рассматривал огромное здание, беломраморные этажи которого вместили тысячи захоронений. Красиво, что и говорить.

Редвуд тем временем подвез его к боковому входу, куда вела с улицы недлинная лесенка, указал на дверь, выложенную цветными стеклами.

— Вот здесь его саркофаг — напрямик от этой двери. Но отсюда входа нет ни для кого. Сейчас повезу вас к центральному.

Центральный вход в мавзолей выглядел помпезно — высоченные арки, резьба по мрамору, бронзовые светильники, античные скульптуры.

Потемкин хотел было пройти вовнутрь, но сидящая на входе женщина категорически отказалась его впустить. Вмешался Редвуд. И только после разъяснений, разговоров по уоки-токи, а потом по наземному служебному телефону Олег был допущен в помещение.

Они с Эриком шли по нескончаемым коридорам, где стены были разбиты на ячейки, в каждой — захоронение, от пола — до высоченного, метров в семь, потолка.

Были ячейки побольше и поменьше. Были захоронения вне стен — как саркофаг розового мрамора у Майкла Диксона. Но и таких саркофагов было в этом гигантском мавзолее десятки. Потемкин с Редвудом стояли у тяжелой чугунной цепи, отделявшей саркофаг мировой знаменитости от общего зала. На постаменте лежали два букетика квелых полузавядших цветов.

— Видели бы вы, что тут творилось, когда Диксон умер, сэр! — Эрик взглянул на Потемкина, проверяя, насколько интересна тема. Убедился, что интересна, и продолжал: — Одних автобусов телевизионных для прямой трансляции, со спутниковыми антеннами, — штук пятнадцать… А какие толпы осаждали кладбище! Сюда, где мы с вами стоим, никого не пускали из тех, кто не включен в список. А в списке — только члены семьи и близкие, около тридцати человек. Но знаете что? — Редвуд сделал хорошо отработанную драматическую паузу. — Самое интересное, что эти-то, из списка, сюда совершенно и не стремились. В первые дни после похорон еще двое-трое заходили, а после — никого… И на годовщину из заявленных пришли человек пять-семь, может.

Зато снаружи творилось в первые дни что-то невероятное. Горы цветов, подарки, открытки, игрушки… Люди часами выстаивали в очереди, только чтобы попасть к этой двери. Посмотреть сквозь стекло… А стекла тут цветные и непрозрачные, через них ровно ничего не видно. Так что были толпы, а теперь вот — никого и ничего, сэр.

— Хорошо, тут все понятно, — сказал Олег. — Редвуд, а теперь отвезите-ка меня в то место, где у вас дворец. Не знаю, как точно он называется… Там еще небольшой музей рядом.

— С удовольствием, сэр. Я так и считал, что вы захотите осмотреть музей.

«С чего бы это?» — подумал про себя Потемкин. А вслух сказал:

— Я там вообще-то бывал.

— Но это было еще до всего, — сказал Редвуд с доверительным видом младшего коллеги по сыску, делящегося ценной информацией. — До похищения кубка, я имею в виду, сэр.

— Да-да, — подтвердил Потемкин рассеянно, так как ни о каком похищении понятия не имел. — Кстати, расскажите подробности.

— Да, сэр, как старшему по званию. История такая: у нас этот музей — вроде бы небольшой, но вещи там бывают очень редкие. И хозяева стараются, чтобы тут все время появлялись какие-то сенсационные экспонаты. То из Италии, то из Франции… А тут примерно месяца полтора назад из Нью-Йорка привезли какой-то кубок. Ну вроде чаша. Ей лет тысячи полторы, может, две. Она — какая-то христианская святыня. «Антиохийский кубок» — так ее вроде называли, хотя у меня на это плохая память, сэр. Сам этот кубок был очень красивый — серебряный, на нем со всех сторон фигуры разные выпуклые.

— Так вы его вблизи рассматривали?

— Ну да! Мне Джинна, их сотрудница, его специально показывала, еще до установки. Кубок был в футляре. А футляр намертво приделан к массивной металлической подставке из нержавеющей стали. Не знаю, сколько весит, но я попробовал приподнять — с трудом получилось.

— Но у кого-то получилось… — сказал Потемкин задумчиво.

— Так точно, сэр. Недели две назад приходят работники музея утром — а кубка нет. И футляра нет, и подставки — вывезли… Большая неприятность. Все, приехали, сэр.

Грузовичок остановился на площади перед дворцом.

* * *

— Вы, вероятно, по поводу похищения антиохийского Потира? — Руководительница музея Айлин Меттль поправила очки, которые стоили, судя по всему, не одну сотню долларов. — Ужасное происшествие. Но ведь полиция уже занимается этим, я им все рассказывала.

— Я представляю, как вы видели, другую организацию, — отозвался Потемкин сдержанно. — И тут у вас, на «Изумрудных Лугах», кроме похищения есть чем заниматься — вы ведь, наверное, знаете, что я имею в виду…

— Ах, это ужасно… Да, мне сказал утром Эдвард, наш вице-президент… Бедняга Грег. Такой обаятельный, такой галантный. Я вам прямо скажу, что такого отношения к женщинам я просто не знала. Поцеловать руку, помочь выйти из автомобиля, двери открыть… Нашим так называемым… пред-при-ни-ма-те-лям (Айлин иронически растянула слоги), да, нашим такое и не снилось.

— Вы давно его знали?

— Он приезжал и раньше — какие-то у него были дела в Калифорнии, но в этот приезд мы с ним контачили довольно тесно, поскольку у него тут, в «Изумрудных Лугах», появились прямые интересы.

— Он художник? Или бизнесмен?

— И то и другое. — Айлин на минуту задумалась. — По большей части бизнесмен, конечно. Но, с другой стороны, натура совершенно точно художественная. Да и познания в живописи и скульптуре у него были абсолютно неординарные.

— Что же за дела привели его сюда?

Айлин посмотрела на Потемкина строго и испытующе. Она как бы прикидывала, на каком уровне следует вести разговор с человеком, который по роду службы вряд ли что-то понимает в искусстве. Решила проверить.

— Вам что-нибудь говорит название «Распятие»? — спросила она осторожно.

— Если вы имеете в виду гигантское полотно кисти Яна Стыки, которое находится в соседнем дворце, то я видел, конечно, репродукции, но самой картины не видел.

Айрин вздохнула облегченно.

— Не сердитесь. Вам ведь… Вам по работе совсем необязательно знать такие вещи. И вот у Грега Ставиского… — Айлин вздохнула глубоко и почему-то улыбнулась. — Да, у Грега возникла идея — или бизнес-проект, теперь это так называют: сделать на основе картины своего рода гигантское шоу, подготовить цифровые слайды, которые можно бы проектировать на гигантские экраны и даже на ночное небо… Сделать что-то вроде анимации отдельных эпизодов — это технически сейчас вполне возможно. И возить это шоу по разным городам мира. Собеседником Грег был интересным, скучно с ним не было, и к тому же поляк, человек совершенно другой культуры, так что это было еще и познавательно. Правда… — Айлин нахмурилась. — Он был не всегда обязателен, но пусть об этом вам говорят наши руководители.

— Он приглашал «Изумрудные Луга» в компаньоны?

— Я не знаю подробностей их переговоров. Если честно, меня бизнес вообще не очень интересует. Хотя деньги всем нужны. И чем денег больше, тем они нужнее… А с Грегом мы беседовали об искусстве. И до поры до времени хорошо друг друга понимали. — Айлин утерла краешки глаз кончиками наманикюренных пальчиков, хотя слез не заметно было. — А так — наше руководство вам все расскажет. О чем они говорили и до чего договорились. Хотя… — Айлин повела плечом. — После того, что с ним случилось, какое это может иметь значение?

— Позвольте с вами не согласиться, миссис Меттль, — возразил Потемкин негромко. — Значение может иметь решительно все. Особенно когда речь идет об убийстве. Скажите, с кем Грег Ставиский еще был знаком из ваших сотрудников?

— Даже и не знаю… Поскольку он приходил сюда в последнее время часто, то шапочно был знаком со всеми. А беседовал главным образом со мной. Иногда — с Джинной Хастингс, нашей сотрудницей. И все, наверное.

— Расскажите, пожалуйста, как пропала эта антиохийская Чаша…

— Антиохийский Потир — так его обычно называют. — Меттль нахмурилась. — Как вы понимаете, у нас здание на сигнализации. Охрана — а у нас отвечает за безопасность одна из лучших частных компаний Соединенных Штатов — круглосуточно патрулирует территорию. При установке Чаши к нам в музей, естественно, были предприняты дополнительные меры безопасности. В частности, стенд, на котором стояла Чаша, был оснащен дополнительной отдельной сигнализацией, так что любая попытка сдвинуть экспонат с места немедленно вела к сигналу громкой тревоги, а также к сигналу на пультах нашей службы безопасности и полиции.

— Что же случилось?

— Чаша пропала. Ночью. Сигнализация не сработала. Ни сигнализация на самой Чаше, ни сигнализация здания музея. Как это могло случиться — на этот вопрос должны, по идее, ответить ваши коллеги, но пока я ничего позитивного не слышала.

— Сколько может стоить эта Чаша?

Меттль улыбнулась:

— Ну вы же грамотный человек. Этой Чаше как минимум полторы тысячи лет. А то и две… Прежде она считалась вообще «Святым Граалем», потом ученые склонились к мнению, что это не так, но тем не менее это изделие легендарное. Уникальное. Никто не скажет, сколько оно стоит.

— Оно было застраховано?

— Да. На пять миллионов долларов, если не ошибаюсь.

Потемкин поглядел в окно, на дворец.

— У меня к вам сразу три просьбы…

Собеседница изобразила заинтересованное внимание.

— Первая: я должен взглянуть на «Распятие» или «Голгофу» — ну эту панораму — один, без публики.

— Принято.

— Вторая — вы мне покажете место, где стояла Чаша, и найдете фото того, как она размещалась в зале. И третье, — продолжал Потемкин, не дожидаясь реакции Меттль. — Мне нужно поговорить с вашей сотрудницей, которую зовут Джинна.

Айлин пожала плечами. Жест этот, вероятно, должен был означать полнейшее равнодушие, но было заметно, что Меттль раздражена.

— Джинна не в состоянии дать вам больше информации, чем я. Чего бы это ни касалось…

— И тем не менее, — сказал Потемкин без нажима, — давайте с Джинны и начнем.

В комнате, где сидела Джинна, были еще две сотрудницы.

— Хотелось бы поговорить с глазу на глаз, — попросил Потемкин.

— Нет проблем. Комнатка без окон вас устроит?

— Вполне. Если кондиционер работает.

Комнатка оказалась не в музее, а как раз в здании дворца, и Потемкин вполне доволен был этим результатом. Для того чтобы понять, как совершено преступление, и раскрыть его, надо быть знакомым и с общей обстановкой на месте преступления и вокруг и знать характеры и повадки действующих лиц. Суровая начальница Джинны вряд ли знала о той комнатке, куда девушка привела Олега. Начальники вообще склонны считать, что они знают о подчиненных гораздо больше, чем они знают на самом деле. Кстати, почему Айлин Меттль была так раздражена возможной встречей Потемкина с Джинной? С этого вопроса Потемкин и начал беседу.

Похоже, Джинна была очень довольна таким началом — потому что вместо неприятных вопросов, которые она ожидала, вопрос оказался очень светским. Даже дамским… Тут можно и посплетничать.

Джинна — смуглая шатенка, возраст — сильно за тридцать, но это видно только вблизи. Даже с трех шагов она выглядела лет на десять моложе. Но вблизи Потемкин явно различил следы применения ботекса (ликвидация морщин), и губы, похоже, были искусственно увеличены. И, наверное, грудь… Женщины такого типа подобные операции не делают по одной — если первый опыт оказался удачным, далее следует весь набор. Благо сегодняшняя косметическая хирургия — могучая модная область полумедицинской индустрии — способна делать чудеса. Были бы деньги! Но, судя по одежде Джинны, ее сумочке и украшениям, нужды в средствах она не испытывала.

— Вы спрашиваете, какие отношения с Айлин, моим боссом? — Джинна привычно накрутила осветленную длинную прядь у виска на палец. — Внешне — очень хорошие. Безоблачные. Даже дружеские. Она не упускает случая продемонстрировать свою лояльность ко мне. Не придирается. Если бывают какие-то рабочие претензии — на то она и работа, в конце концов…

— Но это не все?

— Да. Не все. — Джинна чуть кокетничала. — Дальше, видите ли, типично женские дела. Я даже не знаю, как вам о них сказать…

— Скажите как есть.

— Дело в том, что я никогда не стала бы об этом говорить… — («Врешь, Джинна, и стала бы, и говорила не раз и не два», — подумал Олег.) — Но вы из такой серьезной организации. Вы расследуете убийство. Не станете же вы меня спрашивать о пустяках…

«Интересно, и она уже знает об убийстве, — отметил Потемкин. — Ее боссу сказал вице-президент, а ей кто?»

— Видите ли, — продолжала увлеченная темой Джинна, — я вам скажу одним словом: Айлин мне завидует. — Она взглянула на Потемкина, проверяя реакцию, и двинулась дальше: — Завидует чисто по-женски. Конечно, она гораздо образованнее меня. У нее — докторская диссертация или даже две, у нее — три своих книги. Она знает об искусстве все. А не так как я — с серединки на половинку. А мне большего и не надо. Я сижу тут, в музее, уже почти десять лет, я провожу экскурсии, когда придется, наши экспонаты я знаю хорошо. Работа тут, честно говоря, не пыльная. Я отвечаю за приобретение новых экспонатов и экспозиций. Но реально этим занимается Айлин — то есть выбирает, что именно и на каких условиях мы получим, а я веду чисто техническую работу, и меня это вполне устраивает. Ее тоже. Потому что она общается с начальством, выходит на верха, контачит с ведущими музеями мира… Вообще, она — доктор Меттль. Признанный авторитет в своей области. А я кто? А я — никто.

— За что же тогда вам завидовать?

Джинна взглянула на Потемкина почти сочувственно:

— А за то, что, когда эти самые профессора приходят в музей, при личном знакомстве оказывается, что я их интересую значительно больше, чем госпожа Меттль, понятно? Я, между прочим, не замужем. И не собираюсь. Пока. Я желаю получать от жизни удовольствие — и не скрываю этого.

— Раз уж мы коснулись этой деликатной темы… — начал Олег серьезно, но осмелевшая Джинна перебила его:

— Это был ваш вопрос, помните?

— А как же… Так вот, могу я спросить, а есть у вас бойфренд?

Джинна оскорбленно поморщилась.

— Есть, конечно. Мартин Дэвис. Он здесь работает, в охране. Мы с ним уже давно.

— Хорошо. Мне важно все, что вы сказали. Теперь — о том, что у вас произошло недавно.

— Похищение Чаши? — Джинна сделала большие глаза. — Знаете, ума не приложу! Одно должна вам сказать: чистая работа. Мы ведь тут все видели — как эту Чашу привезли, как подключали к сигнализации. Там такое было устройство — просто подойти нельзя… Ну подойти можно, конечно, я имею в виду — с места не сдвинуть. А прихожу утром в пятницу — все как всегда. Сняла помещение с сигнализации, вошла в зал… Смотрю, в зале что-то не то. Как-то не так, как было.

А эта Чаша хоть сама по себе и невелика, но она была в большом прозрачном пуленепробиваемом футляре — длинном таком. И этот футляр прикреплен к специальному стенду, постаменту — как хотите назовите. Одним словом, как выражаются архитекторы, силуэт зала поменялся. И вот, наверное, минуты три прошло, пока я сообразила, что Чаши нет. И футляра нет. И постамента.

— Что вы сделали?

— Позвонила боссу, Айлин. Потом — в охрану. Из охраны позвонили в полицию. Через полчаса здесь было не протолкнуться. Музей, конечно, закрыли. И дворец. Одним словом, всю эту сторону площади. Но для бизнеса это ничего — все похоронные процедуры происходят ниже. У нас иногда задействована только церквушка на той стороне…

— Удивительно, что я пропустил информацию в газетах, — сказал Потемкин негромко.

— Ничего вы не пропустили. — Джинна получала истинное удовольствие, раскрывая сотруднику спецслужб глаза на реальное положение дел. — Мистер Грейслин, наш вице-президент, прямо тогда, утром, отдал распоряжение обойтись без газетчиков. А для того, чтобы не вызывать лишних вопросов, весь музей закрыли для посетителей. Придумали что-то — даже не помню толком что… Связанное с пожарной безопасностью, кажется.

Попросив Джинну дождаться его, Потемкин вышел из дворца и позвонил по телефону Хопкинсу.

— А я уж думаю, куда ты запропастился, — буркнул Хопкинс без вступлений. — Ребят я отпустил… И, зная тебя, надеюсь, что ты проводишь время с толком…

— И я надеюсь, — подтвердил Олег. — Послушай, когда у нас встреча с вице-президентом?

— Я назначил через час двадцать. Глетчер здесь уже заканчивает, а после я хочу проехаться по территории.

— Послушай, а не мог бы ты минут через двадцать подъехать к тому дворцу — ну около которого мы с тобой в свое время гуляли на прекрасной свадьбе?

— А что там?

— Хочу тебе показать одну маленькую картину.

— Ага… Твоя тяга к произведениям искусства памятна мне еще по России. Ты меня тогда не как копа принимал, а как доктора искусствоведения. У нас в аналитическом отделе очень радовались, читая в отчете, во скольких московских музеях я побывал.

— Но ты же вроде был не против?

— Я и сейчас не против. Буду через двадцать пять минут.

Олег так привык к Хопкинсу, что иногда ему самому казалось, что он знал его всегда. Между тем трудно было найти двух людей со столь несхожими жизненным опытом, привычками, взглядами. А началась эта странная дружба тринадцать лет назад, в осенней Москве 1997 года. Россия начинала приходить в себя после передела и кровавых разборок начала девяностых. Новые реалии уже приживались, хотя и с трудом. Новоиспеченные олигархи и просто разбогатевшие люди начинали привыкать к своему богатству и осознавать свою новую социальную роль. Передел власти в столице был в основном завершен, но то тут, то там еще вспыхивали огни раздора.

Милицейское начальство в те годы стало организовывать приезды в Москву представителей полицейских служб разных стран для «обмена опытом» — так это называлось. Вот в рамках такого обмена и появился тогда в Москве Хопкинс, один из руководителей Группы в Лос-Анджелесе, криминолог с большим опытом и блестящим послужным списком. Потемкина прикрепили к нему — второго человека с таким знанием языка и зарубежных реалий в московской милиции тогда просто не было.

Хопкинс оказался смуглым, короткие черные волосы, дорогие очки, скромный костюм и галстук.

— Послушайте, — попросил он Потемкина сразу при встрече. — Я так понял, что меня повесили вам на шею в качестве детской игрушки к празднику и, наверное, долго рассказывали, как вы за это должны быть благодарны мне и вашему руководству. Так вот — знаете, что такое «булл шит»[1]? Давайте с вами этой субстанцией не заниматься. Мне сказали, что вы — отличный профессионал. Я тоже в своем деле вроде неплох. Вот на это и давайте ориентироваться.

— А чтобы лучше ориентироваться, давайте поужинаем сегодня вместе, — предложил Олег, которому такое начало общения безусловно понравилось. — В «Национале», идет?

— Вы — мой босс на эти дни, — коротко улыбнулся Хопкинс. И они разошлись, неожиданно довольные началом получившегося знакомства. Так родилась их дружба, которая за годы прошла многие испытания. Они хорошо взаимодействовали. И высоко ценили друг друга как профи. А потому во время командировок Потемкина в Калифорнию Хопкинс всегда старался найти ему дела поинтереснее… И находил.

А о московском своем знакомстве, и первом ужине, и первой совместной стычке с местными бандитами друзья время от времени вспоминали с улыбкой. И свои совместные посещения московских музеев — тоже. Об этом Хопкинс и напомнил сейчас Потемкину.

Но помещение, куда они вошли сейчас, на «Изумрудных Лугах», напоминало больше театр, чем музей. Просторный, человек на семьсот, зал с высоким потолком тонул в полумраке. Тускло светились ряды бордовых кресел, чуть колыхался в лучах прожекторов темный занавес на сцене.

Потемкин дождался Хопкинса у входа. Они сели в кресла посередине, в седьмом ряду. С ними была Айлин Меттль, серьезная и сосредоточенная.

По ее знаку пополз в стороны занавес, изменился свет на сцене — он стал мягче и охватил все пространство. Сейчас он освещал всю ширину огромной сцены. А сцена эта — вся — была занята знаменитым полотном, изображающим приготовления к распятию. Полотно это настолько выходило за рамки представления об обычной картине — своими масштабами, многофигурностью, продуманной нестройностью и даже некоторой неопределенностью композиции, что первое впечатление было: ты оказался у распахнутого окна в прошлое, ты видишь на мгновение остановившееся время — момент перед казнью Спасителя…

Демонстрация полотна закончилась, музыка смолкла.

— Теперь я могу дать пояснения, — произнесла Айлин негромко.

Потемкин тряхнул головой, отгоняя наваждение.

— В жизни не видел ничего подобного.

— Да… Картина… — протянул Хопкинс. — Сколько лет он ее писал?

— Он — это Ян Стыка. Художник. Поляк. Он работал по двенадцать-четырнадцать часов в день без выходных. Почти полгода. Было это в 1896 году. Идею картины ему подал Игнасий Падревский — прекрасный музыкант, а тогда еще и премьер-министр Польши.

— Ты хочешь сказать, — обратился Хопкинс к Потемкину, — что наш поляк имеет к этому какое-то отношение?

Полотно произвело на Хопкинса впечатление, Олег хорошо знал своего товарища. Но знал и то, как он не любит демонстрировать внешне то, что чувствует.

— Айлин, спасибо вам. Вы даже не представляете, как нам помогли! — Олег говорил совершенно искренне и про себя твердо знал, что еще не раз вернется сюда, потому что он и сейчас с трудом мог отвести глаза от полотна — настолько магически притягивала его картина.

— Да, — подтвердил Потемкин Хопкинсу. — Грег Ставиский вел переговоры о том, чтобы сделать, используя эту картину, своего рода огромное электронное шоу. И возить это шоу по всему миру. В свое время, насколько я знаю, так с оригиналом этой картиной и поступали. Ее показывали по всей Европе. И в России тоже. Но тогда и близко не было сегодняшних возможностей…

— Спасибо, мэм. — Хопкинс поднялся с места. — Честно говоря, не ожидал…

— Вы еще не знаете, — горячо продолжала Айлин, — какая у этой картины история — драматическая, трагическая даже. Если бы не «Изумрудные Луга», если бы не наш покойный президент — это гениальное полотно было бы навсегда потеряно для человечества.

— Мы непременно вас выслушаем в подробностях чуть позже, — сказал Хопкинс деликатно. — А сейчас нам пора.

Они вышли из зала, и Хопкинс спросил деловито:

— Оказывается, отсюда несколько дней назад стянули какую-то безделушку? И руководство делает все, чтобы это не стало достоянием общественности?

— Добавь к сказанному, что застрахована эта игрушка была на пять миллионов долларов, и тогда я с тобой полностью соглашусь.

— Ужас! — Хопкинс комически поднял брови. — А все-таки почему они так не хотят огласки?

* * *

Кабинет у Эдварда Грейслина был фундаментальный. Или старомодно-основательный. Одним словом, называйте как хотите, но, войдя сюда, посетитель напрочь терял представление о течении времени там, за высокими узкими окнами, задернутыми зелеными занавесями… Если время и двигалось где-то, то здесь оно остановилось. И Потемкин отметил про себя, что просто удивительно, что к ним навстречу поднимается из-за массивного стола красного дерева человек в современном дорогом темно-сером костюме, а не в старомодном сюртуке, что на носу у него очки от «Энн эт Валентайна», которые он снимает на ходу и берет в левую руку, освобождая правую для пожатия, да, очки, а не лорнет из какого-нибудь девятнадцатого века. И обратиться к ним этот человек должен был бы примерно так: «Мое почтение, милостивые государи!»

Но вместо этого Грейслин, пожимая вошедшим руки, произнес буднично:

— Точность — вежливость королей. Благодарю вас, что согласились встретиться именно сейчас. У меня сегодня сумасшедший день. Но ваше дело — приоритет.

— Тогда давайте не терять времени. Мы пока знаем очень немногое, но вопросы к вам уже есть, и серьезные.

Хопкинс достал из кармана маленький блокнот и ручку.

Потемкин знал манеры своего товарища. Чем с более богатыми, или влиятельными, или чиновными людьми он разговаривал — тем более строгим и официальным был тон беседы. Покинь сейчас Хопкинс этот кабинет, зайди за угол — в одну из многочисленных мастерских, которых полно было в этом огромном кладбищенском хозяйстве, заговори с любым рабочим, — и он буквально в минуты умел установить такой дружелюбный, доверительный без панибратства и сладости тон общения, что люди раскрывались ему навстречу, говорили охотно и искренне… А в этом кабинете все было иначе. И Потемкин, который с журналистских своих времен умел ценить людей, хорошо освоивших трудную науку общения, наблюдал за товарищем с удовольствием.

Наблюдал с интересом и за хозяином кабинета. Удивительно, до чего люди, считающие себя выдающимися бизнесменами и профессионалами в области переговоров, не знают, как красноречиво говорят их тела, их мимика, жесты… Рассказывают то, о чем не говорят словами.

Вот Эдвард Грейслин глубоко вдохнул и поднял взгляд влево и вверх — это значит, что он сейчас соврет… Вот он, слушая Хопкинса, слегка прикусил нижнюю губу — услышал что-то обидное, готовит отпор. Вот рассказывает о чем-то и глядит в глаза, не мигая — гораздо дольше, чем это нужно бы по смыслу происходящего, — это верный знак того, что он хочет убедить собеседника в своей искренности.

— Я знаю Грега Ставиского давно, — продолжал тем временем рассказ Грейслин. — Состоятельный человек, толковый бизнесмен. Мы с ним познакомились еще в те незапамятные времена, когда Польша была советской. Он относился к тем полякам, которые всегда советскую власть ненавидели — и не скрывали этого. — Грейслин сделал паузу. — Я так понимаю, что вам надо знать об убитом побольше — поэтому и говорю столь подробно.

Хопкинс кивнул.

— Напомню вам давний анекдот — в нем, как в любом другом, немного шутки, а все остальное — правда. В свое время говорили, что Советский Союз сгубили три поляка, которые этот тоталитарный строй ненавидели: первый — советник президента Картера Збигнев Бжезинский — он, кстати, и сейчас работает в Вашингтоне, в Центре стратегических исследований. Второй — папа римский Иоанн Павел II, бывший кардинал Войтыла. И третий — Лех Валенса, организатор и глава «Солидарности», а потом — президент независимой Польши. Так вот, Грега вполне можно было добавить в этот список, хоть он и не был выдающимся государственным деятелем. Его ненависть к тоталитаризму была для него не абстракцией, а повседневной жизнью.

— Чем он занимался по бизнесу?

— Слишком широкий вопрос. Он был, как, наверное, любой бизнесмен, человек многогранных интересов. Разбогател он, как я понимаю, на том, на чем тогда богатели все нынешние олигархи. То ли компьютеры перепродавал, то ли что-то похожее.

Я могу говорить, какие у нас были общие интересы. Во-первых, у моей компании «Изумрудные Луга» сегодня филиалы в пяти странах. У нас предприятие, как вы понимаете, имеет свою уникальную специфику. Раз открывшись где-нибудь, в любой точке земного шара, оно уже не закроется через год. Поэтому наш интерес к Грегу с первой встречи был естественен и понятен — речь шла об открытии нашего филиала в Польше.

И пусть вас не смущает, что я веду речь о том, что было двадцать лет назад, по нашим масштабам это сущие пустяки. И даже моих партнеров эта долгосрочность наших переговоров совершенно не смущает, потому что, зная Грега, мы верили: в странах, получивших независимость от СССР, пройдут трудности переходного периода, завершится дележ собственности и сфер влияния, войдут в правительство новые люди — и будет у нас филиал в Польше. А филиал — это… — Грейслин сделал паузу.

«Это — сотни миллионов долларов на десятки лет, причем без особых забот», — отметил про себя Олег.

— К тому же, — продолжал Грейслин, — Ставиский успел со своим греческим партнером открыть филиал в Греции. Так что целесообразность контактов была подтверждена.

— Что еще? — невозмутимо спросил Хопкинс, делая пометки в блокноте.

— Наше сотрудничество шло главным образом в области приобретения или продажи разного рода уникальных предметов искусства. Картин, скульптур, раритетов… Вы же обратили внимание, как много прекрасных произведений искусства в нашем парке, в музее, в мавзолеях… И даже это великолепное полотно «Распятие», которое вы видели («Надо же, уже сообщили, пока мы ехали», — отметил Олег), даже это полотно было спасено благодаря нашей корпорации.

— Это — благородный жест, — отметил Хопкинс.

— А что вы скажете о похищенном у вас антиохийском Потире? — неожиданно спросил Потемкин, до этого молча наблюдавший беседу со стороны. И отметил: «Ага… Глаза влево вверх. Сейчас будет вранье».

— Я не понимаю, какое антиохийская Чаша имеет отношение к убийству. — Эдвард Грейслин переводил взгляд с Потемкина на Хопкинса, как бы спрашивая у Хопкинса, стоит ли отвечть на бестактный вопрос его напарника. Но Хопкинс просто глядел на вице-президента, не мигая. И Грейслин продолжал не очень уверенно: — Этим занимается полиция. Они продвинулись довольно далеко, и, я уверен, доведут дело до конца.

— Какая именно полиция занимается делом — Лос-Анджелеса или Блемдэйла?

Грейслин покачал головой:

— Вы уже в курсе… Да, наш мемориальный парк находится на территории двух городов. Музей — на земле Блемдэйла. Они и работают.

— Должен вам сказать, — вступил снова в разговор Хопкинс, — что не только эти города здесь замешаны. Чаша эта принадлежит музею в Нью-Йорке. Страховая компания находится в Пенсильвании… Так что дело вполне может рассматриваться как дело федерального уровня.

Грейслин был явно раздосадован.

— Мне и в голову не приходило никогда связывать убийство Ставиского с этим похищением…

— Послушайте, господин Грейслин, — Потемкин сделал жест в сторону окон, — часто ли здесь, на вашей территории, происходили убийства?

— Сколько знаю, никогда. Покойников к нам привозят уже, так сказать, в готовом виде… — Грейслин попытался пошутить, но поддержки не встретил.

— Неизвестно еще — может быть, и Грега Ставиского доставили к вам уже… готовым. У нас пока нет материалов ни для того, чтобы подтвердить это, ни чтобы опровергнуть, — заметил Потемкин. — И еще вопрос: как часто из ваших музеев пропадают произведения искусства стоимостью в миллионы долларов?

— Впервые. — Грейслин выглядел усталым и озабоченным.

— Тогда у меня последний на сегодня вопрос: почему руководство «Изумрудных Лугов» так тщательно охраняет информацию о пропаже? Может быть, если бы извещение было помещено в газеты, прозвучало по телевидению — публика была бы заинтересована и помогла обнаружить пропажу?

— Встречный вопрос. Часто вам публика помогала раскрывать дела?

— Бывало… — Хопкинс перехватил инициативу. — Так почему же вы так сторонитесь прессы?

— А я вам скажу точно, что это будет. Десятки телевизионных машин вокруг ограды — по всему периметру парка. Съемки с воздуха, с вертолетов — я их запретить не могу. Интервью с второстепенными сотрудниками. Кто из них и что скажет в эфир — непонятно. Но увидят это миллионы. А итог однозначен. Обыватель понимает: на «Изумрудных Лугах» крадут. Сегодня Чашу украли, завтра покойника украдут… И я могу сколько угодно рассказывать, как надежна у нас охрана и сколько денег мы тратим на безопасность — а суммы, поверьте, внушительные, — эффект будет нулевой. Обыватель запомнит — с нами не надо иметь дела. А это именно то, чего мы допустить не можем.

— Странно, как вам все же это удается, — продолжил тему Олег. — Репортеры вездесущи. Вы сами об этом сейчас так красочно рассказали.

— Как-то удается… — Грейслин поглядел на Потемкина испытующе, потом на Хопкинса. — Один человек в нашем совете директоров является членом совета учредителей «Таймс». И он ясно понимает наши опасения.

— Есть ли у вас соображения, кому мог мешать Ставиский? По бизнесу? По жизни?

— Я, когда готовился к встрече с вами, понимал, что этот вопрос непременно прозвучит… В конце концов, никто из нас не живет бесконфликтной жизнью… Но ничего конкретного.

— Ладно. — Хопкинс положил в карман блокнот и ручку и собрался подняться с удобного полукресла, но Потемкин мягко положил руку ему на плечо:

— Вы ведь еще что-то хотели сказать?

Грейслин поглядел в его сторону, но Потемкин ясно видел, что он смотрит мимо. («Решает — говорить или нет?» — понял Олег и отвел взгляд. В таких ситуациях главное — не спугнуть человека.)

— Да. Хотел… Мне никак не положено бросать тень на корпорацию, называя имя одного из ее сотрудников, но nobles oblige. Я обязан.

Дело в том, что человек, который по ночам несет дежурство на кладбище, вызывает у руководства серьезные нарекания. Зовут его Мартин Дэвис.

— Как давно он у вас работает?

— Строго говоря, он не наш сотрудник, а «Вестерн Секьюритис», охранной компании. На нашем объекте — уже года три. Но до последнего времени никаких проблем у нас не было.

— А теперь — какие?

— Ничего крупного, знаете ли… Но то рабочие доложили, что один из особых участков парка утром оказался незапертым (у нас есть такие участки, куда без ключа не войти). То в «Мавзолее патриотов» до утра свет горел… Мелкие нарушения, но досадные. Дэвиса предупредили.

— Могли бы и заменить, если недовольны! — буркнул Хопкинс.

— Не так легко найти человека, чтобы каждую ночь проводил десять часов на кладбище, — вздохнул Грейслин. — Он же не в конторке сидит. У нас каждый час нужно объезжать территорию. Так что, помню, пока мы этого Дэвиса нашли, народу там сменилось много. А он, как говорится, пришелся ко двору. Долгое время был даже образцовым… — Вице-президент покачал головой. — Но, конечно, сменим, если придется…

— Он сейчас отдыхает? — спросил Потемкин. — Но адрес-то его у вас наверняка есть?

Грейслин нажал кнопку на селекторе:

— Командира охраны… Эрик, привет, Грейслин. Срочно пошли кого-то с адресом и телефоном Мартина Дэвиса ко мне в офис.

* * *

Если скажет вам какой-то человек, что знает Лос-Анджелес как свои пять пальцев, — не верьте ему. Можно знать как свои пять пальцев город — даже очень большой. Но нельзя так знать страну. А Лос-Анджелес — это целая страна, причем страна неожиданная. В ней есть все — и пустыня с космодромом, и уютные горные озера, и океанские пляжи — не хуже легендарного Копакабана, только протяженностью намного больше, и даунтаун с самыми высокими к западу от Миссисипи небоскребами, и уютные прибрежные деревни, где у каждого дома — свой причал для яхт, и жуткие трущобы, куда страшно войти даже днем, и районы, где роскошь просто бьет в нос… Многое в эту страну вмещается, очень многое…

«13 миллионов человек, около двухсот городов и поселков, 242 языка, и все это — один город», — непременно дал бы справку Лайон О’Рэйли, сотрудник Группы и ближайший помощник Потемкина. Лайон имел IQ больше 160 и был начинен сведениями решительно обо всем. Сведениями этими Лайон без сомнений делился в любой момент, просили его об этом или нет. Потемкин сначала недоверчиво относился к этой особенности своего сотрудника, но скоро привык.

О’Рэйли ехал для разговора к охраннику Мартину Дэвису, который жил тут же, неподалеку, в Блемдэйле. Но как раз тогда, когда GPS-навигатор заставил Лайона свернуть на узкую горную дорогу, Лайон и стал думать, что зря считает, что хорошо знает Лос-Анджелес. Уж Блемдэйл-то, считал О’Рэйли, он точно знает назубок — а вот надо же: именно в этой его части агент никогда не оказывался. Необычная была дорога — она прижалась к горному склону над живописной долиной с лужайками, озерцами, купалами деревьев…

«Здесь бы отличное поле для гольфа получилось», — подумал Лайон, и не ошибся: сразу за очередным поворотом открылись цветные рубашки игроков, электроповозки, нагруженные длинными баулами с клюшками, флаги, трепещущие на ветру.

«Неплохо, однако, живет трудящийся класс, охраняющий «Изумрудные Луга», — хмыкнул О’Рэйли. И был прав, конечно, — около гольфовых полей, как правило, живут люди небедные.

Все еще раздумывая, как же так получилось, что он никогда в жизни не оказывался в этой части города Блемдэйл, Лайон поднялся ко входу в двухэтажный небольшой дом. Еще раз по бумаге сверился с адресом — вроде все верно.

Дверь была солидная — тяжелая, резная, красного дерева. Вставка из цветного стекла. «На кладбище, что ли, заказывал? — подумал Лайон, вспомнив витражи в мавзолеях и церквях «Изумрудных Лугов». — Да нет, вряд ли. Скорее этот охранник — студент, который взял себе ночную смену для подработок. Удобно, и от начальства далеко».

На звонок долго никто не отзывался. Лайон позвонил снова, потом постучал негромко сначала, но настойчиво.

— Какого черта? — раздалось наконец за дверьми.

Приоткрылась щелка, и за ней показался черноволосый заспанный парень лет двадцати пяти.

О’Рэйли поднес к дверям бумажник с жетоном.

— Надо поговорить.

— Раз вы из полиции, вы знаете, что я ночью работал, — пробормотал Дэвис. — Имею право отдохнуть.

— А то, что ночью на «Изумрудных Лугах» произошло убийство, это вам известно? — поинтересовался Лайон. Нет, Дэвис ничего не знал… Или был отличным актером — О’ Рэйли за такой этюд поставил бы ему высший балл.

— Что вы болтаете, какое убийство? — забормотал Мартин, протирая глаза. — Чушь какая-то. — Он распахнул двери. — Посидите в гостиной, я сейчас…

Он взбежал по лестнице наверх, хлопнула дверь, запела вода в трубах — парень принимал душ.

Вскоре он спустился вниз, в серой майке с надписью Special, поправляя влажные волосы…

— Какое еще убийство?

— Настройтесь, пожалуйста, на долгий разговор, — попросил Лайон. Этот смуглый черноволосый парень с крепкими руками и спортивной осанкой вызывал симпатию — и наверняка знал это. — Давайте по порядку: когда вы заступаете на дежурство? Что входит в ваши обязанности?

— Заступаю в десять вечера. — Дэвис понемногу прогонял остатки сна. — Обязанности… Что обязанности? Вы видели «Изумрудные Луга»? Там территория такая — Швейцарию можно разместить. И в мои обязанности входит охрана этой территории. А для этого мне придается патрульный грузовичок с двумя прожекторами. И вот ночью, во тьме кромешной, включаю я эти прожектора и езжу среди могил и мемориалов, памятников, статуй и мавзолеев.

И что вам сказать? Цветы шевелятся, кусты, деревья. То тут, то там на газонах у могилок свечи теплятся. Китайцы и вообще ориенталы обожают еще цветные фонарики ставить. А теперь ведь технический прогресс — они днем подзаряжаются, а ночью горят. Ветер дует, тени колышатся, филин ухает — красота! Так бы и сдох на месте. Еще живность всякая бегает. Опоссумов полно, лисы… Волки, говорят, тоже есть, но я их, честно, не видел. Представляете: ночью из темноты на тебя выбегает что-то!

— А привидения? — спросил Лайон серьезно.

— И привидения есть, — ответил не менее серьезно его собеседник. — Кого там только нет по ночам!

— Что, страшно?

Мартин посмотрел на Лайона иронически.

— А то нет? Приглашаю провести со мной ночное дежурство разок — тогда, может, что и поймете. Бывает, в мавзолеях свет сам собой загорается. Бывает — зайдешь в церковку, запереть, а из темноты как завоет кто-то. Врубаешь свет — нет никого…

— Но вернемся ко вчерашнему дежурству.

Мартина, однако, иронический тон Лайона задел за живое.

— Сейчас вернемся. Только перед этим я вам вот что скажу: чтобы там работать, особенно ночью, нужно хорошие яйца иметь. И не смотрите на меня как на недоумка, который верит в бабушкины сказки. Я не из этой породы. Я в USC учусь, на психолога, через год получу магистра. А в парке подрабатываю. В ночную смену, по крайней мере никто над душой не стоит.

Но я вам вот что скажу: когда я впервые попал на «Изумрудные Луга» — были как раз дни, когда эту звезду, Майкла Диксона, хоронили. И мне досталось дежурить в помещении, где его саркофаг. Снаружи тогда что-то несусветное творилось, ну и внутри тройную охрану поставили, от фанатов…

Мартин посмотрел на Лайона иронически:

— Коротка память человеческая! Уж что там делалось — на кладбище и вокруг, — уму непостижимо! А прошло время — и никто, ни одна живая душа на эту могилу не ходит… Простите, отвлекся. Вы курите?

И, закурив American Spirit из хорошего виргинского табака, отогнал рукой дым и продолжал:

— Так вот, стою я внутри этого гигантского мавзолея — а он двухэтажный и по площади — стадион, не меньше… В стенах — все захоронения, захоронения, от пола до потолка, а потолки высокие… Ну все фартово — мрамор, бронза, гранит, серебро, золото, цветочки кое-где… Напарник под вечер ушел, я остался один. Хожу себе по мраморным роскошным коридорам, разглядываю уникальные цветные витражи и скульптуры, каждая из которых хрен его знает сколько стоит, и думаю: хорошее место ты нашел для подработки, Мартин. Покойнички никого не трогают, живи здесь и радуйся, готовься к занятиям.

— Очень интересно, — поддержал Лайон. — А ведь и вправду…

— Вот и мне казалось, что вправду, — согласился Мартин. — А знаете, что на самом деле было? Я оставшиеся три часа до смены еле выдержал там. Как будто какой-то мертвящий газ стал ниоткуда выделяться. Тяжело дышать стало. И потом уже появился не страх даже, а ужас. Хотя пугаться внешне было совершенно нечего — красота и благодать вокруг меня какими были, такими и остались. Я думаю, — он глубоко затянулся, — я уверен, что это энергия, которая шла от этих захоронений, старых и новых. Я пришел домой, постоял полчаса под горячим душем — таким горячим, что еле мог выдержать, а потом под контрастным — кипяток и ледяная вода… И только после этого немножко пришел в себя.

И понял я, что работать внутри мавзолеев этих совершенно не могу. И не буду.

— А разве от других захоронений, тех, что снаружи, не идет эманация? — Лайон вдруг испугался, что выразился слишком мудрено, но Дэвис даже не заметил.

— Идет, еще как. Но там — место открытое. Хотя есть участки в парке, где находиться просто невыносимо… А есть — ничего, приемлемо.

Снова затяжка.

— Не думайте, что я ухожу от темы — ничего подобного. Просто вы должны понять, что это такое — ночная работа в парке. Так… Теперь вчера. Все было как обычно, с одним исключением — сменился я не в восемь, как обычно, а в семь. Мне нужно было по дороге домой с товарищем встретиться, а он уезжает рано. Ну я попросил Эдриана, сменщика, чтобы пришел на часок пораньше — у нас с ним это налажено.

Само дежурство проходило без происшествий. Вы в курсе, как мы дежурим? — И, убедившись, что собеседник не знает деталей, Мартин продолжал: — В идеале мы должны проводить патрулирование территории каждый час, но территория очень большая, ее просто объехать, даже по сокращенному маршруту с отмечаниями — минут сорок. А вы не знаете, что такое отмечания? Это значит, у тебя в кармане палочка такая, в ней — электронный чип. А по всей территории в определенных местах — на зданиях, на деревьях, на памятниках, на церквях — расставлены устройства, которые, когда ты к ним эту палочку подносишь, издают писк. И, помимо писка, они, как вы уже поняли, фиксируют время и место контакта. И вот раз в сколько-то дней достают наши менеджеры или заказчики — нам без разницы — эти чипы и перегоняют записи в компьютер. И сразу на экране видно — когда, где и сколько раз ты за ночь побывал. Так что наши отчеты — мы ведь еще и отчеты бумажные пишем за каждую смену — это так, литература. Если захотят тебя проверить по-настоящему, посмотрят эти электронные расшифровки — и все как на ладони.

— Тогда вы непрерывно должны территорию патрулировать, нет времени даже на передышку, — сказал Лайон сочувственно.

— Ну если абсолютно точно следовать инструкции — то да. Но начальство понимает, что это физически невозможно. Даже если кругом тишь да гладь — никто не станет тут за эти деньги ездить ночи напролет. К тому же охранник еще много чего должен делать: в определенное время открывать ворота — делового двора и центральные, расставлять шлагбаумы на аллеях, регулирующие движение… Даже флаг поднять — и то время нужно. А еще так называемые «первые вызовы» — звонит тебе диспетчер: «First Call» — это значит, клиента привезли. И ты, что бы ты ни делал, все бросаешь и мчишься встречать этих приезжих с их грузом, а потом сопровождаешь их в помещение, должен для них сам, лично, открыть холодильник — он на замке, никто, кроме тебя, этого сделать не может…

— И сколько таких вызовов за ночь?

Мартин покачал головой:

— Это неопределенно. Бывает — никого, и ночь, и другую. А бывает и три, и пять. А бывает — сообщаешь диспетчеру, что в холодильнике больше места нет, а все равно везут — значит, приходится действовать по обстановке.

— Послушайте, я все хочу у вас спросить, да не решаюсь. — Мартин потер небритую щеку. — Кого убили, скажете? Неужели из наших кого-нибудь, боже упаси?

— Нет, — успокоил его Лайон. — Иностранец. Бизнесмен. Он работал с вашим руководством, но как он оказался в парке ранним утром — нам пока совершенно непонятно. Вы его, кстати, не знали?

— Я там никого не знаю, кроме своего прямого начальства. Я же — ночной человек. Хотя… Был один. Поляк, кажется… Как его звали, Грег?

— По-моему, да. Но не уверен. — Лайон намеренно отвечал неопределенно, ожидая, что еще скажет Мартин.

— Если он — то его я знал. По двум причинам. — Мартин почесал в затылке. — Во-первых, он к девушке моей подкатывался, к Джинне, — вы ее знаете, наверное.

— Нет, не знаю.

— Ну не важно. Узнаете. Ее все знают. В музее работает, яркая такая, заметная. Так вот, он пытался к ней подъехать. А Джинна обожает динамить. И беседует, и флиртует, и улыбается. Вот мужики и летят к ней, как мухи на мед. А в результате остаются ни с чем. Я проверял — это железно. Ну а меня это устраивает — почему нет? Каждый развлекается по-своему, а по-серьезному она только со мной.

«Сколько будет существовать свет, — подумал Лайон, — столько будет существовать порода мужчин, которые думают и действуют, как этот парень. А рядом будут другие, которые охотно пользуются доверчивостью этих…»

— Так вот, — продолжал Мартин, не заметивший реакции Лайона, — этот Грег интересовался парком в ночное время. У нас вообще-то правила строгие: в неурочные часы на территории — никого, да и в урочные часы во многие места доступ запрещен — вы уже в курсе, наверное… А этот мужик, он был такой… рисковый. Или хотел выглядеть рисковым — уж не знаю. Другие ночных кладбищ боятся как черт ладана, а этому — хоть бы хны. И вот я, по просьбе Джинны, брал его с собой — ночью парк патрулировать.

— Ну и что?

— Он себя хорошо вел, ничего не могу сказать. — Мартин закурил новую сигарету. — Расспрашивал о работе, о том, что ночью в парке случается, просил отвезти его в самые удаленные уголки, «самые страшные», он так выражался.

— А Джинна?

— А Джинна только однажды с нами ездила. Она это все уже много раз видела, ей скучно.

— Что же в этом вашем госте было примечательного?

— Ну я вам уже сказал — он не из пугливых, мне такие нравятся. Потом — он спортсмен, занимается дзюдо. Я тоже занимался восточными единоборствами. И самое главное, наверное, — он, я знаю, не из бедных. А общается хорошо… Как вам сказать? Вы видели, куда приехали. Мои родители — не богатеи, конечно, но все у них в порядке. Так вот, они меня с детства учили, что ни в коем случае нельзя обижать людей, показывая им прямо или косвенно, что ты лучше них. Или богаче. Или умнее. Или сильнее. Причем чем богаче и сильнее ты на самом деле, тем меньше это должно ощущаться. Вот Грег это умел. Ничего, очень нормальный мужик… был. Как это его угораздило?

— Но вы вроде и не очень удивляетесь, что с ним это случилось? — отметил О’Рэйли задумчиво.

— А с такими как раз и случается. Если человек сидит в своей конуре, носу не высовывает, то что с ним может случиться? Максимум простуда. А этот Грег, как я понял по его словам, постоянно искал приключений себе на задницу. Ну а народная мудрость гласит — кто ищет, тот находит.

— Как давно он у вас был в последний раз?

— Месяц, наверное, или чуть больше.

— Как по-вашему, что его могло интересовать в ночном парке? — Лайон спрашивал вежливо, но с некоторым напором. — Смотрите, Мартин: карта парка — не секрет, ее где хочешь можно найти. Объехать территорию можно и днем — никто движение по парку в часы, когда он открыт, не контролирует. Днем к тому же все лучше видно. Тогда зачем эти ночные прогулки? Любовь к острым ощущениям — и только?

— Знаете, если вам по работе придется со мной дежурить — все сами поймете, — суммировал Мартин. — Ночью все другое. Как вам объяснить?

О’Рэйли вдруг вспомнил, что напоследок у него заготовлен еще вопрос — по личной просьбе Потемкина. Пожалуй, сейчас самое время — Мартин Дэвис уже совершенно успокоился и расслабился.

— А скажи мне, Мартин, только честно, — проговорил О’Рэйли негромко. — Что на самом деле случилось той ночью, когда из музея украли антиохийскую Чашу? Ты ведь тогда тоже дежурил?

Мартин снова потянулся за сигаретой.

— Не слишком ли часто ты куришь? — спросил Лайон сочувственно. — Ты же спортсмен… Впрочем, кури, если хочешь. Мне все равно.

Мартин повертел сигарету, понюхал, сунул в рот и стал жевать мундштук. Встал, подошел к окну, зачем-то отдернул занавесь и выглянул на улицу. Вернулся, уселся в кресло — и только после этого зажег сигарету.

— Все-таки я попал. Думал, когда поговорил с этими, из местной полиции, — пронесет. Но, видно, так не бывает. Попал…

— Говорите конкретнее.

— А чего уж конкретнее? Да, я в ту ночь дежурил. И решили мы с Джинной как раз в ту ночь устроить себе развлечение. «Траханье на природе» — так она это называла. Многие ребята, которые в ночные смены дежурят, этим балуются. Методика простая: берешь грузовичок патрульный, уезжаешь куда-нибудь подальше, в тихое место, хотя здесь везде тихо, и развлекаешься с подружкой. Джинне это нравилось, ее эта обстановка заводила.

Делали мы это за время, что с ней знакомы, всего раза два или три. И как раз в ту ночь этим занимались.

— Что же в ту ночь случилось?

— Я-то и понятия не имел, что случилось. Мы с Джинной развлекались примерно до часу, а потом я открыл ей запасной выход из парка, там камер слежения нет, этим выходом вообще не пользуются, и она уехала. А я вернулся и продолжал дежурство. Уже утром меня позвали, когда суматоха поднялась. И я сказал, что не знаю ничего. Я и вправду ничего не знаю.

— Но в вашем рапорте вы наверняка указали, что время, которое вы проводили с вашей подругой, вы посвятили патрулированию.

— Конечно, указал. Я же, когда ночью этот рапорт писал, понятия не имел о том, что случилось.

— Ну а все эти ваши датчики и чипы? По ним-то ясно видно, что вы, по крайней мере до часу ночи, ни одного патрульного объезда территории не совершили.

— Я выходил из машины раз в двадцать-тридцать минут, тыкал этой штукой в чип на дверях мавзолея. Так что по времени картина получалась нормальная, пропуска не было. А приглядеться повнимательнее и увидеть, что охранник три часа никуда не двигался, у ваших полицейских коллег мозгов не хватило. Или усердия… А глядя на вас, — вздохнул Мартин, — я понимаю, что вы все равно все узнаете, так лучше напрямую.

— Последний вопрос: сегодня ночью были какие-то детали, которые не попали в отчет?

— Не было ничего… — сокрушенно выдохнул Мартин. — Жаль, потеряю теперь работу.

* * *

Чудес не бывает — это всем известно. И тем не менее, когда происходит нечто из ряда вон выходящее, люди склонны видеть во всем этом нечто небывалое, мистическое, экстраординарное, выходящее за рамки… тем более если это случается на кладбище.

Кладбищенский бизнес — солидный, доходный и стабильный. Мало кто задумывается в повседневной текучке о том, что кладбище находится на грани неведомого и уже поэтому имеет в глазах многих некую странную привлекательность. Потому что сколько бестселлеров на тему «Жизнь после смерти» ни существует, сколько их еще ни появится — а все равно: ничего не известно. Что за тем порогом, переход которого каждый из живущих наблюдал — кто в домашней тишине, кто на поле боя, кто однажды за всю жизнь, кто многократно, — а все равно: все, что там, — для нас совершенно неизвестно и не будет известно никогда. Это — последняя тайна, которую Природа или Бог — кто бы там ни был — человечеству никогда не откроют. А потому кладбище, как ты его ни назови — мемориальный парк, «Изумрудные Луга» или еще как-нибудь, — кладбище и есть кладбище. И здесь всегда присутствует нечто таинственное, перед чем понижают голос крикуны, где замолкают хоть ненадолго самые говорливые. Потому что, как ни крути, здесь, совсем рядом, — двери туда…

«Все это мысли высокие и справедливые, — думал Потемкин, едучи по мемориальному парку «Изумрудные Луга» в своем «Кадиллаке» со специальным пропуском. — Но они не освобождают профессионалов где бы то ни было от обязанностей производить расследование тщательно и грамотно». Чего в случае с похищением Чаши, по мнению Потемкина, не наблюдалось.

Недавняя беседа с полицейским из Блемдэйла, проводившим первичные мероприятия на месте похищения антиохийской Чаши, оставила Олега неудовлетворенным. Формально вроде бы было сделано все, что надо, но даже попыток предположить, что же произошло на кладбище в ночь похищения, сделано не было. Потемкин для себя, не говоря ничего вслух никому, кроме Хопкинса, сделал непреложный вывод — дело пытаются спустить на тормозах. Происходит это обычно либо по нерадивости полиции — что бывает, и нередко, но не при столь заметных — ценой в миллионы долларов — похищениях. Или, как в данном случае, когда получена гласная или негласная команда не проявлять рвения. Когда полиции дали понять, что все формальные требования должны быть соблюдены — но и только.

Что за этим стоит — обычно выясняется значительно позже, а бывает, что и не выясняется вообще. В данном случае, судя по тому, как двигалось или, точнее, не двигалось расследование в первые недели, нынешняя ситуация всех устраивала. В конце концов, страховая компания («Кстати, надо с ними увидеться обязательно!» — отметил про себя Олег), страховщики предпримут свое расследование, потом выплатят страховую премию, да и дело с концом. Такое развитие событий, очевидно, кто-то планировал, оно этого неведомого пока человека или группу людей вполне устраивало. Скорее всего, так бы и случилось, если бы не произошло убийство иностранного гражданина Грега Ставиского и к расследованию дела не подключилась Группа.

Вон О’Рэйли привез после беседы с ночным дежурным охраны Мартином Дэвисом признание, что в момент, когда происходило похищение Чаши, парк вообще не патрулировался, поскольку Мартин с его подружкой занимался любовью в каком-то темном закутке. Кстати, насчет закутка. На «Изумрудных Лугах» территория ночью освещается слабо — оно и понятно, это не городская улица. Но кое-где освещение все-таки есть. И Дэвис в разговоре, припоминая детали той ночи, сообщил Лайону, что вроде был период, когда на несколько минут отключалось электричество. Точнее он сказать не может — тогда он этому не придал значения, и в его отчете этот факт упомянут, конечно же, не был. Да и что это за отчет, когда из десяти часов дежурства по крайней мере три описаны липово? Так, сочинение на вольную тему. А как раз в это время все и случилось.

Лайон связался с электросетью — перерывов в снабжении района энергией в ту ночь не было. Значит, электричество отключили здесь, внутри парка. А вместе с электричеством отключилась и сигнализация музея, и внутренняя сигнализация Чаши — это уж проверял сам Потемкин — нет, сигнализации с автономными источниками питаниями к Чаше подведено не было.

Тогда становится ясным примерный механизм действий участников похищения, да и время проясняется — сразу после полуночи. Вездесущий О’Рэйли нашел специальное записывающее режим питания устройство в одном из дорогостоящих индивидуальных мавзолеев парка, и тогда стало ясно: электричество на «Изумрудных Лугах» было отключено в двенадцать ноль семь после полуночи, а включение произошло через семнадцать минут, в двенадцать двадцать четыре. Времени вполне достаточно, чтобы отсоединить футляр с Чашей от постамента и вынести его из музея.

«Что же дальше?» — думал Потемкин, разглядывая склон, где одна к другой теснились в траве плиты недорогих захоронений. Сейчас этот склон был усыпан цветами — букетами, горшочками, вазами… И еще вертушками, которые тихо жужжали на ветру, и американскими флагами. Эрик Редвуд рассказывал Потемкину, что так бывает после каждого праздника. И по числу этих цветов можно, проезжая по парку, видеть, в каком секторе шли в последнее время самые активные захоронения — потому что чем свежее потеря, тем чаще посещают могилу, чем дальше отодвигается дата ухода близких — тем реже на могилу приходят. Так было, так будет… Закон жизни.

Потемкин выехал на площадь перед музеем и дворцом, где хранилось гигантское полотно «Распятие». Сейчас семь вечера, совсем светло, но парк уже закрыт, и посторонних тут не должно быть. Огромная площадь перед дворцом пуста, но три автомобиля все же есть — микроавтобус и два седана — старая коричневая «Хонда» и новенький «БМВ» — это, видимо, Айлин Меттль еще не уехала. А если она здесь, самое время заглянуть к ней на минуту.

— Ничего, если отвлеку ненадолго?

Айлин подняла голову от бумаг.

— Это вы? В такое время?

— У меня теперь круглосуточный пропуск, — сказал Потемкин серьезно. — Иначе ваша охрана задержит…

— А чего вы смеетесь? У нас охрана, как я слышала, одна из лучших в стране.

— А я и не смеюсь. Но хочу поделиться с вами секретом… — Потемкин прекрасно знал, что, сообщая Меттль то, что он собирался сказать, он мог бы с тем же успехом объявить это по громкой связи. Только громкую связь кто-то услышит, а кто-то нет, а то, что доверительно расскажет своим сотрудникам Айлин, немедленно будет передано из уст в уста. Итак… — Секрет простой, — продолжал Олег, внимательно наблюдая за собеседницей. — И состоит он в том, что представитель вашей доблестной охраны находится в тесных дружеских отношениях с представительницей вашего музея.

— Вы о Мартине, что ли? И о Джинне? Тоже мне, секрет. Об этом у нас не только весь персонал знает, но, кажется, и все покойнички. — Меттль наморщила нос. — Джинна — хороший сотрудник, у меня к ней по работе претензий почти нет… Ну если есть, то незначительные. Но она — женщина яркая и любит внимание. И пользуется этим вниманием…

Айлин сняла очки, помассировала виски двумя руками.

— Меня это как бы не касается, постольку-поскольку не отражается на работе. Но тем не менее… Мне бывает трудно.

— Что вы имеете в виду?

— Понимаете, когда у моей подчиненной благоуханный роман с охранником — это одно дело. А когда одновременно у нее не менее благоуханные отношения с одним из руководителей нашей компании — это уже другое. Как вы понимаете, когда моя подчиненная спит с руководителем корпорации… Она ведь наверняка считает, что она, эта подчиненная, и сама в какой-то степени мной руководит? И кто знает, может быть, она действительно права?

Айлин перевела дыхание.

— Во всяком случае, хоть я и делаю вид, что ничего не замечаю, но на самом-то деле я давно знаю все. Знаю, а поделать ничего не могу. Потому что и руководитель — очень достойный человек, он меня когда-то позвал сюда работать, и я считаю себя ему обязанной. Во всяком случае, никакого скандала я не хочу.

«Или не уверена, что этот скандал будет развиваться по нужному тебе сценарию и принесет тебе пользу, — подумал Потемкин. — Но кто же это, неужели наш знакомый Грейслин?»

— Я вам обещаю, что, если не будет прямой необходимости в использовании этой информации в связи с делом об убийстве, я никому ничего не скажу. — Это уже Потемкин произнес вслух, и Айлин, видимо, ждала подобного обещания, чтобы легче было продолжать…

— Да вы же сыщик, вы наверняка все сами уже знаете. Да, Грейслин. Наш вице-президент… И вы должны понимать — компания большая, вице-президентов в ней пять или шесть, но реально делами парка заправляет Грейслин в единственном числе. Совет основателей и совет директоров ему безусловно доверяют. Он, говорят, способный бизнесмен — не знаю, ничего в этом не понимаю. Но то, что он трудоголик, что он отдает жизнь развитию и совершенствованию этого бизнеса, — это факт. Смотрите, сколько было в последние годы кризисов — а «Изумрудные Луга» процветают, и цены на места захоронений и на услуги у нас, как я знаю, растут, и парк расширяется…

— Понимаю, что вы — патриот своей организации. И это приятно. Но возвращаясь к нашим персонажам. Я не спрашиваю, откуда у вас информация, которой вы со мной любезно поделились. Раз вы так говорите — полагаю, так оно и есть. Но скажите, а сам Грейслин когда-нибудь давал вам понять, что между ним и Джинной существуют особые отношения? Ну не прямо, разумеется, а как-то косвенно, намеком, частной просьбой?

— Вы не знаете Эдварда. Да он скорее удавится, чем кого-то о чем-то попросит. Он из породы этих… благотворителей. Он обожает делать мелкие благодеяния. Это мало что значит, конечно, но лучше все же мелкие благодеяния, чем мелкие подлости… Но чтобы он попросил об услуге? Нет, никогда.

— Но он же не может не догадываться, что вы знаете о его отношениях с Джинной?

— Наверное, догадывается. Человек он уже не первой молодости. Наверняка все просчитал, когда решался на такую глупость. И наверняка сам понимал, что делает глупость, — он же хорошо планирует… Но говорят же, что страсти сильнее нас. Или как там? Короче, он надеется, что статус-кво будет сохранен.

— Да, — сказал Потемкин негромко. — У меня после первых дней работы в вашем парке именно такое впечатление, что тут кто-то стремится сохранить все как есть — и чтобы ничего никуда не двигалось… А между тем убивают людей и из музея пропадают экспонаты стоимостью в миллионы долларов.

— Не понимаю, что вы имеете в виду? — сказала Меттль чуть резче, чем предполагала общая тональность разговора.

— Я имею в виду сейчас, что охранник Мартин Дэвис развлекался с Джинной в автомобиле именно тогда, когда произошло похищение. Что именно в это время в парке было каким-то образом, пока не знаю каким, отключено электричество. И похитители действовали, можно сказать, в райской обстановке. А вы говорите, что это не имеет отношения к служебным обязанностям.

Айлин закусила губу.

— Вы что же, обвиняете меня в преступной халатности?

— Абсолютно нет. Я просто рассказываю вам о связи событий, которые, быть может, кажутся вам несвязанными. Разумеется, это все пока между нами.

(Потемкин прекрасно понимал, что Айлин найдет способ уведомить об этой информации Грейслина задолго до того, как они с Эдвардом встретятся.)

— А пока — просьба: давайте выйдем вместе на площадь.

И уже снаружи Потемкин продолжал мягко:

— «БМВ», я так понимаю, ваш…

Айлин кивнула.

— А что здесь делают другие две машины? Мне говорили, что сотрудникам запрещается оставлять автомобили на территории.

— Микроавтобус — Амилкара, строителя. «Хонда» — даже не знаю чья. Насчет запрета вы правы, он существует. Но Амилкар получил разрешение на то, чтобы оставлять здесь время от времени автомобиль, — это я точно знаю. А насчет «Хонды» — проверю. Спасибо за подсказку.

И снова аллеи парка… До чего красиво — мир, тишина, благодать. Мраморные скульптурные группы, величественные здания мавзолеев… И индивидуальные или фамильные усыпальницы… Фонтаны с лебедями, водопады, где тихо шумит вода… Все это придумывали люди с хорошим воображением и желанием подарить другим в их тяжелые минуты островок мира и спокойствия.

Вот одна из церквушек — копия староанглийской церкви семисотлетней давности где-то в Эссексе. За ней, если обойти сбоку, — каменная скамья, стена за ней и вид на город. Мир, покой, тишина. А в камень стены врезаны навек стихи Киплинга:

Коль будешь ты владеть своею страстью,

А не тобою властвовать она,

И будешь тверд в Удаче и в Несчастеи,

Которым, в сущности, одна цена.

И если ты готов к тому, что слово

Твое в ловушку превращает плут,

И, потерпев крушенье, сможешь снова,

Без прежних сил — возобновить свой труд…

Навек в камне эти стихи. И другие — рядом. А с левой стороны церквушки — еще островок отдохновения, и опять — серый камень, и опять прекрасные стихи в нем — на века…

Потемкин проехал по верхней аллее, стремясь определить поворот к статуе Давида. Кажется, отсюда второй налево. Точно. Вот он, Давид. Олег оставил автомобиль на аллее и подошел к скульптуре. Вот здесь, у постамента, сидел мертвый Грег Ставиский и смотрел в синее калифорнийское небо. Глетчер с командой поработали, как всегда, отменно. Ставиского, по их мнению, здесь не убивали — его привезли уже мертвым. Причина смерти — укол быстродействующего яда типа кураре, который быстро выводится из организма. Но не так быстро, чтобы обмануть Глетчера. Стало быть, в доставке трупа именно сюда непременно был для убийцы смысл, иначе к чему возиться? Нет, это послание, message, как любят говорить здешние проповедники. Вот только о чем это послание, пока неясно.

«Ясно, что оно как-то связано с этим прекрасным парком. И Грег был с этим парком связан — возможно, гораздо теснее, чем нам это сейчас известно», — думал Потемкин. Он отошел по своей привычке на несколько шагов в сторону и в наступающих сумерках пытался себе представить — вон там стоял автомобиль, из которого вытащили труп. Ставиский — парень крупный, в одиночку не дотащить. Значит, минимум двое? Или же убийство произошло прямо здесь? Это ведь тоже не исключается…

Так или иначе — убийца никуда не торопился, усадил покойника аккуратно, живописно даже. Не откажешь в известном художественном вкусе. Безвкусный человек о таком антураже не стал бы заботится…

«И вообще — убейте меня, — думал Потемкин, — но не случайно эти два дела — похищение Чаши и убийство Ставиского — произошли на «Изумрудных Лугах» почти одновременно. Если учесть, что случайность — частный случай закономерности, то тогда вообще — чего говорить…»

Итак, еще раз оглядеться вокруг, не упуская ничего. Вот Давид — как говорят, точная копия оригинала. Таких в мире всего две или три, кажется. Там, куда Давид смотрит, — каменная стена с бронзовыми барельефами. На барельефах — сцены из библейской жизни. Какие — сможешь определить, Потемкин? Вот это, кажется, нахождение младенца Моисея. Это — вроде бы Иосиф с братьями. А это что? Саломея приносит голову Иоанна Крестителя своей матери…

Только последний сюжет может теоретически тут быть значимым… Что там было? Саломея танцевала на пиру и так обворожила царя Ирода, что он согласился выполнить любое ее желание… А желание было — получить голову Иоанна.

Если предположить на минуту, что получить голову Грега Ставиского — это и впрямь было чье-то желание, то вот оно, исполнено полностью, совершенно. И вот он сидел, мертвый Грег, и глядел в небо, а рядом на барельефе глядела в то же самое небо голова Иоанна Крестителя.

«Сказка — ложь, да в ней намек», — вспомнилось Потемкину.

По крайней мере, хоть какая-то мысль появилась, пусть бредовая, почему Ставиского оставили именно здесь.

* * *

Лайон О’Рэйли умел наводить порядок везде — в мыслях, в делах, в ходе расследования. По складу характера он не то чтобы не любил неожиданностей — ведь какая сыскная работа без неожиданностей? Но он любил и умел и неожиданные повороты дела приводить в порядок, придавать им некую видимость систематичности.

В Штатах убийства на кладбищах случаются редко. Они составляют менее одного процента. Ограбления музеев — тоже достаточно редко, хотя тут процент значительно выше. Но насколько эти цифры надежны? Особенно если речь идет о похищениях произведений искусства? Трудно сказать… Тут очень высок процент так называемых латентных преступлений — когда о похищенном просто не заявляют… — размышлял О’Рэйли, готовясь встретиться с шефом.

«Но вот что интересно, — думал Лайон, — насчет кладбищ с цифрами все понятно, однако круг людей, совершивших преступления на кладбищах, очень широк, никакой определености… Что касается ограблений музеев — они все, все без исключения совершались либо самим музейным персоналом, либо людьми, с которыми персонал этот был тесно связан. А раз нет этого исключения — почему бы случаю в музее «Изумрудных Лугов» им быть? Надо перепроверить все и всех».

И, заручившись согласием Потемкина, Лайон с помощью Кима — бывшего хакера, а ныне — ведущего информационного аналитика Группы провел тщательную проверку всего «музейного круга» людей. И с огорчением вынужден был отметить, что никаких ниточек, подсказок, намеков не появилось. Не то чтобы в музее работали люди кристально чистых биографий — с тех пор как О’Рэйли, отказавшись от академической карьеры и от лестных и дорогостоящих предложений влиятельных юридических корпораций, ушел работать в сыск, он знал, что людей с кристальными биографиями не бывает вообще. Чем более выпукла и привлекательна внешне биография человека, тем больше шансов найти в ней темные страницы. А там уж — у каждого по-разному. Кто-то эти темные строки или страницы пытается спрятать. И создать образ идеального вождя, учителя и правителя или еще кого-то… Биографии изменяют, корректируют, ретушируют, иногда добиваются невероятно многого. А все-таки правда, как то самое шило в мешке, которого не утаишь, вылезает наружу.

А бывают люди, которые эти темные стороны своей биографии превозмогают, уходят от них, не стесняются о них говорить — и, похоже, они как раз ближе к преодолению темных сторон своей личности.

Но у сотрудников музея никаких драматических поворотов в судьбах не было. Если не считать Джинну и ее своеобразную личную жизнь… Лайон взял ее на заметку, но слишком уж демонстративно женщина эта делала все, что делала. Не похоже, чтобы за этим что-то скрывалось.

Айлин Меттль показалась Лайону достойной доверительной беседы. И они обсудили с ней всех ее сотрудников и заказчиков. В этой беседе предварительные впечатления Лайона, в общем, подтвердились.

В ходе разговора О’Рэйли вдруг вспомнил, что уже не первый день собирается о чем-то спросить, да все забывает.

— Айлин, я и мои коллеги о чем только не говорили с вами в эти дни. Но вот такой простенький вопросик: а не пропало ли в музее еще что-нибудь, кроме Чаши?

Насколько знал Лайон, никто из полицейских, из Группы или из страховой компании об этом сотрудников музея не спрашивал. В самом деле — когда крадут предмет ценой в миллионы долларов, какие еще могут быть пропажи? Но, судя по реакции Меттль, Лайон понял, что задал хороший вопрос.

Ответила на него Айлин с явной неохотой, но тут уж, как говорится, деваться было некуда. И философия отвечающего в данном случае очень понятна: когда тебя не спрашивают, а ты не отвечаешь — нет ни лжи, ни обмана. Когда задан напрямую конкретный вопрос — надо говорить, никуда не денешься. Не может же руководитель музея заявить, что не помнит о пропажах…

— Пропало золотое колье с рубинами. Итальянской работы. Восемнадцатый век. Автор неизвестен, но вещь ценная.

— Насколько ценная?

— Многие десятки тысяч. Но ведь вы, наверное, не представляете себе, и ваши коллеги тоже, что, скажем, украденную Чашу продать — совершенно невозможно. Потому что она узнаваема. Колье продать, конечно, легче, хотя тоже непросто.

О’Рэйли улыбнулся:

— Госпожа Меттль, вы ведь много лет профессионально занимаетесь искусством, верно? И вы знаете, конечно, какой странный и порой страшный народ — эти любители искусства, особенно — уникальных работ. Я, признаюсь, совершенно не думал об этой стороне дела — как реализовать Чашу. Для меня очевидно, что те, кто шел на это похищение, имели совершенно конкретный и подтвержденный заказ. А иначе никто не стал бы рисковать. С колье действительно иначе. У вас есть его фото? Описание?

— Конечно, есть все, — сказала Меттль раздраженно. — У нас же, в конце концов, музей.

— Я буду благодарен, — заметил Лайон мягко, — если вы распорядитесь, чтобы сюда срочно принесли все документы касательно этого колье. А у вас мне хочется узнать: почему в разговорах с нашими сотрудниками и с полицейскими ни вы, ни ваши коллеги ни словом не обмолвились об этой пропаже?

— А меня никто и не спрашивал, — парировала Айлин с некоторым даже вызовом. — Все вопросы были — Чаша, Чаша и только Чаша…

— Но вы-то сами сразу заметили пропажу?

— Не в ту же минуту… — Айлин припоминала, — и не в тот же час даже. По-моему, к концу дня мы хватились…

— Кто конкретно, не помните?

— Как же не помню? Джинна. У нас, видите ли, распределение обязанностей. Я больше занимаюсь новыми экспозициями, обменами, приобретениями… Она визуально знает наши экспонаты в зале наизусть. Пожалуй, лучше, чем я. Вот она и пришла к концу дня в тревоге насчет колье.

— Его тяжело было украсть? Имею в виду — технически?

— Да нет… Наши витрины можно легко открыть перочинным ножом. Обычно у нас посетителей — единицы, в зале охранник постоянно дежурит.

— Что-то еще?

— А больше ничего, — спародировала его значительный тон Айлин. — Не считая моих надежд на спокойную работу и прибавку к жалованью.

В тот же день О’Рэйли объехал трех ювелирных экспертов Лос-Анджелеса, которых знал по предыдущей работе. Первые двое смотрели на фото, значительно покачивали головами и пожимали плечами: «Ничего не знаем». Зато третий, Райз Хэйли, спросил удивленно:

— А что вы так поздно?

— В каком смысле — поздно? — искренне удивился О’Рэйли.

— Я вашим ребятам еще неделю назад сказал, что мне эту вещь показывали… Интересовались ценой.

— Каким ребятам, из Блемдэйла?

— Ну да.

— И что же? — поинтересовался Лайон с равнодушным видом.

— Да ничего. Сказали, что таких краж у них не числится.

— Может быть… Текучка, знаете ли, заедает, — пробормотал Лайон неискренне. Корпоративная солидарность — мать их, этих блемдэйлских сыщиков, так! — Но вы, конечно, помните человека, который его показывал?

— Он такой мужик… Колоритный. Зовут Лео. Говорит с немецким акцентом… Дай я в свою записную взгляну — я компьютеру не доверяю, я человек старомодный.

Рейз долго мусолил потрепанную записную книжку и наконец торжествующе поднял вверх желтый прокуренный палец.

— Вот он, голубчик! Я же знал, что он у меня есть. Лео Петкунас. И даже телефон имею, если хотите.

* * *

Хопкинс в очередной раз уехал куда-то в Южную Америку по срочному вызову, оставив дело Ставиского Потемкину. Впрочем, окружающие привыкли к тому, что в отсутствие Хопкинса самые важные дела в его подразделении ведет этот молчаливый светловолосый человек с темными бровями и аккуратно подстриженными темными усами, с ямкой на подбородке и небольшим шрамом на правой щеке. У него был совершенный американский английский, в котором разве что профессиональное ухо могло различить легкий нью-йоркский акцент, отличная боевая подготовка — это довелось проверить в показательных схватках офицерам соседних подразделений. И еще отличался он любовью к европейской литературе, проявлявшейся в том, что иногда цитировал в разговорах писателей, собеседникам совершенно незнакомых. Потемкин, правда, старался этого избегать — но не всегда получалось. А в организациях, подобных Группе, не забывается ничего — ни плохое, ни хорошее…

Этот вечер Потемкин освободил от текущих работ. В любом деле должно быть пространство, внешне ничем не занятое. Но без него ничего не может существовать.

О, любимый учитель Потемкина — Бене! Чему он учил в спецшколе?

«Помните, ребята, о роли пустоты в нашей жизни и в нашей работе! — И, увидев недоуменные взоры, на него устремленные, Бене продолжал: — Есть такая вещь — дао. Таинственная книжка из тридцати-сорока страниц, которая переведена на все языки мира. И которую читают и изучают люди уже две с половиной тысячи лет. У нас сейчас не урок философии, но в этой книжке здорово говорится о роли пустоты. Представьте себе — в чем ценность дома? Вазы? Любого сосуда вообще? Колеса? — Бене улыбался и глядел на пятнадцать молодых людей, внимательно слушавших его в небольшой светлой аудитории с двумя окнами. Слушали-то ребята внимательно, но ровно ничего не понимали, и Бене продолжал терпеливо: — Дао отвечает: ценность этих предметов — в пустоте. Ибо как жить в доме, если он не пуст? Как налить воду в вазу, если она не пуста? Думайте о том, чтобы в вашей жизни была пустота — потому что без нее нет настоящей полноты жизни. И нашей работы — тем более».

Потемкин помнил, с каким недоумением реагировали тогда ребята из его группы на сказанное. Советское время — какое там дао? Но Бене все прощалось, и он этим пользовался. Потемкин знал, что в те годы с лету воспринял то, что говорил Бене, так легко еще и потому, что любил этого немногословного человека, который никогда не говорил о себе. Но передавали шепотом, что он — один из самых легендарных русских разведчиков. И вроде бы сама английская королева возвела его в рыцарское достоинство — еще в ту пору, когда он работал под прикрытием, разумеется…

Итак, пустота. Все делается по давней методике Потемкина: распахнуто окно в сад, затоплен камин — хотя совсем не холодно, но живой огонь помогает думать, любимый скотч налит в широкий стакан, рядом «живая вода» из сосуда зеленого стекла, который Олег привез с собой когда-то, а Хопкинс велел его оставить — для следующих приездов, вот он и пригодился.

«Сегодня, — решил Олег, — расслабление происходит по методике номер два — кроссворды». Хорошо, что теперь почти в любом уголке мира можно найти газеты с русскими кроссвордами. Потемкина не смущали совершенно кроссворды и на английском, и на немецком, но лучше все-таки русские.

Приготовить штук пять газет. Остро отточенные карандаши. Что еще? А ничего! Вперед.

«Юбка средней длины?» — Миди.

«Лучшая часть чего-нибудь?» Чего же это? Мясной вырезки? Души? Общества? Начинается на Ц. Значит, Цвет.

«Туркменский поэт и ученый, автор поэмы «Бехишт-наме»?» — Азади, разумеется.

«Рыба семейства тресковых?» — Навага. Что дальше?

«Подстрекатель, зачинщик мятежа, по Далю?» — Ишь, какой прогрессивный человек это составлял. На Даля ссылается. Ответ: агитатор. А ведь по советским понятием какое позитивное слово было… Только и знали, что агитировать.

«То же, что конница?» — Сколько букв? Ка-ва-ле-рия. Подошло.

«…Значит, они отключили электричество, — думал Потемкин, заполняя клетки кроссворда. — Уже выяснилось — главный щит находится рядом со столярным цехом и не охраняется. Они вынесли Чашу в футляре. Скорее всего, воспользовались микроавтобусом Амилкара — завтра надо проверить автомобиль внутри, может быть, остались какие-то следы. Но как вывезти Чашу? Камеры работали исправно, все ворота были под полным контролем, никто не выезжал.

«Глупость?» Из двенадцати букв… Много… Что-нибудь покороче о глупости — пожалуйста! Чушь, например. Или ерунда. Идиотизм… Не проходит, слишком коротко. Но чтобы двенадцать? Хотя — вот: безмозглость. Годится. Проходит.

«Проходит у тебя безмозглость в кроссворде, господин Потемкин. А в жизни — нет, не проходит», — думал Потемкин, откладывая карандаш. Он был поражен очевидностью догадки и собственной слепотой.

Который час? Немедленно одеться — и в парк, надо успеть, пока еще не совсем поздно. Если догадка верна, если повезет…

На служебном входе переговорное устройство долго не отзывалось. Но ответили наконец. Потемкин поднес к камере круглосуточный пропуск, подписанный Грейслиным, и проволочные ворота нехотя отворились.

Потемкин знал, куда едет. Сейчас ему не нужен был ни музей, ни дворец, ни помещения охраны… По нижней аллее он взял в почти полной темноте курс на запад, миновал производственные помещения и выехал на простор парка. Да, ночью все это выглядело совсем иначе, чем днем, но Олегу было не до ночных страхов и ночных красот. Он должен был проверить свою догадку — все остальное подождет.

И вот он в западной части кладбища, у ограды, за которой почти вплотную к парку стоят трехэтажные жилые дома. Очевидно, это не кондоминиумы, а здания, где жилье сдают внаем. Вон чуть подальше, на балконе второго этажа, — большой плакат: «Сдается квартира с одной спальней. Цена — от 900 долларов. Один месяц — бесплатно…»

Тут, только тут должна была произойти передача Чаши — больше негде. И неужели же никто в это время не вышел на балкон? Свежим кладбищенским воздухом подышать, покурить, наконец? Олег вышел из машины и неторопливо пошел вдоль ограды, глядя на дома — совсем близкие, просто рукой достанешь. И увидел на балконе метрах в двадцати тлеющий огонек сигареты.

— Добрый вечер! — поздоровался Потемкин.

— Вечер! — прозвучало с балкона. Курильщик был удивлен и не скрывал этого.

Калифорния — страна южная, конечно, но отнюдь не Италия. Разговоры с улицы на балкон? Такого Потемкин здесь не видел. Но сейчас выбирать не приходилось.

— Сэр, вот мои документы… Я понимаю, вы их сверху разглядеть не можете. У меня к вам убедительная просьба — спуститесь, мне очень важно вас о чем-то спросить. Тут, кстати, и документы будут ясно видны.

Человек на балконе колебался только мгновение.

— Ладно, спущусь. Но тут же нет ворот…

— Не важно… Я просто не хочу, чтобы нас слышали. Разговор доверительный.

Минут через пять курильщик был внизу, одетый не по-домашнему. Джинсы и майка — но не те, в которых он только что был на балконе.

Они с Олегом стояли по разным сторонам проволочной сетки, неподалеку от фонарного столба, — освещение не лучшее, но можно рассмотреть собеседника. Курильщик — человек лет сорока, латинос, однако английский — здешний, без акцента. Значит, если и иммигрант, то очень давний. А скорее всего, рожден в Штатах. Внешне похож на мастерового, и руки подходящие — человек с такими руками вряд ли проводит дни за письменным столом. Представился как Крис. И теперь глядел на Потемкина вопросительно.

— Спасибо, что согласились поговорить. Я, признаюсь, уже и не надеялся, что сегодня кого-нибудь здесь найду…

— Я уже год здесь живу. И всегда по вечерам на балконе курю, — сообщил Крис доверительно. — Но никого, кроме охранников на их патрульных грузовичках, никогда здесь не видел. Да, за охранниками вашими я наблюдал. Но при этом могу ручаться, что они меня не то что не видели — они и не предполагали, что за ними кто-то наблюдает… Понятно: здесь наши дома — это уже город. Не их территория. — Крис закурил. — А вас-то каким ветром на кладбище занесло? Ночью?

— Скажите, у вас большая семья?

Крис взглянул недоверчиво:

— Вы что, о семье пришли меня спрашивать? Я один живу.

— Просто хотел узнать, часто ли вы так стоите по вечерам на балконе. Семья отвлекает…

— А, это… — Крис пожал плечами. — Нет, я — вольный художник. Меня никто не трогает. На балконе я себе оборудовал уголок для курения, здесь я сижу каждый вечер. Соседка, правда, пыталась жаловаться, что к ней в комнаты от меня дым идет, но, благодарение богу, даже в этой стране демократия еще не дошла до такой степени, чтобы запретить человеку курить на балконе.

— Многие не хотели бы жить рядом с кладбищем, — сказал Олег осторожно.

— А я вот всю жизнь делаю то, что многие бы делать не стали, — отозвался Крис. — Хотите — верьте, хотите — нет, но мне здесь нравится. Чистый воздух — это во-первых. Никогда и никто здесь ничего не будет строить — гарантия. И уличного движения не будет — где вы еще в этом городе найдете такое тихое место?.. Во-вторых, красиво. Скульптуры эти, мавзолеи, фонтаны. Все равно как я рядом с музеем живу. Но в музее народ толпами, а здесь вечерами вообще никого, а днями появляются люди, конечно, но эта часть парка старая, здесь и днем если бывают, то единицы.

— Я вас хочу спросить…

— Кажется, я уже знаю о чем.

Крис аккуратно затушил сигарету о столб, оглянулся — куда бы выбросить — и, не найдя ничего подходящего, спрятал бычок в карман.

— Вы хотите меня спросить, не видел ли я в последние дни чего-то необычного? Верно?

Потемкин кивнул и скрестил пальцы в кармане[2]. «Надо же! Кажется, повезло. Спасибо кроссвордам…»

— Честно вам скажу, я удивился, что вы только сейчас пришли. Ну я не вас лично имею в виду, это понятно. Но на следующий день после того, как это случилось, я ждал, что полиция будет ходить в нашем доме по квартирам, опрашивать… Но никого и ничего.

— После того как что случилось?

— Смотрите сюда. Это было около двух недель назад. Могу потом по календарю точно число назвать. Приехали сюда двое на микроавтобусе. Время было позднее — половина первого, не меньше. Мне не спалось чего-то… В это время здесь никого не бывает — охранник раньше здесь проезжает, а потом уже до рассвета — никого. Выглянул я тихо на балкон, услышав мотор. Из машины вышли двое, оба плотного сложения. Один, повыше, вроде бы в костюме даже. Второй — с виду вроде работяга, как я.

Аккуратно вытащили через заднюю дверь длинную бандуру. Что за бандура — понятия не имею, они вон там остановились, метрах в тридцати — деталей не увидишь. В свете фонаря было похоже на то, что она обернута в мешок черный пластиковый, для мусора. И, видно, тяжелая. Потом тот, что пониже, перелез через забор, а тот, высокий, аккуратно так ему эту бандуру передал.

Меня что поразило? — Крис глядел туда, где все происходило несколько дней назад, будто видел все снова. — Они вели себя по-хозяйски. Совершенно никуда не торопились, не остерегались, вокруг не оглядывались — потому я, кстати, и уверен, что меня они не заметили. Тот, в костюме, даже достал из машины лесенку небольшую, ну, типа такой стремянки короткой, расставил, аккуратно на нее поднялся с этой бандурой и потихоньку опустил ее в руки второму, на другую сторону.

А у того чуть дальше стоял автомобиль — такой внедорожник, мне показалось, что старый. Он загрузил эту штуковину в машину да и уехал. Тот, в костюме, постоял еще немного, покурил. Окурок швырнул на землю — и укатил на своем вэне.

— Еще кто-нибудь их видел?

Крис пожал плечами:

— Я внимательно оглядел все балконы, даже бинокль принес — никого не заметил. Но ручаться не могу — мало ли кто мог ночью подойти к окошку и все это наблюдать не хуже, чем я. Никаких разговоров от соседей я не слышал. Но тут ведь какие соседи? Одно название. Никто друг друга даже в лицо не знает, не говорю уже — по имени.

— А вы не хотели пойти в полицию?

— Прямо мечтал… — протянул Крис иронически. — Не знаю точно, из какой вы там организации, но ведь известна поговорка, что, когда идешь в полицию, неприятности только начинаются.

Он поглядел на Потемкина и решил на всякий случай быть более официальным.

— Послушайте, у меня работа — часов десять в день, не меньше. Как я уже сказал, я ожидал, что ваши придут. Они не пришли — ну и ладно. Газеты я читал внимательно, новости по телевизору и Интернету я каждый день смотрю аккуратно — нигде и ничего. Ну так, может быть, ничего из ряда вон выходящего и не произошло, разве не так?

— Вы очень помогли следствию. — Потемкин протянул Крису сквозь ограду свою визитную карточку. — Вот, пусть у вас будут мои координаты. Если будет что сказать — звоните не раздумывая. Я же хочу ваш мобильный записать, потому что у меня к вам наверняка еще появятся вопросы. Скажите, — продолжал Потемкин, — я вижу, освещение тут неважное… Но если бы вам показать фотографии, вы бы узнали тех двоих?

— Это навряд ли… — Крис почесал в затылке. — Хотя высокого, в костюме, — может быть. Он под фонарем гулял… Но не ручаюсь.

Попрощавшись с Крисом, Потемкин подошел к тому месту, где Чашу передали за ограду. На земле следы вряд ли остались, но тем не менее завтра надо послать сюда ребят Глетчера — а вдруг? Потемкин для себя точно отметил место действия: как раз позади среди плоских могильных плит, утопленных в земле, возвышается пирамидальная стелла — отлично, не ошибутся.

Потемкин отошел в сторону еще на десяток шагов, оглянулся. Теперь он, кажется, начинал видеть ту ночь. Вот подъехал вэн Амилкара. Потихоньку подъехал, чтобы не будить соседей. Но Крис все равно услышал… Вон он, кстати, Крис, на балконе, опять курит…

Итак — здесь остановился вэн. Кто был за рулем? Скорее всего, человек в костюме, он, как видно, был организатором похищения. Итак, они вышли из автомобиля, вынесли Чашу. Поставили на землю. Потом второй перелез через ограду — там какой-то след точно мог остаться. Тот, в костюме, не слишком заботился об удобстве для второго — лесенку он достал, только когда тот был уже на другой стороне, — чтобы без помех передать Чашу. Передал. Убедился, что Чаша погружена и автомобиль уехал — вот по той улице.

Надо будет прямо сейчас поискать подъезд к этим домам — он наверняка окажется вдалеке от основного входа на кладбище. Но ладно, этим и надо будет заняться, чтобы ребятам завтра было меньше работы. А самое главное — чтобы он, Потемкин, как можно детальнее представил себе картину того, что произошло.

Потемкин не торопясь пошел по аллее к своему автомобилю. Перед тем как сесть за руль, поднял голову — Крис все еще был на балконе. Потемкин помахал ему рукой и завел мотор.

* * *

Если бы Леонаса Петкунаса спросили, чего он в жизни хочет больше всего, он бы ответил: жить так, чтобы другие ему завидовали. Сам Леонас, или, как звали его в Америке, Лео, завидовал многим. Хотя никогда не признался бы в этом. Завидовал президенту Обаме — но не власти его в решении проблем страны и мира, не государственной мудрости, — Петкунас считал себя не глупее любого политика. И даже не Белому дому — такое жилье казалось Лео излишним. А вот три вещи, которым Петкунас у президента безусловно завидовал: это личный самолет Air Force One, личный вертолет Marine One и личная охрана.

Иногда он представлял себе, как изменилась бы его жизнь, если бы в ней присутствовали эти три компонента, — и на душе у него становилось хорошо. Петкунас любил и умел воображать. А потому, бродя внутри самолета, который обслуживал когда-то Рональда Рейгана, а сейчас стоит на приколе в Библиотеке президента в городке Сими Валле, неподалеку от Лос-Анджелеса, — так вот, бродя по просторным помещениям самолета, Лео Петкунас всерьез думал о том, как он бы его перепланировал для себя, своей семьи и сотрудников, сделал лучше и удобнее.

И теплее становилось у него на душе, и он не мешал дочке, тогда еще маленькой, вместе с соседскими детишками, которых он не в первый раз сюда уже привозил, лазить с ногами по креслам «Боинга», прыгать со столов, нажимать на всякие блестящие кнопки…

Жена Лизетта просто поражалась, откуда у ее мужа, который вообще-то домосед, его и в кино вытянуть — проблема, — так вот, откуда у него такая любовь к детям, что он согласен с ними ездить за тридевять земель на целый день — и раз, и другой, и третий…

Но детям в конце концов надоели и поместье Рейгана, и самолет. А сам Лео туда не выбирался — вроде бы повода не было.

Еще завидовал Лео миллиардеру Гональду Пампу — но не его миллиардам, потому что даже представить себе не мог, сколько это — миллиард, и не его жене — модели, потому что жена Петкунаса Лизетта в свое время тоже была Мисс Чего-То Там, и на нее до сих пор оглядывались мужчины на улицах. Но пешеходных улиц в Лос-Анджелесе немного, а мужчин, которые способны оглянуться вслед красивой женщине, — и того меньше. Значит, в этом смысле Петкунас был спокоен. А завидовал он тому, что в Вегасе стояла гостиница — башня, носящая имя миллиардера. И вот эта башня волновала воображение Петкунаса. Он любил бывать в Вегасе и, проходя по Стрипу, мысленно выбирал место, где построил бы свою гостиницу. И он бы придумал много чего такого, чего лас-вегасские искусники придумать не смогли. Пусть в этом городе есть поющие и пляшущие фонтаны, извергающиеся по расписанию вулканы, и — прямо на центральной улице — схватки пиратов, и корабли, которые берут на абордаж, и суда, тонущие в океане — тонущие медленно, драматически, с капитаном, который единственный из команды остался в живых. И вот он стоит недвижно на мостике, пока корабль уходит под воду. Вода по грудь, по горло, укрывает капитана с головой — а он не двигается. Так и уходит под воду — прямой, как стрела. А уже под водой, естественно, выдыхает и отплывает в сторону — надо ведь появиться перед зрителями на аплодисменты…

Все это, конечно, совсем неплохо — но Петкунас придумал бы такую комбинацию воды, огня, боев и смертей, что об этом бы заговорил весь мир. Иногда во снах он видел какие-то наметки этого шоу — видел ясно, но никогда не запоминал и утром, проснувшись, пытался догнать ушедшее. Но тщетно. Только ощущение он помнил — ощущение грандиозности и красоты.

Одно только смущало Петкунаса в собственном гигантском лас-вегасском проекте: он не знал, как назвать башню. Собственная фамилия ему вообще-то нравилась… Ну если даже и не нравилась — она его устраивала. Но как название башни — она никуда не годилась. И даже сокращалась плохо. Башня «ПЕТКУНАС»? Ну никуда. «Петкун»? Не звучит. «Пет»? Так в Америке вообще животных называют. Можно было бы назвать башню как-нибудь по-другому, но тогда терялся сокровенный смысл того, чего Петкунас хотел. И это огорчало его не на шутку.

А в жизни Лео Петкунас, приехавший в Штаты лет тридцать назад, занимался поначалу всем, чем положено заниматься эмигранту, у которого нет американской профессии, — и пиццу возил, и в такси работал, и… Потом как-то случилось, что старый человек из Литвы, уходящий на покой, взял Лео в свою маленькую компанию по установке и обслуживанию сигнализации в жилых помещениях и в бизнесах. Было это во времена жилищного бума — количество продаж домов и квартир в Штатах росло чуть ли не в геометрической прогрессии, банки давали займы всем, кто ни пожелает, хотя и тогда было уже ясно, что выплачивать занятые деньги люди, которые покупали дома, не в состоянии. Но так или иначе: подумаешь, дом отберут — что за недолга, если ты за него все равно не вносил никакого авансового платежа. А месячные выплаты — да ведь ты так или иначе лендлорду за квартиру платишь…

Пузырь этот, конечно, лопнул, миллионы людей лишились домов. Тысячи других считали жирные барыши — словом, все как всегда. Но до того, как это произошло, Лео Петкунас сумел поставить твердо на ноги дряхленькую компанию, которую ему оставил предшественник. И более того — Петкунас стал неплохим специалистом в области сигнализации. Потому что сигнализация, если ею заниматься серьезно, — это тоже наука, к чему она только не приложима! И Петкунасу стали доверять серьезные проекты крупные компании. Одно время у него работал двадцать один человек, на полный рабочий день каждый — это уже было серьезно.

Петкунасы купили дом — давно уже купили и в хорошее время, теперь он вырос в цене больше чем в два раза. Дом — в хорошем районе. Автомобили Петкунас любил дорогие, у него дома у всех были «Мерседесы» — и у Лизетты, и у дочки Кэтти — сейчас она выросла и тоже стала красавицей, в колледже учится. Ну и у Лео, само собой… «Мерседесы» были не последних лет выпуска и не самых престижных моделей, но тем не менее…

Бизнес Петкунаса сильно упал с тех пор, как был бум, но зато появились другие клиенты — более надежные и менее скандальные, чем эмигранты, покупавшие дома. Словом, все в жизни Лео было благополучно — но постоянное общение с людьми, которые были сильно богаче него, радости Петкунасу не доставляло.

Он ясно видел всю мелочность, ничтожность и скаредность многих из этих людей, он презирал их детей, приобретающих исключительно престижные профессии врачей или адвокатов — как будто вся эта страна, Соединенные Штаты, только и собирается всю жизнь лечиться или ходить по судам, он ненавидел разговоры миллионеров о колбасе, которую им удачно удалось взять в дешевом супермаркете по три восемьдесят девять за фунт, он презирал богатеев, приходивших на похороны родственников с горшочками цветов по три доллара каждый — это, по их мнению, заменяло скорбные венки…

Но эти же люди вдруг начинали рассказывать, как они совершали карибские круизы в трехкомнатных люксовых номерах, как невесту на чьей-то свадьбе спускали на качелях, увитых цветами, прямо с вертолета, как день рождения чьего-то сына снимали с воздуха дроны, а на эстраде у него пел сам Стинг, прилет которого обошелся чуть не в лимон… Или как благостный родитель, купив себе как инвестор сто тридцатый по счету дом и переплатив, по его мнению, аж три тысячи долларов, вздыхая, говорил: «Ничего, Сашеньке останется…» Это он своего сыночка имел в виду.

Петкунас, слушая это, вежливо улыбался — но внутри себя просто задыхался от злобы. Он сам ездил в круизы — нет, не в закутке без иллюминатора, спрятанном во чреве огромного корабля, а в приличной каюте с балконом. И он мог нанять вертолет, чтобы Кэтти на свадьбу спустили под венец прямо с неба… И квартиры в качестве инвестиций он успел приобрести — но три маленьких, обычных, а не десяток здоровенных апартамент-билдингов. То есть вроде бы все у него было, но, как ясно понимал Петкунас, никто ему завидовать по этому поводу из тех, с кем он контачил, не стал бы. Потому что всего этого и многого другого у них было больше и лучше.

И вот, сталкиваясь каждый день с тем, чего он не мог и чего в этой жизни никогда уже не сможет, Петкунас не хотел быть таким, как эти мелочные богатеи. Он хотел другого. Того, чего у них никогда не будет. И чтобы они на него, Леонаса Петкунаса, смотрели с завистью, а не он на них.

Но если у читателя создалось мнение, что Петкунас был обычным прожектером, который только и делал, что грезил наяву, — мы спешим это опровергнуть. Лео был человеком реальным и практичны. Он скурпулезно вел бизнес, он боролся за каждую копейку, а о его потаенных мечтах не знал на всем белом свете ни один, ни один человек.

Но, видно, появлялся у него какой-то особый блеск в глазах, когда речь заходила о предмете, его особенно интересующем, — о богатстве. Не обычном богатстве, а из ряда вон.

И не зря же среди приятелей Петкунаса (друзей у него никогда не было, он сам не доверял до конца никому и принимал как должное, что и ему до конца не доверяют), так вот, среди приятелей Петкунаса просто не было людей небогатых и неудачников не было. Лео никогда сознательно свой круг общения не отбирал — все происходило само собой, на бессознательном уровне… Но если бы кругом его общения занялся умный аналитик, эту закономерность он бы выявил без труда.

И вот среди пестрого круга приятелей Лео появился пару лет назад поляк — Грег Ставиский. Честно говоря, Лео выделял его уже на первых порах из общего числа знакомых. Тому был целый ряд причин: во-первых, они были почти земляки — Литва и Польша так веками переплелись, что и не разберешь… Во-вторых, Грег был человеком не американской культуры — и Петкунасу с ним было просто легче контачить, чем, предположим, с поляками или литовцами, которые родились и выросли в Америке. У тех была иная закваска, иные ценности, иной рисунок поведения — словом, все то, что приходит с рождения, этому не научишься. И Грег был близок Леонасу и в этом смысле.

В-третьих… В-третьих, религия. И Леонас, и Грег были верующими католиками. Ну не то чтобы упертыми, соблюдающими все положенные ритуалы и посещающими костел ежедневно, но религия играла заметную роль в жизни и воспитании каждого из них. А это важно. В кругу советских эмигрантов, в котором вольно или невольно вращался Петкунас, преобладали евреи. Это не мешало контачить и делать совместный бизнес, но такой общей почвы, как с Грегом, и близко не было.

В-четвертых… В-четвертых, Грег Ставиский ненавидел советскую власть и все советское всеми фибрами души — и в этом они с Леонасом понимали друг друга без слов. А в-пятых, Грег был просто компанейский парень.

Леонас, правда, парнем его никогда даже про себя не называл. Что-то было такое в повадке и поведении Грега, что мешало быть с ним запанибрата; даже когда посидишь вечером душевно и выпьешь на двоих огромную бутыль водки — даже тогда Леонасу не приходило в голову, скажем, хлопнуть Ставиского по плечу, обнять и полезть целоваться. Петкунас сам не любил мужских поцелуев и объятий, но долголетний опыт общения с определенными людьми приучил его относиться к таким пьяным проявлениям приязни если не с сочувствием, то с пониманием.

Грег подобного на дух не выносил. Кличка Шляхтич, которая закрепилась за Стависким, поначалу с трудом воспринималась коренными американцами. «Как вам перевести? — талдычил им Петкунас. — Дворянин? Благородный человек? Джентльмен, одним словом…»

Итак, Ставиский был джентльменом. И общение с ним было приятно не только Петкунасу. Через какое-то время после первого знакомства Лео пригласил Грега домой — чего вообще-то избегал, поскольку семейная жизнь — это одно, а деловые связи — совсем другое. Но в данном случае опыт прошел удачно. Более того — Лизетта, которой вообще трудно было угодить, приняла Ставиского радушно и тепло.

И в смысле бизнеса знакомство оказалось полезным. Года полтора назад Грег устроил Петкунасу выгодный контракт на установку сигнализации в одном из лос-анджелесских музеев, примерно полгода назад организовал еще одну выгодную работу: сигнализация на передвижной нумизматической выставке…

Никаких комиссионнных Ставиский не брал, об одолжениях любого рода никогда не просил, так что Петкунас чувствовал себя обязанным этому человеку. А поскольку Леонас был существом практичным и у него в голове не укладывалось, что человек может что-то делать для другого без какой-то понятной или непонятной выгоды, то Петкунас про себя решил, что добрые дела Грега продиктованы его теплыми отношениями с Лизеттой. Жена сама как-то сказала ему, что Грег пригласил ее на какую-то выставку картин, потом, уже в следующий приезд Ставиского, они побывали на вернисаже.

Петкунас относился к этим походам спокойно — в конце концов, все взрослые люди, и если его товарищ приглашает жену Леонаса на выставку, куда сам Петкунас в жизни не выберется, а она туда идет, спросив разрешения у мужа, — то что же в этом плохого, скажите?

Разговор, повернувший жизнь Леонаса на иной курс, произошел три месяца назад в даунтауне, в одном из самых дорогих ресторанов Лос-Анджелеса, куда Ставиский пригласил Лео отметить его, Грега, день рождения, предупредив, что они будут вдвоем, но необходим вечерний костюм — таковы правила.

Петкунас, поругивая Ставиского за снобизм, отправился в магазин на соседней плазе, где давали напрокат таксидо — и здесь же их подгоняли, чтобы клиент выглядел хорошо. Лео с отвращением прошел процедуру выбора смокинга и подгонки, утешаясь внутри себя тем, что Ставиский зря ничего не делает.

За годы жизни в Америке, особенно в переломные 90-е, Петкунас насмотрелся на сословие, вылезшее из грязи в князи и потому с особым трепетом надевавшее на любые торжества смокинги. Выглядели они как свинопасы в архиерейских мантиях, да они и были свинопасами… С тех пор затаил Петкунас ненависть к смокингам и избегал их. Но тут Грег сказал напрямую, стало быть, никуда не денешься…

И вот Лео вошел в зеркальный зал верхнего ресторана отеля «Четыре сезона», и чернокожий метрдотель в белом смокинге проводил его к столику, за которым его уже ждал Ставиский.

Против ожидания (Ставиский ведь впервые видел Лео в смокинге), Грег даже не пошутил по поводу торжественной одежды приятеля. Сразу налил из запотевшей бутылки, стоявшей на столе. Чокнулись.

— За твой день рождения! — произнес Лео торжественно. — Много славных повторений этого дня! — Эту формулу Петкунас запомнил со школьных уроков английского. Откуда, из каких глубин памяти она сейчас вылезла? В Штатах так не говорят…

— И за твой день рождения, — сказал Грег неожиданно. — Потому что мы с тобой сегодня отмечаем день, который оба запомним.

И выпил залпом.

Петкунас последовал его примеру, ожидая, что же будет дальше, поскольку такого начала вечера он никак не планировал.

— Заказывай!

В меню, которое протянул ему Грег, все было Петкунасу непонятно, поскольку названия блюд были написаны по-французски. Понятны были цены. Они были серьезными. «Но что же, Грег, ты меня ценами пытаешься удивить?»

Ставиский сделал вид, что не замечает затруднений приятеля, хотя именно для этого и давал ему меню.

— Я тебе рекомендую… Ты баранину ешь? Хорошо. Тогда седло барашка в ананасовом соусе с трюфелями — как тебе?

— Пойдет, — бодро кивнул Петкунас.

— А мне… — и Ставиский назвал официанту какое-то блюдо по-французски, и Лео, естественно, не понял ни слова из его заказа.

— За нас с тобой! — произнес Ставиский тост, поднимая предусмотрительно наполненную официантом рюмку.

— Ты меня пугаешь… — произнес Петкунас, с удовольствием занюхивая выпитое корочкой хлеба, обмакнутой в оливковое масло. Больше закусывать пока было нечем. — Ты так это все обставил, как будто предлагаешь мне бизнес на миллион.

— Не предлагаю я тебе бизнес на миллион, — ответил Ставиский, и его два серых глаза, как два пистолетных дула, уперлись в глаза Петкунаса.

«Никогда он так на меня не смотрел. Я даже и не знал, какого цвета у него глаза», — подумал Лео озадаченно.

— У меня дело не на миллион, — продолжал Ставиский спокойно. — Откуда мне его взять? У меня к тебе дело миллионов на пять… Или на шесть.

* * *

День у Лайона выдался суматошный. С утра он по заданию Потемкина связался с Крисом, ночным знакомым шефа. Выяснил, где он работает — оказалось, к счастью, недалеко, — и поехал к нему на стройку с фотографиями Грега Ставиского. Ехал, про себя поругивая шефа за то, что он, Лайон О’Рэйли, называл упертостью.

Лайон знал почерк Потемкина — есть факты и свидетельства, которые, при всей их очевидности, шеф игнорировал — до поры, во всяком случае. А были факты и события, на взгляд Лайона, совершенно друг от друга далекие. Но, когда Олег Потемкин принимался за дело, он искал и находил факты, которые сближали эти разные происшествия, а чаще всего связывали их в один тугой узел, и скоро уже неясно было — как же можно было рассматривать их по отдельности.

В данном случае Лайону и без длительных бесед было ясно, что для Потемкина убийство Грега Ставиского и похищение Чаши связаны в один клубок. Сам Лайон этого ощущения не разделял, но какая разница? Для порядка поругивая шефа, он верил, что интуиция Потемкина окажется верной — так случалось уже не раз.

Поэтому, когда Крис, вылезший из своего грузовичка, отер пот и вопросительно посмотрел на Лайона, тот протянул ему фото Ставиского — живого и мертвого — просто так, не сказав ни слова, объясняющего или сопровождающего показ. Но Крису этого и не надо было.

— Уважаю, — только и сказал он, возвращая фотографии. — Значит, его все же кокнули?

— Кого уважаете? — поднял брови невозмутимый О’Рэйли. — И кого кокнули? Потрудитесь выражаться ясней.

— Яснее некуда! — Крис вытер лоб и затылок бумажной салфеткой — на стройплощадке нового госпиталя было жарко. — Уважаю вашего босса, который ко мне ночью наведывался. Деловой. Серьезный. Я люблю с такими боссами работать. Он все усек, пока другие неделю трепыхались.

— А насчет «кокнули»? — не отставал Лайон.

— Ну смотрите… — объяснил ему Крис терпеливо, как ребенку. — Ваш босс прислал это фото, чтобы я опознал того ночного парня, в костюме, о котором я ему рассказывал. Я сомневался, что смогу его опознать, вообще-то. Но тут — ракурс удачный. Опознаю. Однозначно. Да, это его я видел у ограды той ночью… Но тут есть и фото, где он, этот, которого я условно назвал «человек в костюме», сидит уже неживой. Вот я и догадался, что его кокнули. Разве я не прав?

— Возможно, и правы… Спасибо за ваше время. Очень помогли.

— Боссу передайте от меня привет! — услышал Лайон, уже уходя. — Уважаю профессионалов.

Поход на стройку, таким образом, принес важные подтверждения догадок Потемкина. Компьютерщик Ким, специалист по информационной базе, работал над добычей данных по Леонасу Петкунасу, человеку, который приносил ювелиру Рвйзу Хэйли музейное колье для оценки.

Потемкин отправил сотрудницу Группы Сандру Амальдено, специалиста-психолога, встречаться с Джинной, той яркой дамой из музея, что обнаружила пропажу колье. Сам же Лайон, по поручению Потемкина, собирался выйти в ночную смену на «Изумрудные Луга».

— Я понимаю, шеф… Раз вы хотите, чтобы я провел на «Изумрудных Лугах» ночь, вы рассчитываете получить необходимую информацию, — сказал Лайон Потемкину, когда они дома у Олега обсуждали детали предстоящего дежурства и примерные действия на ближайшие дни. — Но если вы еще скажете, какая именно информация вам нужна, мне просто будет легче ее искать.

Потемкин сидел за своим столом и решал очередной кроссворд. Распотрошенные газеты с уже решенными кроссвордами валялись на полу — Лайон знал, что в конце вечера Потемкин сожжет их в камине.

Олег кончил считать на пальцах буквы очередного слова, записал его и поднял на Лайона глаза:

— Друг мой, О’Рэйли! Поверите ли вы мне: я понятия не имею, что именно мы с вами ищем ночью в этом прекрасном мемориальном парке. Я знаю только одно — судя по тому, что там происходит, нам есть что искать. Что меня интересует? — продолжал Потемкин. — Все! Ты — человек со стороны. То, что привычно для персонала кладбища и для охранников, что они не замечают, то ты увидишь и запомнишь. То, на что они не обращают внимания, ты отметишь. В те места парка, в которые они по лени или еще по каким-то причинам не заглядывают, ты заглянешь. Одним словом, ты наши глаза и уши в ночном парке. И у меня есть чувство, что это очень поможет нам в раскрытии двух преступлений. Прав я или не прав?

— Есть, сэр…

* * *

— Вы, мне кажется, не очень доверяете женщинам…

Сандра Амальдено решила встретиться с Джинной в неслужебной обстановке — не в музее «Изумрудных Лугов» и не в офисе Группы. И выбрала свое любимое место — гостиницу «Приют спортсменов» в Студио-сити. Каким-то чудом в этой старой гостинице, расположенной совсем рядом с ключевой лос-анджелесской торгово-офисной улицей Вентура, сохранялась обстановка почти патриархальная. И — что Сандру всегда особенно привлекало — на территории гостиницы было довольно большое озеро, где плавали белые и черные лебеди. Для Амальдено одно это уже наполняло смыслом любое сидение здесь — пьешь кофе, глядишь на лебедей, наслаждаешься тишиной. Чего еще надо?

Сандра знала, что в бухгалтерии, увидев счет из «Приюта спортсменов», будут ворчать по поводу неправомерных расходов. Но знала также, что Потемкин, к которому эти жалобы попадут, твердой рукой поставит резолюцию «Оплатить» — и вовсе не потому, что не рачительно относился к государственным деньгам, а потому, что он доверял Сандре, и чем больше они работали вместе, тем крепче было это доверие.

Итак, негромкий фонтан — как раз такой, чтобы создавать приятный звуковой фон и не заглушать беседу, три лебедя курсируют по пруду — один белый, два черных, и погода сегодня нежаркая — идеальные условия для разговора, во всяком случае на вкус Сандры.

Впрочем, поглядывая на собеседницу, Сандра отметила для себя, что и Джинна чувствует себя здесь вполне комфортно. Очевидно, эта яркая женщина относилась к той категории людей, которые настолько глубоко и искренне убеждены в своей неотразимости, что пусти ее хоть в Белый дом, хоть на церемонию вручения «Оскара» — она не смутится и глазом не моргнет. Более того — внутри себя будет считать, что это ей, Джинне, должны устроители быть благодарны за то, что она согласилась присутствовать здесь. Ценное качество, что и говорить. И на реплику Сандры о недоверии к женщинам Джинна реагировала легко и весело:

— А чего им доверять? Я имею в виду: скажите, вот только честно, разве нам с вами можно доверять хоть в чем-то?

— Ну, наверное, в чем-то можно…

Сандра была озадачена таким напором, но стремилась сохранить темп разговора.

— Да перестаньте! — Джинна громко рассмеялась, ничуть не интересуясь реакцией людей за соседними столиками, многие из которых обернулись. — Вы же — красивая женщина. Когда вы мне по телефону позвонили и сказали, что вы работаете с этим… Алеком? Ну красавчиком, который со мной так клево беседовал, так я решила, что у меня будет встреча с каким-то синим чулком. Потому что… потому что, — и Джинна снова заливисто рассмеялась, — такие, как он, трахают все, что движется, уж вы мне поверьте.

Пока Джинна делилась своими ценными наблюдениями, Сандра про себя перебрала все возможные варианты и решила принять игру. Проще простого было бы осадить собеседницу, поставить на место, ввести в положенные рамки — или как там еще это называется? Но тогда разговора, нужного Сандре, точно не получилось бы… А так — есть шанс.

— Ну, например, если бы Алек вас пригласил поужинать — как бы вы к этому отнеслись? — спросила Сандра, стремясь выдержать нужную тональность.

— А вас он приглашал? Ну скажите честно?

— Нет, не приглашал, — ответила Сандра, глядя прямо в глаза собеседнице. И не соврала — потому что, когда они с Потемкиным год назад ужинали, приглашал не он, приглашала она, Сандра.

— Странно… А насчет меня — даже не сомневайтесь. — Джинна тряхнула завитыми кудрями. — Пошла бы с удовольствием. И все остальное с ним бы проделала с удовольствием — поверьте, я знаю мужчин.

— Не хочу показаться скучной, ну а как же ваш парень, с которым вы уже не первый год? Мартин этот? Он ведь тоже, говорят, красавчик?

— Конечно, красавчик, иначе я с ним не то что года — дня бы не пробыла, — сообщила Джинна. — И в сексе хорош, будьте уверены. Но он понимает, что на нем свет клином не сошелся… Вы что, думаете, я ему вру? Или врала когда-нибудь? Вот вы сидите и смотрите на меня, изучаете. Ну и изучайте на здоровье. Тут разговор простой: похожа я на женщину, которая врет?

— Вообще-то похожа, уж не обижайтесь.

— Да ладно вам! — Джинна отпила воды и громко поставила стакан на стол. — Конечно, я иногда вру. Даже с удовольствием. Я о другом спрашиваю — неужели вы подумали, что я каждому своему мужику вру, что я, мол, только с ним одним и больше ни с кем?

— А что — не так разве? — поддразнила Сандра.

— Подруга! — Джинна раскрыла глаза и доверительно наклонилась к Сандре через стол.

Самый момент осадить! Но надо сдержаться, и Амальдено под столом сжала руку в кулак так, что на коже остались следы ногтей.

Джинна, похоже, ничего не заметила.

— Я поделюсь с тобой своим те-о-ре-ти-чес-ким, — она выговорила это слово и с гордостью поглядела на собеседницу. — Да, теоретическим открытием. Считается, что, чтобы мужик к тебе был привязан, ты должна хранить ему верность. Или, по крайней мере, убеждать его в том, что ты ее хранишь. А я давно уже поняла, — продолжала Джинна негромко и с полной убежденностью, — что дело обстоит как раз наоборот. И если речь идет не о какой-нибудь куксе с носом картошкой, а о красивых женщинах — таких вот, как мы с тобой…

Сандра протестующе подняла руку.

— Ну не хочешь… не хотите быть в компании со мной — и не надо. Так вот. Когда идет речь о таких женщинах, как я, мужик должен знать, что он у меня не один. Кого это не устраивает — пусть катится к едрене фене. Зато тот, кто остается, — он становится только настырнее. И любит сильнее, и ревнует злее, и старается лучше — во всем… Ну вы меня понимаете.

— Скажите… — Сандра выбирала формулировку. — Да, у вас действительно смелая теория, и, наверное, вы ее проверили — и она работает, иначе мы бы с вами сегодня не разговаривали. Но мне просто по-женски интересно: что, так-таки мужиков все и устраивает?

— В общих чертах — несомненно. Но бывают исключения.

— Например?

— Вот, например, этот самый Грег Ставиский, которого убили. Вот был экземпляр. Вы его видели?

Сандра покачала головой:

— Только на фото.

— Ну, значит, ничего не видели. Красавец, кровь с молоком, хоть уже и не первой молодости. Ему тут кто-то кликуху придумал по-ихнему: «шляк-тич», что ли? А так его звали Джентльмен. Он таким и был. Так вот, когда мы с ним первый раз это… переспали, он потребовал: пока ты со мной — чтобы ни с кем другим. Ну у него вообще этот польский гонор.

— И вы?

— Что я? Я пообещала, конечно. Он мне очень нравился. И даже соблюдала какое-то время. Но недолго.

— Почему? — полюбопытствовала Сандра.

Джинна посмотрела на нее с сожалением.

— Да потому что пусть ищет себе дурочку где-нибудь. Сам-то он себе ни в чем не отказывал. Мне и об одной рассказывали, и о другой. Дошел до того, что в семье каких-то своих друзей он и мать, и дочь это… оприходовал. Ну а мне что за беда. Я все продолжала, как до него было. А когда он явился с претензиями, я ему прямо сказала: ты, парень, не по адресу. Может, у вас где-то так и принято, что ты гуляешь направо и налево, а твоя подруга хранит тебе верность. Но не у нас! Я — свободная женщина в свободной стране, понимаешь ты это или нет?

— Ну и как — понял?

— Еще как, — рассмеялась Джинна. — На коленях стоял. Просил, чтобы снова к себе пустила.

— Давно вы с ним в последний раз встречались?

— Нет, конечно. За считаные дни до того, как его пришили.

— Ты так легко об этом говоришь…

Джинна стала серьезной — впервые с начала разговора.

— Знаешь, подруга, тут шутки в сторону. Грег был джентльмен, оно конечно, и еще всякие там ля-ля. Но человек он был по жизни страшный. Мог убить, пройти и не оглянуться. Рассказывали мне о нем всякое, еще до того, как мы познакомились. И потом, когда я его наблюдала, телефонные разговоры какие-то слышала, я про себя подумала — ой-ой, зачем ты, Джинна, с этим мужиком связалась? А уже поздно было.

Но он был человек холодный и безжалостный. Иногда так посмотрит исподлобья — страшно становится. А потому не ждите, что я о нем буду сожалеть. Нет у меня никаких сожалений. Если уж совсем откровенно… — Джинна заглянула прямо в глаза собеседнице. — Вас как зовут, Сандра? Слушай, Сандра: я бы сама его крысиным ядом отравила, если б могла.

* * *

— Нажмете кнопку на въезде в деловой двор. Скажете по видеофону: «Охрана!», и вас пропустят.

Мартин Дэвис воспринял звонок О’Рэйли без всякого удивления. Указания, как проехать к деловому двору парка и как попасть на территорию, дал лаконично и четко.

— Где находится офис охраны, вы знаете. Если в офисе меня не будет — значит, я объезжаю территорию. Тогда позвоните мне по мобильному, он будет со мной… Ну а дальше — по месту…

Въезд в деловой двор Лайон нашел легко. Диспетчер, которому он по видеофону представился, только и буркнул: «Уже третий сегодня. Что у вас там, собрание, что ли?» — и ворота открылись.

Патрульного грузовичка у офиса охраны не было. Внутри горел свет. Лайон на всякий случай потянул на себя дверь — она отворилась. Длинное узкое помещение, с двух сторон — столы. Очевидно, в дневное время тут работают люди, руководящие подсобным хозяйством кладбища. Но сейчас — пусто. Только из дальнего конца комнаты к Лайону неторопливо шел коренастый человек в синем блейзере и серых брюках охраны, с тремя золотыми нашивками на левом кармане.

— Эрик Редвуд, — представился он, протягивая руку. — Я — начальник пункта «Вестерн Секьюрити» здесь, на «Изумрудных Лугах». Уже больше трех лет.

— Лайон О’Рэйли. Подежурю здесь сегодня с вами.

— Да я, собственно, сегодня не дежурю, сэр. Мне сообщили, что вы приедете — вот я и появился так, на часок-другой: мало ли какие у вас могут вопросы возникнуть или еще что. Начальнику вашему я еще в день убийства парк показывал.

— Но Мартин еще здесь?

— Да… — Редвуд поежился. — Его сразу хотели убрать, в тот же день, как узнали о его художествах. Но я попросил дать парню шанс. Конечно, то, что он сделал, — форменное безобразие, я бы в армии такого не потерпел. Но сейчас, пока идет следствие, вам ночью может понадобиться человек, который знает именно специфику ночной работы. Сам я здесь ночами торчать не смогу — у меня основная работа здесь днем, и им без меня не обойтись… Словом, попросил я временно оставить здесь Мартина. Условно, так сказать. Вам в подмогу, сэр.

О’Рэйли оценил взглядом повадку и выправку Редвуда.

— Ирак? — поинтересовался Лайон. — Какие войска?

— Пехота.

Эрик снял висевший на широком поясе уоки-токи.

— Седьмой, ответь Первому, Седьмой…

— Слушаю, Эрик, — прохрипела трубка.

— Первый, твони, как понял?

— Церковь Вознесения, прием.

— Ты ведь только начал объезд, верно? Вот и заезжай в офис, возьми нашего гостя. Прием.

— Тен-фор, — отозвался голос.

Грузовичок Мартина оказался у входа очень быстро. Пожалуй, минут за пять. Лайон за это время, руководимый Эриком, запарковал машину там, где она могла спокойно находиться до самого утра: и тогда, когда в еще темный парк придут на рассвете первые рабочие и строители, и тогда, когда выйдут на работу конторские служащие. За каждым было закреплено место стоянки, и Лайон не хотел осложнений.

— Вы вернетесь примерно минут через сорок, — напутствовал его Эрик. — Я вас дождусь, чтобы ответить на вопросы, сэр. И потом уже уеду.

И он, не глядя уже на Лайона, сел за свой командирский стол, отпер ящик, достал какие-то бумаги и погрузился в чтение.

Грузовичок тронулся с места.

— Что, много приходится бумагами заниматься? — спросил Лайон, кивнув головой в сторону офиса.

— Командиру — да, наверное, — сказал Мартин равнодушно. — А нам — ежедневный рапорт о дежурстве, вот и вся недолга. Но я же вам рассказывал. Ну куда поедем?

— Если можно, провези меня по самым приметным местам. На деталях пока не останавливайся — разве что на тех, которые будут важны для твоего дальнейшего рассказа.

— Угу… — Мартин вырулил из делового двора налево. — Начнем сначала. Вон, видите, у церкви фонтан бьет? Он уже часов шесть как бьет. Это не фонтан, это спринклер сломался, спринклер поливной системы. Я, естественно, тут же доложил командиру. И диспетчеру. И до меня смена докладывала. А струя, видите ли, бьет и будет бить до утра. И так в этом хозяйстве все — за копейку удавиться готовы, а дойдет до дела — уйму денег теряют, и никто за это не отвечает. — Мартин покосился на О’Рэйли, проверил, какое впечатление произвели его наблюдения. Убедился, что никакого, и продолжал: — Вот это — маленькая церковь, одна из трех, где происходят ритуальные богослужения. Вот фонтан — это уже настоящий. Ночью не работает. Дальше — офисное здание, видите — три этажа, и то еле помещаются. Растет бизнес. Вон, справа, — цветочный магазин. Там же — еще офисы. Крематорий. Морг. Подсобные помещения.

А уже выше начинается сам мемориальный парк. Он разделен на сектор: где захоронения побогаче, где — подешевле. Есть участки, которые пока не заняты, — пройдет время, и их возьмут в работу. Когда будем подъезжать к западной части, я вам один из таких участков, подготавливаемых к «заселению», покажу.

А вообще, здесь целый город. Даже в общих чертах если рассказывать — нужна, пожалуй, экскурсия часа на два. Гигантские мавзолеи, рассчитанные на тысячи захоронений и открытые (в том смысле, что на воздухе расположенные), мемориальные комплексы — попасть в те и в другие могут только те, у кого там родные и близкие. В мавзолеях входы охраняются, в комплексах на воздухе нужен особый ключ. Захоронения в стенах — опять же в помещениях и на воздухе. Отдельные семейные ограды. Семейные и личные мавзолеи… Я вас не утомил еще?

— Я тебя просил рассказывать.

— Ну вот, дворец… Видите, красота какая… Здесь свадьбы проходят, торжества разные. А рядом — тот музей, из которого Чашу вертанули.

О‘Рэйли затаил дыхание — действительно, чуть подсвеченный огромный дворец с готическими сводами, башнями и бойницами, напоминавший старинный замок, смотрелся ночью величественно.

— А чтобы мы с вами не теряли времени, — прозвучал голос Мартина, — я сейчас заглушу мотор, и вы впервые увидите, как происходит процесс отмечания. Пошли!

Мартин вылез из автомобиля и зашагал прямо ко дворцу. Лайон шел рядом.

Они поднялись по ступенькам, Мартин подошел к правой створке двери и вытянул руку, в которой была палочка, похожая на школьный маркер, только наконечник был металлическим. Раздался писк.

— Вот и все! — подытожил охранник. — Получили и расписались.

Лайон подошел вплотную и увидел на двери металлическую кнопку.

— И вот вся территория этими кнопками утыкана, — сообщил Мартин бесстрастно. — И мы, охранники, целыми днями и ночами ходим и отмечаемся. Отмечаемся и ходим…

— Ну ты, положим, не только ходил и отмечался, — поправил Лайон. — Сейчас я хочу, чтобы ты меня подвез к западной стене парка. А по дороге проедем через Давида — того, к которому убитого подсадили.

— Тен-фор… Только заранее прошу вас учесть — где-то я буду останавливаться, ходить по кустам и этой палочкой тыкать. Иначе получится слишком большой интервал во времени, а мне лишние неприятности не нужны.

Площадка около памятника Давиду была совсем не освещена. Но Лайон запасся мощным фонарем и, оставив Мартина в грузовичке, неторопливо обошел памятник. Сам того не зная, О’Рэйли подражал Потемкину. К Лайону О’Рэйли, человеку с IQ выше ста шестидесяти, до сих пор не до конца привыкли в спецслужбах. Иные на него до сих пор смотрели как на чудака. Потемкин был одним из немногих, кто способности Лайона сразу оценил, его бесконечным статистическим выкладкам и разного рода интересным фактам, которые его сотрудник сообщал — иногда совсем не к месту, как считали многие, — так вот, ничему этому Потемкин совершенно не удивлялся. Более того, Лайон был единственным в Группе человеком — не считая Хопкинса, разумеется (но Хопкинс — это другой уровень и по службе, и в отношениях), да, Лайон был, пожалуй, единственным, с кем Потемкин обсуждал стратегию поиска и ближайшие ходы, в том числе и те, о которых до поры не знали другие сотрудники. Что же касается О’Рэйли — он не просто уважал Потемкина, он считал его во многом образцом для подражания. Вот и сейчас, у скульптуры Давида, он бессознательно копировал Потемкина, пытаясь представить себе, что же тут произошло.

Лайон провел фонарем снизу вверх по постаменту, где был усажен мертвый Грег Ставиский. Направил луч на Давида — спокойного и невозмутимого. Чего он только не перевидал за века своего существования! Ладно, пора дальше.

— А вот этот индивидуальный мавзолей, мы его называем «Анджела». Посмотрите, какая красота! — Мартин притормозил на подъеме.

Действительно, ажурное здание было поставлено там, где склон круто уходил вниз, и мавзолей как бы повисал в пустоте…

— Иногда здесь ночами горит свет внутри, — продолжал Мартин. — Почему — не спрашивайте. Не знаю. И никто не знает.

— Что же ты в таких случаях делаешь?

— А что я могу? Докладываю по команде. Пишу отчеты. Подчеркиваю самые важные события.

— И что же?

— И все. Я не знаю, что они днями делают — может, и проверяют что-то… Но свет горит иногда. Неровный такой, мерцающий.

— А много тут, на кладбище, такого, что выглядит… странным?

— Что вы имеете в виду?

— Ну вот ты мне говорил в нашей первой беседе, что иногда здесь по ночам происходят странные вещи.

— Ну да, происходят. Месяц назад я ночью отловил одного внизу, у маленькой церкви. Там есть такой уголок уединения, он там молился… В церкви Святой Энн — мы ее пять минут назад проезжали, помните? — она на холме, в стороне от дороги, — ночью раздаются странные звуки. Как будто рыдает кто-то. И с электричеством там постоянные неполадки. Наблюдаю ночью вспышки — как будто короткое замыкание. Страшновато… Честно вам скажу — я туда даже стараюсь, когда темно, не подходить. Проклятое место. Что еще? Была одна дама — она предлагала нашему командиру, Эрику, отдаться ему прямо перед саркофагом Майкла Диксона — только за то, чтобы он ее туда пустил, посмотреть.

— А Эрик здесь ночами часто бывает?

— Редко… Раз в три-четыре недели он мне дает отгул и сам дежурит. Он знает, что я все точно докладываю, но хочет, как он выражается, «держать руку на пульсе» ночной жизни парка… Но на самом деле тут бывают «спецвызовы № 1 —транзит». И обычно он ими занимается. Другим начальство это не доверяет…

— Ага… Это и есть, наверное, западная стена? Вон, где дома?

— Честно — я в частях света не волоку. Но здесь кладбище ближе всего подходит к городским строениям — если вы это имели в виду.

— Поезжай очень медленно.

Да, отмечал про себя Лайон, это то самое место. Вон плакат, предлагающий квартиры в этих домах, вон балкон, а на нем кто-то курит… Крис, наверное. Но общаться с ним Лайону сейчас не хотелось. Вот здесь Чашу передали через забор. Надо завтра узнать у Глетчера, что удалось нарыть его ребятам.

— Еще один круг на той же скорости, — попросил Лайон Мартина.

* * *

Эта ночь выдалась у Леонаса Петкунаса беспокойной. Он ушел из общей спальни — впрочем, они с Лизеттой давно уже спали рядом, но не вместе, заперся в своем кабинете, ходил из угла в угол, курил одну за другой крепкий солдатский «Кэмел» без фильтра — и думал, вспоминал…

Где же все пошло не так? Где он, Леонас Петкунас, прокололся?

…Да, тот вечер в «Четырех сезонах» в смокинге, который был тесноват в плечах, и с галстуком-бабочкой, который Петкунас ненавидел, — тот вечер Леонас запомнил навсегда. Потому что этот вечер мог стать поворотным пунктом в его жизни. В конце концов, говорил сам себе Лео, разве он не заслужил ту жизнь, о которой мечтал? Жизнь достойную, без забот о куске хлеба насущного, о будущей пенсии и сильной, не копеечной, медицинской страховке? Да, у него и сейчас все это есть, но есть все в пределах очень ограниченных — а рядом с ним люди, которые ни в чем себе не отказывают. Вот они! Почему бы и ему, Леонасу Петкунасу, не пожить остаток жизни так, как хочется?

Петкунас верил в чудеса. То есть он верил в то, что трудиться надо много и честно, но также знал, что честным трудом на ту жизнь, вести которую он втайне хотел, не заработаешь, и вот он ждал, ждал и надеялся. Он никому не говорил об этой надежде, он даже себе не признавался, что ждет поворота к лучшему. Откуда ждет? Чего именно? Петкунас не мог ответить на эти вопросы, но внутри себя был совершенно готов к тому, что этот поворот произойдет.

И потому, сидя напротив Грега Ставиского тогда, в роскошном ресторане, проклиная неудобный смокинг и «бабочку», Лео тем не менее, услышав предложение Ставиского — участвовать в похищении из музея «Изумрудных Лугов» антиохийской Чаши, испытал не сомнения, не замешательство, а восторг. Вот, оказывается, какой сюрприз готовило ему небо! Вот чего он ждал годами, расхаживая взад и вперед по самолету Рональда Рейгана, проходя на Стрипе в Лас-Вегасе по участку самых престижных отелей, — вот о чем он втайне мечтал.

Конечно, понимал Петкунас, даже если план Грега удастся — на уровень его, Леонаса, мечтаний ему не выйти. Но все равно — это будет прорыв, недостижимый в его обычной жизни. О возможности провала Петкунас всерьез не думал. И вовсе не потому, что был он такой отчаянный сорви-голова, которому все нипочем. Напротив, рассудительность и трезвость не оставляли Петкунаса ни на минуту — да, собственно, Грег ему и сказал в открытую, что рассчитывает на его, Леонаса, профессионализм в отключении сигнализации и вообще во всем том, для чего нужны умелые руки. Чашу надо будет после изъятия (так выразился Грег) хранить у Петкунаса дома, освободить от нелепого футляра и подготовить к отправке.

Отправка — точнее, реализация Чаши, этот вопрос задал Ставискому Петкунас в числе самых первых. И получил уверенный исчерпывающий ответ, что Ставиский имеет дело не со скупщиками произведений искусства, пусть даже уникальных. А с конкретным заказчиком, который поместит антиохийский Потир (так, оказывается, официально по-церковному называлась Чаша), да, поместит этот Потир в свою домашнюю коллекцию, и его никто никогда из широкой публики не увидит… Ну разве что через много лет… Когда уже будут другие поколения. А другие поколения Петкунаса не интересовали.

А еще рассказал ему Грег под строгим секретом, что это не первая его сделка подобного рода. И что предыдущие прошли успешно — и эта пройдет, как надо.

Ставиский был человеком, как теперь принято говорить, харизматичным. То есть умел заражать слушателя своими идеями и энергией. К тому же по опыту предыдущего общения Леонас убедился, что Ставиский — не болтун и не трепло. В деловых кругах его уважали — иначе как бы он помог Петкунасу с заказами? Он, Ставиский, явно преуспевал. Среди его знакомых были сенаторы и конгрессмены, видные адвокаты, модные врачи… При всем том, отмечал про себя Петкунас, он старался держаться в тени — не любил давать интервью, избегал репортеров, не искал популярности и известности. Петкунасу и эта черта его знакомца нравилась, потому что, несмотря на любовь американцев к «паблисити», самые удачные сделки и самые важные переговоры, как он знал по собственному опыту и по рассказам тех, с кем контачил, всегда оставались в тени. Нет необходимости, чтобы общество знало о каждом твоем шаге…

Все это, вместе взятое, привело к тому, что Петкунас всерьез загорелся идеей Грега. Причем вопроса, участвовать или не участвовать, у него не было. Был вопрос — как принести партнеру (и себе самому, разумеется) максимальную пользу. Петкунас сам себе поражался — откуда у него, всегда трезвого и рассудительного, появилось вдруг такое предчувствие удачи, которое несло его, как на крыльях. И он чуть не ежедневно напоминал себе старую преферансную поговорку: «Купил две взятки — закажи на одну меньше».

Самое важное — то, что все и шло как по маслу. И система сигнализации, установленная в музее, была Леонасу хорошо знакома, и когда привезли Чашу, то оснащала ее устройствами безопасности фирма, хозяин которой был добрым знакомым Лео. Так что в музей Петкунас зашел только однажды — чтобы увидеть все то, что он видел на чертежах, собственными глазами и проверить, какие именно инструменты нужны для успешной работы. Мог бы, кстати, и еще раз-другой в музей наведаться: из-за того, что о показе Чаши писали, в музее в первые дни экспонирования Потира было больше народу, чем обычно. Тем не менее Петкунас прекрасно знал, что все посетители прекрасно видны на камерах слежения, которых в залах полно. Схема расположения видеокамер у Петкунаса тоже была; в этом, кстати, помог Грег — он говорил, посмеиваясь, что, если бы в штабе Гитлера или Сталина работала смазливая машинистка, он бы знал все генеральные планы СС или Советской армии.

Петкунас планы расположения видеокамер принял с благодарностью, но в подробности их получения не вдавался. Друг его молодости, из «лесных братьев», отсидевший по случаю в сибирских лагерях лет пять, научил Леонаса многому. В том числе и поговорке: «Меньше знаешь — крепче спишь!» Но была и другая причина, для Петкунаса более серьезная, — он просто не хотел знать больше, чем ему нужно для успешного выполнения своей работы. Ну для чего ему эти лишние знания? Он привлечен с определенной целью и получит определенное вознаграждение — и дело с концом.

Ставиского такая позиция Леонаса вполне устраивала. Так что до поры до времени все шло просто идеально. Идеально удалось осуществить и саму операцию. Ко всему прочему, партнерам повезло: даже ночной охранник, расписание передвижений которого было тщательно изучено, в эту ночь оказался отключенным — он уединился с девушкой в одном из дальних углов парка. На его автомобиле Петкунас предусмотрительно установил заранее «маячок», так что, если бы дежурный начал движение к музею, партнеры бы сразу это увидели. Но ничего подобного, к счастью для Ставиского и Петкунаса, не произошло. Свет на территории парка погас на семнадцать минут. Камеры, в поле зрения которых попадала Чаша, были выведены из строя. Чаша отделена от ее «родной» сигнализации и вынесена, а вместо нее был подключен электронный «муляж», чтобы никто до утра не хватился пропажи.

Ключи от микроавтобуса Амилкара Грег раздобыл заранее, и вот неуклюжий сверток, погруженный в черный пластиковый мешок, был заложен в вэн и отвезен на дальний конец кладбища, где за оградой была оставлена машина Петкунаса. Не та машина, на которой он ездил каждый день, а взятая напрокат на чужие права — одним словом, если бы ее каким-то чудом ночью кто-то и заметил, выйти через этот автомобиль на Петкунаса было никак нельзя.

Заминка во время операции была одна — упрямый Грег пытался освободить Чашу от футляра прямо в музее. Он поделился этой идеей с Петкунасом заранее и спросил его мнения. Лео возражал. Он считал, что ни к чему тратить в музее время на то, что можно потом спокойно сделать в домашней обстановке. Но Ставиский стоял на своем. И вместе с понятными Петкунасу вполне прагматическими мотивами приплетал какие-то религиозные аллюзии — мол, это не просто Чаша, а святыня и относиться к ней надо соответственно…

Петкунас не возражал ни словом, но про себя думал о бесполезности этой затеи. Впрочем, он знал, что, имея дело со Стависким, ни спорить, ни на чем-то настаивать не следует.

Он и не настаивал, и очень скоро Грег, выматерившись по-польски, а потом и по-английски, дал знак двигаться на выход. Петкунас же времени не терял — пока Ставиский делал бесплодные попытки освободить Чашу от футляра, Петкунас легонько поддел отверткой, которая была в его руке, стеклянную витрину. В витрине этой лежало колье, которое Петкунас давно приметил и подумал, что, получив его, Лизетта, которая в последнее время была с ним, увы, холодновата, станет наверняка добрее.

Поддел он витрину отверткой просто так — никаких планов у него не было. Просто у Петкунаса было правило: если партнер или напарник делает что-то, что ты считаешь бессмысленным и вредным, а изменить ситуацию ты не можешь — тогда займись чем-то совсем другим. Лучшее лекарство для сохранения хороших отношений.

В данном случае лекарство оказалось двойного действия: витрина легко поддалась, стекло пошло вверх — беззвучно, будто там и замка не было. Оставалось только взять ожерелье и опустить в карман, что Леонас и сделал, особенно не раздумывая.

А дальше все шло так, как партнеры планировали. Грег помог Леонасу переправить Чашу на ту сторону ограды, хлопнул его по плечу и сказал: «Good job!» И Петкунас считал, что заслужил эту похвалу — вот он сейчас уедет с Чашей в автомобиле, а о пропаже никто не будет знать еще до утра… Good job.

Приехав домой, он занес Чашу в свою мастерскую, где у него было отдельное небольшое помещение, которое запиралось на ключ, и оставил там. Автомобиль отогнал на соседнюю улицу — чтобы у жены и у дочери не возникало вопросов о чужой машине, которая стоит рядом с домом.

Лег спать — и заснул легко и ровно, как младенец, только перед сном какая-то тень сомнения проскользнула в его сознании. Слишком хорошо все получается, слишком гладко. Так в жизни не бывает. «Но, — успокоил себя Леонас, — по жизни я знаю, что видимая легкость и гладкость — своего рода компенсация за годы упорного и неблагодарного труда. Так к этому и надо относиться».

Все мы, не один Петкунас, легко уговариваем себя согласиться на что-то, когда хотим себя уговорить. Так что тень сомнения проскользнула и ушла бесследно.

На следующий день Леонас в своей мастерской освободил Чашу из футляра — это заняло часа полтора. «А он хотел — за пять минут!» — ухмыльнулся Леонас. Футляр Петкунас вывез на автомобиле в другой квартал, минутах в пятнадцати езды. Там на большой плазе стоял магазин мелочей, где, как знал Леонас, мусорный контейнер во дворе не запирался. Туда он и сбросил футляр. Дело было уже вечером, никто его не увидел, так что Леонас снова похвалил себя. Good job.

…В кармане замурлыкал мобильный. Петкунас взглянул на экран — помощник по его бизнесу. Надо ответить. И он отвечал — как всегда скупо, точно, как всегда с некоторой долей юмора — его люди ценили любовь хозяина к шутке.

Повод был обычный — кому-то срочно понадобилась сигнализация, а все работники на завтра уже распределены.

— Так, может, ты, Стэн, тряхнешь стариной? Мне неловко тебя просить, я и сам бы пошел, но у меня визит к врачу — два месяца уже жду. А? — И, поскольку помощник не проявлял энтузиазма, Лео чуть поднажал: — Видишь ли, пять сотен у нас на полу не валяются. А Терри за тебя примет в офисе звонки — потом вместе разгребемся.

Конечно, все решилось как надо. Петкунас привык, что у него все в жизни решалось как надо… До самых последних дней.

Петкунас распахнул окно, включил вентилятор — в комнате сизыми волнами плавал дым — и тут же зажег новую сигарету.

Когда же все пошло наперекосяк, когда?

Грег не появился ни через два дня, ни через три, ни через пять. То есть он позвонил на следующий день после операции, расспросил подробно, как дела с футляром, убедился, что все в порядке, велел ждать его появления — и пропал.

На четвертый день Петкунас встревожился. На пятый, заложив Чашу в белый непрозрачный пластиковый мешок, отправился в банк, где у него был депозитный сейф. Это был не тот банк, где Лео держал свои основные счета, а другой. В сейфе этого банка Лео хранил кое-какие документы и драгоценности. Сейф он в свое время взял специально немаленький — строго говоря, ему такой был совсем не нужен, но он слышал, что небольшие сейфы чаще становятся объектами взломов и всякого рода банковских афер — поскольку в маленьком сейфе типа ящика клиенты банка обычно хранят деньги. Так это или не так — Петкунас, конечно, не знал, но сейф на всякий случай выбрал не самый большой и не самый малый, а средний — береженого бог бережет. И ходил он всегда в банк к своему сейфу со свертком в руках — даже тогда, когда то, что он должен был в сейф положить, легко умещалось в кармане, — ни к чему банковским работникам даже иметь представление о том, что именно в сейфе у Петкунаса.

На этот раз, однако, был как раз такой случай, когда сверток под мышкой был не муляжом, и Петкунас позаботился взять с собой бумаги, чтобы, оставив в сейфе Чашу, набить ими мешок — иначе будет заметно, что оставлено нечто объемное.

Когда Петкунас вышел из банка, на душе у него стало полегче: по крайней мере, если кому и придет в голову его грабить — непосредственной опасности для Чаши теперь нет.

Ожерелье Петкунас тоже спрятал — было у него во дворе дома такое надежное место. В банк нести он его не захотел — пусть будет под рукой. Вручать его Лизетте прямо сейчас тоже смысла не было — ситуация с ней была, увы, неблагоприятная.

Леонас давно замечал некоторое охлаждение жены — и в быту, и в интимных отношениях. Но если раньше Лизетта хоть как-то это маскировала, ссылалась то на неважное самочувствие, то на усталость — в общем, обычные для любой женщины отговорки, то теперь она отвергала любые притязания Леонаса на близость прямо и грубо. С точки зрения Леонаса — слишком грубо и слишком прямо. Петкунас считал себя житейски достаточно мудрым человеком, и если у супругов, которые живут вместе уже лет двадцать пять, начинаются какие-то нелады — так это скорее правило, чем исключение. Ревность Петкунасу была не очень знакома — во всяком случае, он точно знал не одного парня и не двух, с кем Лизетта была до него… Ну так что ж? Хороший товар от употребления не испортится… И теперь, в зрелом возрасте, Петкунас смотрел на нечастые увлечения Лизетты вполне прагматично: если соблюдены все приличия и правила, то все остальное — это дело их двоих, и никого больше. В случае со Стависким к этому прибавлялось еще и то немаловажное обстоятельство, что Ставиский был ценный бизнес-партнер, чего уж тут говорить!

Что же касается Лизетты, она все отлично понимала и всегда умела устраивать свои сердечные дела так, чтобы они не беспокоили мужа. Однако в последние дни, когда Грег перестал появляться, с Лизеттой что-то случилось. Что — она и сама не понимала толком, но смутное беспокойство внутри нарастало, становилось мучительным. Отчего оно? Муж находился в хорошей форме, и настроение у него было отменное, и дела вроде бы шли на лад. У самой Лизетты тоже ничего плохого не происходило — более того, в компании, где она работала бухгалтером, ей обещали повышение и серьезную прибавку к зарплате… Дочь? Дела Кэтти не вызывали у Лизетты тревоги. Хотя она видела, что семнадцатилетняя Кэтти и на вечеринках задерживается, и, бывает, дома не ночует, — она верила, что ее дочь обладает достаточной долей здравого смысла и осторожности, чтобы не наделать глупостей, и до сих пор так и выходило.

За дочь как раз по большей части беспокоился Леонас — он ее любил безумно, берег и ревновал, так что Лизетта даже посмеивалась: по отношению к себе она столь пылких чувств никогда не видела.

Но в последние недели Кэтти отдалилась от нее. Причем отдалилась демонстративно, даже не скрывая своих чувств. Иногда, возясь по дому, Лизетта ощущала на себе взгляд дочери — нет, так дочери не смотрят на матерей. Лизетта боялась себе поверить, но внутри себя знала — это был взгляд взрослой и опытной женщины на соперницу. Взгляд одной самки на другую — когда они соперничают из-за альфа-самца.

…Жизнь, как всегда, услужливо помогла в решении. Несколько дней назад Кэтти, в спешке собираясь в школу, оставила дома телефон. В этот день как раз был отгул и у Лизетты. И, прибирая в комнате дочери и вслух беззлобно ругая ее за страшный беспорядок, Лизетта вдруг увидела телефон на тумбочке у кровати. Как действовать — сомнений не было: судьба давала ей шанс, которым следовало воспользоваться.

Скорее всего, вспоминая об этом через много лет, Лизетта упрекнула бы себя за сделанное… Но в тот момент сомнений у нее не было — и она открыла телефон, даже не думая о последствиях, к которым это могло привести. А последствия, как выяснилось, были страшные — для Лизетты, во всяком случае. Этот подонок Грег, ублажая бывшую мисс Игналина, находил время и для ее дочери — и Кэтти с удовольствием принимала его ухаживания. Причем текстовые записки, которые отправлял Кэтти Грег, дышали неподдельной страстью, желанием, вдохновением — Лизетта от него подобных писем никогда не получала.

Лизетта не поленилась, распечатала эти послания — если не все, то, по крайней мере, самые яркие. Записала числа, сняла копии откровенных фотографий… Все это она проделывала с внутренним холодом в груди — как будто речь шла не о ней, и не о ее дочери, и не о ее, Лизетты, любовнике — самом лучшем из всех, так она считала до сих пор, — а о ком-то совершенно постороннем, чужом.

Но когда эта работа была закончена и Лизетта с тихой ненавистью думала о предстоящем разговоре с Кэтти, отстраненность улетучивалась из ее души и уступала место тихой ярости. Да как Кэтти посмела!

Но прошло еще несколько часов — и Лизетта готова была уже для себя вполне оправдать дочь — каково ей, неопытной девчушке, устоять перед этим польским ловеласом. Вся ненависть сосредоточилась на Греге Стависком — вот кто негодяй, вот кто мерзавец.

Разговор Лизетты с Кэтти не принес облегчения — дочь и не думала ничего отрицать. Да, Грег ее любит, да, она спит с ним уже больше месяца. А чем ты так возмущаешься, мама?

Но Лизетта уже не возмущалась. Про себя она знала одно — этот негодяй, обманувший ее в лучших чувствах, да еще и совративший ее невинную девочку (так про себя называла дочь Лизетта в своих внутренних монологах, хотя истине это не соответствовало), — этот негодяй должен был умереть.

Как именно сделать это — Лизетта не знала. Но, просчитав варианты, поняла, что надо все рассказать Леонасу. И если к ее увлечениям муж относился несерьезно-снисходительно, то дочурка, его любимая Кэтти, была для него дороже всего на свете. Никого в жизни Леонас так не любил, так не берег…

И Лизетта все рассказала мужу.

Петкунас воспринял ее рассказ внешне совершенно спокойно. Ни в чем не упрекнул Лизетту, не сжимал кулаки, не стучал по столу.

— Вам двоим — никуда из дому не выходить, пока не скажу, понятно? — только и произнес Лео и посмотрел на жену так, что ей стало страшно — такого пустого взгляда она у него никогда не видела.

И вот теперь Леонас Петкунас ходил по кабинету, и курил, и думал.

* * *

Лайон между тем продолжал ночное дежурство вместе с Мартином Дэвисом. Когда с человеком остаешься вдвоем на несколько часов — начинается совсем другое общение, чем бывает в обычной жизни. Другое общение, другие взаимоотношения, другие степени доверия — все другое… Тут уже работа для психологов, думал Лайон. Читал он в свое время исследования об американских астронавтах и русских космонавтах, которых вдвоем или втроем надолго отправляли на орбиту. И вот проблема взаимоотношений там, в космосе, людей, специально подготовленных, долгое время тренировавшихся совместно на земле, по всем признакам хорошо друг к другу относящихся, — там, наверху, эта проблема становилась в конечном итоге чуть не главной.

То, что за пределами корабля — безграничный космос с его красотами и опасностями, то, что они, космонавты, выбраны из сотен тысяч, что за их работой наблюдают миллионы людей, что они осуществляют миссию общечеловеческого масштаба, — все это уходило на второй план или на третий. Возникали взаимные недовольства по поводу того, что кто-то не туда, куда надо, положил зубную щетку или вилку. Или чашку. Кто-то вроде бы, не сказав другим, взял да и выпил спиртовую настойку какого-то лекарства. Другой не так, как надо, пользовался тренажером — и вроде бы нарочно создал партнеру неудобства.

Одним словом, проблема совместимости двоих, вынужденных жить в очень ограниченном пространстве, оказалась проблемой чрезвычайно сложной.

Тут, конечно, конторка охраны мемориального парка «Изумрудные Луга», а вовсе не космический корабль, но к четырем часам утра Лайон О’Рэйли знал о своем партнере по дежурству больше, чем люди, проработавшие с ним годы. Мартин общался с О’Рэйли легко, а Лайон его не останавливал — ему был симпатичен этот сын состоятельных родителей. Он, казалось Лайону, в чем-то отличался от представителей своего поколения. О’Рэйли давно уже подметил для себя любопытный феномен: многие американские дети несколько задержались в некоторых сторонах своего развития, зато в других — да-а-леко ушли вперед от предыдущего поколения. Насчет того, куда ушли, это Лайон точно знал: интернетное поколение, которым печатать гораздо легче, чем писать на бумаге, люди, которые в правой руке постоянно носят телефон, который одновременно — и компьютер, и видео, и камера, и книга, и справочник, и Все-Что-Вы-Захотите! — нет, даже поколение Лайона не знало ничего подобного, а о более старших и речи нет. И вот доступность информации и перегруженность ею сыграли с этими ребятами злую шутку — информированные куда лучше, чем прежние поколения, они задержались в своем развитии — просто по-человечески. В отношении к родителям, к товарищам, просто к жизни, наконец… Отнимите от возраста нынешнего американского «ребенка» лет пять — и тогда вы получите нужную цифру. Ну ему, скажем, двадцать лет — относитесь к нему в некоторых аспектах жизни как к пятнадцатилетнему, и тогда все будет ОК.

Так вот, Мартин был вполне типичен для своего поколения — а все-таки ему этой пятилетней скидки делать было не нужно. Он и учился прилично, и специалистом, судя по всему, будет неплохим, и работал — никто его, как понял из разговора Лайон, на кладбище служить не гнал… И к родителям своим он хорошо относился, и к младшему брату.

А то, что он был настроен весьма критично ко всему окружающему — и к политике, и к устройству общества, и к «Изумрудным Лугам», и к порядкам здесь… Ну что ж? Если не в его возрасте быть критичным, то когда?

Еще узнал Лайон, что хоть Мартин — парень спортивный, но у него есть проблемы — слабое сердце, в связи с чем он пьет лекарства и у него есть совершенно определенные ограничения в режиме жизни. Мартин этих ограничений не очень придерживался, но относился к своему диагнозу, в общем, достаточно серьезно. Про себя Лайон подумал, что Мартин наверняка сообщает об этом диагнозе в нужный момент девушкам, чтобы были посговорчивее: женщины ведь обожают играть роль матерей и старших сестер — короче говоря, целительниц… И еще узнал Лайон, что Мартин не любит «Вызовы № 1», когда привозят покойников, и надо идти, и надевать перчатки, и открывать холодильник. И следить за тем, чтобы он не был переполнен… Но, с другой стороны, когда дежурство спокойное, сообщил ему Мартин, можно открыть комнату для завтраков — там стоит очень недурной бильярд с хорошими костяными шарами и киями красного дерева — и попрактиковаться.

— Ладно, поехали! — вдруг прервал себя Мартин. — У меня сейчас по распорядку предпоследний патруль. Едешь со мной или здесь останешься?

— С тобой…

Проезжая по парку, Лайон с удивлением отмечал, как незнакомый еще вчера пейзаж становится привычнее… Даже в темноте! Вот тут, после левого поворота, надвинется громада мавзолея. Вот здесь направо — и открывается поле, Лайон знает уже, что на нем расположены два больших мемориала — дорога огибает их петлей, спуск вниз — а вот церквушка.

— Это здесь ты не любишь отмечаться? — весело спросил Лайон Мартина.

— Ага… Едем дальше! Проклятое место, говорил же я тебе…

— Да ладно… Если не хочешь — я сам пойду. Тем более там на стенке стихи Киплинга. А я их очень люблю. Ты знаешь Киплинга?

— На тебе палочку-отмечалочку, и иди сам… — Вопроса о Киплинге Мартин не услышал. Самолюбивый парень — из тех, кто не хочет показывать, что не знает хоть чего-то… — Вообще, — продолжал Мартин, — если ты со мной каждую ночь будешь дежурить, я хоть отосплюсь нормально.

— Боюсь, парень, тебе это будет невыгодно…

Лайон вылез из автомобиля и зашагал к церквушке. Действительно, такая темень вокруг — глаз выколи. И луч фонаря, вырывающий из тьмы надгробия, скульптуры, кусты, только подчеркивает непроходимость этой темноты. Где тут стена со стихами? А, вот…

Среди нас есть лгуны и немало воров,

И никто из нас не герой.

Но в жизни раз ждет гибель нас,

Что, надеюсь, не будет со мной…

Кому пришло в голову поместить эти гениальные строки на камнях кладбищенской церквушки?.. Ладно, но где тут кнопка отмечания?

Луч фонарика шарил по дверям, никак не находя блестящей металлической точки. Ага, вот она, слева…

О’Рэйли поднес к ней «отмечалку», но ожидаемого «бип» не было. Вместо обычного писка в тишине парка за спиной Лайона мелькнула вспышка, похожая на молнию, и прогремел оглушительный взрыв. Потом — еще один, поглуше. Свист, от которого заложило уши, и — бух! — высоко в небе повисли три белые ракеты.

О’Рэйли направился с фонарем в ту сторону, где была вспышка. Белый луч выхватывал из темноты букеты цветов, флажки, открытки, горящие фонарики, чуть теплящиеся свечи с язычками пламени, трепещущими на ветру. Нет, сейчас ничего не найдешь…

— Ну и шутки у вас тут, приятель! — обратился О’Рэйли к Мартину, неторопливо вылезавшему из машины. — Часто тут такие… спецэффекты?

— За всеми не углядишь. — Мартин безнадежно махнул рукой. — Кто свечи приносит, кто — шарики воздушные, кто вертушки. А кто-то вот пиротехникой занимается: когда свечка догорает, зажигается фитиль, запал — и пожалуйста… У корейцев, например, просто страсть к пиротехническим эффектам. А все потому, что дневная смена не контролирует обстановку как надо. Если глядеть повнимательнее, можно и нужно этих пиротехников отлавливать…

— Но мы же с тобой утром можем определить, с какого участка эти ракеты взлетели.

— И что? — Мартин поглядел на Лайона с сочувствием. — Как вы докажете, что эти устройства там хозяин оставил, а не кто-то другой?

— Сплошная мистика. Давай поехали! — скомандовал О’Рэйли.

— Это еще что… — флегматично заметил Мартин. — Вот я недавно по вызову № 1 принимал покойничка. Его стали перегружать в холодильник, а он как запоет тоскливым женским голосом! Я смотрю на сопровождающего, тот смеется. «У ориенталов, — говорит, — есть обычай: такие игрушки усопшему подкладывать, чтобы не скучал. Теперь этот голос так и будет петь при любом движении, пока батарейка не сядет…»

— Да, а когда я здесь только начинал работать, — вспомнил Мартин, садясь в машину, — мы с Эриком обнаружили на одной из могил то ли кастрюлю-скороварку с каким-то циферблатом, то ли счетчик. Был циферблат, были провода и какая-то темная коробочка рядом. Мы бы это устройство в жизни не заметили, но кастрюля была никелированная, блеснула в лучах фонаря.

— Ну и что? Действительно бомба?

— К счастью, нет. Правда, тогда спецслужбы и саперы моментально приехали. И территорию оцепили, хоть ночь, и робота привезли — мы издали видели, как он работал. Но могла бы и бомба быть, я бы не удивился… Я же вам говорю: тут, на кладбище, многое происходит, о чем люди не догадываются, — заключил Мартин. — Но догадаются когда-нибудь…

* * *

Сотрудника страховой компании, занимавшегося расследованием, звали Дэвид Флеминг. С виду это был добродушный толстяк — такие люди производят впечатление непрерывно что-то жующих. При этом жевательной резинки они не признают. В своих офисах они постоянно жуют сэндвичи, сидя за рулем: достают из хрустящих пакетиков вяленое мясо либо соленые чипсы, дома… ну, дома их рот вообще не закрывается… Встречал Потемкин таких и в России, но все-таки в Штатах их было куда больше. Особенно забавно было наблюдать за ними в продуктовых супермаркетах — человек стоит в очереди на кассу, у него полная тележка всякой снеди, а он уже жует — то ли открыл коробку с печеньями, то ли просто надкусил персик, только взятый с витрины…

При этом, отмечал про себя Потемкин, обычно эти люди обожают разговоры о похудении и всяческих диетах. Их ну просто хлебом не корми — дай поговорить на эту тему. Теоретически они готовы сделать все что угодно, но только не ограничивая себя в процессе жевания — ни боже мой!

Флеминг, однако, разговоров о диетах не затевал. Появившись в кабинете Потемкина, он представился, вежливо произнес обычные, ничего не значащие фразы, и за это время его маленькие глазки увидели, кажется, все — и настольный прибор из карельской березы, и зеленого стекла сосуд для воды в углу кабинета — не стандартный, какие увидишь в любом американском офисе, а собственный, потемкинский, где на дне лежали какие-то предметы из чистого серебра — Потемкин с молодости любил серебряную воду, коллеги по Группе знали эту привычку. И три монитора полукругом на столе, вместо одного, обычного, и дополнительную видеокамеру…

«Просканировал» Флеминг и лицо собеседника — светловолосого, с темными бровями и неширокими темными усами, ямкой на волевом подбородке, почти незаметным шрамом на правой щеке. Произведенным осмотром Дэвид Флеминг остался как будто доволен, во всяком случае начал беседу совсем неформально:

— Вы уже заметили, что я непрерывно жую? Заметили, конечно. Давайте откровенно: если вас это невыносимо раздражает — я перестану, конечно. Но! Не скрою, это создает для меня дискомфорт. Я, знаете, всю жизнь страхую предметы искусства. Потому знаю кое-что о художниках… Мерзопакостный народ, честно говоря… Но ладно — я просто хотел сказать, что Пикассо, скажем, до самой смерти не выпускал сигарету изо рта. Ему это нужно было. А мне нужно жевать что-нибудь вкусное — не вижу, чем это хуже курения. Итак, вам решать…

— Да жуйте себе на здоровье! — Потемкин сказал это вполне искренне. — Не знаю только, что я вам могу предложить — завтраков я с собой на работу не ношу, но могу позвонить, чтобы принесли сэндвичи или пиццу. Я знаю, многие у нас заказывают…

Флеминг протестующе поднял руку:

— Профанация! Я, если хотите знать, фаст-фуд никогда не ем и презираю от души. Вы не тревожьтесь, я все мое ношу с собой, как в старой латинской поговорке. Хорошо, к делу. Я попросил вас меня принять, чтобы познакомиться. Как вы понимаете, двигаться мы будем параллельными курсами — кто его знает, может, окажемся в какой-то момент друг другу полезными.

— Не исключено.

— Хотите мне рассказать что-нибудь, что вам уже удалось? — Флеминг выдержал короткую паузу и помотал головой. — Ну если нет, то нет. Тогда я вам кое-что расскажу, а вы запомните старого Дэвида и со временем откроете мне кредит за ценные сведения, идет?

Флеминг заложил в рот что-то из цветного пакета, который был у него в кармане, и запил глотком густо-синего энергайзера — жидкости, поднимающей работоспособность…

— Да, как я вам сказал, в этом бизнесе я уже не первый десяток лет. И хотя я тут мелкая сошка, но вы по своей работе знаете, как много мы, мелкие сошки, значим, когда хорошо работаем. Преимущества вашего ведомства над моим даже описывать не надо — они всякому понятны. Но вот преимущества моего ведомства над вашим… — Флеминг снова сделал паузу, чтобы заложить в рот очередную порцию. — Специализация! Нет ведь у вас такого подразделения, которое занимается только хищениями предметов искусства? И быть не может. А вот ваш покорный слуга уже много лет именно этим и занимается. Ну конечно, бывают и другие темы. Но предметы искусства — это мое.

И вот о чем я хочу вас известить в день нашего первого знакомства. О том, чего вы знать не можете. О том, что в последнюю пару лет в Калифорнии хищения ценных образцов искусства приобрели систематический характер. Похищены из Нортон Саймона статуэтки Дега. Из Гетти похищен подлинник Рубенса. У них же — только не из основного комплекса, а с так называемой «Виллы» — ухитрились стянуть скульптурку времен Тутанхамона… Из поместья Херста увели уникальную рукопись тысячелетней давности.

Очередная порция чего-то, похожего на вяленое мясо, загружена в рот, очередной глоток ядовито-синей жидкости.

— Самое хреновое, — продолжал Дэвид Флеминг, — что все эти похищения остались нераскрытыми. Работали над ними, как вы понимаете, лучшие из ваших… я имею в виду не ваших конкретно, а тех, кому положено искать… И — никаких результатов. Естественно, все объявлено в розыск и через Интерпол. И тоже ничего. Означает это, на мой взгляд, только одно — что, во-первых, занимаются этими похищениями (я имею в виду самими кражами, а не поисками) одни и те же люди. Во всяком случае руководят. Во-вторых, то, что это люди достаточно высокого уровня. Потому что наверняка всех этих драгоценных предметов, о которых мы с вами говорим, в Калифорнии уже нет. Статистически в течение года-двух похищенный предмет, если бы он оставался на месте похищения, как-то всплывает, либо, по крайности, всплывает какая-то информация о нем. А тут — совершенно ничего. Что означает следующее: этих драгоценностей давным-давно нет в Калифорнии. Более того — наверное, нет и в Штатах, потому что хоть какие-то следы, отзвуки, наводки — хоть что-то бы появилось.

Флеминг умолк и продолжал жевать, уже не глядя на Потемкина, словно вспоминал — все ли он сказал, что хотел.

— Есть у вас какие-то идеи, кто это мог бы быть? Я не персоналии, естественно, имею в виду. Ну хотя бы из какой сферы люди — из политики, из бизнеса, из искусства? Я имею в виду, на любом уровне — и генералы, и исполнители? — спросил Потемкин осторожно.

— Кто-то должен быть из музейной сферы — это однозначно, — сказал Флеминг сразу. — Что же до главных, это может быть кто угодно, поскольку речь идет о миллионах. Причем миллионах, не облагаемых налогом.

— Пусть вам не покажется странным. — Потемкин повертел в пальцах остро заточенный карандаш. — Почему вы пришли, чтобы мне об этом рассказать? Я не думаю, чтобы вы с этим ходили ко всем следователям, занимавшимся этими делами.

Флеминг перестал жевать.

— Во-первых, сначала не с чем и ходить было. Один раз — это один раз. Случай. Два раза — ну что же, бывает… А вот через три точки можно уже и прямую провести, и плоскость построить. Попытался я тогда, когда понял, что это не случайность, поговорить с одним из следователей в Управлении. Услышал все, что положено: что они заняты, что они делают все возможное, ну и весь прочий набор благоглупостей. И после этого, вы правы, никуда я уже не ходил.

— Что же случилось?

Флеминг опять оглядел Потемкина, его стол, кабинет, даже в окно почему-то посмотрел пристально.

— Мне передали, что о вас хорошо говорил Хопкинс. Вот и все.

* * *

Ожидая О’Рэйли, Потемкин походил по кабинету, размялся.

Лайон вошел свежевыбритый, в волнах хорошего одеколона. И сорочку умеет выбирать парень, и галстук… А кто сказал, что люди с высоким IQ должны непременно быть в жизни недотепами? Как их зовут? Ботаники? Почему ботаники, а не зоологи? Или отоларингологи, например? Но языку не прикажешь… Никак не мог понять Потемкин, к примеру, живучести слова «чувак». Оно и в дни его молодости уже звучало архаизмом, а тут на днях пятнадцатилетний сын его российских приятелей, который на американском английском говорил уже лучше, чем по-русски, вдруг сказал в разговоре: «Я же пытался этому чуваку объяснить…» Да, неисповедимы пути господни.

Энергия и волна позитива, исходившие от Лайона, всегда хорошо действовали на Потемкина.

— Кто кому рассказывает, — спросил Олег весело, — ты или я?

— Вы, конечно.

— Смотри, есть кое-что. Первое: на кладбищенской ограде, на столбе, остались отпечатки двух пальцев. Как это наш герой снял перчатки — сам удивляюсь, но тем не менее.

— В базе?

— В том-то и дело, что они в базе есть, понимаешь! Человек ни разу не привлекался, но въехал в страну тридцать лет назад. И — есть отпечатки! — Потемкин взглянул на загоревшиеся глаза Лайона и кивнул: — Да, твой клиент. Леонас Петкунас, владелец бизнеса по сигнализации. Так что ты был прав.

— Обыск?

— Вряд ли он держит эти игрушки дома. Хотя не знаю пока. Есть еще кое-что: незадолго перед тобой у меня побывал некий Дэвид Флеминг, человек, который в страховой компании ведет расследование похищения Чаши.

— Его вы позвали, шеф?

— Какой же ты нетерпеливый! Нет, не звал я его, хотя и собирался… Он сам пришел.

Зазвонил мобильный Потемкина, и он ответил:

— Да… Да, Крис, помню, конечно. Да, мне передавали твои приветы, спасибо за подтверждение, нам это важно. Что? Ты уверен? Уверен?.. Нет, ничего не делай и никуда не выходи, — сказал Потемкин после небольшой паузы. — Он тебя не видел? Вот и хорошо. Постарайся, чтобы и не увидел. Какая у него машина? Понял, спасибо за звонок. Повторяю, никуда не выходи…

— Это тот парень-строитель, к которому ты ездил вчера, — пояснил Олег Лайону. — У него отгул, он дома.

— И?

— И он уверяет, что тот, второй, которого он видел в ночь похищения, сейчас прогуливается вдоль ограды — там, на кладбище.

— Поехать туда?

— Он от нас никуда не денется, — проговорил Потемкин задумчиво. — На чем я остановился? Да, Флеминг из страховой компании. Хотел узнать, что у нас происходит, но в основном, я уверен, пришел не из-за этого… Такой симпатичный толстый человек, который все время жует и совершенно этого не стесняется.

А пришел этот Флеминг потому, что он уверен: похищение Чаши — только звено в ряду похищений драгоценных предметов искусства в различных музеях Лос-Анджелеса в последние примерно года два.

— Ну это мы и без него знали.

— Ты наверняка знал, ты же знаешь очень многое. А вот я совершенно не был в курсе. Ну хорошо. — Потемкин поглядел на О’Рэйли выжидательно. — Тебе приходило в голову рассматривать похищение Чаши не отдельно, а как звено в цепи успешных похищений? Ни одно из которых не раскрыто?

— Я вам прибавлю загадок, шеф.

И Лайон рассказал о «взрыве», случившемся на кладбище в четыре семнадцать утра. О трех белых ракетах…

Потемкин нахмурился, потер переносицу.

— Что-то удалось выяснить?

— Да они не слишком встревожены. Говорят, покойникам разные подарки оставляют. Бывают и фейерверки… Но вы представьте, шеф: ночь. И вдруг — вспышка. А еще был дым. И запах гари. А уж звучок — оглохнуть можно.

— Послушайте, друг мой О’Рэйли, — заключил Олег неожиданно. — У меня возникло желание погулять по нашему любимому парку прямо сейчас, а?

* * *

Все, что казалось незыблемым, рушилось. Рушилось неожиданно и страшно. Напоминала нынешняя ситуация Леонасу Петкунасу момент направленного взрыва старой гостиницы «Пески» в Лас-Вегасе. Оказался Лео там перед взрывом случайно — когда-то, в первые годы своего проживания в Америке, он жил в этой гостинице. А сейчас просто проходил мимо, увидел оцепление, подошел… Да так и остался, поскольку ничего подобного наблюдать ему не приходилось. И не пожалел — он увидел, как взрывники закончили закладку зарядов и покинули здание, как над местом взрыва трижды прогремело по громкой связи тревожное предупреждение — для тех, кто по какой-то случайности оставался бы в здании. Потом — пятиминутная готовность. Минутная. И вот человек в желтой каске поднял руку. Помощник его где-то неподалеку, — представлял себе Петкунас, — повернул рукоятку взрывного устройства… И ничего не произошло.

Здание гостиницы как стояло, так и осталось стоять. Мгновение, другое, третье… И вдруг мощные стены дрогнули, еще мгновение как бы колебались в нерешительности — и разом осели… Столбом поднялась пыль. Люди в касках обнимались… «Good job!» — донеслось оттуда.

Вот откуда у него в памяти эти проклятые слова: «Good job!» А ведь он, Лео, их недавно, совсем недавно повторял про себя — и с каким удовольствием!

А сейчас вся его жизнь — как эта старая гостиница в то мгновение, когда рукоятка уже повернута, но взрыва еще не слышно и стены стоят, как стояли. Но все это уже в прошлом. На самом деле нет ни стен, ни старого отеля. И старой жизни у Петкунаса тоже нет.

Какая-то защитная реакция руководила в эти дни действиями Леонаса. Он сам себе напоминал тяжелораненого, который еще не осознает, что часы его сочтены, не ощущает боли и даже предлагает помощь другим.

Внешне все, что делал Петкунас в эти дни, было вполне обычно. Но сам он наблюдал за происходящим как бы со стороны.

С момента, когда Лизетта сказала ему о связи Грега с Кэтти, что-то в жизни Леонаса непоправимо переменилось. И хотя Лео уверял себя, что все это блажь, что в жизни бывают ситуации куда хуже, что, в конце концов, его Кэтти — всего-навсего женщина, хоть и маленькая еще, а как относиться к женщинам, их логике, причудам и поступкам — Леонас считал, что давно это знает… Считал. Но с Кэтти это почему-то не работало. И, как в тумане, вспоминал Лео о том, как в конце концов решил он обратиться к Майклу. Чем Майкл занимался в точности, Леонас не знал, но человек, который в свое время их познакомил, говорил о Майкле с придыханием: «Он… знаешь, что может? Он почти все может!»

Вышло так, что Леонас Майклу немного помог когда-то, много лет назад в деликатной ситуации. В суде нужно было свидетельство профессионала о том, могла ли не сработать сигнализация в офисе. От этого свидетельства по большей части зависел приговор. Петкунас прекрасно понимал, что сигнализация должна была сработать. Вероятность отказа была исчезающе мала. Тем не менее с помощью адвоката он нашел нужные формулировки и сказал под присягой слова, которых от него ждали. Майкл рассчитался с Лео, как было условлено, и добавил, что будет помнить об услуге. Лео про себя тогда только усмехнулся и решил, что чем дальше от таких услуг — тем лучше.

Однако после того, как Петкунас не спал две ночи, после того, как Лизетта со слезами обнимала его и нашептывала в ухо слова, которые поднимали в Лео волну ненависти к Ставискому… После неудачной попытки поговорить с дочерью — Кэтти только глаза отводила: она любила отца и не хотела делать ему больно… После того как Грег снова и снова не отвечал на звонки Петкунаса, его е-мейлы и текстовые сообщения — Леонас решился и нашел в старой записной книжке телефон Майкла.

Выйдя из дому впервые после долгого уединения, Леонас отправился в даунтаун, к Майклу. И по дороге, сам не зная почему, завернул в польский костел Пресвятой Богородицы — там же, в даунтауне… Леонас когда-то здесь бывал — даже не помнил точно когда, но хорошо запомнил строгий рисунок этого здания — не старина и не модерн, и башню с крестом, возвышающуюся над округой, и статуи святых…

В костеле было пусто и тихо. Петкунас опустился на сиденье и, неожиданно для себя, стал вполголоса молиться. И даже не удивлялся. Откуда возникают в памяти слова, которые он не произносил уже столько лет… Но слова сами собой приходили на ум, будто кто-то нашептывал их Петкунасу, и на душе Лео впервые за эти долгие часы становилось легче.

О встрече с Майклом и обо всем, что было потом, Петкунас старался не вспоминать. О смерти Ставиского ему сообщил коллега, работавший в парке. С женой и дочерью в эти дни Леонас почти не общался. Бизнес вел, как говорил один его приятель, «на автопилоте» — ошибок вроде не делал, но почти не участвовал в происходящем. Однако если кто это и заметил — так это постоянный помощник Петкунаса Стэн, который с некоторым удивлением наблюдал, как хозяин вдруг замолкает на полуслове, и требуется дополнительный вопрос или просто движение руки, чтобы вернуть его к действительности. В остальном Петкунас был прежним Петкунасом, но он знал то, чего не знал никто вокруг: рукоятка уже повернута, и часы уже тикают, и огонек уже бежит по шнуру к запалу.

Леонас молился каждый день. Вечером, перед тем как заснуть, и утром, еще лежа в постели. Он сам себе не отдавал отчета — что, собственно, заставляет его молиться, да он и не пытался разобраться — достаточно того, что ему после молитвы становилось легче.

А вот сегодня среди дня Петкунас вдруг понял, что должен поехать на «Изумрудные Луга». Предупредив Стэна, что он у заказчика и вернется через пару часов, Петкунас отправился к парку. И снова удивился — где-то на втором плане своего сознания, — что дорогу к парку он нашел, не включая GPS, точно так же как несколько дней назад — дорогу к костелу.

«Значит, меня ведут, — подумал Петкунас с мрачной улыбкой. — Грешить и каяться! — сколько раз в жизни ты, умный и расчетливый, над этими словами смеялся… А вот теперь не до смеха».

В «Изумрудных Лугах» Петкунас, не заглядывая в карту и не спрашивая в информационной будке, безошибочно нашел путь к музею. Зашел, побродил зачем-то по залам, вспоминая ту ночь, когда они проникли сюда с Грегом. С Грегом, покойным ныне… Впрочем, Ставиский сам во всем виноват. А хорошая была ночь! И работа была сделана чисто. Неужели эта самая Чаша, этот антиохийский Потир и вправду святой? И неизбежно и беспощадно будет наказан тот, кто его кощунственно коснется? Тогда легко объяснить все, что случилось потом.

Выйдя из музея, Петкунас увидел на ступенях соседнего дворца группу священнослужителей в сутанах и еще с десяток людей в деловых костюмах и галстуках и поинтересовался у стоящего рядом охранника, что происходит.

— Ждут сеанса! — охотно ответил уставший от безделья охранник, прищурив и без того еле видные глаза-щелочки. — Через полцаса — началас… Одна делегация — католицеские свясценнослужители, другая — из Полси, ученые, тут конглесс…

— А что за сеанс? — осторожно спросил Петкунас. — Я и не знаю…

Охранник всем видом выразил сочувствие.

— Кристос на кресте… Кристианская святыня тут. Такая картина, — он развел руками, — как стадион. Распяцие называеца.

— Это только для них показывают? — кивнул в сторону ожидающих Леонас.

— Поцему? — обиделся китаец. — Свободный целовек в свободной стране. Для всех.

Петкунас взглянул на часы и сел в машину. Он решил, что обязательно вернется на сеанс, но перед тем повторит путь, который они с Грегом проделали той ночью. И совсем не удивился, когда дорога, по которой он ехал совершенно наугад, привела его к той самой ограде, где они остановились со Стависким ночью. Вот здесь стоял вэн этого мекса, который они с Грегом позаимствовали. Вот здесь он, Леонас, перелезал через забор. Сукин сын, шляхтич! Пся крев! Он и не подумал достать из вэна лесенку, чтобы Петкунасу было удобнее перелезать. Он достал ее для себя. Сукин сын. Впрочем, мир его праху — он теперь там. А Петкунас — здесь.

Петкунас вспомнил, как уселся той ночью в свой автомобиль, поглядел на объемистый мешок сзади и подумал, что все идет хорошо.

«Время и место… — думал Петкунас. — Время и место. Место легко возобновить — вот оно. А время — его не вернешь. Вот он, Леонас, здесь, на этом самом месте, а Ставиского уже нет в живых, а Чаша вообще неизвестно где…»

Петкунас взглянул на часы: одиннадцать минут до начала — надо поторопиться, эти буквоеды могут и не впустить, если опоздаешь даже на минуту.

Но он не опоздал. Он зашел в просторный полутемный зал. Длинными плавными дугами изогнулись ряды красных кресел. Огромная (не соврал китаеза о размерах) картина была закрыта темным занавесом.

Петкунас подумал про себя, где сесть, и выбрал место возле прохода, не в ближних к сцене рядах, но где-то посередине. Священнослужители и люди в костюмах сидели рядов на пять ближе к подиуму. Справа светились неярко огоньки какого-то стенда, похожего на музейный. И вдруг — глубокий мрачный аккорд раздался в торжественной тишине зала, и пошел в стороны занавес, и Петкунас ощутил, как у него сдавило горло. Не было больше ни парка, ни музея, ни этого дворца.

На всю длину огромной сцены простиралась панорама места распятия Христова. Скалы Голгофы выступали, кажется, прямо в зал. Повсюду на огромном полотне были тщательно выписанные фигурки людей. Сзади, на фоне грозового неба, простиралась панорама Ершалаима, библейского Иерусалима, а в центре картины, в солнечных лучах, пробившихся сквозь грозовые тучи, стоял весь в белом Христос — величественный и отстраненный, готовый принять мучения и смерть.

Огромное полотно несло в себе свет и мрак того страшного дня. Два креста для разбойников, которых тоже должны казнить, уже установлены. Вырыта яма для креста Спасителя. Поодаль — зрители и римские воины. И в центре огромного полотна — Он в белом одеянии, рядом на земле — алая накидка, единственное яркое пятно. Спаситель озарен лучами солнца, но небо вокруг уже плотно укрыто тучами, и гроза собирается над городом Иерусалим.

Вот кто-то утешает Марию, безутешную мать. Чуть ближе к зрителю молится, упав на колени, Мария Магдалина. Римский центурион на белом коне велит солдатам своей сотни оттеснить толпу.

Пустыня, безрадостная пустыня вокруг, и скалистая Голгофа приподнята над пустыней, как страшный пьедестал для злодейства, которое должно свершиться.

Но взгляд среди сотен изображенных на полотне снова и снова возвращается к фигуре, озаренной лучами солнца. Художник, написавший Его перед Распятием, сумел вложить в эту страшную картину предощущение Воскресения.

Траурный аккорд повторился — и ангельские голоса начали молитву, знакомую Леонасу. И он увидел, как впереди поднялись один за другим из рядов священники, опустились на колени в широком проходе и стали повторять молитву. И люди в костюмах молились — кто-то в проходе на коленях, кто-то сидя в креслах. Нестройный гул их голосов несся по залу, когда стихала музыка. Леонас и сам не знал, какая сила заставила его опуститься на колени и, глядя на полотно, шептать заветные слова. Он умолял о милости к себе, к Кэтти, к Лизетте, он просил прощения за свои грехи — умышленные и непредумышленные.

А в том времени, куда переносила его панорама, перемещались по полотну лучи прожекторов. Выхватывая из полумрака то одну группу участников казни, то другую. И снова звучала музыка, и снова пели ангельские голоса…

Петкунас не помнил, когда это наваждение кончилось, когда он снова оказался в кресле, когда увидел, что в зале зажегся неяркий свет, панорама исчезла за занавесом, а немногочисленные зрители потихоньку потянулись к выходу. Петкунас продолжал сидеть в кресле — ему не хотелось уходить, вообще не хотелось двигаться.

Чья-то рука легла ему на плечо.

— Да, я сейчас, — пробормотал Леонас, не оглядываясь. Он был уверен, что это напоминают ему о необходимости покинуть зал служитель музея или охранник. — Я сейчас, — повторил он. — Простите…

— Леонас Петкунас? — негромко спросили сзади.

Петкунас оглянулся и увидел двоих людей — оба в костюмах и в галстуках, у одного, постарше, — раздвоенный подбородок и небольшой шрам на правой щеке. Тот, что помоложе, похож на человека откуда-то из Средиземноморья, но говорит безо всякого акцента.

— Пройдите с нами, пожалуйста, — сказал молодой подчеркнуто вежливо. — Нам надо поговорить…

* * *

— Что там у тебя? — Голос Хопкинса в телефоне был будничным и спокойным. — Всех преступников переловил?

— Кое-что тебе осталось, шеф. А как там у вас, в Южной Америке?

— А у нас — сплошной социализм: никто не работает, все воруют, никого не ловят. Поэтому низы недовольны верхами, а верхи — низами. Как тебе такая попытка социологического анализа?

— Что-то я открываю для себя новую сторону твоего дарования… — усмехнулся Потемкин.

— Обещаю: побудешь здесь разок — еще и не такое откроешь! — пробурчал Хопкинс. — И главное знаешь что: что бы у них ни случилось дурного, во всем виноват — угадай кто? Соединенные Штаты. Мне даже новую поговорку сообщили вчера. Слушай: «Никогда Колумбия не жила так плохо, как во времена президента Обамы!» Как тебе?

— Ничего, годится… Дела-то как?

— Да двигаемся понемногу. Ты думаешь, отчего я тебе социологические ссылки выдаю? Вчера три часа допрашивал профессора социологии, поднатаскался. Наркомафия, естественно… Но ничего. Толк выйдет, я думаю.

— У нас тут тоже есть кое-какие подвижки. — Олег вкратце рассказал о происшедшем в эти дни. — Сейчас у меня ребята соберутся, будем решать, куда дальше плывем…

— Дня через три увидимся, я надеюсь. Удачи. — Хопкинс частенько так завершал разговор — на полуслове. Потемкин довольно долго привыкал к этой манере своего руководителя и давнего товарища, пока понял: когда разговор завершается так неожиданно, это заставляет собеседника на этом конце провода возвращаться к сказанному еще раз и еще… Ох, Хопкинс… Хопкинс, простецкий с виду, он ничего не делал просто так.

Потемкин вспомнил тот давний, первый визит Хопкинса в Москву. И их назначенную встречу у метро, где на гостя напали трое качков. Хопкинс тогда отреагировал четко и уложил двоих, но, не подоспей вовремя Потемкин, дело могло бы закончиться куда хуже. И Олег хорошо помнил, как Хопкинс, счищая с рукава грязный снег, ткнул носком «Саламандры» одного из лежащих и поинтересовался флегматично:

— Полицию тут будем ждать? Или пойдем?

Патруль тогда появился очень быстро — сработал спецтелефон, выданный Потемкину на время сопровождения гостя. Но еще тогда Потемкин отметил для себя, что простодушный Хопкинс всегда проверяет собеседника — не специально, это у него выходит как бы само собой…

Когда в кабинете Потемкина ровно без трех минут три собрались его помощники, Олег смотрел на них с удовольствием. Дело об убийстве профессора Фелпса, над которым они вместе три года назад работали, свело их, тогда почти незнакомых. Сейчас прошло время — внешние изменения не так уж заметны, и все же… Лайон О’Рэйли не потерял навыка к сообщению статистических данных и вообще занятных фактов, как имеющих отношение к делу, так и вовсе не имеющих. И вместе с тем превратился в классного аналитика. Сейчас он если и отстает от Потемкина в анализе действий преступника, то только на полшага. А бывает, что и опережает шефа, и тогда все его заботы лишь о том, чтобы ни в коем случае не ущемить чувство собственного достоинства самолюбивого начальника. А начальник, Потемкин то есть, замечает это и посмеивается. Но, в общем, не против — лишь бы итог получался на пользу дела.

Сандра продолжает цвести. Она из тех женщин без возраста, которые остаются привлекательными всегда. Она, думал Потемкин, и в шестьдесят лет будет привлекательной…

И тепло становилось на душе у Олега Кирилловича Потемкина, когда он вспомнил, как в прошлый приезд в Калифорнию он позвонил Сандре — просто так, поздороваться. А в ответ получил прямое приглашение поужинать.

«Мы же с вами не работаем вместе. Дело Фелпса закончено… — услышал он тогда в трубке низкий голос Сандры. — Так что — никаких нарушений субординации и инструкций…»

Этот ужин в любимом ресторане Олега «Залив семи лун» в горах, и ночь, которая за этим последовала, и рассвет, который они с Сандрой встретили на берегу океана, — все это Потемкин долго вспоминал и долго еще будет вспоминать. А когда началось нынешнее дело, Сандра без приглашения вошла в этот кабинет и, плотно прикрыв дверь, сказала: «Теперь мы работаем вместе. И все будет соответственно».

И когда Олег сделал шаг к ней и захотел взять ее за руку — она исчезла из кабинета так же внезапно, как появилась в нем. Тут был тот редкий случай в жизни Потемкина, когда Олег Кириллович, больше всего в жизни любивший определенность, не знал — хвалить себя за все, что было, или ругать.

А пока не хвалил и не ругал, но благодарил небо за тот подарок судьбы, который получил.

В нынешнем расследовании роль психолога Сандры, как всегда, немалая. Выясняется, очень значительна в деле «женская линия». Тут — Джинна, тут — Айлин, руководитель музея, тут — жена и дочь только что арестованного Петкунаса. А в разговорах с мужской частью населения Сандра вообще незаменима… Короче, скучать не придется, и Потемкин, как всегда, ждал от Сандры многого.

Наконец, Ким… Бывший хакер, компьютерный полугений, завербованный в Группу несколько лет назад, был незаменим всегда. Вот и сейчас он подготовил обобщающие материалы по всем музейным хищениям в Калифорнии за пять лет — и Потемкин знал, что Ким не придет с пустыми руками.

Итак, без трех три… Пора начинать. Это любимый учитель Потемкина — Бене, добрая ему память, наставлял, бывало: «Если хочешь, чтобы сотрудники были точны, никогда не назначай совещание на пять ноль-ноль… «Ноль-ноль» никогда не выходит, а опоздание на минуту-другую — вроде и не опоздание. А вот назначь на четыре пятьдесят семь или на пять ноль четыре — и ты увидишь результат».

Бене, мудрый Бене! Замечательный разведчик, отличный аналитик и талантливый бизнесмен. Многомиллионные предприятия он раскрутил в Великобритании, был богат и преуспевал. А вернулся домой, в Россию, а точнее — еще в тогдашний Советский Союз.

Да, пора начинать.

— Лайон, вперед…

— Статистика, говорящая, что все без исключения музейные хищения совершаются людьми, так или иначе причастными к музейной системе, — начал Лайон без вступления, — эта статистика права. В данном случае по заданию шефа, — он кивнул в сторону Потемкина, — мы с самого начала расследовали не одно преступление, а два: убийство Грега Ставиского и похищение из музея «Изумрудных Лугов» антиохийской Чаши. Честно говоря, — Лайон кашлянул, — я делал, что приказано, но совершенно не был уверен в том, что два этих случая связаны между собой.

— К делу, О‘Рэйли, — поторопил Потемкин мягко.

— Это я к тому, что мы сейчас собрались и будем говорить одновременно о двух делах, поскольку связь теперь — доказанный факт, и один из преступников, Леонас Петкунас, арестован. — Коротко доложив о роли Петкунаса в похищении Чаши и о том, как развивались его отношения с Грегом Стависким, Лайон сделал паузу.

— Значит ли это, что сам Петкунас убил Ставиского, или, может быть, он был убит по его заказу еще кем-то? Я сейчас не о доказательной базе говорю, а о наших предположениях… — Сандра выжидательно глядела на Лайона.

— Пока трудно сказать… Если говорить только о впечатлениях — я однозначно думаю, что сам Петкунас не убивал. Он вообще хоть и вырос в Литве на хуторе, но, думаю, и свинью заколоть не способен, а это в нормальных фермерских хозяйствах — обычное дело. Но он находится под безусловным влиянием жены, хоть и относится к ней иронически, а зависимость от ее настроений сильная. Плюс безумная любовь к дочери, с которой, как выяснилось, у Ставиского тоже был роман. По всему по этому я считаю, что Петкунас мог сделать заказ на убийство. И, скорее всего, сделал. И с этого момента, а может, с того момента, когда Петкунас узнал о смерти Ставиского, он не находит себе места. Его помощник, Стэн, показал, что за эти дни Петкунас дважды ездил в костел. Мы с шефом видели на «Изумрудных Лугах», как он молился истово там, где обычно не молятся, — перед полотном на религиозные темы…

— Ну ты, Лайон, даешь… Назвать «Распятие» Яна Стыки полотном на религиозные темы — это же кощунство! — возмутилась Сандра.

— «Кощунство» — определение эмоциональное, — парировал Лайон невозмутимо. — А мы говорим о фактах. Факт таков: Петкунас — совсем не убийца. И потому убийство Ставиского, Петкунасом заказанное, глубоко его потрясло. Думаю, он чувствует свою вину и ответственность за это преступление, хотя сам его не совершал. Называть имя того, кому заказано убийство, да и подтвердить сам факт заказа Петкунас пока категорически отказывается. Ближайшие шаги на этом направлении — выяснить, кому именно заказано убийство Грега Ставиского, ну и деталей побольше. Когда получим имя исполнителя — нужно с ним немедленно встречаться. С Петкунасом сейчас интенсивно работают. Надеюсь, к вечеру что-то будет. У меня все.

— Сандра… Я так понял, вы знакомы с панорамой Яна Стыки?

— Лет десять назад, еще студенткой, я случайно оказалась в этом здании… И с тех пор прихожу сюда, к этой панораме. Нерегулярно, время от времени. Иногда — раз в год, иногда — чаще… На меня эта картина сильно действует.

— Линия Джинны и вообще женщин в жизни убитого?

— Попросту говоря, он был бабник! — заявила Сандра без обиняков. — Пусть вас это не шокирует — есть разные, весьма определенные типы мужчин. Холостяки, например. Они отнюдь не чуждаются женского общества, но все попытки так называемых «милых дам» их заарканить, женить на себе оканчиваются безрезультатно. Дома у холостяков — идеальный порядок, такого в семейных домах вообще не встретишь, есть у них обязательно хороший фотоаппарат, а на полочке в кабинете — два-три альбома со снимками их пассий — в голом виде, конечно. Не перевариваю женщин, которые любят сниматься голыми… брр! — дернула плечом Сандра. — Извините, отвлеклась. Ставиский не из этой категории. Во-первых, он женат. Все бабники его типа обязательно женаты.

— Прости, к слову! — вмешался Лайон. — Через три дня прилетает из Варшавы Ваннесса, жена Ставиского. Насколько мне удалось выяснить, она собирается забирать гроб с его телом с собой на родину. Второе, что удалось выяснить, — ни с кем из кладбищенских деятелей она по поводу прощальной церемонии отпевания здесь, на «Изумрудных Лугах», не говорила. Может, это случайность, а может быть, это стоит иметь в виду…

— Еще как стоит, — продолжала Сандра. — У нас с вами тут ситуация, так сказать, многоконфликтная. Возьмите ту же Джинну — все действующие лица находились или находятся с ней в близких отношениях, причем ни от кого она это не скрывает. Но ведь каждый из них мог уже по одной этой причине желать смерти Ставиского! Смотрите: Мартин Дэвис, ночной дежурный. Славный парень, по словам Лайона, и любит Джинну безумно — как может любить неиспорченный нормальный молодой человек женщину старше себя. Она, может быть, у него первая. Ну первая настоящая женщина, во всяком случае. Разве этого мало, чтобы прикончить Грега в очередной его приезд на кладбище, ночью? Ставиский здесь знал все ходы и выходы, с Мартином был хорошо знаком. У нас нет доказательств того, что в ночь убийства Ставиского на «Изумрудных Лугах» его не было.

Теперь Петкунас. О его жене и дочери Лайон все сказал. Я беседовала с обеими. Могу подтвердить выводы. Что касается жены — она бы и сейчас со Стависким убежала из дому, такое у меня впечатление. Она знала, что у него много женщин, и это ее не волновало. Но — родная дочь, несовершеннолетняя к тому же! За это она могла желать ему смерти. И мужа настроить соответственно. Дочь… Маленькая глупенькая птичка. Сама Кэтти зла Ставискому совершенно не желает. Но у отца именно эта ее беззаветная любовь к залетному принцу совершенно выбила почву из-под ног. Уверена, он заказал убийство. Надо понять кому.

— Это все?

— Нет, сэр! Мы почему-то совершенно выпускаем из виду господина Эдварда Грейслина, вице-президента корпорации «Изумрудные Луга». Между тем у этого немолодого джентльмена — тоже роман с Джинной. Роман нелогичный и неудобный, с какой точки зрения ни посмотри. Ни по службе (работают вместе), ни по возрастной разнице (нет комментариев), ни по тому обстоятельству, что Джинна свою любвеобильность, и в том числе отношения с Грегом Стависким, не скрывала ни от кого. Я думаю, от Грейслина — тем более. Разве любой мужчина не желал бы тайно избавиться от соперника, который моложе и красивее его? Вот теперь все, сэр…

— Спасибо вам, Сандра. Все очень по делу. Я с вами согласен, а потому нашу с вами встречу с Грейслиным я уже назначил на завтра, после обеда, не возражаете? А сейчас — слушаем Кима.

— Говорю ознакомительно, чтобы коллеги были в курсе ситуации, — начал Ким, кашлянув в кулак. Публичные выступления, даже в узком кругу, давались ему с трудом, но Ким старался. — Честно говоря, я сам никогда с этой областью преступлений не соприкасался. А увидел… То, что я увидел, меня поразило, коллеги. Судите сами: по данным Интерпола, в мире ежедневно похищается 450–500 произведений живописи, предметов религиозного культа, археологических ценностей и других произведений и памятников культуры разных эпох и народов. Незаконный оборот данных предметов, ставший одним из серьезных направлений организованной преступности, приносит огромные доходы. Приобретение этих предметов — весьма выгодное вложение капитала, средство легализации незаконно приобретенных доходов. Предметы, представляющие историческую, научную, художественную или культурную ценность, похищаются в значительных количествах из музеев, художественных галерей, библиотек, хранилищ, становятся объектом пристального внимания контрабандистов, разрушаются вандалами.

— Это цитата. — Ким оглядел собравшихся. — Повторю: Интерпол называет цифру — 500. Между тем по одной только Италии, по некоторым источникам, за год исчезает 5500 предметов искусства.

По самым скромным подсчетам, оборот от их продаж составляет около шести миллиардов долларов в год — наркомафия может позавидовать. Ну ладно, это Италия. В Италии драгоценные находки не обязательно красть из музеев. Там даже профессия есть такая: томбороли, раскапыватели захоронений. Люди роются в земле, и передается это ремесло в поколениях: от деда — к отцу, от отца — к сыну… Добавим, что возрастает техническая оснащенность. Там, где у дедов были лопатка да интуиция, теперь — мощные металлоискатели, ультразвук, доступ к базам данных…

— С Италией понятно, — подвел черту Потемкин.

— Штаты в этом отношении от Италии далеко отстали — у нас просто такой истории нету, а то, я уверен, наших искателей кладов не унять бы… — усмехнулся Ким. — Но тут для Калифорнии — вторая важная черта. Не всегда и не все кражи произведений искусства становятся известны общественности. И даже правоохранительным органам. Когда в Нью-Йорке в 1995 году пропала из частной коллекции Эрики Морини скрипка Страдивари ценой около трех миллионов — об этом писали. А скрипку между тем так и не нашли. А вот то, что на Сицилии в доме главаря местной мафии Джерландо Альберти тридцать три года висело полотно «Рождество», похищенное из церкви и стоившее порядка 20 миллионов долларов, — об этом не знал никто. То же и в Калифорнии — мы можем говорить только об известных нам случаях. Предполагая при этом, что случаев неизвестных по крайней мере столько же.

Тенденции тут тревожные — за последние два года количество таких хищений возросло почти вдвое. Но, что самое для нас главное, из первостепенных, по-настоящему дорогих похищенных предметов не был обнаружен ни один.

Ким оглядел коллег.

— Это не характерно, вообще-то говоря. Предметы искусства так или иначе «всплывают», это статистически доказано. И то, что у нас этого не происходит, на мой взгляд, свидетельствует об одном — похищенное вывозится за рубеж. Скорее всего, в Европу, где культура собирания уникальных предметов искусства — давняя и весьма развитая.

Напомню очевидное: на границе или на таможне собака, натренированная на наркотики, драгоценную Чашу, или картину, или скульптуру не почует. Технологически, значит, возить их выгодно.

— Тоже непросто… — Потемкин поднял со стола карандаш. — Насколько знаю, в последние годы в Штатах предприняты дополнительные меры предосторожности как раз против вывоза произведений искусства. И технологическое оснащение, и подготовка персонала.

— Персонал подготовлен главным образом антитеррористически, — возразил Лайон. — Но я понимаю, что заложить ценность в миллион или в несколько миллионов в чемодан — на это нужно иметь… азарт, скажем так. И две таможни — тут и там. Это если рейс прямой.

— Ким, ты говоришь все время о самолетах. А как насчет морского пути? — вмешался Лайон.

— Я пока далек от выводов. Доложил вам общую ситуацию. Она достаточно неопределенная. И, может быть, вы со мной и не согласитесь…

— Нет, согласимся, — вступил в разговор Потемкин. — Спасибо всем за сообщения — теперь мы все полностью в курсе происходящего, легче будет двигаться дальше. Лайон и Сандра — вы знаете, что делать. Ким — ты сделал то, чего я от тебя и ждал (у Кима на смуглых щеках выступил румянец). Ты обратил внимание, что ключевым в этом деле может оказаться транспортное звено. А потому тебе — самое неожиданное задание. Поищи и найди самые неожиданные, самые невероятные, самые изысканные, если хочешь, способы передачи краденых произведений искусства в Европу. Морем или воздухом — все равно. И передашь мне информацию завтра после пяти. Если нет вопросов, спасибо всем. — И Потемкин взялся за телефон.

* * *

Все эти дни были насыщенными — не продохнуть. Наконец выдался спокойный вечер, когда можно было создать для себя, как говорит бессмертное учение дао, блаженную пустоту — ниоткуда, ни для чего, непознаваемую и всемогущую… Это ведь прекрасно! Когда нет ничего обязательного — просто глядеть в огонь камина или на деревья сада, или на воду, тихо журчащую в маленьком фонтане на патио, и не думать ни о чем.

И как раз тогда, когда ни о чем не надо думать, приходят мысли, недодуманные в текучке, а они бывают очень важными.

Вот Сандра ходит смотреть на картину «Распятие», или «Голгофа», — ее, видимо, по-разному называют. И ходит Сандра к этой панораме уже десять лет. А он, Потемкин, еще об этом полотне ничего толком и не знает.

Ким по его просьбе уже несколько дней как подготовил большую выборку материалов, да все руки не доходили… Тогда сейчас — самое время. Что там?

Ага… История создания. Неясно, кто по национальности художник — поляк, венгр, австриец… Но то, что по жизни он человек польской культуры, — это точно. И картина создана и впервые показана публике в Варшаве, столице царства Польского, на территории Российской империи. А потом показывалась в семи ее городах — и в Москве, и в Санкт-Петербурге, и в Киеве… И Лев Толстой ее, оказывается, смотрел, и многие деятели русской культуры. Молодец, Ким! Нашел оригиналы русских материалов, позаботился о Потемкине…

Вот замечательная запись Павла Флоренского:

«Недавно мы ходили смотреть громадную картину — панораму венгерского художника Яна Стыки под названием «Голгофа». Я очень жалел, что вас не было со мной, т. к. эта картина стоит того, чтобы посмотреть ее. Не говоря уже об удивительной технике (невозможно отделаться от иллюзии пространственности), самое общее настроение в связи с идеей очень замечательно. Представь себе местность, похожую немного на окрестности Тифлиса. По небу наползает свинцовая туча. Чувствуется, что наползает что-то бесформенное, неопределенное, но ужасное, непреодолимое; это что-то, как греческий рок, захватывает собою все, медленно-медленно, зловеще придвигается все ближе и ближе. Только с противоположной стороны еще видно немного светлое небо. Толпы народа, одни с ненавистью, смешанной с чувством надвигающегося, бесформенного чудовища, другие со страхом, мольбой и надеждою. Даже сквозь толстую, надменно индеферентную фигуру Пилата проглядывает при виде мук Марии вопрос, уже не бросаемый со светской небрежностью, а вопрос, волнующий человека, заставляющий его колебаться между надеждой и ожиданием: «что есть истина?» В центре стоит Христос. В данном случае решительно все равно, видеть ли в нем реальное и историческое лицо, как о Нем повествуют, или только символ, знак известной идеи, подобно тому, как буква является символом ничего общего с нею не имеющего звука, я говорю, это решительно все равно. Эта фигура во всяком случае должна произвести на человека чувствующего известное впечатление. Та двойственная природа, на которую напирают богословы, человека вообще, а Его в особенности, представлена очень реально. С одной стороны — он не от мира сего, он чужд мелким волнениям толпы. А с другой — видно, бесконечно жаль ему ту толпу, которая сама не знает, что собирается делать».

«Наверное, Сандра права, — подумал Потемкин. — И назвать «полотном на религиозную тему» картину, которую уже сто с лишним лет назад посмотрели сотни тысяч людей, и наверняка она оставила глубокий след не только в памяти Павла Флоренского, но еще многих и многих… А потом она обрела новую жизнь на новой земле. Наверное, об этой панораме уже так нельзя говорить, как Лайон. Это полотно уже само вправе выбирать, кто ему нравится, а кто — нет.

И недаром же Грег Ставиский, по словам Грейслина, вел переговоры с руководством «Изумрудных Лугов» о возможности экспонировать панораму уже в новом, электронном виде, возя ее по всему свету. Может быть, даже «оживив» ее… Почему бы нет?»

Мысли Потемкина прервал вызов по скайпу из Сиэтла — туда приехал по делам его давнишний приятель Гоша Соколов, прекрасный программист. Тот самый, кстати, кто когда-то в Москве впервые рассказал Олегу о «Распятии». Бывают же совпадения!

Потемкин скайпом пользовался редко — почему-то не любил его, так же как не любил социальные сети, хотя и признавал их полезность. Но Гоше не ответить было нельзя, разговор затянулся — друзья давно не беседовали. И уже поздно ночью, укладываясь спать, Потемкин понял, что не досмотрел файлы по истории панорамы «Распятие». И напомнил себе, что надо обязательно узнать завтра у Грейслина, какую роль играло полотно в переговорах «Изумрудных Лугов» со Стависким.

* * *

На этот раз кабинет Грейслина был специально подготовлен к приходу гостей. Тяжелые занавеси были наполовину раздвинуты, и теперь видны были цветные мозаичные стекла необычайной красоты.

«Стекла — такие же, как в музее. И как в мавзолеях… — подумал Потемкин. — Да, фирма веников не вяжет».

И вспомнил Потемкин, как однажды в Дели руководитель одного из банков пригласил его в комнату для переговоров. Яркая была комната, радостная, светлая. Но, в общем, ничего необычного.

— Как вам здесь нравится? — спросил гостеприимный хозяин в белоснежном европейском костюме и в тюрбане.

Потемкин понял, что вопрос неспроста. Комната переговоров — не то место, о котором так спрашивают. Он огляделся — и увидел над собой золотой потолок, в котором, словно в зеркале, отражалась комната. Зеркало, положим, было кривое, но теплый свет сверху безусловно придавал комнате очарование и неповторимость.

— Замечательная идея — листовая медь высокой чистоты на потолке! — сказал тогда Потемкин хозяину. И понял, что совершил серьезную ошибку.

— Это — не медь, сэр. Это — золото, — прозвучало в ответ. И, видя, что гость не ожидал ничего подобного, хозяин добавил умиротворенно: — Я это сделал потому, что никто ничего подобного не делает. И не жалею: на переговорах под этим золотым потолком я, знаете ли, окупил уже сторицей все свои расходы на него.

…Старинные мозаичные картинные стекла, надо думать, стоили никак не меньше золотого потолка. Кроме того, были выгодно подсвечены античная скульптура в правом углу кабинета и три картины на стенах — явно подлинники, надо будет потом посмотреть при случае.

Сам хозяин кабинета в разгар рабочего дня выглядел свежим, энергичным и показался Потемкину значительно моложе, чем при первой встрече.

— Рад видеть вас снова! — Грейслин вышел из-за стола навстречу гостям.

— Взаимно. Позвольте представить Сандру Амальдено, нашего консультанта.

— Рад знакомству. Какой очаровательный у вас консультант!

Потемкину показалось, что Грейслин на минуту задумался, не поцеловать ли руку даме, но решил воздержаться. Ну-ну, у Сандры будет работа.

— Вы знаете, как важны консультанты в музейном деле! — начал Грейслин, усадив гостей. — По статистике, на подделках бессмертных произведений живописи делаются десятки миллионов долларов ежегодно. А кто в конечном итоге определяет подлинность? Консультанты. Высококлассные консультанты, я имею в виду. — Последовал красноречивый взгляд на Сандру. — Я уверен, что и в вашей профессии хорошие консультанты никак не менее важны.

— Ну хорошие профессионалы нигде не мешают. — Потемкин намеренно снизил тональность беседы. — Скажите, Эдвард — мы же с вами с первой встречи по именам, верно? Вот я заметил в прошлый раз и сейчас по началу разговора — вы говорите как музейный работник. А у вас ведь большое техническое хозяйство — цеха, которые создают все необходимое для погребения, еще цеха, где создаются надгробия, далее — ритуальные службы, и подготовка новых земель, и строительство… Хорошо поставленный маркетинг. Большой отдел продаж. Солидный процветающий бизнес. И музей в нем — только малая часть. Очень малая. Между тем вы общаетесь как человек искусства… И кабинет у вас… Не думаю, чтобы у многих директоров крупнейших музеев мира были такие кабинеты.

— Алек, я готов был уже на вас рассердиться, — улыбнулся Грейслин. — Знаете, как это выглядит для непредвзятого наблюдателя? Приходит человек из полиции… да, я знаю, что вы из Группы, не суть важно. И вот человек со стороны учит тебя, меня то есть, как тебе говорить о бизнесе, которым ты занимаешься уже тридцать лет… Я сказал: «Хотел рассердиться», — повторил Грейслин. — Но подумал, что не один вы поддаетесь впечатлению, которое обманчиво. Вы не обязаны знать, куда именно вы пришли. Кладбище — оно и есть кладбище — для всех. Но не для тех, кто заложил его основы. И не для нас, кто ведет этот бизнес, и я рад сказать, что наш бизнес процветает.

— Мы хотели вас спросить кое-что дополнительно о Греге Стависком.

Грейслин посмотрел на Потемкина, на Сандру.

— То есть вы просите меня не говорить общих вещей, а перейти к делу, я так понял? — холодно спросил Грейслин. — Смею думать, я не меньше занят, чем вы. Если я хотел что-то рассказать вам об «Изумрудных Лугах» — я уверен, это помогло бы вам понять многое в нашей работе. А значит, самим работать успешнее. Поэтому, если вы не хотите этих исторических экскурсов — давайте их пропустим, поговорим по делам. Но не удивляйтесь, если потом у вас возникнут вопросы, которых можно было бы избежать, если бы вы лучше знали предмет разговора. Итак, ваше решение.

— Мы слушаем все, что вы сочтете нужным рассказать, с интересом и вниманием, — сказал Потемкин внятно.

— Дело в том, что наш парк, созданный сто с лишним лет назад, создан не просто как город мертвых, а как Парк Искусства. Наш создатель, Ховард Китон, боготворил искусство. У него была своеобразная философия — он был уверен, что после смерти человека начинается его другое существование, и хотел сделать так, чтобы условия этого существования были прекрасными.

Не знаю, как там обстоит дело с ушедшими, но живые люди восприняли эту идею с большим энтузиазмом. И потому он создал парк, без вертикальных надгробий, где вертикальны только здания, кусты и деревья. И еще скульптуры — и отдельные мавзолеи, и скульптурные группы. Ховард ездил по всей Европе, скупая произведения искусства — старался приобретать подлинники, а там, где это не выходило, заказывал хорошие копии… Все в этом парке было наилучшим: чугунные ворота — больше аналогичных в королевском Букингемском дворце, три церкви — подлинные копии шотландских и английских церквей пятисот-шестисотлетней давности… Ховард спас от гибели картину «Распятие», которую вы, наверное, видели. Там была такая история… — Грейслин взглянул вопросительно — продолжать ли? Олег кивком подтвердил.

— В 1904 году Ян Стыка привез эту картину в Америку после триумфальных показов в Европе. Привезти-то он ее привез, а вот здесь с показами и прочим не сложилось. Ладно, сокращая длинную историю: Стыке здесь катастрофически не везло. То ли он не с теми людьми связался, то ли сам был как бизнесмен не слишком умелым… То ли просто не везло — этого ведь тоже нельзя скинуть со счетов.

Одним словом, экспозиция не состоялась. В одном городе не нашлось подходящего помещения, в другом — муниципальные власти воспротивились, в третьем — еще что-то… Отчаявшись, художник решил вернуться с картиной домой. Но на таможне оказалось, что он должен заплатить солидную пошлину — а денег у него не было. Итак, Стыка вернулся в Польшу без картины, которую здесь конфисковали… Беды художника на этом не кончились, все у него в жизни сложилось нерадостно. У меня такое впечатление, что он так и не оправился до самой смерти — а умер он в 1925 году в Италии.

Между тем великое полотно валялось на складе, обернутое вокруг телеграфного столба, и никому не было до него дела. Пока! Пока в 1944 году Ховард Китон, основатель «Изумрудных Лугов», не узнал об этой картине и о ее трагической судьбе. Ховард был человеком дела — он нашел в Европе сына Яна Стыки Адама и пригласил сюда — реставрировать картину отца. Работа по реставрации и подготовке экспозиции этого гигантского полотна заняла семь лет. Вы сами видели зал и сцену. Никаких других функций это здание не несет, прибыли от него никто не ждал и не ждет. Мы не берем ни цента с людей, которые приходят в этот зал, хотя расходы, как вы понимаете, солидные.

И еще добавлю: прах несчастного Стыки с согласия семьи перевезли сюда и захоронили рядом с дворцом, в Пантеоне Чести.

Дальше: рядом с этим дворцом — музей, где экспонаты высокого уровня. И вход бесплатный и туда тоже. Я уже не говорю о гигантской копии «Тайной вечери» в Мавзолее Славы… Только в этом году там прошло три концерта всемирно известных оркестров. Вот и скажите: имею я право говорить и думать как человек, причастный к искусству? То-то же!

Самое интересное — в наши церкви, построенные для отпевания, существует запись. Да, очередь живых людей, желающих отпраздновать здесь свадьбу, можете поверить?

— Не только поверить, но и подтвердить. Впервые я оказался на вашей территории как раз на свадьбе, — улыбнулся Потемкин. — Необычное чувство…

— Ну вот, значит, вы меня понимаете! Здесь и Рональд Рейган в первый раз венчался… И еще многие.

Грейслин перестал улыбаться — и сразу стал значительно старше.

— Это было как раз в той церкви, неподалеку от которой нашли Ставиского.

— Пожалуйста, подробнее о его планах, — попросил Потемкин. — Я вас так понял, они были связаны с панорамой?

— Как интересно: вы вот говорите «Панорама», и Ставиский так же о ней говорил. А мы это полотно так никогда не называли… Вот разница в восприятии — европейском и американском… Но тут это слово как нельзя более уместно. Потому что идея Ставиского заключалась в том, чтобы на основе этой великой картины устраивать что-то типа лазерного шоу — с демонстрацией на огромные аудитории… А сценами у него, по разным вариантам, могли быть либо стадионы, либо даже просто ночное небо.

Короче говоря, средствами современной техники картина становится доступной сразу огромным массам людей — такая у него была идея…

— Он просто знал историю, — не удержался Потемкин. — Сто двадцать лет назад толпы людей по всей Российской империи шли посмотреть это полотно и деньги немалые платили за вход…

— Ну да, я могу не знать подробностей. — Грейслин поморщился. — Но предложенный Стависким бизнес-план выглядел вполне убедительно. Он даже в Африку собирался везти полотно.

— В каком качестве вы его интересовали? Партнеры? Спонсоры?

— Ну, во-первых, без нас он просто не мог сделать ни шагу, потому что наша корпорация обладает всеми правами на «Распятие». И наш совет директоров не был уверен, что мы хотим такого широкого показа картины. Повторю:

«Изумрудные Луга» вот уже больше полувека несут огромные расходы, с этой картиной связанные. И смысл здесь в том, что нигде, кроме как у нас, это полотно увидеть нельзя.

— Словом, совет склонялся к тому, чтобы отказать Ставискому?

Сандра, как всегда, работала на контрастах: ангельская внешность и чрезвычайно прямые конкретные вопросы.

Грейслин замялся.

— Ну это еще было не решено окончательно. Но такое мнение существовало. И пользовалось поддержкой в совете.

— Как по-вашему, кому мешал Ставиский? — снова вступил в разговор Потемкин.

— Из тех, кого я знаю по бизнесу, — пожалуй, никому. — Грейслин отвечал прямо и быстро. Пожалуй, слишком быстро — как будто ответ был готов заранее. — Но надо помнить, что интересы Ставиского были разнообразны…

— Например, интерес к похищению из вашего музея антиохийского Потира, которое он успешно осуществил. Мы арестовали его партнера, он дает показания.

Грейслин замолчал надолго.

— Мне, конечно, сообщили, что вы произвели на нашей территории арест, — сказал он наконец. — Но я никак не думал, что это связано с похищением Чаши. Считал, что задержан подозреваемый в убийстве. Как раз собирался у вас спросить при встрече.

— Вы не ошиблись, — охотно подтвердил Потемкин. — Арестован один из подозреваемых. Но если степень его участия в убийстве еще выясняется, то факт того, что именно они с Грегом Стависким похитили Чашу, можно считать выясненным и доказанным.

— Новый день и новое дерьмо, — пробурчал себе под нос Грейслин, но вполне разборчиво.

— Как, по-вашему, могло осуществиться хищение антиохийского Потира при таких экстраординарных мерах безопасности? — поинтересовался Потемкин как можно более нейтрально.

— По ситуации меры были обычными… Не у нас одних экспонируются драгоценные предметы, и, как вы, наверное, в курсе, отнюдь не только у нас их похищают. Полиция ведет следствие…

— Отдавая должное нашим коллегам, отмечу, что с их методами и подходами преступление вряд ли было бы сегодня раскрыто.

— Значит, Чаша найдена?

— В том-то и дело, что нет… Ставиский успел ее забрать у партнера перед… перед тем, как его убили. И нахождение Чаши — один из главных вопросов, которые интересуют следствие. Но есть и другие вопросы…

— Например?

— Например, то, что ночью, во время похищения, парк был практически без охраны, — подключилась к разговору Сандра. — А без охраны парк был потому, что ваш охранник развлекался в патрульной машине с дамой по имени Джинна. Хотелось бы знать, что вы об этом думаете?

Грейслин долго смотрел на Сандру, решая, что сказать.

— Вот уж не думал… — вымолвил он наконец. — И думать не мог, что после тридцати лет безупречной работы в моем собственном кабинете мне будет учинен допрос — да еще в такой безобразной тональности.

Не впервые на глазах Потемкина человек в процессе разговора менялся внутренне и внешне, как Грейслин сейчас. Наблюдать это было всегда непросто, однако чаще всего такая перемена — первый признак того, что следствие на верном пути.

— Господин Грейслин, то, что сейчас происходит, — беседа, а не допрос. Однако вынужден напомнить — речь идет об убийстве. Поэтому, если окажется необходимым, вы будете официально приглашены на допрос уже в значительно менее уютном помещении. Пожалуйста, ответьте консультанту Амальено.

— Порочная ситуация, — выдавил из себя наконец Грейслин. — К сожалению, рано или поздно так должно было произойти. Но раз уж вы это знаете, то вот вам мое ощущение — этот парень, Мартин Дэвис, не случайно устроил это экзотическое свидание с Джинной именно в этот вечер и именно в этот час. Вы же профессионалы… Совпадения хороши, когда они — действительно совпадения.

— Вы хотите сказать, — продолжала Сандра своим низким голосом, от которого, как она точно знала, мужчины сходили с ума, — хотите сказать, что подозреваете, что охранник Мартин Дэвис был соучастником хищения?

— Именно это я и хочу сказать, консультант Амальдено. — Грейслин нервно потер руки. — И цель его в таком случае ясна: во-первых, отвести удар и подозрения от себя. Во-вторых, вмешать в дело ни о чем не подозревающую Джинну — а она, вы же знаете, как ребенок…

— То есть вы полагаете, — уточнил Потемкин, — что охранник был в сговоре с похитителями?

— Ну, судя по тому, что вы мне сейчас рассказали, это логично предположить. И более того, — Грейслин думал вслух, — более того, я не поручусь, что и к тому, что произошло со Стависким, Мартин не приложил руку.

Потемкин потер переносицу, поглядел на вице-президента «Изумрудных Лугов» выжидательно, но ничего не сказал. Тяжелое молчание в кабинете прервала Сандра.

— Скажите, господин вице-президент, — спросила она почти задушевно, — сколько времени продолжаются ваши отношения с Джинной Хастингс?

* * *

Ночные звонки — не к добру. Этот не был исключением.

— Извините, шеф, — проговорил в трубку Лайон. — У нас ЧП. На кладбище найден труп Мартина Дэвиса. Мне звонил начальник охраны Эрик.

— Еду.

Ночной Лос-Анджелес — это хорошо. Потому что дороги пустые и ничто, кроме редких светофоров, тебя не останавливает. Зато светофоры по ночам переключаются на режим, который всегда казался Потемкину нестерпимо долгим. Но включить мигалку и ехать на красный повода не было. Так или иначе, Мартин Дэвис уже умер, и ему не поможешь. И то, что эта смерть, какой бы ни была ее причина, произошла на ночном дежурстве в «Изумрудных Лугах», казалось почти зловещим. Вот тебе и Парк Искусств, вот тебе и свадьбы, вот тебе и страна покоя и забвения…

Мартин лежал на асфальтовой дорожке у входа в церковь — ту самую церковь, где на стенах стихи Киплинга. «И взрыв этой петарды произошел здесь же, — вспомнил Потемкин, — и Ставиского усадили к памятнику неподалеку отсюда… Что Лайон рассказывал Олегу о словах Мартина Дэвиса? Кажется, Дэвис эти слова именно об этой церкви говорил? «Проклятое место… — говорил Мартин Дэвис. — Стараюсь там не бывать. Проклятое место…» Выходит, он был прав».

Правая рука Мартина была вытянута вперед, и в ней было что-то вроде авторучки — только чуть подлиннее и потолще. «Это та самая палочка-отмечалочка…» — вспомнил Потемкин. И тут же вспомнилось ему, как Лайон горячо, с необычными для него подробностями, рассказывал, как он сам ночью около какой-то церквушки искал на дверях блестящую кнопку, чтобы отметиться. Нашел — и прогремел взрыв…

Потемкин вернулся к телу, осмотрел внимательно, но менять положение и переворачивать не стал.

— Глетчер?

— В дороге.

— Как это произошло?

О’Рэйли знаком подозвал Эрика Редвуда, все время стоявшего в нескольких шагах от них, но ближе не подходившего.

— Вы здесь были, когда это случилось?

Редвуд волновался, лицо шло красными пятнами.

— Я сегодня здесь на всю ночь, сэр.

— Почему? Мне говорили, что ночью дежурит один человек.

— В принципе, правильно. Но раз или два в месяц я выхожу в ночную смену тоже — просто проверить, как обстоят дела. Потом, бывает, «транзит» приходит… Это когда покойников везут в другие города. Я должен оформлять. Иногда, чтобы не мельтешить вдвоем, Мартин в эту ночь не выходит. Или вот, скажем, когда ваш сотрудник приходил — я здесь был, сэр. Потом уехал.

— Так что же случилось сегодня? — Потемкин не смотрел на собеседника. Внимательно слушая его, он шаг за шагом, медленно поворачиваясь, оглядывал окрестности церквушки, хотя в ярком луче единственного фонаря, терявшемся в густой листве, многого не увидишь…

— Я приехал к одиннадцати, сэр, — докладывал Редвуд. — Мы вместе с Мартиным сделали первый патрульный объезд — обычно его маршрут включает восточную часть парка. Ну я и не вмешивался. Просто сидел рядом. Разговаривали — как обычно…

— О чем разговаривали?

Редвуд замялся, но ненадолго.

— А, теперь-то чего? У Мартина была, на дежурствах во всяком случае, одна тема — он о любви своей говорил… к Джинне. Мы с ребятами уже смеялись над ним. Ну ладно, люби ты кого хочешь и сколько хочешь — тебе же никто не мешает… Как она, Джинна его, обожает говорить: «Ты — свободный человек в свободной стране». Но Мартин, знаете ли, он всерьез был в нее влюблен. Чем уж она его так прельстила — понятия не имею, сэр.

— Конкретно, о чем он сегодня говорил? — спросил Потемкин, поморщившись.

— Да понимаете ли, я ведь не запоминал. Я его и слушал-то вполуха. Тема его мне давно известна, а говорил он обычно о том, какая Джинна умная и красивая и как она ему в жизни помогает.

— Мне кажется, что вы говорите иронически, или это так и есть? — осведомился Потемкин.

— Да называйте вы как хотите! — Редвуд с досадой даже махнул рукой, но тут же опомнился: — Извините, сэр. У нас у всех, короче, есть свои закидоны. И когда человек садится на своего любимого конька — что с ним делать, скажите? Не станешь же прерывать — обидится. А обижать-то его не за что.

— Попробуйте вспомнить именно сегодняшний разговор все-таки.

Редвуд вздохнул глубоко. Сосредоточился.

— Говорил он, какая Джинна умная. И как она предвидела все, что произойдет…

— Точнее.

— Ну что Чашу украдут. Что Грега убьют.

— Как — предвидела?

— Вроде бы она ему заранее все это говорила.

— А вы?

— Сэр, мы с вами всю жизнь под погонами. Мало ли кто о чем болтает, тем более когда там такая любовь цветет. — Слово такая было выделено так, что невозможно не заметить.

— Вы хотите, чтобы я вас спросил, какая именно любовь имеется в виду?

— Да, сэр. Хочу. — Эрик поймал взгляд Потемкина и продолжал, глядя ему прямо в глаза: — Потому что Джинна эта — с кем она только не была…

— И с вами — тоже?

Редвуд сглотнул слюну.

— Я с ней не был, врать не стану, сэр. Считаю, это последнее дело, когда она — с товарищем моим. Но, знаете, каждый мужик точно знает внутри — готова ему женщина дать или нет. И с ней у меня по этому поводу вопросов не было…

— Еще о чем говорили?

— Когда подъехали сюда, Мартин сменил пластинку. У него была другая навязчивая идея, сэр, — о том, что тут проклятое место.

— Где, на «Изумрудных Лугах»?

— Нет, конкретно здесь, около этой церквушки. Он был прав, кстати… Здесь постоянно какие-то несуразицы случаются. И еще он сказал, что очень рад, что скоро от нас уйдет — надоело покойников будить по ночам.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Вернулись мы в конторку. — Эрик успокоился и говорил негромко и сосредоточенно. — Я занялся своими бумагами — набирается канцелярской работы, знаете, днем не успеваешь. Мартин сел к занятиям готовиться — до следующего патрульного выезда. Он должен был в час или в полвторого начать. По правилам не положено, чтобы сотрудник охраны что-то постороннее делал на дежурстве, но я на это смотрел сквозь пальцы — если территория аккуратно патрулируется несколько раз за ночь, если отчеты пишутся грамотно, если нет нареканий — черта ли придираться, сэр? Словом, у нас был такой негласный договор, и занимались мы каждый своим делом.

— А на бильярде не было желания сыграть?

Редвуд усмехнулся криво:

— Если кто-то вам расскажет, что видел Эрика Редвуда с кием в руках — сразу задерживайте его как лжесвидетеля, сэр. Бильярд — это не мое. И карты — тоже. Вот если кун-фу или карате — я готов.

— Как вы его нашли, Редвуд?

— Как… Сперва я занят был. У меня там вызов № 1 был, «транзит». Это довольно долго длится, сэр. Закончил с ними, вызываю Мартина по рации — нет ответа. Я сел в свою машину и поехал его маршрутом. Сначала увидел, конечно, грузовичок. Потом — его, Мартина. Он лежал вот так, как сейчас. Пульс щупаю — не найду. Фонарик поднес к губам — стекло не тускнеет. Вызвал «Скорую», помчался встречать — иначе им не войти, во-первых, и нас не найти, во-вторых. Позвонил по команде. Грейслина разбудил. Вашего сотрудника — тоже.

— Что «Скорая»?

— Да я и сам понимал прекрасно, что им тут делать уже нечего, но не мог же я их не вызвать, сэр? Приехали, констатировали смерть. У Мартина был какой-то порок сердца — это я только сегодня вспомнил. Лекарства он пил. Говорить о болезни не любил, хотя я по должности знал об этом…

— Хорошо. К вам еще обратятся, если понадобится.

Потемкин и О’Рэйли отошли в сторону. Около тела уже возились эксперты.

— Что думаешь?

— Видимых визуально причин смерти нет, — сказал Лайон неуверенно. — Когда дело обстоит так, то статистически в семидесяти шести процентах случаев причиной смерти является заболевание покойника — явное или скрытое.

— А в остальных? Что твоя статистика говорит?

— Чаще всего — яд. Дальше — уже экзотика: психоделические воздействия и так далее… Можно пренебречь.

— Ничем, мой друг О’Рэйли, пренебрегать не надо. Ибо, — Потемкин с Лайоном, разговаривая, неторопливо обходили темную церковь, светя себе фонарями, — ибо, как говорил Вильям Шекспир: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…»

— А дальше, шеф? — хитро улыбнулся О’Рэйли. И продолжил, не дожидаясь ответа: — «Но не об этом речь, друзья мои! Вновь поклянитесь милостью небес, чего б я необычного ни сделал: прикинулся, допустим, дураком иль кем еще, — меня не выдавать ни мимикой, ни жестом, ни улыбкой…»

— Если ты теперь знаешь поэзию так же, как статистику, — я сдаюсь! — поднял руки Потемкин. — Но где Глетчер?

Глетчер курил в стороне, вид у него был сердитый.

— Не решаюсь подойти, — сказал Потемкин на расстоянии.

— Решайся! — Глетчер погасил догоревшую сигарету в карманной пепельнице, щелкнул крышкой. — Работая с тобой, Потемкин, лишаешься остатков бытового покоя. И непонятно почему. И что это ты взял за манеру — собирать убитых на кладбище, даже и на таком привилегированном?

Потемкин смотрел молча, выжидал.

— Чего уставился? — Глетчер поправил кепку. — Я тебе пока абсолютно ничего не говорил, но ты же, приятель, попросишь, как всегда, мое частное, совершенно приватное предварительное мнение?

— Попрошу.

— Вот тебе: одна рука. Один почерк. Одна причина смерти. Почти незаметная точка на шее — ее и в нашей лаборатории при спецосвещении разглядеть трудно. Если бы у меня не было свежего опыта с твоим поляком — я бы точно ничего не заметил.

— А как насчет сердечного приступа?

— Скажу тебе все либо сегодня вечером, либо, по крайности, завтра. Но ты же знаешь — старика Глетчера на мякине не проведешь.

Потемкин дождался, пока уехали все — и представители прокуратуры, и эксперты, и фотограф. Отправил Лайона с Редвудом ожидать его в дежурку. Он хотел быть на месте преступления один.

«Сколько веревочке ни виться…» — гласит русская поговорка. Правильная поговорка, мудрая. Вьется веревочка преступлений, затягивается в узелки — один другого круче, но настанет минута — и придет веревочке конец. Потемкин кожей чувствовал, что сейчас он недалеко, конец этой веревочки, что он где-то здесь, рядом, в роскошном парке «Изумрудные Луга». Более того, невдалеке от этой церквушки, где только что убили человека, а недавно — и еще одного.

Небо на востоке чуть начинало светлеть. Потемкин отошел на несколько шагов назад, к аллее, где остановил Мартин Дэвис свой грузовик. Вот он вышел. Стал подниматься по узкой дорожке к церквушке. Зачем? Он же не любил эту точку маршрута, старался здесь никогда не отмечаться, тогда почему? Потому что его начальник Эрик сидел в конторке? Но Эрик не видел, где именно отмечался Мартин, — для этого нужно скачать данные с «палочки-отмечалочки» в компьютер и расшифровать, в режиме реального времени этого не увидишь. Так что же тогда?

А может быть, Эрик Редвуд не сидел в конторке? Может быть, он поехал с Мартином во второй патруль? И снова слушал его разговоры о Джинне, и велел ему повернуть к этой церквушке… Представим — они выходят из грузовичка вдвоем. Идут к дверям. Эрик подшучивает над нелюбовью Мартина к этому месту… Если Глетчер прав, то ничего другого произойти не могло — нет больше ни души в мемориальном парке «Изумрудные Луга»…

Хотя мало ли что? Кто-то из рабочих приехал пораньше?.. Диспетчер отлучился с места? Привезли покойника по вызову № 1?.. Люди помирают круглосуточно, и круглосуточно дежурят сотрудники «Изумрудных Лугов». И кто-то из них убил сотрудника охраны Мартина Дэвиса, который знал все о ночной жизни парка и беззаветно любил женщину по имени Джинна.

Потемкин подошел к церквушке слева. Каменная стена, фонтанчик, тихо журчащий в тишине. И стихи Киплинга. Надо же! Снова из тех, что Потемкин знал и любил:

Слезы растрать, и грезы растрать,

И лучшие дни труда,

Для той, что об этом не хочет и знать.

А правду сказать — и не может узнать,

И не поймет никогда.

Да, был глупец.

Он отдать поспешил —

Впрочем, как вы и я —

Совесть, и честь, и порывы души

Той, для которой все это — гроши.

А может быть, этим глупцы хороши —

Так же, как вы и я?

«Потому настоящие стихи и живут, — думал Потемкин, — что поэты говорят правду о том, о чем мы в жизни предпочитаем помалкивать. Непонятно, какую роль играла Джинна в смерти Мартина Дэвиса, но какую-то играла, это точно».

* * *

Леонас Петкунас сломался на вторые сутки допроса.

Да, он хотел смерти Грега Ставиского. Он решил это для себя после того, как Ставиский обманул его трижды. Флирт с Лизеттой, женой. Безобразное ухаживание (Петкунас не хотел вслух даже употреблять другой глагол), так вот — безобразное ухаживание за доченькой, маленькой Кэтти. Петкунас понимает, что на дворе — двадцать первый век, но есть законы божеские и человеческие. Его Кэтти — не какая-нибудь подзаборная, она воспитана в любови и в достатке, в хорошей семье. Она несовершеннолетняя, черт побери, — уже за это подонок должен был отвечать перед законом.

В-третьих, Грег и его, Леонаса, прямо обманул: после недельного отсутствия появился ниоткуда, заставил Петкунаса вынуть из банковского сейфа Чашу, которую Леонас сдал туда на хранение, и снова исчез, наобещав с три короба. Но Петкунас уже не верил его обещаниям.

И Леонас позвонил Майклу, с которым встретился раньше, на неделе, передал заказ и оставил задаток за работу. Уговор был такой — Петкунас взял еще неделю на то, чтобы отследить развитие событий. Кто его знает — вдруг поляк возьмется за ум и выполнит обещанное? Тогда Петкунас дает Майклу отбой, Майкл оставляет себе половину задатка, и они расходятся восвояси.

Если же Ставиский не появляется — Майкл обещал решить вопрос в течение трех дней. Так оно и произошло. И, когда это случилось, Петкунас не испытал никакой радости. Вроде бы и ничего не почувствовал, но что-то с ним произошло… Сам себе удивлялся Леонас: словно что-то свалилось на него — и он должен был тащить на своих плечах непосильный груз.

До того Леонас если и ходил в костел, то только по праздникам. А теперь дня не проходило, чтобы не зашел, не помолился. Отпускало душу, только ненадолго. Думал об исповеди, но не решался. Понимал, что хоть тайна исповеди и существует, но ксендзы — тоже люди. И вообще, не зря немцы говорят: «Что знают двое — знает свинья».

Одному только удивлялся Леонас Петкунас — договаривались, что Майкл позвонит, как только заказ будет выполнен, и Леонас немедленно рассчитается окончательно. Звонка не последовало — ни в день смерти Ставиского, ни на следующий. Петкунас не считал себя специалистом, но знал, что денежные расчеты — всегда вещь деликатная, а в преступной среде — тем более. Позвонил Майклу сам — тот не ответил. Позвонил на следующий день еще раз — оставил сообщение. Реакции никакой не последовало.

Так что лежали приготовленные наличные доллары в аккуратном свертке в банковском сейфе Петкунаса и ждали своего часа. Не дождались пока.

То, что Леонас Петкунас начал сотрудничать со следствием, сильно облегчило его положение на будущее — ему обещали снижение срока до минимального, облегченный режим и все, что положено при работе с человеком, который согласился сотрудничать. Теперь на повестке дня стал вопрос с Майклом — кто это такой, поначалу следователи не знали. Не знал о нем ничего, кроме имени, и Петкунас. Встречались они в ночном стрип-клубе в районе даунтауна — по словам Петкунаса, Майкл был там владельцем или одним из владельцев, вот и все подробности.

Владельцем клуба действительно числился Майкл Скварелли, но по фото Петкунас его не опознал — нет, он разговаривал с другим Майклом. Информант Группы, участник одной из мексиканских банд «Эксилор», давно действовавших в том районе, предположил по словесному портрету, что речь идет о Ньюте Коста, фактическом хозяине этого клуба и еще ряда подобных заведений в том районе, крупном деятеле подпольного бизнеса. На фото Ньюта Петкунас без сомнений опознал того человека, с которым встречался.

Вызывать Ньюта Коста для дачи показаний в офис Группы было потерей времени, и только. Отслеживать его действия в прошедшие две недели — невозможно: судя по тому, что Потемкин знал о нем, Коста стоял во главе крупной организации, и кого именно он выбрал для исполнения заказа по Грегу Ставискому, понять было совершенно невозможно. Более того: источник в «Эксилор» сообщил, что даже просто увидеть Ньюта Косту — дело сложное. Тех, кто приходит без договоренности в клуб, к нему не допускают: «К сожалению, его сейчас нет…» Уже много лет Ньют Коста живет так, и не случайно Петкунас знал его под чужим именем. Однако источник дал и конструктивную информацию. У Ньюта Коста есть слабость: когда в клубе случаются какие-то разборки — стычки, драки, выяснения отношений, — он обожает разбирать эти случаи сам. «Наподобие судьи Джуди[3], — сказал источник. — Особенно если хорошенькие дамы замешаны…»

Так и появился план: идти на встречу с Ньютом, не раскрываясь. Посидеть в ночном клубе под видом обычных посетителей. Познакомиться с обстановкой, понаблюдать. А уж после попытаться выйти на прямой контакт.

— Шеф, — сказал О’Рэйли задумчиво. — Идти в ночной стрип-клуб в даунтауне? Одному? Я понимаю, что вы — человек рисковый. Но тут даже вероятности просчитывать не надо. У вас будут неприятности, гарантирую.

Потемкин засунул карандаш в точилку, послушал, как она жужжит, вынул карандаш, полюбовался на заточку, взял следующий.

— Друг мой, О’Рэйли, — сказал он проникновенно. — Во-первых, я никогда не был рисковым. Я же не переодеваюсь, не делаю на шее татуировки, словом, не строю из себя человека, который принадлежит к типу людей, посещающих этот клуб. То, что я не собираюсь предъявлять удостоверения при входе, — это мое право. А во-вторых, я иду не один. Я пригласил меня сопровождать нашу милую Сандру. Ты знаешь, она ведь очень хорошо стреляет…

И Потемкин вышел из кабинета, легонько похлопав по плечу онемевшего от удивления Лайона.

* * *

Стрип-клуб был обычный — малоприметное и малоприглядное двухэтажное здание. На фасаде ядовито-фиолетовые неоновые трубки — будто из тридцатых годов прошлого века — изображали обнаженные женские силуэты. Потемкина и Сандру встретили дюжие охранники. Осмотр при входе. Металлодетектор.

— У нас строгие правила для посетителей. Сами с девушками не заговаривайте. К вам подойдут — тогда говорите. Ни в коем случае не прикасайтесь руками — даже если она выполняет «вступительную процедуру» у вас на коленях. Получайте удовольствие, но не вздумайте пускать руки в ход. К вашей даме относится то же самое. — Это короткое вступление вполне интеллигентно и на хорошем английском, без всяких признаков бандитского жаргона, выдал парень с квадратным лицом и шрамом над губой. И дальше — без паузы: — Как будете платить? Чеки не принимаются. Кредитной картой — с удовольствием.

— Наличные?

— Бога ради. Не забудьте получить квитанцию…

Внимательный взгляд — и с полуулыбкой:

— Если хотите, конечно.

Внутри был полумрак. На небольшой эстраде танцевала у столба девушка с голой грудью. Хорошенькая, но, на взгляд Потемкина, слегка вульгарная.

— Могли бы за такие деньги предложить чего-то и получше, — высказалась Сандра вполголоса.

Уселись на полукруглый диванчик, заказали официантке коктейли: Сандра — «Маргариту», Потемкин — джин с тоником. Сидели, поглядывая по сторонам.

— Мы как в зоопарке, — буркнула Сандра.

— В смысле — на нас смотрят?

— В смысле — мы смотрим…

На самом деле смотреть было особенно не на что. В последний раз Потемкин был в стрип-клубе в Нью-Йорке лет пятнадцать назад, может, даже больше. Там, в районе Таймс-сквер, и внешне помещение было более привлекательно, и девушки внутри были поярче… А может, просто показалось — хотя бы потому, что тогда Потемкин был моложе.

— Я надеюсь, вам не скучно… — вполголоса проговорила за спиной Олега подошедшая девушка в мини, то есть практически без юбки вообще, на высоких каблуках, чулки сеточкой. Классика.

— Нет, мы со спутницей совсем не скучаем.

— К вашей спутнице сейчас подойдет моя подружка. А мы пока можем с вами побеседовать. Меня зовут Клер. А вас?

— Ну, например, Боб.

— Пусть будет Боб. Хочешь, Боб, я с тобой проведу маленькое вступление в наш клуб? Недорого, всего тридцать долларов. Получишь удовольствие.

— А что это — вступление?

— А вон, погляди!

Справа у стены в ряд расположились удобные полукресла — метрах в полутора одно от другого. Два были заняты — двое мужиков сидели, развалясь, свесив руки по бокам кресел. У каждого на коленях лицом к нему сидела девушка в бикини. Девушки как бы исполняли нечто вроде танца, одновременно лаская мужчин, гладя их по лицу, по плечам, по груди.

— А мужчинам что, запрещено двигаться? — поинтересовался Потемкин. — Это об этом нас на входе предупреждали — чтобы руками ни к чему не прикасаться?

— Можно и руками прикасаться, Боб… Только это уже не здесь. Это — на втором этаже, если захочешь.

— Пока не хочу, Клер. Дай мне оглядеться, я тебя позову.

— Не надо звать. Я сама подойду, позже… А ты откуда такой робкий, не из Милуоки?

— Не угадала.

Потемкин краем уха услышал, как почти такая же беседа происходит с Сандрой, — и ухмыльнулся. Сандра восприняла его предложение отправиться в стрип-клуб с большим энтузиазмом — никогда не была, оказывается. Ну что ж? Пусть набирается жизненного опыта.

На эстраде девушки менялись. В зале, кроме Сандры, были еще три женщины, остальные мужики. Главным образом в возрасте, но позже вечером появились и компании молодых ребят в майках, с бритыми или полувыбритыми головами и в татуировках. Одна компания расположилась совсем рядом. Тут и сцены не надо — было на что посмотреть. Совсем юная девушка, сидевшая с краю, забросила ногу на ногу, по ногам спиралью снизу вверх вились татуировки, изображавшие русалочьи хвосты, и уходили под коротенькую юбку. У ее кавалера, которой был лет на десять старше, голова была гладко выбрита, и на ней в три цвета — синий, красный, зеленый — был изображен Эмпайр Стейт Билдинг, а вокруг него шли затейливые орнаменты — как ни странно, военной тематики: ракеты, снаряды, танки.

Сандра потянула носом… Да, по залу поплыл явственный запах марихуаны. Сандра указала глазами на правый от них угол — там, у стойки, сидел с безразличным видом человек, перед которым стоял стакан колы. Он к нему время от времени прикладывался, на сцену не смотрел, вид у него был скучающий. К нему то и дело подходили посетители из зала, и тогда он неторопливо слезал с табурета и выходил вместе с пришедшим в сторону, где помещались уборные. Возвращался. И через какое-то время все повторялось снова.

Потемкин кивнул Сандре, давая понять, что заметил ее знак.

— Но учти, — проговорил он вполголоса, — это, у стойки, — уже не травка. Что-то покрепче.

Снова подошла официантка:

— Повторить?

— Не надо. Мы наслаждаемся… — пояснил Потемкин.

В общем, ничего необычного не происходило. Общее впечатление было именно таким, какого Потемкин и ожидал. Он поглядел на часы и подумал, что сейчас, по логике вещей, можно уже и спросить, где хозяин…

Так бы оно и случилось, но Потемкин с Сандрой почему-то не понравились веселой компании, расположившейся по соседству. Молодые люди из этой компании пришли в клуб уже навеселе.

«Обдолбанные, скорее всего, — решил про себя Олег. — Обдолбанные и конфликтные. А это уже лишнее. Впрочем, может, их специально подсадили к необычным гостям? Так или иначе, деваться уже некуда. Не вставать же, не пересаживаться…»

Да и мест свободных в зале к этому времени уже не было.

Поначалу соседи, глядя на Сандру и Олега, перешептывались и смеялись нарочито громко. Потемкин делал вид, что не замечает ничего. Сандра кусала губы. Соседи продолжали шуметь. Особенно старались тот, с небоскребом на голове, и один из его приятелей, у которого была оставлена узкая, сантиметра в три шириной, полоса волос от лба до затылка. Свободное пространство было занято синими звездами разной величины. Весил он больше ста килограммов, носил майку с коротким рукавом. Кожа рук не была видна — сплошные татуировки от кистей до плеч, такое впечатление, что он весь покрыт татуировками…

Распределение ролей было ясным: тот, с небоскребом, — заводила, сплошь татуированный — ударная сила. При взгляде на такого у обывателя желания вступать с ним в конфликт не возникало. Татуированный это понимал.

Потемкин взглянул на часы — хозяин должен был уже появиться… Ну для порядка еще минут пятнадцать надо бы обождать. Но просидеть спокойно эти минуты не удалось.

— Послушай, кекс, вы чего с твоей шмарой скучаете? — сделав глубокую затяжку, обратился к Олегу «небоскребник». — Она у тебя старушка… А ты не хочешь свежачка попробовать? — Он указал на свою девушку с русалочьими хвостами на ногах. Девушка радостно рассмеялась.

— А мы с твоей старой пусей развлечемся… — пробасил толстяк в майке.

Потемкин огляделся. На сцену поднялась новая исполнительница. Предыдущая спускалась, доставая из трусиков мятые банкноты. Человек у стойки снова слез со стула и отправился в туалет с очередным клиентом. Охранник у дверей, наблюдавший за шумной компанией соседей Олега, отвернулся. Ну ладно. Значит, так тому и быть.

— Ты это мне? — спросил Потемкин равнодушно.

— Тебе, кекс, тебе. Ты один у нас тут такой — в галстучке.

— Знаешь, парень, не стоит тебе залупаться, — сказал Олег негромко, поднимаясь на ноги. — Будут неприятности.

— Что ты сказал? Залупаться? Это я — залупаюсь? Да я тебя, папаша… — и «небоскребник» потянулся рукой к галстуку Олега.

Тянулся он совершенно зря. Неожиданно для зрителей Потемкин сделал молниеносный разворот на одной ноге через правое плечо и ударил «небоскребника» наотмашь. Удар получился удачный — нападавший рухнул как подкошенный. Краем глаза Олег увидел, что толстяк замахнулся на Сандру, но сам сделать ничего не успел: остроносая туфля Сандры погрузилась татуированному в живот — тот согнулся пополам, выкрикивая ругательства.

Раздался звон разбитой посуды. Прервалась музыка. Кто-то из женщин истошно завизжал. К месту драки спешили с трех сторон охранники.

Потемкин выждал мгновение тишины и сказал громко и отчетливо:

— Нам нужно видеть Ньюта.

В помещении, куда привели Потемкина и Сандру, окон не было. Путь туда шел извилистыми коридорами, переходами, лесенками… Прямо замок какой-то, а не кулуары стрип-клуба.

Ньют Коста (Потемкин сразу узнал его по фото) сидел за столом потрясающей красоты. «Музейная вещь, — определил Потемкин, глядя на затейливую резьбу. — Восемнадцатый век, начало, Людовик XIV, стиль рококо… Пожалуй, эбеновое дерево… И кресла в его кабинете — под стать. Ну, может, чуть помоложе».

В комнате, кроме Ньюта, находились еще трое — типажи, напоминавшие голливудских актеров, из фильма в фильм играющих итальянских мафиози. Вот она, правда жизни.

— Это они, сэр. — Охранник отступил в сторону, и Потемкин понял, что Ньюту уже доложено о стычке в зале.

Ньют Коста с удовольствием потянулся в своем кресле — слышно было, как хрустнули суставы. Прихлебатели в костюмах устроились на своих местах поудобнее: предстояло нечто вроде суда — видимо, такое развлечение устраивала себе время от времени эта публика… Что же, каждый ублажает себя как может. Видный писатель рисует большой палец собственной ноги. И публикует эти бессмертные рисунки. Режиссер пишет стихи. И тоже публикует… Стихотворец пытается снимать фильмы… А вот уголовники балуют себя, организуя подобие суда — да не по-блатному, а по-настоящему.

— Значит, нарушаете порядок и избиваете соседей, — начал Коста миролюбиво. Тон был вполне нейтральный. Как же: он — судья, олицетворение справедливости. — И вы, дамочка, так ловко этого толстяка приложили — прямо как профи, я бы сказал.

— Она и есть профи, — сообщил Потемкин в той же тональности, доставая удостоверение. — Мы из Группы. Вот, ознакомьтесь.

Если Ньют Коста и был разочарован, то никак этого не выразил.

— Но это не дает вам права…

— Господин Коста, — перебил Потемкин. — Ваши посетители вели себя непристойно. Но это полбеды. Если бы мы хотели вам неприятностей, то здесь бы уже была полиция, и я не исключаю, что ваш бизнес был бы закрыт… Ну на некоторое время хотя бы. Тут у вас и наркотой торгуют вовсю, тут и услуги проституток, запрещенные штатом Калифорния. И не заставляйте меня интересоваться, есть ли у вашей охраны право на ношение оружия. Насколько я знаю, в заведениях, подобных вашему, охрана не должна быть вооружена, а нас вели сюда под дулом пистолета… Поэтому давайте перейдем к делу. Нам надо поговорить с вами с глазу на глаз.

Ньют Коста смотрел на Потемкина, не мигая. Потом медленно повернул голову в сторону худого носатого человека в полосатом костюме — видимо, главного своего помощника:

— Билл, слышишь? Господа хотят беседовать со мной.

Он больше ничего не сказал, но через минуту в кабинете остались они втроем.

Наверняка кто-то стоит сейчас на стреме за дверьми, кто-то, вероятно, смотрит и слушает происходящее по видео — но это уже их заботы, не Потемкина.

— Да вы садитесь, господа! — пригласил Ньют Коста с широкой улыбкой. — Леди, прошу вас, не стесняйтесь.

— Мы здесь по поводу убийства Грега Ставиского.

И снова тишина.

— Рад бы помочь, — проговорил наконец Коста, — но я понятия не имею, кто это такой. Кроме шуток.

— Вот фото.

Ньют Коста обстоятельно пересмотрел фотографии одну за одной.

— Ну да, я вижу, что его убили и посадили куда-то, как цветочек в горшке. Но я, повторяю, с ним незнаком.

— Давайте будем точны в выражениях, — вступила Сандра. — Вы могли сделать это и не будучи с ним знакомым. Вы — или ваши люди.

— Леди, конечно, мы можем многое. И многое делаем. — В голосе Ньюта Коста было довольство человека, создавшего стабильный прибыльный бизнес и потому уверенного в завтрашнем дне. — И не надо ловить меня на слове. Когда я говорю что-то — я имею в виду именно то, что я говорю. С другой стороны, как вы понимаете, я не мог бы вести этот и другие бизнесы, не имея налаженных связей с вашими… хм-м… коллегами. Поэтому я не хочу вас подводить, а, наоборот, готов дать самую полную информацию, если вы, в свою очередь, мне что-то подскажете. Я жду.

— Скажите, мистер Коста, почему многие знают вас не по настоящему имени, а как Майкла?

— А, это? — Ньют усмехнулся. — У меня в юности была такая кличка в нашей… группировке. И осталась. А я не считаю нужным разубеждать тех, кто меня так называет, — мне это не мешает.

— Под этим именем вас, в частности, знает человек, которого зовут Леонас Петкунас, — продолжал Потемкин. — Примерно недели две назад он обратился к вам с заказом на убийство Грега Ставиского. И вручил задаток…

— Леонас… Странное имя.

— Вы его могли знать как Лео.

— Наверняка мог бы, — Коста покачал головой. — Но не знал. И никакого задатка, соответственно, не получал.

— Дело в том, что Петкунас арестован и ему предъявлено обвинение в организации убийства Грега Ставиского. Хочу вам сообщить, что он согласился сотрудничать со следствием и уже дал ценные показания. А вас он опознал по фотографиии.

— И что же, — поинтересовался Ньют Коста, — он вам сказал, что вручил мне задаток?

— Нет, задаток он оставил в отделении, где у вас номерной почтовый ящик, как и было условлено…

— Ну вот видите! — широко улыбнулся Коста. — Тогда вообще какие ко мне претензии?

— Претензии могут быть очень серьезные, — сказал Потемкин задумчиво. — Представьте себе на минуту — я этого не утверждаю, но только представьте, что, когда Петкунас разговаривал с вами об убийстве Ставиского, у него в кармане был включенный магнитофон. Представьте также, что он снял на свой телефон закладку денег в ваш ящик… Для суда это — не прямая улика, но присяжные, признаюсь вам, просто обожают подобные повороты дела…

Снова молчание.

— Ну ладно, — произнес наконец Ньют Коста. — Вы попросили меня предположить что-то. Теперь — моя очередь. Предположим… Я подчеркиваю: это только предположение. Предположим, какой-то человек обратился к моим коллегам с чем-то подобным. Повторяю: я ни о чем подобном и слыхом не слыхивал… Но вот — он обратился. И у него приняли, как вы говорите, заказ. Я предполагаю, что, если бы мои коллеги за эту работу взялись, они бы ее выполнили, причем выполнили качественно. Я предполагаю, что так… И я бы так или иначе знал об этом. Но дело в том, что даже если все обстояло так, как вы изложили, — и переговоры, и задаток, то работа по каким-то причинам нами выполнена не была. Что этот ваш Лео сказал, он рассчитался за работу?

— Нет, хотя деньги приготовил.

— Ну, вот видите… А вы же — люди профессиональные. Вы понимаете, что за расчетом пришли бы сразу. Но не в правилах моих… моих людей, — Ньют Коста кашлянул, — не в их правилах брать деньги за работу, которая никогда не была выполнена.

— А задаток?

— Ну я допускаю, что задаток, может быть, и был. В таком случае — я говорю, разумеется, теоретически — задаток обычно не возвращают. Да и обращения с просьбой о возврате, как я полагаю, не было. Ну что же?

Коста поглядел на Потемкина и на Сандру.

— Сумел ли я прояснить для вас что-нибудь, леди и джентльмен? Разумеется, чисто теоретически…

* * *

Прощание с Грегом Стависким проходило в польском храме Пресвятой Божьей Матери Ченстоховской в даунтауне Лос-Анджелеса. Просторный высокий зал тонул в полумраке. День был пасмурным, солнце то выходило, то скрывалось в тучах, и цветные блики из узких длинных мозаичных окон создавали волшебные узоры на стенах и придавали всему происходящему оттенок нереальный, сценический.

В храме было тихо — шум уличного движения сюда не доносился. Только время от времени долетали снаружи какие-то странные высокие протяжные стоны — то ли скрип ворот, то ли крик, то ли жалоба без слов.

— Павлины! — шепотом пояснил Потемкину О’Рэйли. — У них здесь павлины живут…

Жена Ставиского Ваннесса, прилетевшая из Польши два дня назад, была женщина худая, жилистая, преждевременно состарившаяся… Лайон рассказал Потемкину, что она когда-то в незапамятные времена работала у Ставиского секретаршей, увела его от первой жены и с тех пор больше всего на свете была озабочена сохранением своего семейного статуса. Статус она сохранила, но о большой взаимной любви, судя по тому, что знал о покойном Потемкин, речи идти не могло.

Потемкин решил пойти на отпевание с О’Рэйли. Он не был уверен, что отпевание — правильный термин, потому что в вопросах религиозного ритуала разбирался слабо. Тем более — ритуал католический. И Лайон рядом был, как всегда, незаменим: он знал о многих из присутствующих уже больше Потемкина, а потому шепотом просвещал его по ходу церемонии.

Народу в костеле было человек сорок-пятьдесят. Одеты все не по лос-анджелесски строго и торжественно.

Потемкин, не садясь, оглядел из задних рядов сидящих. Все, с кем он познакомился в «Изумрудных Лугах», — все здесь. Вон Джинна, Айлин, ее начальница, Эрик, начальник охраны. На два ряда ближе к алтарю — Грейслин, а с ним еще трое — видимо, члены совета директоров корпорации. Любопытно все же, почему Ваннесса наотрез отказалась совершать церемонию на «Изумрудных Лугах»? Да, храм здесь больше, да, это главный польский храм Лос-Анджелеса, но у Потемкина было твердое ощущение, что дело совсем не в этом. Лайон пересказал ему услышанную в музее информацию о том, что Грейслин от имени корпорации предлагал вдове организовать церемонию прощания. Говорил, что руководство «Изумрудных Лугов» готово взять на себя все расходы — а надо помнить, что даже рядовые похороны и служба, их сопровождающая, вместе с местом захоронения стоят многие десятки тысяч долларов.

Но нет! Ваннесса, судя по словам Лайона, отказалась категорически. Что же происходит?

Была в храме еще большая группа людей, одетых попроще, — три или четыре семьи со стариками и старухами в глубоком трауре и детьми, которые испуганно молчали, прижимаясь к матерям. Очевидно, родня Грега — О’Рэйли рассказывал, что Ставиский был человеком щедрым и родственным, — так что, наверное, его смерть была действительно потерей для этих небогатых людей.

Отдельно от других сидели молчаливо молодые люди, по виду — студенты. Грег Ставиский, помимо прочих своих дел, читал лекции в одном из лос-анджелеских колледжей. У него был курс по польской литературе и культурной истории — и, говорят, к нему на лекции собирался народ, потому что Ставиский был сценичен — каждая лекция превращалась у него в некое подобие шоу, а молодежь это любит.

На том же примерно уровне, что и руководство «Изумрудных Лугов», но по другую сторону от прохода, сидели человек семь, одетые строго официально, но общавшиеся перед началом службы совершенно спокойно и обыденно, даже не слишком понижая голоса. Эти пришли по делу, им было не до скорби. Или даже не до того, чтобы скорбь изображать.

— Деловые партнеры Ставиского, — сообщил Лайон на ухо Потемкину. — Тут, по-моему, один из супервайзеров графства Лос-Анджелес — или его заместитель, не поручусь, советник мэрии и еще, кажется, вон тот, в синем галстуке, — руководитель департамента культуры. Точнее я вам скажу в офисе.

Служба была недолгой, шла она на трех языка: молитвы на латыни, речь пастора — и по-польски, и по-английски… Немногочисленные выступления людей из зала.

Перед последним прощанием к убранному белыми цветами закрытому красного дерева гробу вышла Ваннесса. Начала она по-польски — с обычных слов благодарности всем пришедшим. Потом перешла на английский. Голос у нее был с хрипотцой, тяжелый восточноевропейский акцент, безусловно, резал слух, но говорила Ваннесса ясно и отчетливо, и Потемкин слушал, ее, стараясь не пропустить ни слова.

— Запиши, пожалуйста, — кивнул он Лайону и получил в ответ молчаливое подтверждение: все уже делается, шеф.

— Человек, которого мы сегодня провожаем в последний путь, жил для людей, — говорила Ваннесса. — Он верил в Господа Бога нашего милосердного и жил так, как учит нас жить святая церковь. Многие из сидящих в зале обязаны Грегу Ставискому знакомством с нашей древней культурой. Есть люди, которые ему обязаны своим благосостоянием. Еще многим — и сидящим здесь, и за пределами этого зала — он помог и добрым словом, и деньгами, да мало ли чем еще…

В зале послышались сдержанные рыдания оттуда, где сидели родственники.

— И вот такого человека, — продолжала Ваннесса, — именно его должны были убить — потому что он был слишком хорош для этого мира. Для этого окружения. Это окружение не выносит добра — когда людям делаешь хорошее, будь уверен, что за спиной у человека — отточенный нож, и он только и ждет случая, чтобы вонзить его в спину своего благодетеля.

Три или четыре раза за время короткой речи Ваннессы раздавался жалобный крик павлина. А сейчас он прозвучал совсем рядом. Потемкин оглянулся — царственный павлин зашел в открытую дверь и сейчас, отливая синевой и перламутром, торжественно двигался по проходу. К нему кинулись служка от алтаря и какая-то женщина в черном, и через минуту порядок был восстановлен.

— Пусть простит меня святая Богоматерь Ченстоховская за слова, которые я произнесу сейчас, в ее храме, — снова заговорила Ваннесса, — но я дала мужу обет, и я его исполню: да будут прокляты те, кто способен ради денег на любые преступления, кто во имя прибылей прервал эту светлую жизнь, кто оставил обездоленной не только меня, но и сотни людей, которые знали и любили Грега по всему миру.

Да будут злодеи прокляты во веки веков, аминь!

Ваннесса оглядела зал, поправила черную шляпу с вуалью.

— Я знаю точно, и это так же верно, как то, что вы меня сейчас слышите, что не минует убийц Грега Ставиского кара небесная. Ибо тот, кто над нами, вершитель дел и судеб наших, все видит, все знает, и супостатам не будет прощения.

Ваннесса перевела дыхание.

— Сейчас вы подойдете к гробу для последнего прощания с моим мужем. Вы знаете, что захоронен он будет дома, в Польше, среди родных и близких. А потому у нас не будет сейчас ни проводов к могиле, ни обычных погребальных церемоний. У вас есть возможность попрощаться сейчас. Спасибо, что пришли.

Потемкин и О’Рэйли стали в хвост длинной очереди, чтобы попрощаться с покойным и выразить соболезнование вдове. Люди двигались небыстро — почти каждый хотел сказать Ваннессе несколько слов.

В трех шагах впереди Лайона и Потемкина, стоя в очереди, переговаривались те, кого О’Рэйли назвал бизнес-партнерами Ставиского.

— Ну материальных проблем у нее не предвидится, — говорил вполголоса, но вполне различимо для окружающих худощавый человек с редкими волосами — наверняка результат искусственной пересадки. — Ваннесса — женщина богатая. Грег об этом позаботился.

— Откуда тебе знать? — возразил другой, седоволосый, в муаровом галстуке. — Ты можешь представлять себе, что к ней приходит. И то — примерно… А что уходит? А все, милый мой, зависит именно от этого.

Подойдя к Ваннессе, они довольно долго разговаривали с ней и не спешили попрощаться и уйти. Ваннесса отвечала им — насколько мог видеть Потемкин, довольно сдержанно и односложно. Но ничем иным своей неприязни, если это была неприязнь, не проявляла…

Следующими были родственники — и Ваннесса расплакалась на груди у высокого седого человека.

— Яцек, Яцек, ты один из немногих знал, что за человек был мой Грег! Ты один из немногих нам никогда не изменял, ни в хорошие времена, ни в трудные… Ты — и прежний шофер Грега, Миро… Только вы у нас и оставались… А эти — приходили и уходили. Появлялись, когда хорошо, исчезали, когда плохо.

Ваннесса всхлипнула, Яцек тоже утер глаза.

— Что ты думаешь, я не знаю? — продолжала женщина. — Никого со мной не останется. Я буду одна. И всем на это наплевать, потому что у всех — своя жизнь. А его партнеры? Конечно, они считать умеют. И им уж точно лучше делить доходы на троих, чем на четверых…

Яцек отошел наконец, бережно обняв Ваннессу на прощание.

— Мадам, примите наши глубокие соболезнования, — сказал Потемкин по-польски. Продолжал он уже на английском: — Мы с товарищем расследуем трагическую гибель вашего мужа и сделаем все возможное…

— Ничего вы не сделаете! — сказала женщина с неожиданной злобой. — Не потому, что вы плохие, а потому, что не сможете. Слишком могучие люди в этом замешаны, чтобы вы до них достали. Нет в мире справедливости.

Она смотрела на Потемкина равнодушно и холодно.

— Могу я просить вас о любезности? — вступил в разговор О’Рэйли. — Я хочу оставить вам визитную карточку, чтобы вы могли позвонить.

— Мне некуда сейчас деть вашу карточку, она потеряется. Я здесь еще три дня, отель «Шератон», Холливуд Хиллз. Можете звонить, если понадобится.

— Еще раз — глубокие соболезнования.

По дороге к автомобилю Потемкин сказал, вдыхая прохладный воздух:

— А ведь она знает больше, чем говорит. Гораздо больше… — Он подумал немного и решил: — Вот что, О’Рэйли, раздобудь разрешение на прослушку ее номера — до конца ее пребывания. Кто его знает, как дело обернется…

* * *

«Нарицательная стоимость ценных бумаг, бумажных денег…» — Номинал.

«Испанский полководец, правитель Нидердландов». На «А». — Альба, скорее всего. Есть. Готово.

«Блюдо из яиц с молоком». — Омлет, естественно. Кстати, хочется есть, но есть на ночь Потемкин не будет — это решено давно, решено раз и навсегда. А если желудок будет напоминать о себе слишком настойчиво — тогда есть такой замечательный фрукт: финик. Он и сладкий, и мясистый, и безвредный. Но до этого пока дело не дошло.

Мусорная корзина полна бумаг — решенные сегодня кроссворды нашли там последний приют. В глазах уже рябит от мелких шрифтов, а очки в спальне, наверху. И идти за ними не хочется…

«Город, в древности служивший резиденцией правителям Сабейского царства». Оп! А говоришь, что все знаешь, товарищ Потемкин! Что же это за Сабейское царство такое? И откуда набрался этакой мудрости составитель немудрящих русских кросссвордов для эмигрантских газет?

А ничего он не набирался, и нет его вообще, такого составителя, и эмигрантских газет на русском и десятках других языков представителей разных наций, населяющих Соединенные Штаты, — нет ничего этого. В том смысле, что газеты существуют, выходят, их можно взять в руки, почитать… Каждая или почти каждая из них называется «самая крупная» или «самая читаемая»… Все они указывают тиражи в десятки тысяч — здесь, в Лос-Анджелесе, а в Нью-Йорке — еще больше. И во всех них благодарный читатель находит украденные из Интернета публикации из российской периодики. Россия велика, газет там много, в Интернете — все… И вот из этого «единого информационного пространства» и питаются эмигрантские издания. Исключения есть, но их мало: лишь тогда, когда национальная община настолько могуча и богата, что в состоянии содержать настоящую газету со штатом журналистов, репортеров, аналитиков — как, скажем, испаноязычная община Лос-Анджелеса, — тогда дело другое…

Ну да, Интернет, вездесущий Интернет поможет разобраться с древним Сабейским царством. Какая там у него столица? Мариб. Что-то арабское? Испанское? А с испаноязычной общиной, когда живешь в Лос-Анджелесе, не столкнуться невозможно. Вон как уютно себя чувствует Ньют Коста… Судя по беседе в его клубе, его люди действительно не причастны к убийству Ставиского. Они бы выполнили свою работу, сомнений нет, но вмешался некто, не знавший о заказе Петкунаса и не желавший ждать. И кто это — пока совершенно неясно. А ведь убийство было совершено демонстративно, ни бумажник не пропал, ни наличные — а у Грега было с собой больше трехсот долларов. Как это говорят американцы? Message. Весть. Послание. Сообщение. Кому сообщение и о чем? Если узелок с Чашей развязался легко — хотя какая уж тут легкость, когда Чаша до сих пор не найдена, — то вопрос с убийством Ставиского ты, господин Потемкин, пока не сумел зацепить. Знаешь, точно знаешь, что решение — вот здесь, рядом, на поверхности, а зацепиться пока не за что.

Более того — к одному нераскрытому убийству прибавилось и второе. Причем совершенное абсолютно аналогичным способом, если верить Глетчеру. Но Глетчер ошибается редко. А уж в двух случаях подряд? Вообще невероятно.

— Что, у нашего покойника, может, сердечный приступ все-таки? — спросил вчера у Глетчера Потемкин.

— Не могу сказать, что я желаю себе или тебе такого сердца, как у покойного, — пробурчал в трубку Глетчер, как всегда недовольный чем-то. — Сердце у него было больное. Но эта болезнь никак не могла вызвать внезапный приступ с летальным исходом. А вот тот препарат, о котором я тебе говорил, — он вполне мог… Он и был применен.

— Расскажи подробнее! Что за яд и чем его вводят?

Глетчер помедлил немного.

— Видишь ли, тут мы с тобой вступаем в деликатную область. Этот яд в аптеке не купишь, так же как и шприц, которым его вводят. Даже не знаю, что тебе сказать. Давай так: или ты ко мне подъедешь как-нибудь на днях… или справишься по своим источникам насчет «Z-71». Если нужны будут дополнения и разъяснения — обращайся без стеснения… Но погоди! Это еще не все… У старого Глетчера для тебя, как всегда, есть сюрприз.

В трубке возникла пауза. Глетчер не менялся — он обожал театральные эффекты.

— Мои ребята утром не поленились проверить все мусорные урны неподалеку от места убийства. Их там всего три… И уже во второй нашли специальный такой шприц — необычный, только для этого препарата, сам узнаешь.

— Ну ты гигант! — восхитился Потемкин.

— Да, — скромно согласился Глетчер. — Но степень моего гигантизма ты поймешь, когда услышишь, что на этом шприце — прекрасные пальчики. Большой и указательный. Большой, правда, смазан немного, но все равно читается.

— Нашли по базе данных?

— Нет пока, но я тебе все посылаю, у тебя будет с чем работать…

Вот такой был разговор.

Потемкин отложил кроссворд и взял чистый лист бумаги. Это у него была такая манера самообмана — или, если хотите, приведения себя в состояние повышенной работоспособности. Занятия кроссвордами — или просто создание собственных текстов в вордовских файлах компьютера… Это похоже на то, как запускается механизм после долгого бездействия. Бессистемные бессмысленные вопросы и поиски ответов на них. Или так называемый «поток сознания», когда ты разрешаешь себе писать абсолютно все, что в голову взбредет… Написанные тексты потом уничтожаются, их никто никогда не увидит. Решенные кроссворды выбрасываются или сжигаются в камине. Это все не важно. Важно, что до этого момента они успели выполнить свою функцию — дали мыслям нужный разгон.

Олег точно знал, что мозг его все время работает над решением задачи. И кроссворды, и тексты — способ ему помочь.

Вот еще раз пересмотрена записка Кима о наиболее экзотических способах переправки контрабанды в Европу. Все что угодно — от погружения бриллиантов в водку, где они совершенно не видны, до изготовления платиновых гвоздей, которые использовались для укрепления деревянного контейнера, уходившего на другой континент. Двойные днища чемоданов, подкладка пальто — неистощима ты, выдумка человеческая. Но с Грегом Стависким это, к сожалению, ничему не помогает.

Зайдем с другой стороны: вот отчет Эрика Редвуда о той ночи, когда убили Мартина. Все изложено бесстрастно и лаконично, все соответствует тому, что Редвуд рассказывал в личной беседе. А вот сделанная по просьбе Потемкина распечатка точек, свидетельствующая о том, где именно и когда отмечался охранник.

Потемкин достал и разложил на столе карту «Изумрудных Лугов», большую, подробную карту — Эдвард Грейслин специально заказал распечатку в библиотеке парка. На взгляд все выходит правильно и логично — но что-то в этой логичности мешало Потемкину. Он вздохнул (ужасно не любил кропотливой работы с бумагами, но в данном случае другого выхода не было) и принялся остро отточенным карандашом расставлять точки, указывая рядом с каждой время, когда произошел контакт. Взял ручку с синей пастой — и отметил точки второго патруля. Красной — третьего. Скоро вся карта была покрыта отметками и цифрами рядом с ними.

«Прекрасное пособие по отличному несению караульной службы! — подумал Потемкин иронически. — Руководство охранной фирмы «Вестерн Секьюрити» может быть довольно. Руководство «Изумрудных Лугов» — тоже. Один ты недоволен, господин Потемкин».

И есть отчего быть недовольным… Или скорее наоборот, довольным? Потемкин встал из-за стола и стал ходить по кабинету, напевая под нос старинную детскую песенку: «Чижик-пыжик, где ты был?..»

Итак, вроде бы появилась зацепка. Хорошая или плохая, сильная или слабая — время покажет. Но зацепка есть, это точно. И еще надо срочно выяснить, чьи отпечатки пальцев на необычном шприце нашли ребята Глетчера.

Надо Лайону съездить на «Изумрудные Луга» с этой картой.

* * *

— Редвуд, сегодня ты дежуришь ночью?

— Да, сэр. Нового человека уже приняли, но он к ночным дежурствам еще не готов.

— Тогда жди гостя. Я подъеду.

— Да, сэр.

— Освободи для меня часок — примерно после одиннадцати, — попросил Лайон Редвуда. — Сумеешь?

— Да, сэр.

Трижды отвечал Редвуд по-армейски коротко, но с каждым ответом чувствовалось, что человек за трубкой тревожится. Чем дальше, тем больше.

«Вот и отлично, — подумал О’Рэйли. — К моменту моего приезда Эрик как раз будет в нужной кондиции. И поговорим».

Потемкин решил поручить разговор с Эриком Редвудом Лайону потому, что между ними, как считал О’Рэйли, по опыту предыдущего общения установился неплохой контакт. От того, как поведет себя сейчас Эрик Редвуд, зависело действительно многое. И если разговор может начаться на доверительной ноте — этим пренебрегать никак нельзя.

Когда О’Рэйли парковал автомобиль, Редвуд только подъехал к конторке на своем грузовичке, выключил прожекторы, вылез неторопливо, отворил дверь, подождал Лайона на пороге.

— Спасибо. Второй патруль?

Редвуд кивнул.

— Все нормально, надеюсь?

Эрик криво улыбнулся:

— Если вы имеете в виду, что сегодня пока никого не убили и ничего не взорвалось, — то да, все ОК.

— Не забудь еще отметить, что с территории ничего не было похищено, — напомнил Лайон. — Да, ситуация у вас, офицер Редвуд, получается, честно говоря, неважная. Плохая ситуация.

— Верите ли, сэр, — Редвуд смотрел на О’Рэйли мрачно, — я в жизни видел многое. И наркотой баловался по молодости лет… И в банде состоял… Все прошел и забыл давно. И армию прошел, Ирак. У меня — отличный послужной список, награды, сэр. Да вы, поди, сами знаете…

— Если бы я не знал твоей биографии, Редвуд, и не беседовал с тобой прежде — мы бы с тобой разговаривали сейчас не здесь и не так. Помещение для допросов в нашем офисе, правда, побольше, но не такое уютное. И привели бы тебя, скорее всего, в наручниках.

Редвуд глядел на О’Рэйли, не задавая вопросов. А Лайон не торопился. Достал кожаную папку, принесенную с собой, раскрыл, извлек оттуда карту парка, на которой была россыпь цветных точек.

— Узнаешь?

— Чего тут узнавать, сэр? Вон у меня такая же на стене висит.

— Ну не совсем такая же… Видишь, эти точки разноцветные. И под каждой время отмечено.

— Вижу. Обычное дело. Раз в два месяца обычно так проверяют сотрудников — очень ясная получается картина дежурства, сэр.

— Вот и здесь — картина очень ясная. Дежурство шло безо всяких отклонений от графика. Охранник отмечался по всем положенным точкам в положенное время. И перерывы между патрулями — не больше обычных. То есть все замечательно. Но только знаешь, какая ночь изображена на карте? Ночь, когда Мартина убили.

— Не понимаю, сэр. У него же сердце… И врач из «Скорой» так сказал вроде. Как убили?

— О том, как его убили, у нас с тобой разговор будет позже. Сейчас давай сосредоточимся на другом: как вышло, что в ту ночь, когда Мартина не стало — все равно, убили его или он сам умер, но он лежал мертвый у часовни и обходы свои совершать не мог. Вроде ясно?

— Да, сэр.

— Кто же тогда отмечался по маршруту — тут, тут и тут, когда Мартина уже на свете не было, если судить по твоему рапорту?

О’Рэйли глядел на Редвуда выжидательно — ожидал увидеть смущение, страх, растерянность. А увидел досаду.

— Видимо, это моя вина, сэр. В ту ночь был вызов номер один из категории особых. Так называемый «транзит». Покойника привез Санчес Рамиро. И пока я груз оформлял, Рамиро отправился с Мартином проехаться… Он — наш давний клиент, ничего необычного я в этом не видел.

— Полная каша в том, что ты говоришь, Редвувд. Кого привезли? Кого оформлял? Куда оформлял? Кто такой Рамиро? Что значит «особый вызов»? Я знаю, что бывают у вас вызовы номер один, когда к вам мертвецов привозят, и это все.

Редвуд помолчал немного и неожиданно предложил:

— Чего я буду на пальцах объяснять, сэр? Давайте я просто вам покажу, как это все работает — с вызовами номер один. А то ни вы, ни ваши товарищи до сих пор этим не интересовались особо. Ну а я не навязывался. Я понимаю, сэр, что живые люди предпочитают с покойниками не сталкиваться.

Лайон вспомнил — да, упоминались в разговорах с охранниками вызовы номер один. И «транзит» тоже упоминался. О’Рэйли посчитал это тогда несущественным. Видимо, зря.

— Поехали.

— Еще до поездки, сэр. Все начинается с того, что вызывает того, кто дежурит, по рации диспетчер. И говорит: «Вызов номер один!» или «Вызов номер один — «транзит». И где бы я ни получил этот вызов, я из любой точки парка несусь к тому зданию, где дополнительные офисы, цветочный магазин там же и крематорий… И морг там же. На паркинге у служебного внутреннего входа — не со стороны главной аллеи, конечно, — меня ждет автомобиль, в котором привезли очередного клиента.

Так мы узнаем о вызове номер один… А вот теперь давайте туда поедем, сэр.

На паркинге Редвуд вышел из грузовичка, достал из подвесной сумки на поясе тяжелую связку ключей.

— Следуйте за мной, сэр. Вот тут я им открываю двери и пропускаю вперед по коридору. Сопровождающих — обычно двое, реже — трое. Клиент — на тележке. Движемся дальше — вызываю лифт. Лифт грузовой, естественно, чтобы все поместились. Поднимаемся на третий этаж. — Эрик нажал кнопку, обшарпанные двери лифта затворились, и он медленно пополз наверх. — Выходим здесь — и направо, — продолжал экскурсию Редвуд. — Заходим в это помещение… Не для слабонервных, предупреждаю.

О’Рэйли вошел в просторный зал, где специальные мастера готовили усопших к погребальным процедурам. Вентиляция работала хорошо, запаха почти не было, но воздух был не как в весеннем лесу на утренней поляне. Да и зрелище клиентов, ждущих подготовки, не радовало, хотя Лайон старался на них не смотреть…

В левом дальнем углу была выгородка с большими двустворчатыми дверьми.

— Холодильник, — пояснил Редвуд. — Вот здесь я надеваю медицинские перчатки, без этого нельзя, мало ли что? На двери три замка. Никто, кроме меня, открыть эти двери не может. Открывать?

— Обойдемся пока, — сказал О’Рэйли как можно спокойнее.

— Ну вот, они оставляют тут клиента, я провожаю их обратно. И не просто до выхода из этого помещения, а сажусь в свой грузовичок и провожаю их до выезда из парка. Только когда убежусь, что ворота за ними закрылись и на территории нет посторонних, возвращаюсь к нормальной работе. Все ли понятно, сэр?

— Что значит — «особый вызов», как ты сказал… Или ты еще по-другому назвал — «транзит». Что это?

— Это как раз то, что произошло в ту ночь, когда Мартин умер, сэр. Дело в том, что бывают, и не так уж редко, случаи, когда покойников отправляют в другие города. И даже в другие страны, на другие континенты. Гробы, в которые они уложены, должны пройти специальную проверку. Раньше, до девятого-одиннадцатого на это, как на многое другое, смотрели, спустя рукава. А после — разработали целую кипу бумаг и целый свод правил, как такие транзитные пересылки должны быть оформлены. Там большая бюрократическая карусель, сэр, и, на мой взгляд, смысла в ней немного. Но тем не менее…

И оформлять все эти бумаги по инструкции должен специально подготовленный и аттестованный человек. У нас здесь, в охране «Изумрудных Лугов», такой сертификат на оформление «транзита» имею только я. Значит, только я и допущен к этой работе.

— Но ты же по ночам здесь бываешь редко?

— Да и «транзиты» бывают нечасто. А потом — порядок такой: обычные вызовы номер один мы не регулируем. Когда привезли — тогда привезли, хоть днем, хоть ночью. А с транзитными — они обязаны предупредить за двенадцать часов.

— Иначе — что?

— Да ничего… — Редвуд пожал плечами. — Будут ждать, пока я приду. Так что обычно предупреждают.

— Возвращаемся в твой офис.

Недолгий путь в конторку охраны в патрульном грузовичке О’Рэйли и Редвуд проделали молча. Лайон ругал себя — как случилось, что подробности вызова номер один он узнал только сегодня? Непростительно. Редвуд просто вел автомобиль, не делая никаких комментариев. Только когда они вошли в конторку, Редвуд подошел к карте, которую Лайон оставил на столе.

— Я виноват, сэр, что не доложил своевременно о том, что на территории были еще люди. Просто эти ребята, которые приезжают по вызовам номер один, — мы их всех знаем, конечно, но они приехали и уехали. Они как бы не в счет…

— Но не тогда, когда умирают люди, — сказал Лайон мрачно. — Докладывай теперь, Редвуд. То, что не доложил своевременно.

— Во-первых, в ту ночь вызов был как раз особый, транзитный. Покойника должны были отправлять в Европу. Еще и поэтому я вышел тогда в ночную смену… Привез его, как я сказал, некто Санчес Рамиро. Он с нами работает много лет. С ним был его помощник — того я даже по имени не знаю, он новый. В одиночку они ездить не могут, в одиночку с клиентом не управиться, а охрана им помогать не обязана. Да и удовольствие ниже среднего — им помогать.

Что касается Рамиро — он мужик лет сорока, в этом бизнесе уже давно. Рассказывал мне в свое время, что пришел еще совсем мальчишкой, подрабатывать. Понравилась работа, остался. После выкупил бизнес у прежнего хозяина. Парень он, видимо, толковый, потому что сумел не только сохранить свою маленькую компанию, но и расширил ее. Кстати, большинство так называемых «транзитов» — отправок в другие города и страны — уже несколько лет идет через него… А это хоть и хлопотно — потому что ящики… в смысле, гробы должны быть цинковые, а потом — специально упакованные в пластик и дерево и со специальными, опять же, засыпками… Но все это себя окупает, потому что цены на авиаперевозки этих грузов — выше крыши. И цены на подготовку «грузов» соответственные.

— Итак, они приехали… Ты мне показал, что бывает в случае обычных номер один… А в случае транзитных?

— Все тот же путь. Только оставляют все это сооружение в большом зале. Там я должен провести осмотр, проверить опись содержимого, ну еще чуть не десяток бумаг заполнить. Потом, после того как все формальности соблюдены, заклеить ящик специальной лентой и опечатать.

— Как это — опечатать?

— Буквально. Как ваши опечатывают квартиру или место преступления. У меня там, в зале (Редвуд избегал слова «морг»), есть свой стол, куда никто не садится. За этим столом я заполняю бумаги. Печать привожу с собой — обычно она у меня здесь, в сейфе. Ставлю печать — и все.

— Поясни.

— И все — это значит, что до страны назначения никто этот ящик больше не откроет, сэр.

— Давай попробуем вместе сделать хронометраж того вечера с момента прибытия «транзита номер один». Вызов ты получил…

— В час десять. Пока приехал туда, встретил Санчеса, поднял их наверх — было час двадцать примерно. Тут Санчес мне и говорит: «Ты будешь тут примерно час возиться, верно? Давай-ка я пока с Мартином покатаюсь, ты ведь не против? А мой парень тут тебе поможет, если надо…»

— Что ему за удовольствие — ночью по кладбищу кататься?

— Это вы, сэр, у него спросите, если захотите. Говорят, работу не мы выбираем, а она нас… Но он-то свой бизнес точно сам выбрал. Меня его слова не удивили, потому что не в первый раз у нас такой был распорядок. Я вообще не люблю, когда у меня над душой кто-то стоит, когда я бумаги заполняю. Тем более там международный груз. Ничего сложного, а ошибешься в одном слове — потом хлопот не оберешься…

— Значит, примерно в час тридцать они с Мартином начали патрулирование. Отметились… смотрим по карте — здесь, здесь и здесь…

— Ну да. Обычный маршрут для этого времени.

— Когда этот Санчес явился назад?

— Примерно через час, может, час пятнадцать, сэр. Я к этому времени все завершил, торопиться некуда было.

— Потом?

Редвуд замялся.

— Я нарушил инструкцию, сэр. Разрешил Рамиро забирать груз, но до ворот провожать не стал. Зашел к диспетчерам словечком перекинуться — это в том же здании, сэр. Только минут через сорок я вернулся в конторку. Думал, Мартин там. Его нет… Дальше я вам все рассказал.

— Так в котором часу вы его нашли у церкви?

— Выходит, около трех тридцати…

— Смотрите, а в три одиннадцать он отметился в Павильоне Патриотов. Другой конец кладбища, мили три от той церкви, где он лежал. Как это вышло?

— Не могу знать, сэр. Я ведь эту распечатку никогда не видел. Я вообще своих людей визуально проверяю, этими распечатками начальство занимается…

— Почему вызов номер один в эту ночь не отражен в вашем рапорте? И нам вы о нем не рассказали?

— Я сказал, сэр. Только без подробностей — тогда ваш шеф меня все больше о Мартине расспрашивал, ну я и отвечал. Насчет рапорта: когда обычные вызовы номер один — мы их отмечаем обязательно. Когда транзитные — начальство разрешает и не отмечать: они много времени отнимают, заказчики бывают недовольны. К тому же их диспетчеры регистрируют. Так что — как говорится, по умолчанию, сэр.

Редвуд помолчал минуту и спросил:

— А это точно, сэр, что Мартина убили? Страшное дело. Не захочешь тут работать.

Возвращаясь домой, Лайон О’Рэйли снова и снова прикидывал: как ни крути, не мог Мартин Дэвис отмечаться после половины третьего в южном секторе «Изумрудных Лугов». Он в это время уже лежал убитый возле церкви Святой Энн… Редвуд в это же время беззаботно беседовал с диспетчером парка — это подтверждено. Кто же тогда отмечался на маршруте? Оставался только Санчес Рамиро…

* * *

Хопкинс был, как всегда, весел и свеж.

— Ну в Южной Америке дела поправили, теперь вернемся к своим, — приветствовал он Потемкина. — Чем порадуешь?

Внимательно выслушал, не перебивая. Побарабанил пальцами по столу.

— Ага… По нашей с тобой классификации выходит, что структура дела почти сформировалась, сейчас начинается «действенная» часть, так?

— Ну не все еще ясно насчет структуры.

— Во всяком случае, я думаю, ты на верном пути. Сейчас надо копнуть поглубже этих его деловых партнеров. Как, ты говоришь, звали этого мужика из страховой компании?

— Флеминг.

— Да, точно. Знаю его. Он — толковый профи, мы с ним работали.

— Послушай, я и сам думаю, что он прав. Два вопроса к тебе…

Хопкинс наклонил голову:

— Я весь внимание.

— Вопросы деликатные. Первый: вот список руководящих чиновников, с которыми имел дела Грег Ставиский. Расположены не по алфавиту, а в порядке близости к Ставискому, насколько можно судить по нашим данным. Мне они, как ты понимаешь, незнакомы. Посоветуй, с кого начать «копать».

Хопкинс взял протянутый листок.

— Это не вопрос. Тут, с кого ни начни, куда-нибудь приплывешь… Но этого, этого, этого, — Хопкинс ручкой поставил около имен «птички», — можешь пока забыть. А вот на этих двоих погляди попристальнее. У меня на них что-то было. Для тебя номер один из этого списка — вот этот благородный господин.

И Хопкинс жирно подчеркнул имя: Корб Вентли, супервайзер графства Лос-Анджелес.

— Второй вопрос?

— Что такое «Z-71»?

— Да… С тобой хоть за рубеж не уезжай… Когда ты дома с такими заходами встречаешь.

Хопкинс говорил неохотно. Но говорил:

— «Z-71» — совершенно секретный препарат, о существовании которого вообще мало кто знает. Письменных материалов ты по этому поводу не найдешь. То, что я тебе излагаю устно, — это в частном порядке, как близкому товарищу. Значит, яд быстрого действия, эффективный и безболезненный. Такой яд, расфасованный в специальные компактные пластиковые шприцы, выдается тем, кто в плен попадать не должен. Шприцы необычные… Те, что я видел, емкостью в один кубик, плоские. Игла вводится прямо сквозь одежду, стенки шприца сжимаются — и содержимое вводится в организм. Понятно, что я имею в виду? И за каким чертом этот «Z» тебе понадобился?

— Глетчер считает, что и в случае Ставиского, и Мартина Дэвиса, охранника этого, был применен именно этот яд.

— Что я могу тебе сказать? — Хопкинс поднялся из-за стола. — Серьезные люди тут должны быть замешаны, где «Z-71».

* * *

Ким — бывший хакер, а ныне компьютерный гений Группы — выглядел усталым. Немудрено: Потемкин вчерашним вечером усадил его за срочную работу, разрешив звонить, если понадобится, ночью, в любое время, и попросил, если можно, добыть результаты к утру.

У Потемкина с Кимом был уже немалый опыт работы, очень нормальные отношения — и личные, и служебные, и Ким точно знал, что Потемкин не из тех руководителей, которые будут устраивать тревогу на ровном месте — либо чтобы продемонстрировать бдительность, либо чтобы заработать очки перед начальством, — это все не про Потемкина.

А потому его срочная просьба остаться на ночь на работе в чем-то была даже почетна, Ким это именно так и воспринял.

То, что само задание было неожиданным, Кима как раз нисколько не смутило. Каких только поручений за время пребывания в Группе он не выполнял — от уточнения дат миграции китов вдоль побережья Южной Калифорнии до анализа заработков калифорнийских бизнесменов и сопоставления этих заработков с текущими доходами некоторых из них. От среднегодового уровня воды в водохранилищах Калифорнии до количества акров лесов, ежегодно выжигаемых свирепыми калифорнийскими пожарами.

Так что нынешнее задание было ординарным, хотя и не совсем… Потемкин попросил добыть данные обо всех отправках в Европу воздухом покойников, умерших в графстве Лос-Анджелес за последние пять лет. Трудность была в том, что Ким понятия не имел, с какого конца начать решение этой задачи: рейсы из Лос-Анджелеса в Европу совершают десятки авиакомпаний, у каждой из них есть карго — отдел, занимающийся перевозкой грузов. Брать данные по каждой компании — получается очень громоздко.

Вторая возможность была — проанализировать компании, готовящие усопших к отправке. Компаний этих оказалось тоже немало. И Ким уже про себя решил, что придется делать работу громоздкую, но необходимую. Что же? Нам не привыкать.

Но где-то на третьем заходе он вдруг вспомнил, что после «911» в Штатах была создана могучая служба безопасности на транспорте. Вот у кого могут быть самые полные данные. А у Кима как раз был знакомый программист, который там работал. Заручившись поддержкой Потемкина, который созвонился с руководителями службы, Ким уже за полночь вошел в систему Транспортной службы безопасности и получил нужные данные. Отправок, которыми интересовался Ким, оказалось совсем не так уж много. Лос-Анджелес занимал по ним в Штатах второе место после Нью-Йорка, но со значительно меньшими цифрами. Разброс по странам, куда отправлялся груз, тоже был значительным: Ким смотрел сначала на списки, потом — на карту Европы, куда он разместил все точки прибытия усопших, и не увидел никакой закономерности.

Впрочем, это ведь не значит, что закономерности, которых не видит Ким, не будут видны тому же Потемкину? Он-то знает детали дела куда лучше.

Собираясь домой уже перед рассветом, чтобы поспать хоть два-три часа, Ким вдруг решил проанализировать активность последнего года. И тут кое-что проклюнулось. За последний год с небольшим почти полтора десятка грузов было направлено в Польшу — больше, чем за предыдущие пять лет. Ким перепроверил результаты — все точно, все так и есть.

И тогда заботы о сне были отложены на потом. Ким принялся анализировать процесс подготовки грузов к отправке из Лос-Анджелеса именно в Польшу — это ведь куда легче, чем просто закидывать сети в поисках общих цифр.

И снова удача. Двенадцать из четырнадцати отправленных в Польшу усопших были подготовлены в бюро ритуальных услуг «Добрая Память». Владелец бюро Санчес Рамиро был человеком с богатой биографией — тут было о чем рассказать руководству.

Кроме того, дотошный Ким отправил в польскую полицию запрос за подписью Потемкина (такое право было ему дано), в котором убедительно просил коллег проверить места захоронения людей, чьи останки пересекли океан.

Когда Ким взглянул на часы, то понял, что у него есть время как раз на то, чтобы побриться в туалете, сменить сорочку (запасная всегда висела в шкафу) и выпить чашку крепкого кофе в комнате для ланча.

В девять утра он уже докладывал Потемкину о результатах.

* * *

На мобильном телефоне Санчеса Рамиро под грустную музыку долго шел рассказ о несравненных преимуществах фирмы «Добрая Память» перед другими похоронными конторами, в конце голос вкрадчиво просил оставить сообщение и предлагал два запасных телефона — просто запасной — и на случай emergency, то есть чего-то экстренного. Лайон О’Рэйли проверил все три номера, убедился, что трубку сразу никто не берет, и призадумался. Похоронный бизнес — это бизнес, как ни парадоксально это звучит, оперативный. Когда в доме покойник — ждать людей из бюро ритуальных услуг не хочет никто. И когда в похоронном бюро не берут трубку — дело неладно.

Но не мог же Санчес Рамиро знать о ночном разговоре О’Рэйли с Эриком Редвудом, где обсуждался его недавний визит в парк? И уж тем более не мог знать, что в базе данных Группы нашлись совпадения для отпечатков пальцев на шприце. И выходило, что эти отпечатки принадлежат Санчесу Рамиро, владельцу бюро «Добрая Память».

О’Рэйли взял запасной телефон, при звонке с которого на опознавателе номера высвечивался обычный номер из обычного района Лос-Анджелеса, да еще и с фамилией, звучащей по-испански… «Пусть Родригес позвонит», — говорили в Группе по поводу таких звонков.

Выждав минут пятнадцать после первых своих попыток, Лайон позвонил сразу по срочному номеру. Ответил юношеский неустоявшийся басок — ответил сразу.

— Мне бы с Санчесом словечком перекинуться, — сказал Лайон беззаботно, — кликни-ка его, паренек.

— Хозяина нет в офисе. Хотите оставить сообщение?

— Да какие тут сообщения… Скажи, он где, дома? Тогда туда позвоню. Он мне срочно нужен.

— Не могу точно сказать, — стараясь быть солидным, ответил басок в трубке. — Но думаю, что дома.

— А в офисе он сегодня как? Появится?

— Он сказал, что придет попозже. Так передать что-нибудь, если позвонит?

— Передай, что Карлос звонил. Но я его раньше найду.

Пока ничего особенного не происходило, но и процедура приглашения в Группу на допрос, обычно достаточно простая, сейчас начиналась непросто. А Лайон твердо помнил один из основных принципов сыскной работы: если что-то с самого начала не ладится — удвой внимание. Потому что дальше будет только хуже.

Уже потом, через годы, любимый учитель О’Рэйли — Потемкин рассказал ему об основополагающем принципе Питерса: «Дерьмо, которое может случиться, непременно случается». И добавил, что это — Первый принцип. А есть еще и Второй: «Дерьмо, которое не должно случиться, тоже обязательно случается».

Вот и выходило, что весьма простая штука — пригласить владельца похоронного бюро «Добрая Память» на допрос в Группу — пока не очень получалась. Проще всего было бы Лайону О’Рэйли оставить официальные сообщения — на автоответчике и отдельно — помощнику Санчеса Рамиро, который поднимал трубку. Но это при нормальном течении обстоятельств. А Лайон прекрасно помнил свой ночной разговор с Эриком Редвудом, когда выяснилось, что Санчес Рамиро был на кладбище в момент смерти Мартина Дэвиса. И знал Лайон, что Потемкин после его доклада оставил Кима на работе со срочным ночным заданием — это бывало нечасто. И о результатах поисков Кима тоже знал, Потемкин пригласил его присутствовать, когда аналитик докладывал.

И еще — пальчики! Пальцы Санчеса Рамиро на шприце — тут уж никуда не денешься… Потом, когда О’Рэйли с Потемкиным остались вдвоем, шеф сказал буднично: «Санчеса этого надо к нам. И чем быстрее, тем лучше…»

И вдруг Рамиро не подходит к телефону в будний день, с утра… А ведь у него, как у большинства владельцев малого бизнеса, наверняка служебный номер соединен с мобильным — значит, все звонки Лайона он видел. Видел, но не ответил.

«Хорошо хоть фамилия его не Родригес, — подумал Лайон, открывая в компьютере базу владельцев домов. — Иначе по этой базе его в жизни не найти бы — Родригесов тут тысячи…»

Выходило, что Санчес Рамиро владел домом в Северном Голливуде — недорогой район и неплохой, хотя к числу привилегированных не относится. От офиса — минут двадцать пять, если без пробок. Предупредив шефа, Лайон выехал к дому Рамиро, по дороге освежая в памяти услышанное утром от Кима. Время от времени поглядывал на экран «таблетки», где сделал заметки…

Родился Рамиро в Колумбии — стране, которую называют мировой столицей наркобизнеса. Сейчас, в эпоху глобализации, многие акценты сместились, но то, что в Колумбии успешно действуют могучие наркокартели, остается фактом. Вот и Хопкинс туда недавно опять летал. Зачем — этого он Лайону, естественно, не докладывал, но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться.

Рамиро родом из бедной семьи, из трущобного района Боготы, где вырасти вне мафиозного влияния просто невозможно. Тем не менее Санчес после всего лишь одной годовой отсидки сумел сменить сначала район — он перебрался в небогатый, но благополучный пригород, а потом и страну сменил…

Как именно он перебрался в Штаты — по документам теперь и не разберешь. Нелегальная эмиграция через южные границы США процветала десятилетиями. И никто по-серьезному ею не занимался. Потому что каким-то бизнесменам было выгодно иметь на рынке дешевую рабочую силу — ничем не защищенную и потому безропотную. Это дело известное, но Рамиро, видимо, был парень с головой, потому что, попав в Штаты, сразу занялся хлопотами по обустройству, получил сначала грин-карту, удостоверение постоянного жителя страны, который, в общем, имеет все права — только не имеет права участвовать в выборах. Без этого права Рамиро, конечно, легко обходился. Шестью годами позже он стал гражданином, и теперь вопросы натурализации его уже точно никак не волновали.

О’Рэйли подумал даже, что в столь благополучной карьере паренька из трущоб Боготы могли сыграть роль добрые отношения Рамиро с отделом борьбы с наркотиками — но указаний на это, если такие отношения и были, в делах, конечно, не найдешь…

Через несколько месяцев после приезда в Лос-Анджелес Рамиро устроился в похоронное бюро «Добрая Память». До этого занимался, как все новые нелегалы, всем чем угодно — вытаскивал мусор, работал на автомойке, проводил дни в небольших группах таких же испаноязычных эмигрантов, как и он сам, подле крупных супермаркетов, где продавались строительные материалы — какого-нибудь Home Depot или Lowes…

Рабочие выбирали место не в тени — тут было не до удобств, а на самом солнцепеке, поближе к воротам. Легковые автомобили пропускали — по опыту те, кому нелегалы были нужны, ездили на грузовичках или внедорожниках. И когда такой водитель притормаживал, к нему кидались сразу несколько человек — ведь от того, на кого он укажет пальцем, зависел заработок — иногда на день, иногда на неделю, а если повезет — даже и больше…

Смешно и грустно — но когда дальний родственник кого-то из ребят, ожидавших под солнцем очередного нанимателя, рассказал, что есть место помощника в похоронном бюро, — никто из них не выразил желания наняться. Как же! Они — мачо. А возиться с покойниками — это дело не мужское.

О’Рэйли хорошо знал эту публику по первым опытам своей работы в Группе. И сейчас представил ясно, как эти ребята, нищие и полуголодные, наотрез отказывались от работы в «Доброй Памяти». А Рамиро не отказался — и этот день на автомобильном паркинге у строительного супермаркета определил его жизнь на годы вперед.

Сейчас он успешен. Женат. Трое детей — две девочки и мальчуган постарше. Свой дом. Бизнес, судя по словам Кима, тоже процветает. Ну и ладно… Может быть, все трудности придуманы самим О’Рэйли и Санчес Рамиро встретит его как радушный хозяин.

Тем не менее Лайон остановил свой автомобиль на тихой улочке в двух кварталах от дома Рамиро и пошел пешком. Вот он, этот дом. Перед гаражом две машины — «Авалон» пронзительно синего цвета (почему-то выходцы из Южной Америки особенно любят этот цвет) и длинный крытый автомобиль, который когда-то в молодости был белым. Среднего роста худощавый человек с темным лицом садится в «Авалон». Пожалуй, ты, Лайон, успел вовремя.

О’Рэйли встал на пути автомобиля, который хозяин собирался выводить задним ходом. Достал удостоверение, постучал по кузову — и вовремя, машина уже двинулась было назад…

— Уфф… Напугали меня!.. — выкрикнул человек за рулем, опустив стекло. — Вы что, с ума сошли — на дороге вставать? Разве не видно, что я назад подаю?

Удостоверения он еще не видел и действительно испугался: наехать на пешехода в собственном дворе, пусть даже этот пешеход сто раз сам виноват, очень плохо: неприятностей не оберешься.

— Прошу вас выйти из машины, — сказал О’Рэйли, чуть повысив голос. — Вот мои документы. Вы — Санчес Рамиро?

— Да, я…

— Почему не отвечаете на звонки?

— Потому что у нас в районе иногда связь по мобильному плохая. Теряются звонки.

— Я прошу вас проехать со мной.

— Да вы с ума сошли! Сейчас разгар дня, работы полно, у меня каждый час расписан.

— Ничего, Рамиро. Когда идет расследование дела об убийстве, все остальные ваши дела придется отложить.

Рамиро взглянул — удивленно и озадаченно, но не испуганно.

— Убили? А кого убили?

— Сотрудника охраны «Изумрудных Лугов» Мартина Дэвиса, помните такого?

— Быть не может! Да я же на днях там был, мы с ним ночью по кладбищу катались, пока Эрик бумаги заполнял…

— Садитесь в мою машину, — предложил Лайон. — Поговорим обо всем — у нас в офисе.

* * *

Хорошо на берегу океана! Особенно хорошо ходить босиком по полосе прибоя. Даже зимой — вода только сначала кажется холодной, лизнет два-три раза ступни — чуть не подпрыгиваешь, а потом уже идешь себе спокойно по влажному песку, иногда сам стараешься заступить в волну. И тогда уже разницы нет — что июль, что декабрь: здравствуй, океан! Здравствуй, могучее создание, откуда мы все, говорят, вышли и куда вернемся…

Эдвард Грейслин любил прогулки по полосе прибоя. Есть неподалеку от Лос-Анджелеса такое местечко — Мандалай Бич. Был там у Грейслина дом. С видом на океан, как он сам любил говорить, но на самом деле вид на океан был только со второго этажа, да и то лишь потому, что среди двух— и трехэтажных особняков, стоявших в первой линии, лицом к океану, прямо на песке, затесался один развалюшный старый одноэтажный домик. Видно, у хозяина не было ни сил, ни желания его перестраивать, а продавать не хотел. Куда торопиться, когда цены с каждым годом лезут все выше и выше, и цена его развалюхе уже сегодня за миллион и дальше будет только расти.

Ну и пусть держится, не продает… Потому что Эдуард Грейслин может, пользуясь просветом в высоких домах на песке, по вечерам сидеть у себя на балконе и смотреть на океан. А заплатить миллионы за новый дом не может. И даже если бы мог — не захотел бы… Пусть платят те, у кого этих миллионов куры не клюют.

Грейслин иногда удивлялся — как много вокруг богатых людей. Вот это место, где у него загородный дом, — оно далеко не самое богатое в Лос-Анджелесе. И не самое большое. Но на долгие мили здесь вдоль океана тянутся дома. По два-три дома обязательно продаются — и на рынке не задерживаются. А цены, цены…

Впрочем, самому Грейслину грех жаловаться — когда он двадцать лет назад купил свой дом, цена на него была такая низкая, что сейчас, если вспомнишь, хочется плакать от умиления. Но плакать не надо — хорошо, что он его тогда купил. И хорошо, что в доме есть вид на океан. И еще хорошо, что есть внутренний дворик, укрытый деревьями от посторонних глаз. Во дворике — джакузи, где уютно сидеть в булькающей горячей воде под ветвями персикового дерева, есть обложенный камнем очаг, а поодаль — открытое место, где можно разводить огонь. Погода в Южной Калифорнии такая, что здесь в любое время года можно сидеть перед огнем — успевай только поленья подкладывать. Поленья Грейслин всегда держал в запасе в гараже — потому что Джинна любила сидеть по вечерам у огня. А что любила Джинна — то и Грейслин любил… «Последняя любовь, — говорил он себе иногда. — Что тут поделаешь?»

Мужчины бывают разных пород — и женоненавистники, и завзятые холостяки, и отцы семейств, и бабники… Грейслин никогда не задумывался о том, к какой породе он относится сам. Знал одно — сколько он себя помнил, он не жил без женщины рядом. С Анной они прожили без малого тридцать лет. Сыну Джо сейчас двадцать семь, дочери Джоанн — двадцать пять. Оба давно отпочковались — сын учился на востоке страны, окончил Гарвардскую школу юристов, она тогда была то ли первой в стране по рейтингу, то ли второй… Дочь вышла замуж и работает в Чикаго. Дантист. Словом, о них беспокоиться не стоит. Тем более и связь не теряется — тут и скайп, и записки по е-мейлу.

Анна умерла пять лет назад от рака крови. Умирала долго и тяжело, и Грейслин не то что не любил, а просто не мог возвращаться к воспоминаниям о ее последних годах, и мучениях, и бесконечных обезболиваниях.

Еще тогда, не говоря никому ни слова вслух, Грейслин решил про себя, что никогда больше не женится… Джинна появилась в его жизни на два года позже. До этого были разовые связи, ничего не значащие. А Джинна вошла в его жизнь властно и беспрекословно — как будто всегда в ней была. Грейслин сначала относился к этому как к очередному малозначимому эпизоду. Но каким-то образом Джинна сумела повернуть дело так, чтобы стать ему на самом деле необходимой. Она и только она умела предугадывать все его желания. Речь не только о сексе, хотя и это важно. Она готовила еду — именно так и именно тогда, когда он хотел. И именно то, что он хотел. Она возникала тогда, когда ему нужно было чем-то поделиться, и исчезала, когда ему хотелось побыть одному. Он не помнил, чтобы она заставила его сделать что-то, чего хотелось ей, — а ведь именно так, по некоторым канонам, должны поступать настоящие женщины. Но Джинне было наплевать на каноны: она жила своей жизнью, как бессмертный кот Киплинга, который ходил сам по себе и ни от кого не зависел.

Один только момент Грейслин считал прежде потенциально конфликтным — это то, что он не собирается вступать в брак. Против его удивления, Джинна приняла это его признание совершенно спокойно. И тут же сказала ему, что будет считать себя свободной для других любовных связей. «На тебе это никак не будет отражаться, вот увидишь… — горячо шептала ему она. — Но я полигамна и обманывать тебя не хочу. Ты у меня единственный, и другого такого нет… Все другие — они совсем другое… Сам смотри, если тебе это мешает — только скажи, и я исчезну!»

Грейслин знал, что она и вправду способна исчезнуть так же внезапно, как появилась. И знал, что она его не обманывает. И, как ни странно, именно поэтому он допустил с Джинной именно такие отношения, которых никогда и ни с кем больше не допускал. Не то чтобы он был в восторге от любовных связей Джинны — для него их просто не существовало. Не знает он, что происходит за пределами их отношений, да и все тут. Были, правда, затянувшиеся романы — как с этим мальчишкой Мартином. Раздражает, но не стоит внимания… У них с Джинной — совсем другие отношения. К тому же вот и Мартина больше нет, а Грейслин с Джинной — вот они, живые, здоровые…

Сейчас они идут вдвоем в Мандалай Бич по полосе прибоя и говорят о пустяках. Или молчат подолгу. Они оба любили эти прогулки. И старались не нарушать это молчание у океана серьезными разговорами. Но сегодня вышло по-другому. Может быть, потому, что Джинна отстала на несколько шагов, нагнулась… Она всегда искала в песке небольшие камни со сквозными дырами, проточенными водой. Греки называли их «апотропей» — охраняющий камень. Джинна была не религиозна, но крайне суеверна. Верила в приметы, в обереги, в талисманы. И, когда Эдвард беззлобно над ней посмеивался, только отмахивалась: «Если б ты знал, что я и тебя заговорами приворожила — ты бы не смеялся!» И Грейслин не настаивал: ведь приворожила — это факт.

— Нашла оберег?

Джинна выпрямилась, покачала головой, протянула камень на раскрытой ладони. Сверху было полное впечатление, что он дырявый, но отверстие кончалось где-то на середине толщины… Долго этому камню еще лежать на границе прибоя, чтобы стать настоящим амулетом.

Грейслин взял камень с руки, бросил в волны. А когда поглядел Джинне в лицо, увидел, что она беззвучно плачет.

— Ты что? Что с тобой?

За все время их знакомства он, кажется, только однажды видел Джинну плачущей: когда пришлось усыпить ее любимую собаку, немецкую овчарку Тролля.

— Что случилось, милая?

Джинна всхлипнула, утерла нос бумажной салфеткой.

— Ничего. Пойдем…

И только через несколько минут перестала всхлипывать и сказала грустно:

— Жаль мне этого мальчика… Он не такой был, как все.

«Какого мальчика?» — вертелось на языке у Грейслина, но он не стал спрашивать — сам ведь прекрасно знал какого…

Или можно было еще сказать что-то вроде того, что, мол, ты же сама говорила: то, что за пределами наших отношений, мы с тобой не обсуждаем! Сказать так было бы вполне справедливо, но Эдвард ясно чувствовал, что эти слова обидят Джинну, а обижать ее он не хотел.

И вот он шел молча, глядя, как тускнеет горизонт и над дальним силуэтом грузового корабля наливается белым светом луна.

— Я знаю, за что его убили, — вдруг сказала Джинна. — Он что-то знал, чего даже я не знаю. — Помолчала немножко и прибавила: — Он был такой… бесхитростный, что ли. С ним все делились. А он ведь готовился стать хорошим психологом. И он умел из обрывков фраз и фактов создавать цельную картину… Ты понимаешь, что я говорю?

— Понимаю. — Грейслин глядел на луну. — Сожалею о твоей утрате.

А про себя добавил искренне: «Но я по этому поводу никаких страданий не испытываю».

* * *

Допрос Санчеса Рамиро шел уже пятый час, вел его Крис, сотрудник О’Рэйли.

— Все отрицает, в убийстве начисто не признается, — доложил он Лайону, выйдя из комнаты. — Но что-то у него нечисто, сто процентов.

— Ладно, отдыхай, — отпустил его О’Рэйли. Зашел к Потемкину:

— Шеф, вы просили напомнить насчет Рамиро.

— Ага… — Потемкин положил телефонную трубку. — Ты уже обедал?

— Не хочется пока.

— Ну пойдем, побеседуем.

Санчес Рамиро глядел на двоих вошедших выжидательно. Он устал от допросов, устал от неопределенности. Он знал по опыту колумбийской молодости, что, когда полиция что-то хочет тебе доказать, разубедить ее трудно, будь ты хоть ангелом во плоти. А Санчес Рамиро никогда ангелом не был.

— За что вы убили Мартина Дэвиса? — спросил, усевшись за стол напротив Рамиро старший по возрасту и, видно, по званию. Тот, второй, помоложе, что привез Рамиро сюда, встал за спиной задержанного. Это было неприятно — пока здесь Рамиро никто и пальцем не тронул, но враждебное присутствие за спиной всегда опасно — Рамиро с детства было знакомо это чувство.

— Я уже сказал вашим — я никого не убивал. — Рамиро отвечал устало, но не враждебно. С этими нельзя враждовать. Прав или виноват — ты в их руках.

— Давай по-взрослому, Санчес. — Старший, со шрамом на щеке и раздвоенным подбородком, светловолосый, но с темными бровями и усами, говорил без всякого нажима, будто читал из газеты совершенно неинтересный текст. — В ночь убийства ты привез на кладбище транзитный груз. Пока Эрик Редвуд его оформлял — отправился на патрульный выезд с Мартином Дэвисом, так?

— Так.

— Через час ты вернулся в морг. Забрал у Редвуда подписанные бумаги, опечатанный груз — и уехал. Верно?

— Верно.

— Вскоре после того, как ты покинул территорию, Редвуд обнаружил возле церкви Святой Энн труп Мартина Дэвиса.

— Он мне сказал на следующий день, что у Мартина, видно, был сердечный приступ. У него сердце больное.

— Предположим. Но если допустить, что это все-таки убийство, то сделать это было некому, кроме вас двоих: значит, это сделал либо Эрик Редвуд, либо ты. Логично?

— Я не делал. Что там Эрик — понятия не имею. Я никому не судья.

— Никто из нас, Рамиро, никому не судья, пока людей не убивают, — неожиданно раздалось за спиной, и Санчес вздрогнул от неожиданности. — Тебе ясно говорят — кроме вас двоих, никто убить не мог, ведь так?

Рамиро безнадежно пожал плечами и повторил тупо:

— Не убивал я его.

— Я тебе раскрою секрет, — продолжал старший из допрашивающих, глядя на Рамиро в упор. — Дэвиса убили ядом. Очень редким и страшным. Для этого яда применяется специальный шприц. — Он сделал паузу, глядя на Санчеса. Никакой реакции. — Вот такой шприц…

Потемкин достал из кармана полиэтиленовый пакетик с плоским круглым шприцем диаметром в квотер[4]. — Знакомо тебе такое? — Он снова поглядел на Санчеса и улыбнулся: — Ну, вот видишь, вспомнил! А вспомнить этот шприц может только тот, кто им пользовался. Этот шприц и его содержимое в аптеке не купишь…

— Я не убивал, — сказал Рамиро еле слышно.

— Зря ты! Ты же ясно показал, что знаешь этот шприц! Чего ты сейчас станешь нам голову морочить? — Потемкин взял пакетик двумя пальцами и покрутил его перед глазами задержанного. — А впрочем, хоть морочь, хоть не морочь… Я тебя должен огорчить: на этом шприце, которым совершено убийство, есть твои отпечатки пальцев. И этого для присяжных совершенно достаточно. Так что помни — речь идет об убийстве первой степени. То есть мы с тобой обсуждаем в буквальном смысле слова твою жизнь или смерть. Так что сам решай…

— Он мне показывал этот шприц и давал в руках подержать, это правда. Он говорил, что есть ситуации, когда воспользоваться этим шприцем — единственно правильное решение, чтобы самому уйти, но обеспечить семье нормальную жизнь. Это тоже было. Но я не убивал…

— Уже теплее… — сказал Потемкин равнодушно. — Говори теперь: кто он и какие такие страшные тайны ты должен хранить, чтобы ни в коем случае не быть арестованным и не раскрыть ужасные преступления. Эти шприцы дают разведчикам, которые работают в тылу врага. Но ты же не разведчик…

* * *

Дома Потемкин залез в свой любимый халат, затопил камин, раскрыл балконную дверь. Кроссворды сегодня решать не стал и за компьютер садиться — тоже. Сегодня не надо было давать себе разгоняться, как самолету на взлетной полосе. Сегодня надо было притормозить потихоньку и поглядеть, все ли сделано правильно, нет ли где прокола…

Сейчас придет Лайон — надо проверить с ним вместе каждый шаг. А уж вечером вернется Хопкинс — к тому времени можно будет уже говорить уверенней…

О’Рэйли, как всегда, появился минута в минуту. И с новостями.

— Сегодня получается продуктивный день, шеф. — Лайон был явно доволен. — Знаете, кто заходил в гости к вдове Грега Ставиского? Никогда не догадаетесь!

— Почему же? — возразил Потемкин. — Хочешь пари?

— Даю три попытки.

— Не надо трех… Если первое имя неверное — я проиграл.

Реакция шефа была для Лайона настолько неожиданной, что он даже не стал уточнять — на что именно пари.

— Корб Вентли, супервайзер графства Лос-Анджелес, — выдал Потемкин с улыбкой. — Что, угадал? Вот и не спорь с начальством, от этого одни неприятности, даже если выиграешь… Кстати, — Олег перевел разговор на другое, чтобы не смущать Лайона окончательно, — объясни мне, пожалуйста, что это за должность такая — супервайзер графства?

— Немного статистики, — оседлал любимого конька Лайон. — Их пять человек. Суммарный стаж пребывания на этих должностях сегодняшнего состава супервайзеров превышает сто лет! Целый век, шеф… Менять их трудно — они как бы и не видны, но влияние у них очень солидное. Двадцать пять миллиардов долларов в год — такими бюджетами они распоряжаются. Каждый из них имеет зарплату в 179 тысяч плюс три миллиона на содержание своего штата сотрудников, автомобилей, офисные расходы и тому подобное. Тоже не хило. Когда их начинают спрашивать об обязанностях — звучат астрономические цифры: им надо заботиться обо всем, начиная от городских пляжей, которые посещают 70 миллионов человек в год, до выдачи 60 000 свадебных сертификатов ежегодно, и 26 миллионах книг, выданных в публичных библиотеках… Достаточно?

— Сказать, что я все ясно понял, не могу, но цифры, как всегда у тебя, впечатляют. Так что же наш супервайзер хотел от Ваннессы?

— У меня такое впечатление, что цель этого визита была — погасить возможное недовольство этой дамы. Кроме обычных слов соболезнования и утешения ей была передана… компенсация, что ли? Сверток с деньгами. И она была предупреждена — мягко, но однозначно, о том, что хорошие отношения всегда лучше плохих. Что Ставиского все равно не вернешь, а переданный пакет поможет пережить тяжелые времена.

— Все зафиксировано?

— Естественно.

— Как Вентли выглядел?

— Совершенно беззаботно. Сами подумайте, шеф, какая благородная миссия — наведаться к вдове трагически погибшего доброго знакомого. И даже помочь ей деньгами… Чего уж тут стесняться?

— Да… — сказал Потемкин задумчиво. — Стесняться этим людям совершенно нечего. Они никогда не стесняются… И достать до них нам с тобой, к сожалению, трудновато. Нет улик. Пока нет. Ладно, давай еще разок вернемся к текущим делам. Рамиро отпустили?

— Более того, Крис его отвез домой на своем автомобиле. Не на служебном.

— Что думаешь — не подведет он нас?

— Есть официальная видеозапись его показаний — с цифрами и фактами. Вряд ли он решит скрыться, да и наша наружка работает. И сам Рамиро ясно понимает, что то, в чем он признался — организованный вывоз в Европу уникальных произведений искусства, — преступление тяжкое, но это же не убийство!

— Что же… Неожиданно для нас Санчес Рамиро оказался в этой цепи звеном очень важным, — проговорил Потемкин. — Думаю, он не врет, что очередная отправка — послезавтра вечером. Это — его шанс. Если получится — потом Рамиро исчезнет по программе защиты свидетелей… Посмотрим. Похоже, он на самом деле не убивал. Но кто же этого несчастного Мартина убил тогда, если не Рамиро и не Редвуд? — спросил Потемкин скорее у себя самого, чем у Лайона.

— Есть информация, шеф. Может, будет полезна.

— Говори.

— Я попросил Кима проверить все доступные источники по «Изумрудным Лугам» в ночь убийства Дэвиса. И вот что он мне показал буквально перед уходом к вам. Около двух тридцати на кладбище через деловой двор въехала «Тойота Камри». Выехала обратно в три семнадцать. Ни въезд, ни выезд не были зафиксированы даже в диспетчерской — я их журналы проверял, — потому что никто не просил их открывать ворота.

— Ты хочешь сказать, что у водителя была «открывалка» и он въезжал, как в персональный гараж?

Лайон кивнул.

— Ну не тяни! — поторопил Потемкин.

— Дело в том, что этот автомобиль принадлежит Джинне Хастинг, — сказал О’Рэйли.

* * *

— Все у них было отлажено очень неплохо…

Хопкинс и Потемкин сидели в креслах, ноги к огню, потягивая скотч из низких стаканов.

— Ставиский находил в Европе покупателей на конкретные предметы. Организовывал здесь их хищения. Рамио он встретил два с половиной года назад, пригляделся к его работе и решил, что перевозка покойников в самолетах — идеальная возможность транспортировки чего угодно. В самом деле, если самые обычные чемоданы и ручная кладь, да и грузы проходят в аэропортах пристальную проверку, то покойников как-то не очень проверяют. Цинковые гробы, в которые должен быть запаян груз, не откроешь… Да еще и отношение у людей к усопшим… По-человечески понятное… Словом, создалась идеальная ситуация. С лос-анджелесского конца по транспортировке все было обеспечено.

Конечным пунктом Ставиский выбрал Польшу и там нашел организацию, которая принимала эти «гробовые посылки». Всегда ли летали реальные покойники, мы пока не знаем. Польские коллеги обнаружили всего четыре захоронения из полутора десятка полученных «посылок». Значит, возможно, и грузы «фабриковались» по мере необходимости. Оформляли бесхозные трупы, да и все тут…

На калифорнийском конце Ставиский, конечно, один бы не справился. Мы пока точно не знаем, с какой именно командой он работал, но то, что это были люди влиятельные и с возможностями, сомнению не подлежит. Что подтверждает визит твоего знакомого супервайзера к Ваннессе Ставиской и вручение бедной вдове кругленькой суммы.

— В общем, транспортная цепочка работала через «Изумрудные Луга», — продолжал Потемкин, — а Эрик Редвуд, опечатывая «транзитные грузы», даже не представлял, что он отправляет в Европу. Он знал лишь, что болтать о «транзитах» не следует, получал двойную оплату за ночную работу — и все. Не только о масштабах, но и о самой сути «транспортного моста» он понятия не имел.

Потемкин сделал большой глоток, покачал жидкость в стакане, поглядел на свет.

— Хочу себя еще раз перепроверить, Хопкинс: правильно я сделал, что выпустил этого Рамиро в расчете на послезавтрашнюю посылку?

— Ты уверен, что посылкой будет эта самая твоя антиохийская Чаша?

— Вряд ли они нашли другой канал. А Рамиро клянется всеми святыми, что через него она не улетала.

Хопкинс почесал нос.

— Какую-то ты мне говорил русскую поговорку. Насчет орденов на груди или виселицы — так, что ли?

— Грудь в крестах или голова в кустах, — сказал Потемкин по-русски. И добавил уже по-английски: — Слова другие, но смысл ты запомнил верно. Так что я тебя понял.

— На ордена ты определенно можешь не рассчитывать, — растолковывал Хопкинс серьезно, — зато со второй частью все всегда бывает в порядке… Слушай, — спросил Хопкинс после минутной паузы, — а почему все-таки Ставиского убрали? И кто?

— Предполагаю, что с Чашей он захотел обойтись без всей цепочки «сверху» — самому украсть, самому отправить… Но что-то не сработало, и вот результат. А насчет того кто… Дай мне еще пару дней.

— Good Luck! Удачи.

Хопкинс чокнулся с Потемкиным на русский манер и выпил до дна.

* * *

— Джинна, мы можем с вами позавтракать в каком-нибудь кафе неподалеку от парка? Только чтобы у вас на работе не знали, где вы и с кем вы. Не подведите меня!

Сандра была заранее уверена, что это свидание с налетом таинственности придется Джинне Хастингс очень по душе. Женщины вообще обожают секреты, а Джинна — втройне. Натура авантюрная и рисковая по определению.

— Конечно, милочка, конечно! — защебетала Джинна в трубке. — А ты мне расскажешь, как у Джорджа в школе дела и кончился у Пита аврал на работе или они все еще торчат там круглые сутки? Через сорок минут — тебе удобно? Только адрес напомни…

Сандра назвала адрес итальянского кафе, которое присмотрела заранее, и про себя порадовалась мгновенной реакции Джинны… И Джорджа успела придумать, и Пита, и все — глазом моргнуть не успеешь. Готовый оперативник… Но не будет Джинна Хастингс оперативником, у нее другая стезя.

Если пытаться конструировать специально — трудно придумать человека, который меньше, чем Джинна, отвечал бы требованиям к настоящей женщине, которые взыскательная Сандра еще в ранней юности сформулировала для себя и которых старалась придерживаться. И тем не менее Сандра ловила себя на том, что думает о ней с симпатией. Казалось бы — неразборчивая дама, которая способна одновременно крутить три романа, да еще об этом с видимым удовольствием рассказывать окружающим… А с другой стороны — она никогда никого не обманывала, не придерживалась, как многие, двойных стандартов: для людей — одно, а на деле — другое… Может быть, это странное сочетание ветрености и целостности, неверности возлюбленным и верности себе — может, оно и создавало непередаваемый шарм Джинны?

И вот Джинна запарковала автомобиль и идет по тротуару в кафе, привычно игнорируя мужские взгляды. Но во всей повадке, во всей походке, в повороте поднятой головы так и читается: «Смотрите все! Вот она я! Единственная и неповторимая…» А то, что сумочка от Луи Витона, и сиреневая кофточка от Донны Каро, и туфли от Рохас, — это как бы само собой.

— Вы, конечно, на меня не обиделись, — едва поздоровавшись, начала Джинна. — Милочка, Джордж, Пит… Это я для наших дурочек.

— Да, я так и поняла… А что это вы о своих коллегах так неласково?

— Почему — неласково? Могла бы назвать и дурищи, и дурынды, а я — ду-у-рочки, — протянула Джинна. — Жалко мне их. Хорошие девчонки, а гробят свою жизнь в музее, света белого не видят. Вот мы с вами, наше поколение, я имею в виду, росли в других условиях, нам куда труднее было. Но вы же вон куда пошли! Я вам завидую, честно говоря. Всю жизнь мечтала шпионкой быть, да вот не получилось.

Сандра рассмеялась.

— Это я-то — шпионка? Я — конторская крыса. Сижу целый день за бумагами.

— А стрелять умеете?

Тут Джинна попала в точку. Стрелять Сандра не только умела, но и любила. Мало кто из мужчин в Группе стрелял лучше нее.

— Умею.

— Ну вот видите! Я бы тоже хотела стрелять…

Пора было переходить к делу.

— У вас на «Изумрудных Лугах» сейчас такое творится — любой шпион позавидует, — напомнила Сандра. — Да только шпионы обычно не убивают.

— Я понимаю, вы об этом… — Джинна достала салфетку, вытерла уголки глаз. — Знаете, до сих пор в себя прийти не могу. Ставиский — он Ставиский и есть. Может, о нем кто и будет сожалеть искренне, да только не я. А вот мальчишка этот, Мартин…

Джинна сделала гримасу, удерживая подступившие слезы. Удержала.

— Он славный был парень. Очень честный, очень чистый. Он мне говорил, что я у него — первая… Имеется в виду — по-настоящему.

«А тебе и нравилось, что такой паренек в тебя втюхался, — подумала Сандра и тут же упрекнула себя: — А кому бы не понравилось?»

— А были в нем какие-то моменты, которые вас настораживали? Раздражали, может быть?

Джинна подняла глаза, пытаясь ответить точно.

— Наверное, были. Он ведь, знаете ли, другого поля ягода. Я — из бедной семьи, все, чего добилась, сама у жизни выгрызала, выбивала, вымаливала — уж как приходилась. Из таких, как я, получаются самые успешные деятели — это я в книжке прочитала. Потому что мы настырные, упремся — не свернешь.

А Мартин? Мартин был из другой семьи. У него все что угодно было с рождения — и дом рядом с гольфовым полем, и хорошая школа, и личный тренер по теннису. Даже удивительно, что он при этом получился совсем не гнилым парнем. Он многое знал, чего я не знаю и никогда знать не буду. И, если уж честно, это меня раздражало. То он в разговоре цитату вставит из какого-то грека, о котором я и не слышала, то возьмется объяснять физическое явление какое-то — да таким языком, что даже переспрашивать для меня бесполезно: я и слов-то таких не знаю… То рассказывает, как Бенджамин Франклин атмосферное электричество исследовал.

— Что же вы делали, когда он вас раздражал?

— Останавливала его. Я не стеснительная. Но чаще всего молчала и пыталась запомнить хоть что-то.

— Вы с ним часто ссорились?

— Нет. Но когда ссорились — я его убить была готова за эти его умствования.

— Кстати, это случается нередко. Когда убивают того, кого любят…

Сандра смотрела внимательно, ожидая реакции.

— Ну это в кино.

Если Джинна и играла, то играла безукоризенно — ни тени волнения, ничего.

— А как вы объясните свой приезд в парк в ту ночь, когда Мартина убили?

— Что за чушь? Я туда и днем-то без всякой радости хожу, чего я там ночью забыла?

— А вот, взгляните… — и Сандра показала на своей электронной таблетке кадры: «Камри» Джинны въезжает в ворота делового двора парка. В правом верхнем углу отмечено время въезда: 2:41 утра. Номер машины читается ясно — не ошибешься.

Джинна подперла подбородок двумя руками.

— В ту ночь я была не дома. У меня есть бойфренд. Ну вы знаете. Он может подтвердить, что я как завалилась спать, так и проснулась утром.

— Вы о Грейслине говорите?

— Ну а о ком еще?

— А как Грейслин относился к тому, что у вас с Мартином был… роман?

— У нас есть уговор — мы другие отношения, кроме наших, не рассматриваем и не затрагиваем, когда мы вдвоем.

— Но вы же чувствуете что-то? О том, как он к Мартину относился?

— Как вам сказать? По-моему, ему было все равно. Хотя, как любой мужик, наверное, ревновал. Они же все собственники, сами знаете.

— Мог он… — Сандра не договорила, глядя на собеседницу.

— Убить? — выдохнула Джинна. — Да нет. Даже в голову не берите.

Они сидели вместе еще добрые полчаса. Записывая для себя после их беседы конспект, Сандра сделала вывод: Джинна не убивала Мартина — это точно. И еще: Джинна знала, что дома у Грейслина есть какой-то необычной силы яд, который может почти мгновенно убить человека. Добыл его Грейслин в давние годы, когда болела жена. Он рассказывал об этом Джинне скупо, поскольку возвращаться к той поре своей жизни очень не любил. Мучения жены были невыносимыми — и вот тогда знакомый из спецслужб, в виде огромного одолжения, по просьбе Грейслина тайно раздобыл ему упаковку — пять шприцев. На самый крайний случай. Эти шприцы с тех пор лежат у Грейслина в сейфе — Джинна сама это видела. Но доступа к сейфу у Джинны, конечно, нет.

Две женщины расстались почти как подруги. Сандра на прощание еще раз приложила палец к губам: «Встреча — секретная!» А Джинна провела ребром ладони по горлу: «Никому не скажу — хоть режьте».

И Сандра отправилась обсуждать ситуацию с Потемкиным.

* * *

Телефон зазвонил в восемь одиннадцать. Номер был незнакомый.

— Хотите получить миллион для вашего бизнеса? — предложил радостный женский голос в трубке. — Тогда после этого сообщения нажмите цифру «три», и технический консультант расскажет вам подробности…

Потемкин флегматично нажал кнопку отбоя. Надо же — его номер ни в каких списках не фигурирует. Все возможные защиты типа службы «DO NOT CALL» установлены, и все равно время от времени прорывается кто-то. И хочет продать что-то… Поневоле вспомнишь о временах, когда можно было смотреть фильмы без рекламы, читать газеты без рекламы, включать телевизор без рекламы.

И что же тогда, приятель, разве мы этому радовались? Да нет — царило сплошное недовольство тем, что целый пласт жизни — коммерческой, рыночной, маркетинговой — нам недоступен. Нате теперь, ешьте эту жизнь большими ложками и наслаждайтесь…

Вчера Потемкин лег поздно — обсуждали с Хопкинсом детали прошедшего дня. Трудный был день… Как и условлено, Потемкин и О’Рэйли пришли в офис похоронного бюро «Добрая Память» в шесть вечера — Санчес Рамиро клятвенно уверял, что раньше семи груз не привезут. Кто именно должен привезти груз — он точно не знал, но в любом случае, кто бы это ни был, факт передачи Чаши для следствия неоценим. Лучше, конечно, чтобы покрупнее была рыбка…

Олег с Лайоном поместились в наглухо закрытой небольшой комнатке неподалеку от кабинета Рамиро. Тут по ночам сидел дежурный. Предусмотрительный хозяин установил повсюду камеры — так что семь экранов были перед глазами…

Помещение О’Рэйли с помощником подробно осмотрел еще вчера. Контора как контора: три служебных помещения, где с усопшими проделывались необходимые процедуры, кабинет хозяина, офис для сотрудников и еще небольшой зал, где родственники могли провести обряд прощания, если надо, — вот и вся контора «Добрая Память».

Дотошный О’Рэйли, чтобы исключить неожиданности, поставил человека у служебного заднего выхода из офиса. Еще двое вели работы около канализационного люка метров в десяти от въезда во двор. В аварийной машине ремонтников находились еще двое.

Санчес Рамиро, надо признать, был хорошим хозяином. Потемкин смотрел на фотографии на стене в его кабинете: лет двадцать назад, когда Рамиро пришел сюда, двор конторы был гол и пуст и само здание выглядело неухоженным. Теперь от былой неустроенности не осталось и следа — двор утопал в тенистых деревьях, в углу был сделан крохотный пруд, откуда наклонно поднимался сложенный из средней величины булыжников склон. Широкая струя зеркальной воды тихо лилась сверху, журчала по камням и шевелила лилии в пруду. Неугомонный О’Рэйли не поленился подойти и потрогать лилию рукой — настоящая.

Словом, будничная жизнь с ее заботами и хлопотами оставалась за порогом. Во дворе «Доброй Памяти» посетитель попадал в царство мира и покоя. Да, Санчес Рамиро — хороший хозяин. Сейчас очень многое в его дальнейшей жизни зависит от того, как он себя поведет… Рамиро, впрочем, кажется, понимал это очень ясно. Создал оперативникам все условия. Насколько можно было проверить, не предпринимал никаких попыток предупредить своих клиентов о готовящемся сюрпризе. Не мешался под ногами, пока О’Рэйли проводил техническую подготовку захвата, и не задавал лишних вопросов. Только уже потом, в своем кабинете, нервно потирая руки, спросил у Потемкина:

— Я что-то должен делать?

— Абсолютно ничего. Ведите себя как можно естественнее…

И в этом смысле, считал Потемкин, Группе повезло. Рамиро, будь он хоть семи пядей во лбу, отнюдь не профессиональный актер. Конечно, Санчес был напряжен, и опытный собеседник сразу увидел бы это. Но, на счастье, в контору привезли очередного усопшего, с ним были, помимо сотрудников «Доброй Памяти», еще двое возбужденных родственников, которые хотели обсудить важные детали похорон. И непременно — с хозяином бюро. И Рамиро, занявшись привычной работой, которую, как видели, сидя в своей комнатушке, Потемкин и О’Рэйли, он делал умело и профессионально, совершенно успокоился.

— Вот теперь он в хорошей кондиции! — буркнул Потемкин, указывая, как Рамиро на экране немногословно, но убедительно предлагает клиентам различные варианты услуг, незаметно склоняя их к самому для себя выгодному… — Сейчас бы его на сцену!

И угадал — почти сразу в кабинете прозвенел звонок, Рамиро ответил и тут же сделал в сторону видеокамеры знак: «Да!»

— Конечно, конечно… — говорил он в телефон. — Да, все готово. Сейчас у меня клиенты, освобожусь минут через пятнадцать… Да, полчаса — то, что нужно. Нет, никого не будет. Точно, не волнуйтесь, не в первый же раз. Кто бы ни был, я понимаю важность. Да, позабочусь.

Проводив посетителей, Рамиро отпустил сотрудников и зашел в комнатку охранника:

— В дороге. Позвонит за десять минут до приезда.

— Известно кто?

— Нет. Но, судя по всему, кто-то из тузов — звонил помощник.

— Ну и ладно… — сказал Потемкин буднично. — Сюда больше не заходи, адресуйся прямо на камеру, если что…

Когда визитер позвонил, Лайон нажал кнопку своего уоки-токи.

— Пятиминутная готовность.

И действительно, скоро в наушниках раздалось:

— Черный «Мерседес-500», видимо, наш. Едет на малой скорости, ищет адрес. В машине только водитель. Въезжает во двор, конец связи.

Вот он, автомобиль, на экранах.

Вот и водитель выходит. Повернулся лицом к камере…

Потемкин и О’Рэйли поглядели друг на друга.

— Добро пожаловать, господин вице-президент! — сказал Потемкин вполголоса.

В спортивной теннисной сумке, которую легко нес в руках Эдвард Грейслин, могло поместиться что угодно.

Войдя в похоронное бюро через главный вход, Грейслин открыл сначала дверь зала прощаний, равнодушно поглядел на лежавшего там на специальной тележке клиента, почему-то открыл наугад еще одну из дверей и только после этого без стука вошел в кабинет Рамиро, который выскочил из-за стола ему навстречу, всем видом демонстрируя готовность служить верой и правдой.

«Не перебарщивает ли? — подумал Потемкин. — Но теперь чего уж? Ничего не сделаешь…»

Грейслин вел себя как хозяин. Без приглашения уселся в кресло. Жестом предложил Рамиро место за столиком, напротив.

— Говорят, с тобой беседовали недавно?

«Знает все-таки… — мелькнуло в голове Потемкина. — Но не от Рамиро, это точно — иначе не обсуждал бы с ним… Ну-ка, парень, как ты на прочность?»

— Так они и с вами, я знаю, беседовали, — сказал Рамиро равнодушно. — Кто их знает, может, и еще раз позовут. Два убийства все-таки. Ничего существенного у них нет. Но им известно, конечно, что я там был в ту ночь, когда этого паренька, Мартина, прикончили. Но на меня, сами знаете, где сядешь, там и слезешь…

— Ничего существенного, говоришь? Улики?

— Ну да, я там был в ту ночь, но это же не улика? Там и Эрик ваш был, Редвуд. У него, если на то пошло, куда больше было поводов, чтобы от Мартина избавиться. Он и по службе им был недоволен, и по жизни…

— Смотри-ка, парень! — Грейслин резко сменил тему разговора и тональность. — Отправка очень задержалась… Задержалась потому, что Ставиский этот вообразил, что он самый умный и может работать без нас всех.

Он поднял руку, успокаивая Рамиро, который стремился сказать что-то.

— Я знаю, что ты был не в курсе дела. Знаю. Иначе я бы с тобой здесь не разговаривал. Со Стависким или без Ставиского — ты нам нужен. Ты ведь доволен работой с нами?

Рамиро преданно кивнул.

— Ну и ладно. И тобой довольны — и я, и Корб. И партнеры. Постарайся подготовить груз к отправке как можно быстрее — завтра успеешь?

— Попробую.

— Ну вот, оставляю тебе это хозяйство — и пробуй. Будь здоров, я поехал.

— Хотелось бы попросить вас, господин вице-президент, задержаться ненадолго. Пока мы ознакомимся с содержимым вашей сумки.

Потемкин говорил от двери небольшого кабинета, а О’Рэйли сразу подошел к Грейслину вплотную.

— Вы не имеете права!

Эдвард Грейслин вскочил с места, лицо его стало багровым.

— Почему же? Имеем… Сядьте, пожалуйста.

Лайон тем временем уже открывал сумку на другом конце стола, разворачивал упаковку из пузырчатого пластика — одну, другую, третью…

— Потрясающая работа! — сказал он, держа в руках нечто вроде спортивного кубка сантиметров тридцать высотой и двадцать в поперечнике. Антиохийская Чаша из потемневшего серебра вся была увита выпуклыми барельефами, какими-то сложными узорами и орнаментами… Духом древности и тайны была исполнена эта Чаша.

«Понятно, почему ее считали Святым Граалем», — подумал Потемкин. А вслух сказал буднично:

— Эдвард Грейслин, ну не станете же вы убеждать нас, что нашли эту сумку на улице и понятия не имеете, как она здесь оказалась? Мы должны арестовать вас. Заложите руки за спину, пожалуйста.

Все это вспоминал Потемкин сегодня, собираясь на работу. И еще вспоминал, как Хопкинс сказал ему:

— Ну этот долго взаперти не останется, вот увидишь…

И вправду, Эдвард Грейслин был освобожден под залог в пятьсот тысяч долларов. При аресте Грейслину было предъявлено только обвинение в участии в хищении Чаши. Вопросы, связанные с убийствами Грега Ставиского и Мартина Дэвиса, оставались пока за кадром… Пока.

Потемкин поручил Лайону добиться разрешения на обыск в доме Эдварда Грейслина.

— Судья спросит — что мы хотим найти? — спросил Лайон. — Еще похищенные предметы искусства? Картины, может быть?

— Вряд ли он держит эти предметы у себя дома, даже если у него они есть… — пояснил Потемкин. — А вот упаковка специальных шприцев с ядом немедленного действия «Z-71» нам бы очень помогла, ты не находишь?

* * *

— Право, агент По-темкин, — Грейслин произносил фамилию Олега, ударяя на первом слоге, — право, вы на меня произвели впечаление серьезного профессионала еще тогда, когда пришли вместе с Хопкинсом, которого я много лет знаю и ценю. Вы же видели, я не произносил жалких речей и начал рассказывать следствию то, что мог. Но тут ваши люди являются ко мне домой с обыском. И не говорят, что ищут. Неужели, по-вашему, я настолько глуп, чтобы держать дома похищенные предметы искусства, даже если бы они у меня и были?

Грейслин нервно хрустнул пальцами.

— Вы меня уже не первый день знаете — я не терплю бессмысленных действий. Может, объяснитесь?

— Ну, во-первых, я вам должен был бы сказать, что здесь я задаю вопросы, а вы отвечаете… И это было бы верное заявление, — усмехнулся Потемкин. — Но давайте без формальностей. Я вам отвечу: смысл был. И безусловный.

— Ну и что же вы нашли, позвольте полюбопытствоать?

— Орудие убийства.

Грейслин молча глядел на Потемкина, ожидая объяснений.

— Вот эти самые шприцы…

Потемкин достал прозрачный пакет, где в упаковке необычной круглой формы, похожей на циферблат, как солнечные лучи, располагались пять полупрозрачных шприцев. Точнее, шприцев в наличии было два, вместо трех остальных были пустые углубления.

— Ну и что?

— А то, что это — страшный яд.

— Знаю. А вы знаете, почему он у меня?

— Знаю, — подтвердил Потемкин. — Сочувствую вашему горю. Но вы тогда, когда погибала ваша жена, этими шприцами не воспользовались.

— Нет, конечно. Обошлось.

— А сейчас тут не хватает трех шприцев. Между тем двое людей недавно убиты. И оба трупа найдены в вашем парке «Изумрудные Луга».

Потемкин наблюдал, но ничего приметного в лице и реакциях собеседника не видел. Грейслин оставался невозмутим.

— В нашем парке много чего находят. Я тут ни при чем.

— Автомобиль вашей любовницы Джинны Хастингс заезжал в парк в ночь второго убийства, примерно в то время, когда убийство произошло.

— Ну так и говорите с Джинной.

— Она утверждает, что была у вас и крепко спала в это время.

— Раз она утверждает, значит, так и было. Я точно не помню.

— У Джинны нет «открывалки» для ворот делового двора парка. Такое устройство, как мы выяснили, существует только в одном экземпляре. Оно есть только у вас.

— Подумаешь, удивили! — дернул плечом Грейслин. — Да такую «открывашку» вам любой мальчуган за пять минут соорудит… И вообще — человек, который воспользовался автомобилем, мог воспользоваться и ремоутом. Послушайте, По-темкин! Если бы у вас были не подозрения, а улики, вы бы со мной так не разговаривали. Я прав?

— Почти. Один из шприцев найден. На нем — отпечатки пальцев.

— Да неужели? — Похоже, Грейслин получал удовольствие от допроса, в котором оставался неуязвим. — Чьи же отпечатки?

— Не ваши. Санчеса Рамиро, который рассказал, как вы давали ему этот шприц — подержать в руках. А потом, видимо, сохранили — на всякий случай.

— Вы, наверное, увлекаетесь литературой? — Эдвард Грейслин говорил беззаботно, почти радостно. — По поводу Ставиского у вас такие же сильные доводы?

— Вы правы, литературу я действительно люблю, — признался Потемкин. — Кроме того, я люблю философию.

— Надо же, какой мне попался грамотный коп!

— А в философии я очень ценю закон о переходе количества в качеств, — заключил Потемкин. — Думаю, что и присяжные его оценят. Мы пока не станем выдвигать против вас обвинение в убийстве. Я хотел с вами предварительно поговорить. Именно потому, что знаю: вы — человек серьезный…

Потемкин сделал паузу, потер переносицу. Подвел черту:

— Есть еще одна причина, которую пока я не стану называть. Вы ее сами поймете, Эдвард…

— Все? Я могу идти?

Грейслин поднялся и вышел, не прощаясь.

* * *

В эту ночь Потемкин не мог заснуть. Редко с ним это случалось — но случалось. Абсолютно никаких реальных причин для бессонницы: день прошел как обычно и вечером не было никаких будоражащих новостей. Скорее уж все складывалось удачно: и Чаша найдена, и расследование выходит на финишную прямую — общая схема действий преступников уже выяснена, проверены мотивы, примерно понятны действующие лица.

А вот никак не уснуть.

Не помогло и стандартное чтение на ночь — книга с полки, где у Хопкинса стоит приключенческая классика. Сегодня Потемкин брал Вальтера Скотта, «Айвенго», но и повесть о гордом шотландце не помогла. Все испробовано. Но сна — ни в одном глазу. Ни тревоги, ни беспокойства — просто не спится, и все.

На все стандартные ситуации в жизни должны быть стандартные рецепты поведения. Для этой ситуации рецепт у Потемкина был таков — подняться с постели, отправиться на рабочее место и заниматься делами — желательно чем-то, что не требует серьезных раздумий: то ли отложенную почту разобрать, то ли составить план — не оперативный, на день, без этого плана Потемкин спать не ложился, — но на неделю вперед. Или даже на две недели.

Если после этого есть ощущение, что спать все равно не хочется, надо налить себе хорошего скотча или текилы. Закусить — не негодуйте, читатель, приверженный рецептам правильного питания и диетам — кремлевским, обамовским, пугачевским, — любым… Закусывать надо тушенкой. Русской или польской. Польская, армейская, предпочтительнее. И, конечно, должен иметь место соленый огурец. Опять же — возможно, русского производства, возможно, польского. Но в последний раз Потемкин купил, не глядя на этикетку, банку соленых огурцов. Огурцы оказались прекрасные, произведены в Индии. «Но пора привыкать, — подумал тогда Потемкин, — что все сейчас будет производиться то ли в Китае, то ли в Индии… Одним словом, где-то там».

…И вот составлен план, выпита рюмка, открыта банка тушенки и прямо оттуда вилкой подцеплена закуска. А спать все равно не хочется. И тут — вот как интересно, в четвертом часу утра — звонит телефон. Ну ладно, Потемкину не привыкать.

Работа международного эксперта-криминолога приучает ко многому. В том числе и к тому, что тебя всегда могут разбудить. Когда живешь на связи с другим континентом, приходится приспосабливаться к тому, что на том конце — в Европе, в России — собеседник не помнит о разнице во времени. Или забывает. Или делает вид, что забывает… А если звонок руководящий — то и вида никто не делает. В любой стране мира руководители считают, что если они работают, то и все сотрудники — на службе.

Участие в нынешнем калифорнийском расследовании Группы Потемкину было разрешено чуть ли не как бонус — он получил три недели свободных после успешного выполнения очередного задания, на этот раз в Чили. И во время нынешнего расследования убийства Ставиского и похищения Чаши из России пока поручений Потемкину, слава богу, не поступало.

А здесь… Недавно О’Рэйли звонил так же, ночью. Сообщал о смерти Мартина. И сейчас звонок местный.

— Потемкин.

— Сэр, простите за поздний…

— Я не сплю. Говори, Сандра.

— Мне сейчас позвонила Джинна Хастингс. Грейслин умер.

— Сердце?

— Врач «Скорой» сказал — сердечная недостаточность. Они приехали, когда он уже был мертв.

— Дома или за городом?

— На Мандалай Бич.

— Она кому-то еще звонила?

— Кажется, Айлин, своей директрисе. Больше никому.

— Сбрось текстом адрес. Я еду.

Потемкин позвонил Глетчеру. Выслушал все, что положено было выслушать. Слушал не перебивая. Великая мудрость — не перебивать собеседника! И чем длиннее и путаннее он говорит — тем лучше. Если захочешь вставить словечко — тебя все равно не услышат. Но рано или поздно наступает момент, когда человек тревожно говорит в молчащую трубку: «Алло! Вы меня слышите?» И тогда можно сказать все что нужно… Вот Потемкин и сказал наконец:

— Я бы вас ни в коем случае не стал тревожить, но вы, говоря о Стависком, отметили, что, опоздай мы на час — уже следов не найти.

— А поляк при чем?

— При том, что в своем загородном доме умер вице-президент компании «Изумрудные Луга». Помнишь, он тебе тогда понравился? Эдвард Грейслин.

— Давай адрес, — буркнул Глетчер, — от тебя ведь не отвяжешься…

— Могу за тобой заехать.

— Еще лучше.

Когда подъезжаешь к океану — все становится другим: другой воздух, другие дома, другие люди… Житье в прибрежной зоне — оно особое. Потемкин привык к тому, что, когда оказываешься здесь, надо расслабиться и настроиться на отдых. Но сейчас — не до отдыха.

И бриз веет, и пальмы колышутся, и домик сказочный — прямо как с картинки, но во всех окнах горит свет, гараж открыт, и дверь в дом не заперта.

Их встретила Джинна с заплаканными глазами, в черной газовой косынке, наспех обмотанной вокруг головы.

— Примите соболезнования…

— Он у себя, наверху.

Врачи «Скорой», видимо, ничего не трогали — Грейслин не лежал в постели, он был в рабочем кресле, за письменным столом. Голова свешена на плечо, лицо обращено к балконной двери, глаза прикрыты. Выражение лица спокойное, даже умиротворенное. Уснул человек.

— Вот это лежало перед ним, он придавил записку пепельницей.

Потемкин осторожно взял за уголок стандартный лист бумаги. Поглядел на обратную сторону, на лицевую. Нашел на столе защепку и подцепил лист. Вот теперь можно и читать. Записка была короткая. Почерк твердый. Крупные, почти квадратные буквы с правым наклоном.

«Что не пригодилось ей — пригодилось мне. Сейчас, или через неделю, или через десять лет — какая разница? Я сделал то, что хотел. Мне пора». И ниже — размашистая и красивая начальственная подпись Эдварда Грейслина. Месяц. Число. Год.

Потемкин прочел записку раз, другой. Увидел на столе пустую картонную папку, аккуратно спрятал листок туда.

— Вот вам и причина, по которой я с вами доверительно говорил, Эдвард Грейслин, — сказал Потемкин вслух. — Как хорошо, что вы меня верно поняли. Для вас, думаю, это лучший выход.

Поглядел на спокойное лицо умершего и вышел из комнаты.

— Да, то самое, — подтвердил Глетчер через пятнадцать минут, завершив осмотр тела. — Правильно, что ты меня вытащил, не знаю, сумел бы я утром это установить или нет.

— «Z-71»?

— Он, любезный. Пустой шприц был у покойника в кармане. Позаботился Грейслин, чтобы до нас с тобой никто этот шприц не увидел…

И Глетчер спросил ворчливо:

— Ты небось здесь остаться захочешь? А мне домой надо.

— Вызывай такси. Я оплачиваю.

Глетчер вызвал такси и сел на балконе курить.

Потемкин подошел, слегка обнял коллегу за плечи.

— Ты же знаешь, без тебя у нас дела не раскрываются… — Подумал и уточнил: — Ну гораздо хуже раскрываются, чем с тобой.

Сандра подъехала почти одновременно с такси для Глетчера. Потемкин вышел к ней на дорожку перед домом.

— Это самоубийство. Тот же шприц, тот же яд. Я с Джинной без тебя не говорил.

— Хорошо, сэр. Разрешите, я дыхание переведу — и начнем.

* * *

— Вас дожидается посетительница, — сообщили Потемкину, когда он в одиннадцать заходил в свой кабинет. — Ждет с девяти часов, ни с кем другим разговаривать не хочет.

Потемкин, проходя, мельком бросил взгляд на яркую блондинку, сидящую на стуле в углу приемной. Не узнал сначала, но уже в кабинете сообразил: Лизетта, жена Петкунаса. Нажал кнопку селектора: «Просите!»

Одна трудность — никогда не умел Потемкин верно обращаться с литовским фамилиями. Знал, что жена Петкунаса — примерно Петкунайне, но боялся ошибиться. А ошибаться в именах людей, с которыми имеешь дело, никак не следует.

— Вы узнали меня?

Выглядела Лизетта неважно. Трудно привыкать к новой ситуации, к новому положению, да и вообще — вся жизнь у нее теперь другая, и это на долгие годы.

— Узнал. Не будете возражать, если я вас буду звать по имени?

— Нет, конечно. Послушайте, я к вам на минуту.

Лизетта раскрыла изящную сумку, лежавшую у нее на коленях. Достала небольшой предмет, завернутый в мягкую белую фланель.

— Вот. Хочу вернуть.

— Что это, Лизетта?

— Леонас просил… Колье… Он мне сказал, где спрятал его, в саду у нас. Говорит, что хотел мне подарить, а потом, когда Грега убили, в нем какой-то сдвиг произошел. Все молился — в жизни ничего подобного с ним не было. И про это ожерелье — велел отдать вам сразу. «Эти вещи — говорит, — с кладбища, проклятые, от них только горе в доме!» Как будто я его просила о чем-то.

Потемкин развернул сверток. Действительно прекрасная работа. Вертикальные золотые планки, на каждой — пять рубинов разной величины, соединяются между собой тремя затейливыми золотыми ветвями с узорными листьями…

— Да, красиво.

— Будь оно все проклято! Скажите, что будет с Лео?

— Он сотрудничает со следствием. Так что все будет нормально, надеюсь… Насколько возможно.

Потемкин отложил колье в сторону.

— Лизетта, я не стану вас сейчас задерживать бумажной работой. Документы о добровольной сдаче колье придут к вам домой. Подпишете и вернете…

Через полчаса была плановая встреча с Флемингом.

Толстяк вошел в кабинет, как к себе домой, удобно расположился напротив Потемкина, заложил в рот ломоть сушеного манго.

— Судя по тому, что вы позвонили мне в девять утра, у вас появилось что сказать?

— И даже показать…

Потемкин бережно достал из сейфа антиохийскую Чашу.

— Хотите подержать в руках?

— Еще как!

Флеминг даже перестал жевать. Потемкин с удовольствием наблюдал, с каким благоговением принял этот человек в руки древний кубок. Кто от чего испытывает трепет — кто от женщины, кто от моря, кто от стихов. А толстяк прикоснулся к старинной Чаше с таким трепетом, что Потемкин понял: это — один из тех редчайших моментов жизни, которые Флеминг будет помнить всегда.

Он подносил Чашу к глазам, отстранял на вытянутых руках, водил пальцами по затейливым выпуклым узорам…

— Безмерно признателен, — сказал он неожиданно сухо, когда, насладившись сполна, поставил Чашу на стол. — Вы же ее у себя держать не будете, я надеюсь?

— Через полчаса она будет в хранилище Первого Национального банка.

— Безмерно признателен, — повторил Флеминг, закладывая в рот кусок чего-то мясного из пакета. — Вы — умный человек, раз понимаете, кого и чем можно осчастливить. Не зря вас Хопкинс хвалил.

— Должен поблагодарить и вас. Ваш визит и ваш разговор подсказали какие-то вещи, на которые мы сами могли и не обратить внимания.

— Ну и прекрасно. — Из кармана у Флеминга появилась бутылка жидкости — на этот раз ядовито-зеленого цвета. — Настоящая настойка тархуна. Знаете такую целебную траву?

И, поднявшись после хорошего глотка, Флеминг попросил:

— Уберите эту Чашу в сейф, бога ради… Не могу видеть, что она так стоит… Беззащитная.

Он проследил, как Чаша заняла место за толстой дверью, как ключ повернулся в замке — и только после этого пожал Потемкину руку и ушел.

Сдав Чашу представителям банка, сопровождаемым вооруженной охраной, Потемкин позвонил Сандре:

— Ну что? Едем?

— Нас ждут.

На этот раз они никуда не спешили и въезжали в мемориальный парк «Изумрудные Луга» не ночью и не через ворота делового двора, а через чугунные кованые парадные ворота, которые для того и делались такими огромными, чтобы можно было сказать: «Они больше тех ворот, что на входе в Букингемский дворец Ее Величества королевы Великобритании!»

Зеленые газоны, уютные здания, звездно-полосатый флаг над главной площадью, скульптуры, фонтаны, бассейны, аллеи… Да, создатели этого парка хотели для людей в их скорбные дни мира, покоя и душевного очищения.

Да, основатели этого парка и великую картину-панораму спасли, и выставили на всеобщее обозрение с этой же целью.

Но вот в чем дело — вечные эти ценности и благородные эти цели существуют для людей. А люди тем временем борются за свои земные блага. И предают. И похищают. И убивают. Так выходит, что две эти стороны в жизни переплетены намертво.

Наверху, на площади рядом с музеем и дворцом, почти никого. Но зеленый, почти игрушечный «БМВ» Айлин Меттль тут.

Айлин подняла глаза от бумаг, улыбнулась рассеянно:

— Вы уже здесь… А я зашиваюсь с документами. Буквально минуту!

Потемкин с Сандрой расположились в креслах и глядели из окна на прилегающую к музею каменную аллею и город за ней.

— Все! — Айлин с треском захлопнула папку. — Спасибо за ожидание. Чем могу вам помочь? Но сначала, — поправилась она, — сначала я должна вас поздравить. С блестящим расследованием и возвращением ценностей. Наш президент со мной сегодня провел почти полчаса в скайпе, чего обычно не бывает. У него огромные планы относительно музея.

— Конечно, — снова остановила себя Айлин. — Конечно, это все после того, как мы проводим в последний путь Эдварда. Тяжелая потеря, мы все искренне скорбим.

— Как по-вашему, что же произошло на «Изумрудных Лугах»? — спросила Сандра резко.

Айлин посмотрела на гостей недоуменно:

— Это что? Экзамен?

— Вовсе нет. — Потемкин был хмур и сосредоточен. — Это необходимая преамбула к нашему серьезному разговору. Говорите кратко, пожалуйста.

— Ну если кратко… Ставиский с напарником похитили из музея Чашу. Между ними что-то произошло, и его напарник убил Грега сам или заказал убийство. Об этом что-то знал или догадывался Мартин Дэвис, охранник. Его убил хозяин похоронного бюро, с помощью которого Чашу должны были переправить в Европу. У этого хозяина при аресте обнаружили антиохийскую Чашу. Все.

Айлин Меттль стукнула по столу авторучкой, как бы завершая презентацию.

— А Эдвард Грейслин?

— Бедный Эдвард, который так много сделал для «Изумрудных Лугов», к несчастью, погиб от сердечного приступа.

— Ну хорошо… — Потемкин поднялся с места и встал спиной к окну. — Теперь мы, по крайней мере, знаем, что об этом деле будут говорить в народе… Но вы, Айлин, наверняка хотите знать, что было на самом деле?

Айлин удобнее уселась в кресле и глядела не мигая то на Потемкина, то на Сандру.

— Начнем с конца, — проговорил Потемкин. — С того, что несколько лет в Лос-Анджелесе существовала и действовала преступная группировка, занимавшаяся хищениями уникальных произведений искусства и шедевров. Грег Ставиский был одним из руководителей и активнейшим участником этой группировки. Состав ее руководства нам еще до конца не ясен, но покойный Эдвард Грейслин точно туда входил.

Похищенные шедевры переправлялись в Европу необычным способом — в цинковых гробах с покойниками. Ставискому принадлежит сомнительная честь изобретения этого способа транспортировки, а потом и его практического осуществления. Транспортная цепочка выглядела просто: похоронное бюро «Добрая Память», проверка здесь, на «Изумрудных Лугах», и отправка в Европу. Впрочем, в вашей компании никто, кроме Грейслина, и знать не знал, что скрывают в себе так называемые «Вызовы № 1 — транзит». Ни Эрик Редвуд, который опечатывал эти ящики, ни Мартин Дэвис, который дежурил по ночам… Впрочем, Мартин Дэвис о чем-то стал догадываться. И даже говорить об этом с товарищами по работе… За что и заплатил жизнью, когда Грейслину показалось, что Мартин переходит черту. Мартин слишком откровенно говорил и с нашими сотрудниками, и с Эриком Редвудом. К тому же Грейслина никогда не радовала длительная привязанность к Мартину его, Грейслина, любовницы — Джинны.

И вот Грейслин появился на кладбище ночью, подгадав так, чтобы подозрения в убийстве пали на Санчеса Рамиро, владельца бюро «Добрая Память». Сам акт убийства был несложным — это всего лишь маленький шприц со страшным мгновенным ядом, который нужно лишь воткнуть и нажать. И у Грейслина рука не дрогнула…

В кабинете стояла мертвая, кладбищенская тишина. И Потемкин не торопился ее нарушать.

— Вы хотите сказать, что Эдвард… Мартина? Что он? — У Айлин дрожали губы.

— Да, — сухо подтвердил Потемкин. — Мартина Дэвиса убил Грейслин. Причем организовал это убийство так умело и четко, как мог сделать только способный бизнесмен. Мы подозревали сперва Эрика Редвуда, потом — Санчеса Рамиро, потом — Джинну… Строго говоря, прямых улик против самого Грейслина так и не было.

Но человек он умный и понимал, что, когда мы предоставим присяжным всю совокупность косвенных свидетельств, этого, скорее всего, будет достаточно. Однако, я думаю, решающим все же оказалось другое: Грейслин готов был пожертвовать кем угодно, «подставить» кого угодно. Но только не Джинну… На последнем допросе я ему ясно рассказал о ситуации, — продолжал Потемкин. — И он сделал выбор.

Айлин сидела ни жива ни мертва. Ждала, когда Потемкин снова заговорит — но он молчал.

— Скажите же что-нибудь наконец! — выкрикнула Айлин почти в истерике.

— Вы должны знать, что Эдвард Грейслин покончил жизнь самоубийством. Что там будут говорить на похоронах — это уже совсем другое дело. Мы ничего не станем афишировать.

И снова тишина.

— Со Стависким дело обстояло сложнее, — заговорил наконец Потемкин. — Он, очевидно, посчитал, что бизнес идет очень хорошо, и решил осуществить очередное похищение сам, без партнеров по группировке. Намечена была достойная цель — антиохийская Чаша. Увы, жадность владеет богатыми не меньше, чем бедными. Точнее, больше. И вот Ставиский вступил в преступный сговор с новыми участниками — Леонасом Петкунасом, который арестован. И с вами, Айлин Меттль, которую мы арестуем сейчас. Сандра!

— Встаньте, Айлин!

Звякнули металлические браслеты. Меттль подчинилась, кусая губы. Но самообладания не теряла.

— Вы обязаны сказать, за что именно меня арестуете.

— За убийство Грега Ставиского, — пояснила Сандра буднично.

Айлин Меттль молчала, наверное, минуту. Ее тревога об убитом Мартине Дэвисе, ее волнение, когда она узнала о самоубийстве Грейслина, — все это было не наигранно, искренне… Но только теперь, когда ей самой было предъявлено обвинение, когда она стояла перед Потемкиным и Сандрой в наручниках, Меттль вдруг успокоилась. Как будто разом утихла боль тайны, которую она все это время носила в себе. Как будто вскрылся тяжелый нарыв… Никто о нем не знал — но она-то знала.

И Айлин решилась. Теперь ей хотелось говорить.

— Может, вы снимете с меня наручники и мы будем общаться нормально? Вы же знаете, что еще одного шприца у меня нет, вам нечего опасаться. И вообще, я не собираюсь кончать жизнь самоубийством, — сказала Меттль буднично.

Она уселась в свое кресло, Потемкин — напротив, но Сандра осталась стоять рядом с Айлин.

— После того как Грег со своей идиотской ухмылочкой, которую он считал неотразимой, сообщил мне, что у него неприятности и поэтому я своих денег за Чашу не получу, я взбесилась. Ведь если бы я не провела предварительную работу в музее — никогда, никогда бы им Чаша легко не досталась! Так этот ваш Лео и справился бы со специальной сигнализацией… Он ведь вам уже рассказал, как к нему попала ее схема и инструкции, верно? А о Греге я вообще не говорю — этот джентльмен мог хорошо торговаться и женщин уговаривать, это правда. Но чтобы самому что-то сделать — увольте, это не для него. И вот я согласилась ему помочь… Он мне ясно дал понять, что сотрудничает и с Грейслиным, и с людьми повыше. И все это для того, чтобы потом, нагло улыбаясь мне в лицо, объяснить, что я остаюсь с пустыми руками.

Он не впервые так со мной поступил. В самом деле, расчет простой: что ему может сделать женщина? Особенно такая, как я…

И я ясно вспомнила, как с точно такой же ухмылочкой Ставиский мне год назад сказал, что он меня бросает. Да, у нас с ним был роман, не удивляйтесь… А оставил Грег меня вскоре после того, как я оказала ему огромную услугу, сведя с одним из богатейших коллекционеров в Европе.

Ставиский тогда стоял передо мной на коленях и твердил, что благодарен мне по гроб жизни. А через месяц — бросил, все с той же наглой ухмылочкой. А теперь вот это надувательство с Чашей… Вы правы, все было вот здесь. И я решила — хватит. Шприц Джинна мне принесла еще за две недели до этого… И вот я сунула шприц в карман и предложила Грегу поехать прогуляться «к Давиду» — мы там любили сидеть…

Там, на нашей любимой скамеечке, я ему этот шприц воткнула. Все действительно произошло очень быстро. Сама не знаю, откуда взяла силы подтащить его к памятнику. Но мне очень хотелось с ним напоследок сделать еще что-то мерзкое. И вот я его усадила. И заставила смотреть в небо.

«Вот теперь ухмыляйся сколько хочешь…» — сказала я ему. Выкурила сигарету — я сигареты держу здесь для гостей. И уехала домой. Дурных снов не видела. Совесть меня не мучила.

В кабинете снова висело молчание.

— Пора ехать, — сказал Потемкин. — Сандра, я задержусь здесь. Вы вдвоем идите спокойно, не привлекая внимания сотрудников, и садитесь в мою машину.

* * *

— И вот у нас с вами опять неслужебные отношения, сэр… — Сандра улыбнулась так, как только она умела улыбаться — полуулбыка, полунамек, полувызов… — Ну а я — как Пенелопа… Буду ждать, когда вы теперь снова у нас появитесь.

Вид с горы, с широкой террасы ресторана «Одиссей», был замечательный. Огни, огоньки, огонечки — ни конца не видно, ни края… Долина Сан-Фернандо тянулась между горами миль на тридцать с лишним. И в эти тридцать миль помещались и города, и городки, и поселки, и промышленные районы, и жилые комплексы. Все это пространство с юга и с севера было ограничено горными цепями. За южными горами Санта-Моники лежали собственно город Лос-Анджелес и старые соседние городки и районы. За северной горной грядой тянулась плоская, как стол, равнина. Садись в автомобиль и катись часов пять до самого Сан-Франциско или до Сакраменто — это уж кому куда. Просто, выбирая эту дорогу по равнине — фривей номер пять, ты ставишь управление на автопилот, а сам только время от времени поглядываешь, чтобы не произошло ничего экстраординарного.

— Мне будет тебя не хватать, — сказал Потемкин. — Мне и сейчас тебя не хватает.

Сандра протянула к нему бокал, они чокнулись и выпили…

Они были вместе уже почти сутки. И время это казалось бесконечным, и нежность, которую они друг к другу испытывали, — тоже. Но каждую минуту оба знали, что на рассвете у Потемкина — рейс.

И говорили о чем угодно, только не об этом…

— Самое интересное, — вдруг сказала Сандра, как будто они с Олегом только что прервали разговор о событиях на «Изумрудных Лугах». — Самое интересное, что ведь Ставиский был обречен. Даже удивительно, какую порочную ситуацию он сумел создать вокруг себя. Смотри: Айлин убила его, действуя более или менее импульсивно, так ведь? Предположим, что этого бы не случилось. Тогда выполнили бы «заказ» люди Ньюса Косты — ты в этом сомневаешься?

— Ничуть.

— Давай пофантазируем… Предположим, и люди Косты по какой-то там причине этого не сделали. Тогда вступил бы в действие третий эшелон — кто-нибудь из команды Корба Вентли. Покойный Грейслин уже никому ничего не расскажет, но я уверена, что Вентли и прочие тузы — кто там дергал за веревочки? — узнали, что Ставиский хочет их обойти, и высказали Грейслину свое недовольство. И я не поручусь, что Эдвард Грейслин действительно не знал о том, что Джинна украла у него шприц и отдала Айлин. У меня иногда такое впечатление, что Грейслин сам этому способствовал — делая вид, конечно, что ничего не знает…Так что Грег Ставиский сам вырыл себе яму. Не пойму только почему. Он же был вроде человек опытный.

— Знаешь, — сказал Потемкин, отпив глоток, — у меня был любимый учитель Бене. И он старался как мог выбить из нас привычку мыслить шаблонами. Рассказывал о дао. Ты молодая и, слава богу, никогда не жила в тоталитарном обществе. Но там даже слова эти — дао, янь-инь, ци — это все не то что было под запретом, этого для обычных людей просто не существовало… А Бене уже ничего не боялся — и вот рассказывал нам… О роли пустоты в дао. О животворной энергии ци. — Потемкин взял Сандру за руку и поцеловал. — Он учил нас старинному восточному умножению с использованием пальцев рук как арифмометра. Он… в общем, многое он делал, чтобы мы стали профи… И вот однажды в совершенно неподходящий для этого момент — мы занимались, кажется, изучением методики допроса — Бене вдруг спросил: «Что, по-вашему, является главным фактором, определяющим безопасность дорожного движения?»

Пошли ответы: соблюдение правил движения, внимание за рулем, техническая исправность автомобиля… Учитель всех выслушал и сказал тихо: «Запомните: главный гарант безопасности движения — это взаимоуязвимость автомобилей. Как только на дороге появляется автомобиль, неуязвимый для других машин, — безопасности конец. Подумайте об этом на досуге».

Так вот, к твоему вопросу. Думаю, Ставиский в какой-то момент почувствовал себя неуязвимым. Слишком все у него хорошо получалось, слишком гладко все складывалось… И он решил, что так оно и будет всегда. И потому — я с тобой согласен — он был обречен. Наверное, потом, уже перед гибелью, он это почувствовал — все мы чувствуем, когда совершаем ошибки. Но было уже поздно…

— А мы с тобой чувствуем, когда совершаем ошибку, или нет? — спросила Сандра.

— Когда мы с тобой, мы не ошибаемся, — ответил Потемкин.

Ничего подобного в Лос-Анджелессе в реальности не происхоило, все герои и события вымышлены.

Сноски

1

Бред сивой кобылы.

2

Keeping fingers crossed — американская примета, чтобы не слазить.

3

Популярная телевизионная передача, где разбираются мелкие бытовые конфликты. — Прим. ред.

4

Монета в 25 центов. — Прим. ред.

Content

Александр Грич
Месседж от покойника

Сноски