Людмила Мартова

«Смерть» на языке цветов

Марии Перетягиной, возрождающей во мне желание бороться с обстоятельствами.

Флер[1] — покров, скрывающий что-нибудь.

Сергей Ожегов. Толковый словарь русского языка

Упорен в нас порок, раскаянье — притворно;

За все сторицею себе воздать спеша,

Опять путем греха, смеясь, скользит душа,

Слезами трусости омыв свой путь позорный.

Шарль Бодлер. Цветы зла

Глава первая. Горшок с гортензиями

Любовь и работа — единственные стоящие вещи в жизни. Работа — это своеобразная форма любви.

Мэрилин Монро

Счастье пришло в жизнь Лёки, когда ей исполнилось четыре года. Именно в этом нежном возрасте ее взяла к себе жить тетя Мила, мамина старшая сестра, а по совместительству Лёкин ангел-хранитель.

Лёка любила тетю Милу и до того памятного дня, когда тетка перевезла ее к себе вместе с небольшим фибровым чемоданом, в котором хранилась Лёкина скромная одежонка. Мила частенько забирала Лёку из детского сада, и каждый день в районе полдника, когда уже был выпит вкусный кисель или ненавистное горячее молоко с пенкой, или вполне себе терпимое какао и съедено овсяное печенье или витушка, посыпанная расплавившимся сахаром, или ватрушка с творогом, Лёка начинала то и дело поглядывать на дверь, ведущую из группы в раздевалку. Она загадывала про себя, что если придет мама, то вечер окажется скучным и тягостным, как горячее молоко с печеньем, если папа, то ровным и неинтересным, как какао с ватрушкой, а если Мила, то радостным и праздничным, как кисель со сладкой витушкой.

Папа забирал Лёку из садика примерно раз в неделю. В детстве она, конечно, не могла понять, с какой периодичностью это случалось, но потом, когда уже стала взрослой и вспоминала детство, по всем раскладам выходило, что так оно и было. Раз в неделю.

Он всегда терпеливо дожидался, пока дочка, сопя и потея, натянет на себя вечно перекручивающиеся колготки, потом штаны и кофточку, затем шапку, неловкими пальцами застегнет петельку и пуговку на горле, криво намотает шарф, влезет в валенки и пальто на вате. Папа никогда не сердился на Лёку за то, что она копается, но и не помогал. Ждал, пока она справится сама.

Затем они степенно вышагивали по улице, и Лёка загребала галошами снег, с интересом разглядывая холодные и колкие снежинки, красиво ложащиеся на ее блестящие, будто лакированные, а на самом деле резиновые, галоши, купленные в «Детском мире». По дороге домой они нигде не останавливались и никуда не заходили. Шаг, второй, шарк-шарк, снежинки на галошах и вспотевшие маленькие пальчики внутри варежек на резинке.

Папа крепко держал Лёку за руку, но она совершенно точно знала, что думал он в этот момент о чем-то другом, уж никак не о Лёке и ее детсадовских заботах. Она несколько раз пыталась с ним заговорить, но папа будто не слышал ее бормотания и робких вопросов. Он не сердился, но и не отвечал, и Лёка постепенно перестала спрашивать. Просто шла домой молча и разглядывала снежинки, если дело было зимой, или листики, если осенью, или клевер, которого почему-то особенно много было вдоль дороги из детского сада, если домой они шли летом.

Папа в дверях это было ничего, не страшно. Гораздо хуже было, если в дверях показывалась мама. Лёка вздрагивала и втягивала голову в плечи, осознавая все свое несовершенство. В такие дни колготки проявляли особенную вредность, и мама, не выдерживая, вырывала их у Лёки из рук и хлестала дочку по тощей, вздрагивающей от страха спинке. Шапку мама застегивала сама, и ее пальцы с острыми кровавого цвета ногтями каждый раз царапали Лёке подбородок. Эти ранки почти никогда не заживали, а появлялись снова и снова. И лишь в конце апреля, когда шапка отменялась, Лёка выдыхала с облегчением.

По дороге домой мама дергала Лёку за руку, чтобы та шла ровнее, высоким надтреснутым голосом ругала ее за какие-то неведомые провинности, тянула и иногда, поторапливая, поддавала под зад коленом. Ее страшно раздражало, что Лёка — такая тупая и медлительная черепаха.

Зато, когда за распахнутой дверью оказывалась Мила, жизнь расцветала яркими красками. Тетка ловко и споро одевала Лёку, колготки натягивались в мгновение ока, штаны и кофточки, а также шапки и прочие элементы гардероба порхали в ее легких руках. По дороге она покупала Леке мороженое, если было лето, или леденец на палочке, или вкусный ванильный сухарь, или конфету «Гулливер», и путь до дома был легким, сладким и очень коротким. Мила всегда расспрашивала, как дела в детском саду, переживала Лёкины горести и радовалась ее победам. Они вместе лепили фигурки из пластилина на конкурс к Дню урожая и собирали гербарий, и старательно склеивали новогоднюю гирлянду из разноцветных бумажных колечек.

— Из тебя бы вышла такая примерная мамаша, жаль, что тебя замуж никто не берет, — фыркала мама, стремительно несясь через «большую» комнату, в которой рукодельничали ее сестра и дочь, из спальни, где она печатала на машинке, в кухню, где на плите булькал суп. Капуста в нем всегда была безвкусной и по виду походила на вареные грязные тряпки.

— Я вот не понимаю, зачем ты ребенка родила, если так его ненавидишь, — парировала Мила. Свою младшую сестру она ни капельки не боялась.

— Да не рожала бы я, если б не залетела, — с досадой отвечала мама, а Лёка втягивала голову в плечи, думая, что если она станет совсем незаметной, то, может быть, не станет раздражать ее так сильно.

Понятно, что слов «залететь» и «раздражать» она не знала. А вот ощущение окутывающего и постоянного раздражения было. Она тонула в нем, как елочные игрушки, уложенные в вату, чтобы не разбились. Вот только никого не интересовало, может ли разбиться сама Лёка. Только Милу, которая ее почему-то любила.

Они даже внешне были похожи. Курносая, плосколицая, кудрявая Лёка как две капли воды походила именно на кругленькую, рыжую, тоже кудрявую Милу, а не на свою строгую сероглазую красавицу-мать, талию которой можно было перехватить двумя пальцами. Причуды наследственности, что тут скажешь.

Маме было всего двадцать два года. Лёку она родила в восемнадцать, из-за этого не окончила институт и теперь работала машинисткой в редакции городской газеты, беря на дом основную работу и подработку. Мама печатала практически всегда. И долгое время Лёка даже не могла заснуть, если из соседней комнаты не раздавался стрекот печатной машинки и резкий звук сдвигаемой влево каретки.

Миле было двадцать шесть, она работала учительницей начальных классов, потому что слепо любила детей. Любых, без разбора. Будучи до сих пор одинокой, она охотно брала на себя заботы о Лёке, чтобы облегчить младшей сестре серые материнские будни, и в такие дни Лёка чувствовала себя счастливой, хотя бы ненадолго.

А потом счастья стало так много, что его можно было черпать ложкой. Есть, набрав с горкой как манную кашу с положенным в нее черничным вареньем. Или клубничным, что было особенно вкусно. Конечно, варенье в кашу клала только Мила. Мама считала, что это баловство, и ребенок должен есть то, что ему поставят перед носом.

Мила забрала Лёку жить к себе, потому что мама ждала второго ребенка, и это ожидание было совершенно невыносимым от того, что рядом отиралось такое глупое, никчемное и никому не нужное существо, как Лёка. Тупая медлительная черепаха. Так, Лёка переехала к Миле, та купила ей черепаху, милейшее и совсем неглупое существо, и жизнь показалась прекрасной и удивительной.

Теперь Мила отводила Лёку в детский сад и забирала домой каждый вечер, а к родителям они ходили в гости по субботам, и те два часа, которые они проводили за старательно накрытым столом, мама целовала и обнимала свою кровиночку, свою любимую маленькую девочку, поскольку чувствовала себя неловко от того, что сбагрила дочь из дома.

Без Лёки ей жилось гораздо спокойнее. Причем, когда беременность завершилась рождением в срок крепенького черноволосого младенца, Лёкиного братика, забирать дочь обратно она не торопилась. И когда брат пошел в детский сад, Лёка продолжала жить у Милы. А тетка завязывала ей банты и сшила платье Снегурочки. Лёка всегда была на детских утренниках именно Снегурочкой, потому что таких сказочных нарядов, как у нее, больше не было ни у одной девочки в группе.

Мила возила ее летом на море. Мила проводила ее в первый класс, крепко сжимая потную от волнения ладошку. Мила вытирала ей слезы, когда первого же сентября Лёка посадила чернильную кляксу на белый фартук, а им нужно было фотографироваться на память в лучшем фотоателье города. Оценив масштаб бедствия, Мила стащила с Леки злополучный фартук, налила ей горячего борща, выдала горбушку хлеба и велела не реветь, а сама быстренько простирнула фартук под краном, а потом высушила утюгом, так что и следа не осталось. Завязывая на спине пышный бант, Лёка представила, как бы разозлилась из-за кляксы мама, и содрогнулась.

Жизнь с Милой была праздником. Как сказал Хемингуэй, пусть и не про Милу, а про Париж, это был — «праздник, который всегда с тобой». Тетка сказала Лёке эту поразившую ее фразу, портрет Хемингуэя висел у нее в нише комнатной «стенки», вообще-то предназначенной для телевизора, и тетка зачитывалась и цитировала по поводу и без. Портрет был вырезан на дереве и покрыт черным лаком. Лёка боялась Хемингуэя, потому что тот следил за ней строгими, совсем, как у матери, глазами, в каком бы углу комнаты она ни находилась. Она даже эксперимент проводила, отходила в дальний угол и ловила на себе этот презрительный взгляд человека, который видел все ее несовершенство. В общем, Хемингуэя Лёка не любила, но фраза про праздник, который всегда с тобой, ей понравилась, потому что она была про Милу.

Праздник кончился, когда Лёке исполнилось двенадцать. Мила неожиданно собралась замуж. Краснея и смущаясь, она сообщила, что встретила свою судьбу. Ею оказался пятидесятилетний вдовец с тремя детьми, старший служил в армии, а двое других учились в школе и вошли в тот самый сложный подростковый возраст, который требовал вмешательства родителей. Другими словами, совсем отбились от рук. Вдобавок ко всему жених жил в одном райцентре, находящемся от их города в трехстах километров с гаком, и, по разумению Лёки, встреча с ним вряд ли тянула на судьбоносную. Но тридцатичетырехлетняя Мила так не считала. На эмоциональном подъеме носилась по квартире, собирая вещи, напевала, мечтала о том, что успеет еще родить ребенка, своего ребенка, и накануне отъезда передала Лёку родителям, будто и не замечая ее душевного состояния.

А Лёка оцепенела, замерзла, впала в анабиоз. Она не ела, не пила, не расчесывала волосы и не делала уроки, будто и забыв, что круглая отличница.

— А может, я с тобой поеду? — робко спросила она у Милы уже перед самым выходом из дома. — Ну и что, что райцентр, и там люди живут.

— Лёк, ты что? — всплеснула руками Мила. — У меня там и так два трудных подростка на руках будут, да еще свой народится, бог даст. Куда мне еще ты, в самом-то деле. Да и вообще. У тебя родители есть, хватит тебе в подкидышах ходить.

Если в добрых детских сказках Золушка превращалась в принцессу, то в данном случае обожаемая, холимая и лелеемая принцесса, наоборот, в одночасье превратилась в Золушку. Лёка еще удивлялась, почему не в жабу. Она мыла посуду, жарила брату омлет и разогревала суп, собирала по дому его носки и игрушки, помогала делать уроки и в перерывах между стрекотом пишущей машинки выслушивала мамины сетования на то, как же ей повезло с младшим сыном, и как же не повезло с дочерью. Тупой медлительной черепахой.

Ее черепаха, принесенная в родительский дом в коробке из-под Милиных французских туфель, через две недели куда-то пропала. Лёка подозревала, что ее братик, милый Илюша, имеет к этому самое прямое отношение, поскольку днем раньше видела, как он пытался ножницами достать из панциря втянутую туда от ужаса перед неминуемой гибелью черепашью голову, но доказательств у нее не было, а мама раздраженно велела не приставать к ней со всякой ерундой. Не стало черепахи и слава богу.

Предательство Милы, а все случившееся Лёка, уже свободно оперирующая взрослыми понятиями, оценила именно как предательство, было воспринято ею даже не как трагедия, а как крушение всей жизни. Она точно знала, что больше никогда не сможет никому доверять. Что любовь, какой бы искренней и горячей она ни была, всего лишь иллюзия, которая рассыплется в прах при первом же удобном случае.

Она ни с кем не дружила и ни в кого не влюблялась, а при попытке приблизиться к ней тут же втягивала голову в панцирь, глубоко-глубоко, чтобы никто не мог дотянуться до нее острыми ножницами. Она была совершенно одна, и ей никто не был нужен, до тех пор, пока в ее жизни не появилась Сашка.

Сашка родилась внутренне одинокой, хотя выросла в огромной и дружной семье, где все друг друга любили. У Сашки было пять старших братьев, как на подбор, высоких, статных, бородатых мужчин, говорящих громкими голосами, работающих на лесозаготовках, уважающих водку и из всех развлечений признающих только охоту.

Сашку они обожали, и она их тоже. Но при этом все равно оставалась как-то на отшибе, одна, как березка в поле. Сашка была похожа на неуклюжего щенка, активно тыкающегося острой мордочкой во все углы необжитого еще дома. Щенок Сашка да черепаха Лёка, они стали отличной парой, сдружившись на первом курсе института, внезапно и на всю жизнь.

Внешне они были совершенно разными, да и внутренне тоже. Статная, крепкая, твердо стоящая на ногах и трезво смотрящая на жизнь Лёка, понимающая, что всего, что ей хочется, придется добиваться самой. И хрупкая, ясноглазая Сашка, которую приходилось опекать и лелеять. В общежитии у нее убегало молоко и пригорала каша, стипендию у нее либо вытаскивали в первый же день, либо «расстреливали» в ближайшую же неделю. Она могла ходить в дырявом носке, из которого трогательно торчал нежный девичий пальчик, трогательно накручивала на палец прядь дивных шелковистых волос, гладких и темных, как вороново крыло. Доверчиво смотрела на всех без исключения огромными глазами, фиалковыми, красиво оттененными длинными пушистыми ресницами, и ничуть не расстраивалась, что люди никогда не оправдывали этого ее доверия. Все, кроме Лёки. Лёка была ее божеством. И, пожалуй, если бы понадобилось, то за нее она вполне могла бы убить.

* * *

Лиля проснулась с улыбкой. Она и сама не знала, чем вызвано ее отличное настроение. Весной, скорее всего. Лиля очень любила весну с ее неизбежным выздоровлением от зимней хандры, кусачей шерсти свитеров, тяжелых ботинок, жарких пуховиков, бесконечного снега, одинаково унылого в белом и черном цвете, засыпанных дорог и власти тьмы. Свет должен побеждать тьму. В этом она была уверена. Весь ее профессиональный опыт лишь подтверждал это.

Должность у Лили называлась серьезно. Старший помощник руководителя следственного управления, это тебе не хухры-мухры. Карьеристкой она не была. Просто искренне любила свою работу, которая за десять лет службы не утратила ни интересности, ни легкого романтического флера, ни остроты ощущений. Ей нравилось быть следователем. Пожалуй, именно к этому она стремилась все пять лет учебы в юридической академии. Ей было обидно, что про эту трудную, в чем-то героическую профессию так мало знают обычные люди, и ей хотелось как-то побороть эту несправедливость.

Еще будучи следователем, Лиля Ветлицкая охотно общалась с прессой, налаживая контакт между управлением и журналистами, пыталась писать пресс-релизы, причем не суконным, а человеческим языком, понятным и способным заинтересовать сначала СМИ, а затем и читателей. Предложение создать и возглавить пресс-службу прозвучало для нее как гром среди ясного неба, но, подумав, она нашла в нем массу плюсов. Теперь Лиля была в курсе всех дел, которые вели ее коллеги, а не только своих собственных, а главное — могла постоянно поставлять в средства массовой информации поток актуального материала, формирующего положительный имидж следствия. Ей было это интересно. У нее это получалось.

Авторитетная должность и звание подполковника юстиции стали приятным дополнением к той работе, которую она искренне считала делом своей жизни. Это был весьма неплохой результат для тридцати двух лет. И этому результату многие завидовали. Шепоток за Лилиной стройной, идеально ровной спиной не смолкал. Карьеру молодой интересной женщины проще объяснить постельными отношениями с руководством, чем умом и работоспособностью. Про сплетни и козни завистников Лиля знала, но внимания на них не обращала. В отличие от работы это ей было неинтересно.

Сегодня с утра она собиралась в дом-интернат, расположенный на окраине города. Несколько дней назад в «ВКонтакте» появилось видео с пьяными воспитанницами интерната, отчаянно пристававшими к случайному прохожему. Несмотря на то что в самом начале весны вечера были еще холодными, девочки на видео щеголяли в сланцах на босу ногу и в легких курточках поверх футболок. Видео вызвало небывалый резонанс на городском интернет-форуме, а так как речь шла о содержании детей-сирот, то руководство поспешило назначить следственную проверку.

Дело поручили одному из следователей, с которым у Лили были очень натянутые отношения. Женщин он не терпел, женщин следователей не признавал, Лилино звание подполковника воспринимал как личное оскорбление, общение с прессой считал несусветной глупостью, поэтому информации Лиле давал самый минимум, особо не разгуляешься.

За десять лет службы Лиля усвоила правило не бороться с ветряными мельницами, поэтому взяла ноги в руки и поехала в интернат сама, чтобы на месте определиться, что к чему. На выезды она выбиралась редко, и без того ни на что не хватало времени. Как правило, сводки ей поставляли дежурные по управлению. Кроме того, она обязательно присутствовала на всех «оперативках», а также запрашивала интересующую ее информацию у следователей и криминалистов, но право самой выезжать на место происшествия у нее было.

В данном случае говорить о преступлении было пока рано, но первый выезд в интернат оставил у нее тяжелое впечатление. Вроде и здание выглядело отремонтированным, и стены внутри оказались выкрашенными в веселенький розовый цвет, и чистота вокруг была, и прогорклыми щами не пахло, но острый привкус сиротства, казалось, был разлит в воздухе. Он был горьким и затхлым. От него першило в горле и щипало глаза.

— Здравствуйте. Вы будете чья-то мама? — Этот вопрос заставил Лилю завертеть головой в поисках задавшего его человека.

Человек, точнее человечек, стоял рядом и внимательно смотрел на нее снизу. Мальчик, маленький и слишком худенький, с огромными глазами какого-то удивительного изумрудного цвета. Лиля никогда не видела, чтобы у людей были такие глаза.

— Привет. Я уже мама, — улыбнулась она. — У меня есть сын, его зовут Гриша, и ему восемь лет. А тебя как зовут?

— Матвей, мне десять. — Мальчик на глазах поскучнел от ее ответа. Лиля вдруг догадалась, что он принял ее за женщину, приехавшую в интернат усыновлять ребенка, и внезапно расстроилась из-за его в очередной раз разбитых надежд. — А вы к нам по делу?

— Да. Я ищу кабинет директора. Ты мне не покажешь где это?

— Покажу. Отчего ж не показать. А вы нашу директрису знаете?

— Нет. Только собираюсь познакомиться. Что ты мне про нее скажешь? Строгая она у вас?

— Не знаю. — Матвей независимо пожал худенькими плечами. — Мы ее не видим почти никогда. Она к нам не ходит.

— Что значит не ходит? — Лиля даже поперхнулась от удивления.

— Ее недавно назначили, меньше года. Ирина Тимофеевна ее зовут. Бывшая директриса на пенсию ушла. Она к нам все время приходила. Вечером читала иногда, проверяла, легли ли мы спать. Расспрашивала, все ли мы в школе понимаем. А эта в спальни никогда не ходит. Мы ей неинтересны.

— Разве ж так может быть? — рассмеялась Лиля. — Она же ваш директор.

— Может. Ей важно, чтобы комиссии всякие довольны были. Чтобы в отчетах порядок. А мы сами по себе ей без надобности. Она нас знаете как называет? Утырками.

— Утырками? — Лиля не верила собственным ушам.

— Ага. У нас уже несколько воспитателей уволилось. Хороших. Она всем зарплату срезает. А на освободившиеся ставки своих родственников берет. Вот люди и бегут.

Мальчишка явно повторял чьи-то слова, но то, что он говорил, Лиле не нравилось категорически. Не случайно пьяные воспитанницы попались на глаза неравнодушному прохожему, ой, не случайно. В интернате творилось что-то нехорошее, но вот что именно? Лиля была уверена, что обязательно в этом разберется, не дав возможности своему коллеге следователю спустить дело на тормозах.

За десять лет она повидала много всякого горя и полного беспредела, к которому у нее даже выработался некий иммунитет, тот самый, сродни врачебному цинизму, который позволяет ему не умирать с каждым своим пациентом. Но она так и не смогла привыкнуть к тому, что обижали детей. Короста, защищающая душу, каждый раз сколупывалась, открытая ранка кровоточила и болела, да так сильно, что Лиля иногда даже поскуливала… Она рыла землю так, что та начинала гореть под ногами у тех, кто посмел обидеть ребенка. Неведомой ей пока Ирине Тимофеевне встреча с Лилией Ветлицкой уже вряд ли сулила что-нибудь хорошее.

С директрисой она, правда, в тот день так и не увиделась. Ирины Тимофеевны Колпиной на месте не оказалось, и секретарша блеяла что-то невразумительное о причинах ее отсутствия, старательно отводя глаза в сторону. Зато Лиля неторопливо и обстоятельно переговорила с преподавателями, которые так же прятали глаза. Эпидемия тут, что ли.

Бедно одетые тетки с химической завивкой на голове бормотали что-то про здоровый психологический климат, налаженный контроль за детьми и слухи, вызванные происками конкурентов. Про конкурентов Лиля, признаться, не поняла. Какие могут быть конкуренты у детского дома? Но учителя и воспитатели, как по шпаргалке, твердили одно и то же, не понимая, что выглядят смешно. Нелепо выглядят. И лишь одна из них, молодая, здоровая, активная девчонка с блеском в карих глазах и лихой неровной челкой, глядя прямо в глаза Лиле, призналась, что «прогнило что-то в датском королевстве»[2], то есть — в детском доме имени композитора Балакирева.

— Хочется надеяться, что наконец-то следственные органы разберутся в том бардаке, который царит в нашем богоугодном заведении, — заявила она.

— Что вы имеете в виду? — уточнила Лиля.

— Да все. Вы документы запросите. Колпина же на работе не бывает практически. Ее личный водитель с утра отвозит в парикмахерскую, потом на маникюр, потом по магазинам. Она в лучшем случае к обеду появляется. А машину отправляет забрать из университета друга ее сына.

— Зачем?

— Что зачем? Это же круто, когда есть служебный автомобиль, который возит всю твою семью, а еще и друзей сына в придачу. Сейчас на дворе у нас что, апрель? А в бухгалтерии говорят, что бензин мы уже октябрьский списываем. Наша царская задница ведь пешком не ходит. Тяжело ей, при ее-то весе.

— Я мальчика встретила в коридоре, он мне сказал, что директор устроила на работу своих родственников. Дети что, в курсе?

— Так они же не в безвоздушном пространстве живут. — Девица пожала плечами. — Устроила. Сына в библиотеку, а еще на полставки педагогом-организатором. В результате библиотека все время закрыта, а он там внутри запирается и в компьютерные игры играет. А воспитательной работы никакой не ведется. Он к детям даже не заходил ни разу. Впрочем, как и сама Ирина Тимофеевна. А старшеклассникам этот сынуля так и говорит: «На хорошую работу меня мать устроила. Делать ничего не нужно, а деньги платят. Тридцать тыщ».

— Немало, — не выдержала Лиля.

— Да уж, конечно. С учетом того, что у обычных педагогов и воспитателей тысяч семнадцать выходит. А еще у нас в штате два психолога. Одна ведет всю работу с трудными детьми в первую очередь. И зарплата у нее меньше двадцатки. А вторая — дочка нашей Ирины Тимофеевны — ведет документооборот. И зарплата у нее тридцать пять. Как вам такой расклад?

— Не нравится мне такой расклад, — честно призналась Лиля. — Думаю, будут вопросы к вашей Колпиной. И весьма неприятные.

— Ну так не одни приятные моменты в этой жизни встречаются. А то как в телевизоре красоваться, про интернат рассказывать, так она первая. А как за свои огрехи отвечать, так ее нет. Несправедливо это.

— А что, Колпина любит в телевизоре красоваться? — Лиля спросила про это совершенно машинально, профессиональное ухо зацепилось за слово «телевизор».

— Ну да. Она любит сюжеты заказывать про праздники, которые у нас проходят. Стоит, лыбится в камеру, детей полными ручками в браслетах обнимает. Патока одна и лицемерие. Вчера, правда, вертелась тут ужом. Съемочная группа городского телеканала приезжала, по поводу видео в «ВКонтакте». Сюжет критический снимали, что у нас дети беспризорными ходят и в стельку пьяными напиваются. Ну, Колпина, конечно, все обвинения опровергла. Мол, происки конкурентов, а в нашем детдоме все тишь, гладь и божья благодать.

— А на самом деле? Напиваются дети? — аккуратно поинтересовалась Лиля.

— Конечно, напиваются. У нас же все опытные воспитатели уволились, потому что эта грымза им зарплату урезала. Остались одни молодые, неопытные, которым идти некуда. А у нас ведь дети с непростой судьбой и, как следствие, характером. Их не каждый удержать может. Вот девочки вечерами и уходят на вольный выгул. А район у нас неблагополучный, сами знаете. Вот им и наливают, где получится. Девчонки еще меньше сумасбродят. Это уж так получилось, что именно они попались. А уж мальчишки чего делают, это же уму непостижимо. И руководство интерната никаких мер не принимает, чтобы это остановить. Ни в полицию не обращается, ни профессионалов не нанимает. Колпиной все равно. Она только бюджет пилит и по карманам распихивает. А до детей ей и дела нет.

— Бюджет пилит? Это деньги ворует? — еще более аккуратно уточнила Лиля.

— Ну да. У нас недавно мальчика усыновили в Италию. А есть такое правило, усыновители на спецсчет некую сумму перечисляют, и эти деньги расходуются именно на ту группу, из которой ребенка усыновили. На ремонт или на игрушки. В этот раз было решено в группу шторы новые купить и развивающие игры, а еще игрушки мягкие. Часть денег успели потратить, а вторая часть лежала, ее на лето оставили. Так вот нет этих денег. Все.

— Куда же делись?

— На ремонт колпинского кабинета. Там стены обклеили обоями за десять тысяч за метр, новую стенку купили и набор мягкой мебели. А в группе кровати разваливаются. А ей все нипочем. Курва.

Сегодня Лиля освободила полдня, чтобы еще раз съездить в интернат и все-таки лично познакомиться с чудо-директором. Образ у нее в голове сложился малоприятный, но первому впечатлению Лиля привыкла не доверять. Ее опыт твердил, что Колпина может на самом деле оказаться прекрасным специалистом и вообще душкой, а вся история, рассказанная девицей с челкой, — плодом больного воображения или результатом личной неприязни.

Заодно Лиле очень хотелось еще раз повидать Матвея. Мальчишка почему-то запал ей в душу. Может быть потому, что чем-то был отчаянно похож на ее Гришку. Внешне они как раз были совсем разные, и все-таки сходство было. Наверное, она и улыбалась, проснувшись, от того, что радовалась предстоящей встрече с ним.

Матвей ей обрадовался тоже.

— Ты ко мне? — немного недоверчиво спросил он. — Или по делу?

— Сначала к тебе, потом по делу. — Даже детям Лиля всегда говорила правду. — Но я же могу заниматься делами и при этом общаться с тобой, правда?

— Правда. Можешь, — Матвей кивнул и его худенькое личико с тонкой, будто просвечивающей изнутри кожей просияло. — А ты в английском разбираешься? А то мне уроки задали, а я там одно упражнение никак сделать не могу.

Лиля призналась, что в английском не сильна. Матвея это, впрочем, не огорчило.

— Ладно, тогда я сам. А в каком предмете ты мне помочь можешь?

Мальчишке очень хотелось, чтобы его новая знакомая помогла ему сделать уроки. Лиля улыбнулась, разгадав его хитрость, впрочем, чуть печально. Матвея ей было жалко.

— В истории, — сказала она. — Хочешь, я тебя в воскресенье возьму к себе домой, мы сходим в музей, а потом реферат напишем.

— Давай. Я знаю, что такое реферат. Нам задают. Иногда, — уточнил мальчишка. — А ты меня правда-правда на выходные возьмешь?

— Возьму, — пообещала Лиля. — Я никогда не обманываю. С Гришкой тебя познакомлю. Вместе и в музей пойдем, а потом в кафе. Мороженое есть.

— Здорово, — восхитился Матвей. — Ты тогда сразу уточни, какие заявления надо написать, чтобы тебе меня отдали. Хотя у нас с этим не очень строго. Если что, я запросто сбегу.

— Нет уж, — решительно заявила Лиля. — Сбегать мы не будем. Я, между прочим, подполковник, форму ношу, погоны, как видишь. Так что закон я никогда не нарушаю и сейчас не буду. Сделаем все так, как положено. Понял?

— Понял, — покладисто согласился Матвей. — Ты не думай, я слушаться буду.

В кабинет к Колпиной Лиля заходила, улыбаясь до ушей. Из-за стола темного дерева поднялась величественная фигура, размера пятьдесят восьмого, не меньше. Прическа у директрисы была уложена волосок к волоску, и Лиля сразу вспомнила рассказ про ежеутреннюю парикмахерскую.

На необъятной груди переливалась стразами блузка леопардовой расцветки, пухлые запястья были перехвачены толстыми серебряными браслетами с северной чернью, сосиски пальцев с нанизанными на них крупными перстнями переплелись под тройным подбородком в жесте, видимо, выражающем крайнее волнение. Ирина Тимофеевна Колпина не понравилась Лиле с первого взгляда и, видимо, навсегда.

— Что же к нам следователи-то зачастили? — низким голосом спросила директриса. — Сначала Егор Валентинович был, теперь вы. Уже второй раз приходите, как я слышала. Что ж вы в первый раз меня в известность о своем визите не поставили. Негоже это, без хозяйки по ее владениям ходить.

— Владениям? — переспросила Лиля, изогнув бровь. Было у нее такое умение. Ее бровь искривлялась, выражая различные чувства — смятение, радость, гнев. Сейчас бровь выдавала свой коронный номер — недоумение, переходящее в легкое, едва заметное презрение. Колпина, видимо, оценила это по достоинству, ее полное лицо покрылось красными пятнами, подбородки заколыхались. — Я, знаете ли, человек государственный. Нахожусь на службе, поэтому на встречи езжу согласно своему графику. А то, что вас в рабочее время нет на месте, так это я, простите, не виновата.

— Я ездила в департамент образования. — Ее контральто перешло в сопрано. — Я положенным образом исполняю свои служебные обязанности, а все остальное — это обвинения клеветников и…

— Конкурентов, — услужливо подсказала Лиля. — Я уже поняла, что среди детских домов процветает недюжинная конкуренция. Много ли ваших ноу-хау уже украли?

— Боже мой, за что мне все эти неприятности? — Колпина начала заламывать руки, а Лиле почему-то вспомнилась фраза из ее любимых Ильфа и Петрова: «Графиня изменившимся лицом бежит пруду»[3]. Колпина именно так сейчас и выглядела, по крайней мере, лицо ее было очень даже изменившимся.

Дверь открылась, и на пороге появилась давешняя запуганная секретарша.

— Что такое? — взвизгнула директриса, нашедшая, на кого выплеснуть негативные эмоции. — Сколько вам говорить, что меня нельзя беспокоить, когда у меня посетители.

— Ирина Тимофеевна, к вам курьер, — растерянно прошептала секретарша.

— Какой курьер?

— Из «Мира цветов».

— Что-о-о? Какой курьер, боже мой, я ничего не понимаю. У меня такие неприятности, а тут еще и это.

Лиля с интересом наблюдала за этой непонятной сценой. В кабинет прошел курьер. Молодой человек в фирменной куртке, на которой красовался известный всему городу логотип фирмы «Мир цветов». В руках он держал горшок с каким-то пышным растением. С первого взгляда Лиле показалось, что это гортензия.

— Вот, у меня заказ. Велено передать лично в руки Колпиной Ирине Тимофеевне, — заглядывая в какую-то бумажку, скороговоркой проговорил он.

— Это я. — Голос директрисы вновь вернулся к глубокому контральто. — А от кого это?

— Не знаю, я просто посыльный. — Курьер пожал плечами. — Велено доставить в дом-интернат имени Балакирева и передать вам лично в руки. Вот, распишитесь, пожалуйста.

Колпина черканула затейливую подпись и растерянно взяла в руки горшок с тремя неземной красоты цветками — розовым, сиреневым и белым. Рассмотрев пышные разноцветные шапки, Лиля убедилась, что это действительно гортензии. В первые дни апреля они смотрелись празднично и даже немного неуместно. Упоительный аромат поплыл по кабинету.

— Я ничего не понимаю. — Колпина проводила глазами ушедшего курьера и секретаршу, посмотрела на цветы, которые держала в руке, а затем на Лилю. — Я понятия не имею, кто мог послать мне эти цветы.

— Благодарные воспитанники, — поддела ее Лиля. — Или страстные воздыхатели, либо тайные поклонники. У вас есть тайные поклонники, а, Ирина Тимофеевна?

— Откуда же я знаю, если они тайные? — В голосе директрисы послышались кокетливые нотки. Происходящее ей явно начинало нравиться. Она водрузила на край стола горшок с благоухающими цветами. — Ну, задавайте свои вопросы, если они у вас есть. Мне нечего скрывать, и, как видите, далеко не все окружающие считают меня плохим человеком.

— Ну что ж, объясните мне, как получилось, что ваши воспитанницы в ночное время оказались за стенами интерната, да еще в нетрезвом виде? — Лиля открыла блокнот и приготовилась записывать. Дурманящий запах цветов щекотал ей ноздри.

Глава вторая. Когда зацветает лайм

Самые горькие слезы над гробом мы проливаем из-за слов, которые так и не были сказаны, и поступков, которые так и не были совершены.

Гарриет Бичер-Стоу

Лавров проснулся внезапно, как от удара. Впрочем, мысль, разбудившая его, и была хлесткой, как удар, бьющий под дых и перекрывающий дыхание. Веры больше нет.

Он вспомнил, как больно ему было, когда эта мысль впервые начала подкарауливать его, выбирая для своего визита самое неподходящее время. Он мог вспомнить, что Веры нет, вкручивая лампочку под потолком или сидя в засаде, или закусывая водку маринованными огурцами, или вот так же, проснувшись под утро минут за сорок до будильника от того, что воздух не проходит в скрученные от непереносимой боли легкие.

Два года прошло с той поры. Смирился ли он с тем, что жена ушла от него, предпочла ему, Лаврову, другого мужчину? Более удачливого, более успешного, более богатого, да и что там греха таить, более красивого.

Мент Лавров с его стандартной зарплатой и непонятными перспективами не мог конкурировать с владельцем крупной IT-компании, разъезжающим по всему миру и легко покупающим Вере оригинальные сумки от Луи Виттон. Пока Вера не сказала ему, что это, оказывается, важно, Лавров и понятия не имел, что существуют сумки такой марки.

Они поженились еще студентами и радовались пустой однушке с собственноручно поклеенными обоями, в которой из мебели был только старенький диван и дребезжащий на разные лады холодильник. Однушка досталась Лаврову от бабушки, и они так радостно вдвоем клеили обои в дурацкий мелкий цветочек и пекли блины, потому что в холодильнике не было ничего, кроме одного яйца и пакета с мукой. Блины были на воде и совсем несладкие, но тогда это казалось чем-то само собой разумеющимся.

Тогда Вера еще не хотела заказывать суши из ресторана, покупать тигровые креветки в супермаркете, смешивать их с травой под названием руккола и заправлять оливковым маслом. Тогда не было ни креветок, ни рукколы, ни супермаркетов, зато счастье, казалось, можно было черпать ложкой, как манную кашу с клубничным вареньем.

Вера тогда была сероглазой, худенькой молодой девчонкой с трогательным хвостиком на голове. Он очень ее любил и твердо знал, что она тоже любит его и гордится тем, что после института он пошел в милицию. Она боялась за него, переживала, когда он дежурил, даже плакала. Но гордилась и любила. Как он пропустил момент, когда из ее надежной защиты и опоры для нее превратился в чемодан без ручки, который и нести тяжело, и выбросить жалко.

Точнее, Вера выбросила его из своей жизни сразу же, как только ее любовник сделал ей предложение. К тридцати годам она сохранила легкую девичью фигуру, черты ее лица стали тяжелее и прекраснее. Если в юности она была хорошенькой, то сейчас оформилась в красавицу, вслед которой хотелось оборачиваться на улице. Ее красота, как драгоценный бриллиант, требовала огранки и соответствующей оправы. Того самого Луи Виттона и прочих Картье с Диорами, которые мент Лавров обеспечить никак не мог, да и не пытался.

Перед разводом Вера все твердила ему, что у него нет внутреннего стержня, что он размазня, которая никогда не состоится, и что ей не хочется всю жизнь тащить за собой ненужный груз в виде лавровской никчемности.

Она считала его ничтожеством, и он повел себя как ничтожество. Не пытался бороться, уговаривать Веру остаться, бить морду ее хахалю. Он вообще ничего не пытался делать, просто пил каждый день, стараясь заглушить водкой ту бескрайнюю тоску, которая поселилась у него внутри, на месте той ямы, в которой до этого, видимо, обитала душа. Он пил каждый раз, когда вспоминал, что Веры у него больше нет. В день выходило бутылки две.

С работы его уволили довольно быстро, месяца через три вроде. Точно он не помнил. Дни тогда вообще слились в какую-то сплошную серую массу, в которой он пил, ел, спал, мычал от боли и думал, что Веры больше нет. Из той пропасти, на дно которой он так стремительно катился, его вытащила мама. Что и говорить, мама у него всегда была женщиной решительной. Из однокомнатной квартирки, где все дышало памятью о Вере и которая всего за полгода пропиталась омерзительным духом запустения, присущим всем квартирам алкоголиков, он переехал жить к маме за город.

У Лаврова вообще были уникальные родители. Его отец много лет проработал на кафедре ботаники. Профессор, разбиравшийся в тычинках и пестиках, все свободное время он проводил на охоте и умер от обширного инфаркта, настигшего его в лесу. А мама, окончившая когда-то факультет прикладной математики, всю жизнь проработала специалистом по вычислительным машинам, а оставшись вдовой в пятьдесят пять лет, скоропостижно вышла на пенсию и открыла собственную фирму по организации и проведению праздников.

Было это десять лет назад. Лавров тогда был уверен, что из материной затеи ничего не выйдет, но фирма набирала обороты: заказы прибывали, от свадеб и юбилеев мать быстро перешла на уровень корпоративов для крупных и очень крупных фирм. Мамуля продала городскую квартиру, купила коттедж в престижном поселке в двадцати километрах от города, переоборудовала там все по своему вкусу, развела множество цветов, которые по ее хитроумному замыслу цвели с апреля по октябрь, сменяясь одни другими (не зря же она тридцать лет прожила с дипломированным ботаником), сдала на права и теперь лихо водила «Тойоту Рав 4», колеся между поселком и городом. Мамой Лавров восхищался и стыдился того, что он у нее такой безуспешный. Старшим сыном — умницей и банкиром — мама по праву могла гордиться, а вот младший, мало того что дорос лишь до звания капитана, так еще оказался слабаком и неудачником.

Спиться мама ему не дала. Из глубокой депрессии вытащила. Вот только возвращаться на службу и каждый день видеть коллег, на глазах которых он так стремительно превратился в кисель только от того, что его бросила жена, ему не хотелось. Деньги ему были не нужны. Веру теперь содержал ее альфа-самец, сам Лавров жил у мамы на полном обеспечении, одних джинсов и свитера, купленных в секонд-хенде, ему вполне хватало на сезон, и работать нужно было лишь для того, чтобы хоть чем-то себя занять.

Лавров и занял, устроившись охранником в том же коттеджном поселке, в котором жила мама. На въезде стоял отдельный домик для охраны, на пульт которого были выведены сигнализации в домах. Дежурили тут попарно, сутки через двое, а Лавров, который жил здесь же, охотно подменял своих коллег и отпускал напарников, спешивших освободиться пораньше. Ему было все равно, где сидеть — дома или в будке для охраны, и свободное время ему было совершенно ни к чему.

Последний год он так и жил — не прикасаясь к бутылке, ходя на работу через две улицы от маминого дома, читая книжки или валяясь перед телевизором тогда, когда был выходной. Пустая жизнь никчемного человека. Что ж, таких много. Не всем же бизнесы строить. В маминых глазах Лавров ловил жалость, но старался об этом не думать. В конце концов, матери всегда жалеют своих детей. Даже если те олигархи.

Лавров если и не привык, то как-то притерпелся к мысли, что Веры больше нет. Думать про это ему стало неинтересно. Но, проснувшись будто от внезапного удара, он понял, что думать все равно придется. Теперь Веры не было вообще. Физически не было. Два дня назад Веру убили. Задушили шелковым шарфом Луи Виттон, и если бы Лавров мог, то по достоинству оценил бы эту насмешку судьбы.

Но Лавров ничего смешного в случившемся не видел. С некоторым изумлением он понял, что считается чуть ли не подозреваемым номер один. Ни у кого, кроме него, не было мотива убивать Веру. Выйдя замуж во второй раз, она первым делом бросила работу. Так что коллег, способных замыслить недоброе, у нее не было. Со вторым мужем она не ссорилась. Подруги, с трудом пережившие ее головокружительное счастье и богатство, все как одна, имели алиби.

Впрочем, у самого Лаврова алиби тоже было. В тот день, когда убили Веру, он как раз дежурил и весь день просидел в своей будке. Вот только теоретический шанс ненадолго отлучиться со своего поста и смотаться в город у него имелся. Дежурил в этот день Лавров один, отпустив напарника, у которого родила жена. Шлагбаум жильцы поселка поднимали и опускали сами, редко прибегая к помощи, и в тот день никто не заходил к нему, чтобы перекинуться парой слов. Большинство жителей поселка считали ниже своего достоинства разговаривать с каким-то там охранником.

Мама в день убийства рано утром уехала в город и вернулась чуть ли не в десять вечера. Ее эвент-агентство выступало организатором общегородского конкурса толстушек, поэтому занята она была под завязку. В общем, Лавров в глазах оперов и следователя выглядел крайне подозрительно, поскольку новый муж Веры, ее подруги, те самые, у которых было алиби, а также бывшие коллеги самого Лаврова в один голос твердили, как убивался он после развода, как пил по-черному и как мрачнел и зверел на глазах, когда речь заходила о Вере. Он сам точно знал, что ее не убивал и даже не собирался, но в глазах всех остальных читалось сомнение. Безоговорочно ему верила только мама.

Для того чтобы обезопасить себя, нужно было найти убийцу Веры. Это было совершенно понятно в теории и совершенно невыполнимо на практике. Когда-то, в прошлой жизни, Лавров считался неплохим опером, но сейчас с горечью понимал, что все его навыки безвозвратно утеряны. Дело Веры он, конечно, раздобыл на десять минут и почитал. Коллега Ванька Бунин, с которым Лавров в прошлом приятельствовал, пошел на должностное преступление и дал посмотреть материалы. Вот только ничего, проливающего свет на случившееся, Лавров там не нашел.

Тело Веры нашли в ее собственной машине — роскошном белом «Лексусе», который муж подарил ей на свадьбу. Новый муж, понятное дело, не Лавров. Видимо, убийца пробрался на заднее сиденье, и когда Вера вышла из салона красоты и села за руль, он затянул на ее шее шелковый шарф. Тонированные окна позволили ему не бояться быть увиденным с улицы. Но что бы он делал, если бы на Вере в тот день не оказалось шарфа, припас ли он другое орудие преступления, и что произошло, если бы Вера успела открыть дверь машины и позвать на помощь, было покрыто мраком тайны. Конечно, со своими многочисленными шарфами Вера не расставалась практически никогда, поскольку они были главной составляющей ее образа, но, готовя убийство, рассчитывать на это, с точки зрения Лаврова, было полной глупостью.

Никто не видел, как убийца залезал в «Лексус» и как он его покинул. Опрос посетителей и сотрудников салона красоты ничего не дал. Располагался салон в новом жилом доме, все жильцы днем были на работе. Вход находился с задней стороны здания, а подъезды располагались на противоположной. Крылечко выходило в глухой дворик, в котором жильцы не любили оставлять свои машины, поскольку им, чтобы попасть домой, нужно было обходить здание. Соседняя новостройка, выходящая окнами и подъездами прямо на стоянку перед салоном красоты, была еще не сдана, поэтому кроме рабочих, занимающихся внутренней отделкой, там никого не было.

Больше всего Лаврову не понравилось, что на груди у мертвой Веры нашли цветок. Маленький неказистый белый цветок, похожий на ромашку, но только с пятью белыми лепестками вокруг желтой мохнатой сердцевинки. Дома у Веры таких цветов не было, в салоне красоты о нем ничего не знали, поэтому, скорее всего, цветок принес с собой убийца. Принес и положил Вере на грудь. От этого веяло какой-то жутью, и у Лаврова свербило, кололось и чесалось то место в груди, в котором в пору его полицейского прошлого обычно сворачивалась клубочком интуиция.

Воровато оглядываясь на Бунина, который равнодушно сидел за соседним столом и делал вид, что совершенно не интересуется лавровскими действиями, он снял фотографию с цветком на телефон, чтобы вечером показать маме. Мама, знавшая все цветы без исключения хоть в профиль, хоть анфас, сообщила Лаврову, что это цветок лайма.

— Чего? — глупо спросил Лавров. — Это который лимон, что ли?

— Лайм не лимон, — недовольно сказала мама, — ну что ты, Сережа, глупости говоришь.

— А зачем Вере подложили цветок лайма? — спросил Лавров. — Это же не хризантема, не роза, не гвоздика с тюльпаном.

— Сыночек, я не знаю. — Мама пожала плечами и вдруг ласково погладила его по голове. — Но это обязательно выяснится, я думаю. Ты бы не терзал себя по новой. Ничего уже не изменишь. Ты и так давно ее потерял.

Да, в том, что Веры больше нет, не было ничего нового. Вот только теперь ее не было совсем, навсегда, и жалко эту дурынду Лаврову было до комка в горле. Несмотря на то что она ему изменила, а потом и бросила, он знал, что Вера, в сущности, неплохой человек, у которого просто оказалось своеобразное представление о счастье. За это же не убивают.

Помимо непонятно откуда взявшегося цветка лайма, в деле Веры была еще одна странность. В ее левом ухе отсутствовала сережка. Правое ухо, нежное, розовое, как его помнил Лавров, но мертвенно бледное на фотографии в уголовном деле, украшал крупный гвоздик — голубой топаз, окруженный россыпью мелких бриллиантов. А в левом ухе сережки не было.

Конечно, Вера могла потерять сережку раньше, но ее косметолог утверждала, что в ходе процедуры любовалась изящными и стильными сережками, и их точно было две. Ни в машине, ни во дворе второй сережки так и не нашли, а значит, с определенной долей вероятности можно было решить, что убийца зачем-то забрал сережку с собой. И от этого факта зуд в грудной клетке Лаврова стал совсем непереносимым.

— Вань, ты хоть что-нибудь понимаешь? — спросил он у Бунина, возвращая ему дело.

— Только то, Серега, что от этого тухлого дела мы еще наплачемся, — серьезно ответил тот. — Вот нутром чую, что сюрпризов будет еще немало.

— Ты-то хоть веришь, что это не я? — Лавров задал вопрос, который казался ему очень важным.

— Я-то верю, — Бунин вздохнул. — Я хорошо тебя знаю, Серега. И сейчас за тобой, уж ты извини, наблюдал. Это не ты. Но нам придется серьезно попотеть, чтобы это доказать.

— А может, это случайность, что убили именно ее? — спросил Лавров. — Ну, вдруг это маньяк, которому все равно, кого выбрать жертвой. Место безлюдное. Дождался первую попавшуюся дамочку на дорогой машине, пока она красоту наводила, пролез в салон, а потом задушил, цветочек на грудь пристроил и сережку из уха вытащил. Похоже?

— Типун тебе на язык, — в сердцах сказал Бунин. — Ты что, Серега, с ума сошел? Только маньяка нам не хватало. Нет уж. Я уж лучше предпочту, чтобы это ты удавил свою бывшую жену в порыве ревности. Так всем спокойнее.

— Вот спасибо, друг, — мрачно заметил Лавров. — Вот в чем ты точно прав, что я больше, чем кто бы то ни было, заинтересован в том, чтобы найти настоящего убийцу.

Впрочем, до того, как ловить неведомого преступника, Лаврову нужно было срочно решить другой, не менее важный вопрос. А именно, что делать со Степкой. Два года назад Вера, уходя, забрала шестилетнего сына с собой, а Лавров, ошарашенный ее предательством, даже и не попробовал отстоять хотя бы его.

Отчим относился к мальчику хорошо, и сын ни в чем не нуждался, хотя и отчаянно скучал по отцу. Лавров пару раз приходил на воскресные свидания, но так как он был нетрезв, то Степка расстраивался, отворачивался и даже плакал, стесняясь куда-то идти с пьяным отцом. Постепенно эти тягостные встречи сошли на нет. Уже бросив пить, Лавров иногда приходил к школе, чтобы хотя бы издали посмотреть на сына, но на глаза ему не показывался. Стеснялся своей минувшей слабости. Теперь, после смерти Веры, Степку следовало забрать к себе, к маме. Не дело это оставлять парня с отчимом при живом отце и бабушке, да и не факт, что этот отчим вообще захочет нести ответственность за чужого ребенка.

— Степу я в выходные перевожу к нам, — сказала мама, когда Лавров поделился с ней своими мыслями. — Мы уже все обговорили с Владимиром. — Так звали нового мужа Веры.

— Когда успела? — изумился Лавров.

— Сережа, иногда ты меня поражаешь. — Мама сдвинула очки на кончик носа и посмотрела на Лаврова ласково и сердито одновременно. Так умела смотреть только она. — Как только я узнала о смерти Верочки, так сразу же позвонила Степе. Он мой внук, если ты помнишь.

— Как позвонила? — Лавров понимал, что покрывает все рекорды собственной тупости, но не мог остановиться. — Ты с ним общаешься, что ли?

— Конечно, я с ним общаюсь. Я же его бабушка. Мы с ним после школы ходим в кафе. Иногда в выходные я его вожу в кино, а на каникулах мы даже ездили в Малиновку кататься на лыжах.

Про то, что мама ездила в Малиновку, горнолыжную базу под Архангельском, Лавров помнил точно, а вот то, что мама брала с собой Степу, для него было новостью.

— Мама, как получилось, что я из нормального, совершенно обычного мужика превратился в чудовище? — медленно спросил он. — Я два года не общался с собственным сыном. Я даже не знал, что ты регулярно видишься с ним, принимаешь участие в его жизни, из которой я сам себя вычеркнул. И ведь не Веру надо в этом винить. Она никогда не запрещала нам общаться. Просто делала все, чтобы я ощущал себя ничтожеством, но мои внутренние комплексы ведь моя проблема, а не Степкина. Как так вышло, мам?

— Я все ждала, когда ты вернешься к жизни настолько, чтобы задаться этим вопросом, — сказала мама и легонько вздохнула. — Сережка-Сережка, как жаль, что для того, чтобы ты очнулся, понадобился такой страшный толчок. Я была зла на Веру за то, что она так поступила с тобой, но я никогда не желала ей смерти, тем более такой страшной. Она обменяла любовь на деньги. Но в том, что ты так легко позволил растоптать твою жизнь в прах, она не виновата. В этом никто не виноват, кроме тебя, сын. И сейчас, когда Веры больше нет, а Степка будет жить с тобой, самое время задуматься о том, что пора уже восстать из пепла.

— Как птица Феникс, — горько пошутил Лавров, в голову которого опять болезненно ударили три коротких, страшных слова: Веры больше нет.

* * *

Что делает нормальная женщина ранним субботним утром после напряженной рабочей недели? Конечно, высыпается. Пять дней Лиля мечтала о том, как проснется в субботу в положенные шесть часов утра, вспомнит, что сегодня можно никуда не торопиться, перевернет подушку прохладной стороной, сладко зароется в нее носом и снова уснет, часиков до девяти-десяти, когда Гришка, которому наскучит играть одному, залезет к ней в постель, прижмется во весь рост к ней, теплой и сонной, подсунет свою вихрастую макушку под ее губы, и она обнимет его крепенькое тельце, такое родное и любимое.

Гришка у нее был именно крепенький, как гриб боровичок. Телосложением он пошел не в худощавую Лилю, которая ела все подряд и совершенно не поправлялась, а в отца — довольно известного в городе адвоката Аркадия Ветлицкого, приземистого, с широкими плечами борца, плотно сбитого, основательно и крепко стоящего на земле, в отличие от витающей в облаках Лили.

Они поженились на третьем курсе института. Два молодых юриста, мечтающих побороться за торжество справедливости. Аркашка с первых дней учебы взял шефство над хрупкой Лилей, да так и не подпустил к ней больше никого. Гришка родился через два месяца после получения диплома. Год Лиля сидела с ним дома, а Аркашка устроился в адвокатскую контору, сначала мальчиком на побегушках, разумеется. Через год Лилю с ее красным дипломом взяли на работу в прокуратуру. С Гришкой ей очень помогала мама.

Сама она окунулась в круговерть уголовных дел, которые сначала пугали, ужасали, заставляли просыпаться в слезах. Худенькое тельце Лили сотрясала крупная дрожь, Аркашка раздражался и орал, что с такой впечатлительностью ей нужно идти в нотариусы. Но Лиля не хотела в нотариусы, потому что верила в торжество справедливости.

Аркадий же очень быстро превратился в адвоката, специализирующегося на бандитах. Они платили больше, чем измученные, попавшие в неприятности простые люди. Он брался только за дела «братков» и прочих криминальных авторитетов, зарабатывал имя, карьерный рост и деньги. Его передавали друг другу как эстафетную палочку. И он страшно гордился своими успехами.

Лиля же была уверена, что так нельзя. Она считала неправильным расхожее выражение «деньги не пахнут». С ее точки зрения, от Аркадия с каждым годом все сильнее исходил специфический аромат того дерьма, в которое он погружался изо дня в день. Иногда Лиля просыпалась ночью и ощущала этот запах, который душил ее, вызывая рвотные спазмы. Муж же считал, что она бесится с жиру, и злился, что жена недостаточно высоко оценивает его усилия по содержанию семьи.

Развелись они как-то легко. Развод стал не трагедией, а избавлением. К тому моменту они уже так друг друга раздражали, что с трудом находились в одном помещении. Гришка был слишком мал, чтобы понять, что происходит. Кроме того, и отец, и мать работали практически круглосуточно, и его уютный маленький мирок составляла бабушка, которая в разводе задействована не была. В общем, ребенок не страдал, сама Лиля не расстраивалась, что семейная лодка разбилась о быт, потому что расстраиваться ей было некогда, алименты со своих бандитских доходов Ветлицкий платил исправно, и Лиля, немного поразмыслив, их принимала. На себя она из денег бывшего мужа не тратила ни копейки, ребенок из-за ее принципов страдать не должен.

Почему, проснувшись в шесть утра, Лиля первым делом подумала про Аркадия, она и сама не знала. Сначала промелькнула мысль о нем, вернее, о том, что Гришка не видел отца с новогодних каникул. В том мире, в котором жил Ветлицкий, деньги заменяли все, поэтому, щедро выдавая купюры на содержание сына, он искренне полагал, что на этом его родительские обязанности исчерпываются. Виделись они с Гришкой редко и как-то без взаимной охоты. С одной стороны, Лилю это полностью устраивало, потому что исключало негативное влияние на мальчика, а с другой — было в этом что-то неправильное.

С неправильности устройства жизни ее мысли перекинулись на неправильность сегодняшнего дня. Неделю назад Лиля сдуру дала обещание своей школьной подружке Машке Соколовой, что придет на организованное ею шоу толстушек. Она искренне думала, что за неделю сумеет отказаться от данного впопыхах обещания, или Машка, закрутившись в суматохе подготовки к мероприятию, о нем забудет. Но не тут-то было.

Машка позвонила накануне вечером возбужденная и радостная, напомнила, что Лиля обещала прийти, не захотела слушать никаких отговорок и заявила, что будет ждать на входе без пятнадцати десять.

Утренний субботний сон, таким образом, отменялся. Немного подумав и кляня себя за сгоряча данное Машке обещание, Лиля решила совместить приятное с полезным, вместе с Гришкой забрать из интерната Матвея, на часик сходить с обоими мальчишками на дурацкое шоу, которым Машка так гордилась, затем свозить их в городской парк на аттракционы, после съездить к маме на обед, на обратном пути побывать в кафе-мороженом, затем сходить в кино и вечером вернуть Матвея обратно в интернат. День обещал быть напряженным и богатым на события.

Матвей обрадовался так сильно, что у Лили даже защемило в груди. Гришки он немного стеснялся, хоть и держался независимо. Гришка же нового приятеля принял как должное.

— Привет, меня Гриша зовут, — сказал он, протягивая Матвею свою пухлую ладошку. Тот покосился на Лилю и пожал ладонь своей тонкой ручкой, больше похожей на прутик.

Несмотря на то что Матвей был на два года старше Гришки, выглядел он гораздо беззащитнее — высокий, худенький, гибкий, как виноградная лоза. Жирафенок рядом с детенышем мишки-коалы. Лиля еще раз подивилась в душе их внешнему несходству и одинаковой глубинной внутренней сущности, убедилась, что мальчики быстро нашли общий язык. На заднем сиденье машины Гришка стал показывать своему новому другу какую-то игру, закачанную в телефон, а Матвей, у которого никакого телефона не было и быть не могло, с интересом слушал его эмоциональный рассказ.

— Мальчики, мне нужно в одно место, — сказала Лиля, заводя мотор. — Вы не против, если мы на часик заедем в выставочный центр, а уже потом поедем на аттракционы?

— Мне все равно, я куда вы, туда и согласен, — заявил Матвей.

— А ты туда по работе? — уточнил Гришка. К маминой службе он относился с почтением.

— Нет, тетя Маша конкурс проводит. Для нее это очень важное мероприятие, она впервые отвечает за событие такого масштаба, и ей очень важно, чтобы я на нем побывала, — призналась она.

— Тогда поехали, раз важно. Тетя Маша — мамина подруга, — пояснил он Матвею. — Она хорошая, всегда мне шоколадные яйца дарит. Тебе тоже подарит, наверное, — уточнил он. — А какой она конкурс проводит, мам?

— Конкурс красоты для толстушек, — нехотя призналась Лиля. Произнесенные вслух слова казались очень глупыми. Она вообще считала эту затею идиотской, о чем сразу и сказала Машке, но подруга с ней не согласилась.

— Лилька, это у тебя такая фигура, что тебе о комплексах можно даже не задумываться, — заявила она. — А большинство женщин с лишним весом мучаются чуть ли не со школы. Изводят себя диетами, страдают от того, что считают себя некрасивыми. А лишний вес он красоте не помеха. И наш конкурс должен всему городу это доказать. Полная женщина может быть стильной, раскрепощенной и счастливой.

Из Машкиного вчерашнего рассказа Лиля узнала, что в пятницу в выставочном центре проходил отборочный тур. А на субботу был назначен уже финал, который задумывался в формате шоу с большим числом зрителей.

— Знаешь, какие все конкурсантки были счастливые? Даже те, кто в финал не попал, — тарахтела Машка. — К нам телевидение приезжало, так журналист даже удивился. Он до этого разделял стереотип, что модельная внешность может быть только у худых, а вчера сказал, что даже и не думал, что в толстушках столько скрытой сексуальности. В общем, Лилька, приходи, не пожалеешь. Такое масштабное действо будет, закачаешься. А главное — цветов море. У нас в партнерах «Мир цветов», обещают все украсить так, чтобы город ахнул.

Зал центрального выставочного центра действительно утопал в цветах. Аж в глазах рябило. Причем здесь были не только традиционные розы, тюльпаны и гвоздики, но и нежные ирисы, сказочные анемоны, трогательные подснежники. Все это великолепие испускало нежный волшебный аромат, создающий какое-то особенное настроение. Композиции выглядели удивительно органично. Ни капли пошлости или излишней вычурности. Составлял их мастер с прекрасным вкусом и чувством стиля, что Лиля успела отметить, пробравшись к Машке за кулисы. Детей она взяла с собой, решив, что в зале им, пожалуй, будет скучно.

— Еще бы, — присвистнула Машка, когда Лиля поделилась с ней своей высокой оценкой цветочного убранства зала. — Дмитрий Валентинович — огромный молодец, и флористы у него самые лучшие, это всему городу известно.

— А кто такой Дмитрий Валентинович? — уточнила Лиля.

— Ковалев, владелец «Мира цветов». Он как его основал двадцать лет назад, так бессменно и возглавляет. Ты что, не знаешь?

С цветочным бизнесом Лиле пересекаться не приходилось, хотя про Ковалева она, несомненно, слышала.

— Откуда мне его знать, — пожала она плечами. — В моей работе путь цветами не выстлан, сама знаешь.

— Да вон он, лично почтил своим присутствием. Видимо, из уважения к нашей Лавре. Пойдем познакомлю.

Лаврой все сотрудники эвент-агентства, в котором работала Машка, называли свою начальницу, владелицу агентства Валерию Сергеевну Лаврову. Дама эта, будучи уже в глубоком пенсионном возрасте, нрав имела веселый, характер отходчивый и носила на голове копну непослушных кудряшек, которые ей удивительно шли, делая стильной до невозможности.

Сотрудники Валерию Сергеевну обожали, уважали и ничуть не боялись. В любой ситуации она всегда была в первых рядах, работала наравне с сотрудниками, премии и тумаки раздавала по справедливости, к делу подходила творчески, слыла перфекционисткой, все делающей по первому разряду и требующей того же от подчиненных. Заказы у их агентства не переводились даже в нынешние тяжелые кризисные времена, за что все работники и вовсе были готовы на Лавру молиться.

— Да не надо меня ни с кем знакомить, — взмолилась Лиля, но Машка, которой, видимо, не терпелось сбыть подругу с рук, чтобы заняться работой, уже тащила к ней за рукав представительного, не очень молодого господина, дорого одетого в стиле кэжуал, с модной стрижкой на седых, соль с перцем, волосах.

— Вот, Дмитрий Валентинович, хочу вам представить мою лучшую подругу. Ее зовут Лилия, и несмотря на свой скромный вид, она довольно большой начальник.

— Маша, перестань. — Лиля попыталась одернуть болтливую подружку, но Машку не так-то просто было остановить.

— Она помощник руководителя следственного управления.

На долю секунды Лиле показалось, что седовласый господин напрягся, но тут же черты лица его расслабились, и он слегка склонился в приветственном поклоне.

— Лилька, поговори с Дмитрием Валентиновичем, он знает о цветах все. Это так увлекательно. А я побежала, мне еще финалисток проверить надо. Через пять минут начинаем.

— Вот трещотка. — Лиля покачала головой и с улыбкой посмотрела на своего нового знакомого. — Не буду навязывать вам свое общество. Только, воспользовавшись случаем, замечу, что цветочное убранство зала просто великолепно. Ничего не понимаю в цветах, но это очень красиво.

— Я передам своей супруге. — Ковалев снова склонил голову. Лиля мимоходом подумала, что манеры его безупречны. — Она — главный флорист нашей фирмы, и сегодняшнее оформление — целиком и полностью ее заслуга.

— Почему же тогда здесь вы, а не она?

— Моя жена очень закрытый человек. Она скромна и абсолютно непублична. А в бизнесе так нельзя. Поэтому все представительские функции, такие как бухгалтерия, закупки, ведение бизнеса, в целом лежат на мне. А она — идейный вдохновитель, душа «Мира цветов».

— Вы чертовски красиво об этом говорите. Так трудно в наши дни встретить мужчину-романтика.

— Ну что вы, — Ковалев засмеялся. — Я совершенно неромантичен. Просто цветы накладывают определенный отпечаток и на стиль жизни, и на образ мышления.

Общих тем для разговора у них не было, но Ковалев почему-то не отходил от Лили.

— Маша сказала, что вы хорошо знаете ее начальницу? — спросила та, чтобы не молчать.

— Валерию Сергеевну? Да, мы знакомы много лет. Когда моя жена только задумала заниматься цветами, мы много консультировались у мужа Лавровой. Он, знаете ли, всю жизнь проработал на кафедре ботаники и про цветы знал все. А Валерия Сергеевна полностью разделяла его интересы. У нее за городом прекрасный ландшафтный дизайн, один из лучших в городе. Она придумала, какие растения нужно высадить, чтобы они цвели полгода, моя жена помогла ей оформить клумбы, чтобы они выглядели не тривиально, а я заказал все растения по списку. Мы их привозили из питомников со всей страны и из-за рубежа, конечно, тоже. Получилось удивительно. Хотите, мы вам тоже что-нибудь придумаем?

— Ну, во-первых, у меня нет загородного дома, — сказала Лиля. — А во-вторых, я совершенно равнодушна к цветам. Даже в юности не любила, когда мне дарили букеты. Мне всегда так жалко, когда цветы срезают. В букете они стоят пару дней и умирают. Наверное, поэтому я их и не люблю. Не могу смотреть на их медленное угасание.

— Глупости это, — неожиданно резко ответил Ковалев. — Когда цветы срезают, корни получают новый толчок для роста. Это как женщине при стрижке отрезают волосы, несущие отрицательный заряд, память о всех приключившихся неприятностях, и она выходит на улицу с новой, легкой прической. Вот и у цветов так же. Новые побеги вырастут, а срезанные старые будут кого-то радовать, пока, как вы изволили выразиться, медленно не угаснут. Это ли не прекрасная судьба — нести радость людям до самой своей смерти.

— Вы извините, я тут с детьми, а они куда-то подевались. — Лиля повертела головой и обнаружила Гришу и Матвея, увлеченно беседующих еще с каким-то мальчиком у самого выхода на сцену. — А, вон они. Пойду проконтролирую, чтобы на сцену не выскочили, а то с них станется.

— Был рад знакомству. — Ковалев снова склонил голову в церемонном поклоне и наконец-то от Лили отстал. Она вздохнула с некоторым облегчением, потому что не терпела пустых разговоров.

Отделавшись от владельца «Мира цветов» и кляня Машку на чем свет стоит, она поспешила к детям.

— Ну что, вам очень скучно или еще минут двадцать выдержите? — спросила она, краем глаза наблюдая, как нарядные толстушки-конкурсантки гуськом выходят на сцену.

— Потерпим. — Матвей поднял на нее серьезные, почти взрослые глаза. Гришка согласно помотал головой, видимо, увлеченный разговором с третьим мальчиком, а тот машинально посмотрел на Лилю, и она вдруг поняла, что хорошо его знает.

— Степа… ты же Степа Лавров, верно? — воскликнула она. Мальчик затравленно кивнул. Выглядел он плохо — бледненький и глаза заплаканные. Лиля оглянулась в поисках Степиной мамы.

Вместе с Верой Лавровой она когда-то лежала в одной палате роддома и неожиданно сдружилась. Их мальчишки — Гриша и Степа родились с разницей в один день. Жили молодые женщины недалеко друг от друга, поэтому в первый год вместе ходили гулять с колясками. Потом Гришке исполнился год, Лиля вышла на работу и со своей приятельницей встречалась лишь изредка. Иногда они выбирались в парк аттракционов вместе с мальчишками. Затем Лиля развелась и переехала в другой район города, и теперь их общение с Верой сводилось лишь к редким телефонным разговорам да поздравлениям мальчишек с днем рождения.

В последний раз они виделись года два назад, случайно встретились в торговом центре. Вера выглядела нервной и дерганой, видно было, что у нее какие-то неприятности. Какие, она не сказала, а сама Лиля в душу ни к кому не лезла. Несмотря на то что за прошедшие два года Степка вырос, узнать его все-таки было возможно.

— Степа, я тетя Лиля, а это Гришка, — сказала она, желая растормошить мальчика, который выглядел не просто грустным, а еще и вялым. Болеет, что ли.

— Помню, — безучастно сказал он.

— А мама где? Ты с мамой сюда пришел? — спросила Лиля. Непонятное чувство тревоги вползало куда-то под ребра, заставляя сердце биться чаще.

— А мамы нет. Мама умерла. — Губы Степы набухли, глаза налились слезами, и он отчаянно заплакал, так, как плачут от большого горя взрослые — беззвучно и горько.

— Как умерла? Когда? — Голос Лили съехал до шепота. Она присела на корточки и прижала рыдающего мальчика к себе. — А с кем ты тогда сюда пришел?

— С папой. И с бабушкой. — Степа уткнулся ей в плечо и зарыдал еще горше.

— Степка, ты чего тут? — Откуда ни возьмись, рядом с Лилей присел здоровенный, давно не стриженный мужик в джинсах. — Ты знаешь эту тетю?

— Вас, кажется, Сергей зовут. — Лиля смутно припоминала мужа Веры Лавровой, которого видела один или два раза. Вроде бы он тогда, когда они гуляли с колясками, работал в милиции. Хотя в последнее время она его не встречала. — Я — приятельница вашей жены. Хотя вы, наверное, меня не помните. Скажите мне, что случилось? Давно Вера умерла?

— Три дня назад. — Голос мужчины звучал глухо и отрывисто. — И она не умерла, ее убили.

— Как убили? — Лиля разом охрипла. — Этого не может быть. Я не видела в сводках имени Веры Лавровой. Я бы обязательно обратила внимание.

— Она не Лаврова, а Пушникова. Мы развелись два года назад. Степка, иди ко мне. Успокойся, сынок. Не плачь. — Он говорил, да и вообще выглядел как-то растерянно. Степка отклеился от Лилиного плеча и теперь рыдал еще горше, уткнувшись в широкую отцовскую грудь.

Потерпевшая по фамилии Пушникова в сводках была. Это Лиля помнила. У нее вообще была отличная память на факты и события. Вера Пушникова была найдена со следами удушения в своей машине у салона красоты. И было это действительно три дня назад. На ее груди был найден какой-то цветок, а в левом ухе отсутствовала сережка. Лиля помнила, что сочетание этих двух обстоятельств ей категорически не понравилось. Вот только ей и в голову не могло прийти, что жертвой неизвестного пока убийцы стала Вера Лаврова.

— Развелись, а я не в курсе, — тихо сказала она. — Вы извините, Сергей. Я не хотела расстраивать Степу. Я просто не знала.

— Да ничего. Он почти все время плачет, не отошел еще, — хмуро сказал муж Веры, оказывается, перешедший в разряд бывших. — Он только вчера вечером ко мне переехал. Мы еще друг к другу не притерлись. Вот и приехали сюда, к бабушке поближе. С ней ему как-то легче.

— Бабушке?

— Валерия Сергеевна Лаврова — организатор этого балагана — моя мама. Она не могла сюда не приехать, они к этому конкурсу дурацкому чуть ли не три месяца готовились. Так что пришлось нам со Степкой ее сопровождать. Чтобы дома не оставаться одним.

Мужчина говорил очень откровенно. Заплаканный мальчик рядом с ним потихоньку переставал всхлипывать. Лиля заметила, что Гришка смотрит на него с легким ужасом, видимо, в душе примеривая на себя потерю мамы, и утешающе взяла сына за руку. Не бойся, мол, я здесь, с тобой. Матвей же смотрел на нового знакомого с сочувствием, но без страха.

— У меня тоже мама умерла, — заявил он. — Три года назад. Тебе повезло, что у тебя папка есть и бабушка. А у меня никого не было, тетка только. Но она меня взять не захотела, так что меня в детдом сдали, в интернат то есть. Ну и ничего, живу. Так что ты не реви и папку с бабушкой береги.

От этих слов Лиля даже вздрогнула, а Степка посмотрел на Матвея внимательно-внимательно.

— Я буду беречь, — тихо сказал он, прижался к отцу и снова заплакал.

Глава третья. Аромат тигровой лилии

Характер — важнейшее слагаемое красоты.

Софи Лорен

Все происходящее бесило Лаврова неимоверно. Если бы не страх остаться со Степкой дома наедине, он бы ни за что не приперся на этот дурацкий конкурс. Господи, да кому только в голову пришло проводить конкурс красоты среди толстушек? И зачем мама только взялась за это мероприятие? Хотя ее он очень даже понимал, в пору финансового кризиса каждый заказ в радость, тем более такой крупный. А у мамы за спиной не только коллектив, который нужно обеспечивать зарплатой, но и толком не зарабатывающий великовозрастный сын-балбес, а теперь еще и внук. В такой ситуации за любую работу возьмешься. Деньги, как известно, не пахнут.

Впрочем, с этим Лавров был не согласен категорически. В этом и крылся главный камень преткновения в его разладе с Верой. Он не желал зарабатывать деньги, к которым так стремилась ее душа, любым способом. Соглашался только на честные. А честность и деньги — понятия мало совместимые.

Сейчас придется все-таки что-то решить. Сидеть в охранной будке, отгородившись от всего света, конечно, хорошо, но, когда у тебя на руках сын, мало реально. Не на маму же рассчитывать, в самом-то деле. Мужик он, в конце концов, или не мужик.

Подойдя к этому вопросу, Лавров тяжело вздохнул. В последние годы причин уважать себя у него было немного. И эту ситуацию тоже нужно было срочно поменять. Когда ты сам себя не уважаешь, это одно, а вот уважение сына — это принципиально. Ради этого можно и попотеть.

Подумав о Степке, Лавров начал искать его глазами. Мальчик уже успокоился и теперь увлеченно показывал новым друзьям купленного ему робота «лего», купленного бабушкой, разумеется. Лавров снова вздохнул. Не плачет, уже хорошо.

Переход от слез к улыбке у сына был мгновенным. Сейчас он был увлечен игрушкой и общением с двумя другими мальчиками, но в любой момент мог вспомнить мать и снова заплакать. Лавров даже не думал, что это будет так трудно — заново привыкать к сыну. Но одно он знал твердо — больше никто и никогда не разлучит их.

Отвернувшись, он бросил взгляд на дальний угол, где мать что-то объясняла какому-то всклокоченному мужику. Кажется, это был режиссер того идиотского действа, которое разворачивалось на сцене. Мероприятие шло своим чередом. Завершился конкурс приветствий, и теперь конкурсантки по очереди показывали домашнее задание — что-то типа танцевального номера. На сцене танго сменялось ча-ча-ча, а затем вальсом.

Смотреть на танцующих провинциальных толстушек было скучно. Степка был занят, и поэтому Лавров стал наблюдать за скандалом, разгоравшимся в правой кулисе, недалеко от того места, где он стоял.

Одна из финалисток, с номером шесть на запястье, еще тяжело дыша от только что исполненной зажигательной румбы, нависла над журналистом местного телеканала, высоким, худым пареньком с большими ушами.

— Я у вас вчера же интервью брал, — с отчаянием в голосе говорил он. — Вас же по телевизору в новостях показали. Что вы еще хотите?

— Конечно, показали. Десять секунд всего. Я тебе вон как долго все рассказывала. А что в эфир пошло?

— И не десять секунд вовсе, а двадцать. Это максимально длинный синхрон, который можно ставить в сюжет. Вы ж не Президент, чтобы вас дольше показывать.

— Вот и сегодня возьми у меня интервью, — наседала пышная девица лет двадцати пяти.

Выглядела она впечатляюще — перетянутая широким поясом талия, мощные бедра и выдающаяся грудь. Лавров, которому всегда нравились изящные женщины, искренне не понимал, что красивого может быть в такой фигуре.

— Я ж тебе говорю, я своей внешностью горжусь и худеть не собираюсь. Красота она такая, как ее рисовал этот, как его, Рубенс. Я же женщина, а не доска для серфинга. Настоящая русская красота — в пышных формах. Эту мысль нужно до всех зрителей донести.

— Красота она разная, — посмел возразить худосочный журналист. — Кому-то нравятся полные, кому-то худые. Все имеют право выглядеть так, как хотят.

— А я говорю, снимай меня. — Девица почти уперлась в его хилый торс своей роскошной грудью. — Мой вес — это моя философия, понял? И я хочу рассказать об этом миру.

— Так вы вчера рассказали. — В голосе парня уже звучало отчаяние. — Сегодня я кого-нибудь другого запишу.

— Да они три слова связать не могут. А я ж тебе говорю, у меня философия. — Внезапно она сменила тон с надменного на просительный: — Ну, пожалуйста, что тебе стоит, а?

— Ну, хорошо-хорошо, я вас запишу и других запишу, а потом начальство мое выберет, кого в сюжет поставить, — сдался парень скорее всего, чтобы от нее отделаться. — Сейчас мой оператор вернется, он из зала танцевальные номера снимает, и я вас найду. Договорились?

— Я сама тебя найду, — вполне удовлетворенная результатом своих усилий, заявила девица. — И не вздумай исчезнуть, понял?

Журналист обреченно вздохнул. Лаврову стало смешно. От стоящего вокруг гвалта, громкой музыки, приторной смеси ароматов духов и цветов у него начала болеть голова. Может быть, плюнуть на все и съездить со Степкой в парк аттракционов? Он слышал, как приятная блондинка, мать мальчика Гриши, которая, оказывается, была знакома с Верой и стала нечаянной причиной Степкиных слез, что-то говорила мальчишкам про то, что они совсем скоро поедут в парк. Может, махнуть вместе с ними? Степка, кажется, нашел с этими мальчиками общий язык, и, пока он занят, Лаврову будет не так скучно ждать, когда освободится мама.

Он завертел головой в поисках блондинки, чтобы договориться. Но она куда-то исчезла. Мальчишки — толстенький и худенький — были на месте, а женщины нигде не было.

«Ладно, детей она тут не бросит, так что разберемся», — мрачно подумал Лавров, будучи крайне недовольным собой. Его страх перед собственным сыном выжигал его изнутри.

— А теперь парад мод, — крикнул ведущий со сцены. Грянула музыка, от которой в голове у Лаврова, кажется, что-то лопнуло. Боль пульсировала в темечке, лишая последней возможности соображать. — Модель номер один, коллекция «Лондонский шик».

На сцену выплыла необъятных размеров красавица, в чем-то полосатом, почему-то ассоциировавшемся у нее с Лондоном. На вкус Лаврова, давешняя блондинка, с которой он планировал договориться о поездке в детский парк, соответствовала представлениям о лондонском тумане гораздо больше. Но на вкус и цвет, как говорится… В карнавальном костюме выскочила вторая толстушка, про которую сказали, что она из огненного Рио.

— Нет, это не Рио-де-Жанейро, — пробормотал Лавров и оглянулся посмотреть, не пришла ли Гришина мама, но ее все еще не было. Откуда-то Лавров ее знал. У него было чувство, что они встречались в той, прошлой его жизни, когда он еще не вылетел на обочину, а был вполне себе нормальным ментом. Причем воспоминание не было связано с Верой, хоть блондинка и показала, что знает его именно как Вериного мужа. Нет, в их общей прошлой истории он был «сам по себе мальчик, свой собственный». И почему-то вспомнить, при каких именно обстоятельствах они встречались, казалось ему очень важно.

Не обращая внимания на «Парижское утро» красотки номер три и «Ласточкино гнездо» толстушки номер четыре, он решительно подошел к разговаривающим мальчикам.

— Гриша, а как твоя фамилия? — спросил он.

— Ветлицкий, — чуть удивленно ответил мальчишка, и тут Лавров вспомнил. Блондинку звали Лилия Ветлицкая, и она была следователем прокуратуры. Сам Лавров с ней никогда не работал, но с Ванькой Буниным она дела вела, и тот отзывался о ней вполне благосклонно, хотя вообще-то баб-следователей не признавал.

— Точно, — с облегчением выдохнул Лавров. — Конечно, Ветлицкий. И твоя мама в прокуратуре работает, да?

— Раньше в прокуратуре, а теперь в следственном комитете, — степенно сообщил Гриша, и Лавров усмехнулся про себя.

Разумеется, в следственном комитете. Следствие вывели из состава прокуратуры. Просто за те годы, что он провел на обочине жизни, Лавров про это успел забыть.

— Модель номер шесть, — надрывался ведущий на сцене, — «Серенада солнечной долины».

Лавров подумал, что пропустил буйство фантазии модели номер пять. И это была, пожалуй, последняя легкая мысль, посетившая его голову за сегодняшней день.

— Модель номер шесть «Серенада солнечной долины», — повторил ведущий более настойчивым голосом. — Ольга Разумовская, пройдите, пожалуйста, на сцену.

За кулисами зашевелились, зашушукались, засуетились в поисках пропавшей конкурсантки. За дверью, выходящей на лестницу, послышался чей-то топот, а затем нечеловеческий визг. Мальчишки, возле которых все еще стоял Лавров, переглянулись. Степка снова собрался заплакать, а Гриша, побледнел и начал озираться в поисках мамы.

— Степа, Гриша и ты, мальчик, — он не знал, как зовут худенького паренька, недавно заявившего, что он из детдома, — сидите здесь и никуда не ходите, понятно?

— Хорошо, мы никуда не пойдем, — послушно сказал Гриша. — Вы не думайте, мы понимаем. Меня мама так учила.

— Молодец мама, — сообщил Лавров и выскочил за дверь, за которой стоял нечеловеческий вой. Краем глаза он видел, что туда пробирается и его мама.

На лестничной площадке лежала массивная фигура в ярко-желтой юбке, оранжевой майке в каких-то концентрических кругах. Видимо, именно так, по замыслу создателя, должна была выглядеть «Серенада солнечной долины». Было понятно, что пышнотелая красавица уже никому и никогда не даст интервью, о котором так мечтала. Из левого подреберья у нее торчала ручка обычного офисного ножа для разрезания бумаги, и вокруг него уже расплывалось ярко-алое пятно.

У распростертого на выщербленной плитке тела на корточках сидела Лилия Ветлицкая, прижимающая к груди три стакана с колой. Видимо, она ходила в буфет, чтобы купить мальчишкам попить, и Лавров с благодарностью отметил, что третий стакан явно куплен для Степы. С другой стороны, вжавшись в стену, стояла еще одна участница конкурса, на руке которой был номер «десять», и отчаянно визжала на одной высокой ноте. Лавров сделал шаг вперед и наотмашь ударил ее по щеке. От пощечины голова ее дернулась, но она, по крайней мере, заткнулась.

— Спасибо, — пробормотала красавица дрожащим голосом.

Лавров снова перевел взгляд на мертвое тело и похолодел. На груди у Ольги Разумовской лежал цветок. Благодаря маме Лавров неплохо разбирался во флористике, поэтому с уверенностью мог сказать, что это тигровая лилия. Он перевел взгляд на другую Лилию — Ветлицкую, и она, легонько кивнув, указала ему на голову убитой девушки. Лавров почему-то знал, что он увидит. Это знание пришло откуда-то изнутри и не несло ровным счетом ничего хорошего. В правое ухо жертвы была вдета крупная пластмассовая сережка, символизирующая солнце. А вот в левом ухе сережки не было.

Лилия Ветлицкая поставила на пол стаканы с колой и вытащила из кармана телефон.

— Ну что, я группу вызываю, — сказала она. — Попрошу всех пройти обратно за сцену, тут не топтать и никуда не уходить. Сергей, пожалуйста, проследите за детьми. Им не нужно это видеть, особенно Степе. Вот, колу им отнесите, пожалуйста.

— О господи, — прошептала из-за спины Лаврова его мама Валерия Сергеевна.

И он, оглянувшись, успел подхватить ее, оседавшую на пол в глубоком обмороке.

* * *

— Нет, Лилька, ты как хочешь, а кент этот подозрителен. — Капитан Леша Зубов из убойного отдела городского УВД даже голос повысил от крайней степени волнения.

Лиля поморщилась. Во-первых, она не терпела фамильярности, а во-вторых, ей всегда казались странными безапелляционные заявления о чей-то виновности, не подтвержденные фактами. Она была бы просто счастлива, если бы в составе поднятой по ее звонку бригады был Ваня Бунин или Дима Воронов. Они были вдумчивыми, серьезными полицейскими, не склонными брать на веру самое простое объяснение случившегося. Но сегодня дежурил именно Зубов.

— Нет, ты скажи, какого рожна он на этом конкурсе оказался, Лавров этот. Молчишь? А я тебе скажу. Он жену свою убил. Отомстил за то, что она его бросила. А когда понял, что под подозрением, то для отвода глаз решил все на маньяка несуществующего повесить. Он так Бунину и сказал, что в городе маньяк завелся. Иван нам рассказывал. Так что он это толстуху зарезал, цветок подложил, а сейчас смотрит, как мы будем с ног сбиваться, ища того, кого не существует. Закрыть его надо, запоет соловьем, и нам беготни меньше.

— А если это не он, Леш? — устало спросила Лиля. Она злилась из-за того, что субботний день пошел насмарку, и очень хотела есть. Детей, включая Степу, она еще до приезда опергруппы отправила к маме. Та приехала за мальчиками на такси и увезла их к себе, так что за них можно было не беспокоиться.

Приехавшая «Скорая» привела в чувство несчастную Лавру, попутно оказав помощь еще нескольким дамам с тонкой душевной организацией, которым тоже стало плохо от полученного известия. Мероприятие прервали, зрителей распустили по домам, хотя в глубине души Лиля считала, что это неправильно. Убийца вполне мог быть в зрительном зале, ненадолго выйти на служебную лестницу, чтобы совершить преступление, а потом вернуться на свое место и смешаться с толпой.

Но дежурный следователь, тот самый Егор Бакланов, который терпеть ее не мог, отрезал, что удерживать толпу в триста человек не намерен. Он был уверен, что убийца находился среди тех, кто был за сценой, и версия Леши Зубова ему нравилась. Она была удобной, как разношенные мягкие джинсы. И эти комфорт и уют не обещали Сергею Лаврову ничего хорошего.

Тот с благодарностью принял предложение Лили присмотреть за Степой и теперь давал показания Бакланову. Судя по ходящим по щекам желвакам, которые Лиле были видны издали, разговор у них был тяжелым.

— Лилька, или ты хочешь сказать, что он все время был у тебя на глазах, поэтому точно убить не мог? — тревожно вопрошал Зубов. — Ты сразу скажи, если у него алиби.

— Да не был он у меня на глазах, — с досадой ответила Лиля. — Леша, тут куча народу ходила туда-сюда. Я за детьми смотрела, потом в кафе ушла, а там, как назло, очередь. Меня минут пятнадцать не было, и в эти самые пятнадцать минут Разумовскую как раз и убили. Только это не повод обвинять человека в двух убийствах. Понимаешь, Леша?

— Так кого еще обвинять-то? — искренне удивился Зубов. — Ты сама-то посуди. Логично же все получается.

Получалось все действительно очень логично. Это Лиля понимала прекрасно. А потому, отвязавшись кое-как от Зубова, отошла в сторонку и набрала номер бывшего мужа. Сергею Лаврову срочно нужен был адвокат.

Она и сама не могла объяснить, почему ее вдруг так озаботила его судьба. До сегодняшнего дня она никогда с ним не общалась, да и сегодня они перекинулись всего лишь парой слов. Скорее всего, в основе ее внезапной готовности ему помочь лежало затравленное выражение Степиных глаз. Восьмилетнему мальчику, еще не отошедшему от шока после смерти матери, было совершенно не нужно, чтобы по подозрению в убийстве арестовали его отца.

Лиля успела понять, что Лавров долго жил порознь с сыном, и процесс притирки друг к другу был неизбежен и труден. Осложнять его еще больше было как-то не по-человечески.

Аркадий понял все быстро. Ее бывший муж вообще отличался умом и сообразительностью. Он даже не стал уточнять, почему она просит за какого-то там Сергея Лаврова, хотя, скорее всего, ему это было просто неинтересно. Даже когда они жили вместе, Ветлицкий был неревнив, а уж сейчас ему тем более не было никакого дела до Лилиных интересов, за что она была ему искренне благодарна.

Впрочем, вопрос с его гонораром требовал решения. Альтруизмом Аркадий не страдал, а потому работать бесплатно не стал бы, даже если бы Лиля его об этом попросила. Немного подумав, она подошла к Лавре:

— Валерия Сергеевна, могу я с вами поговорить?

— Можете. — Она уже оправилась от обморока, хотя выглядела бледнее обычного. — Вы ведь подруга Машеньки?

— Да, но это сейчас не важно. Я работаю в следственном комитете и понимаю, что…

— Да-да-да, вы хотите, чтобы я дала показания. Спрашивайте, я отвечу, и все мои коллеги тоже, я уверена, готовы сотрудничать со следствием.

— Нет, следствие ведет мой коллега, тот самый, что сейчас разговаривает с вашим сыном. Я здесь оказалась совершенно случайно, не по работе, меня как раз Маша пригласила. Видите ли, Валерия Сергеевна, я хочу у вас спросить, есть ли у вас возможность оплатить Сергею услуги адвоката. Дело в том, что я пригласила сюда своего мужа, то есть бывшего мужа. Он адвокат, очень хороший адвокат, поэтому недешевый, и он уже едет сюда, и…

— Простите, как вас зовут?

— Лилия.

— Лилия, то есть вы хотите сказать, что в убийстве этой девочки хотят обвинить моего Сережу? Почему?

— Валерия Сергеевна, конкурсантку убили очень схожим с убийством вашей бывшей невестки способом. То есть Веру задушили, а эту девушку зарезали, но есть обстоятельства, которые позволяют предположить, что эти смерти связаны между собой.

— Вы имеете в виду цветок на груди? — спросила проницательная Лавра, и Лиля чуть заметно вздрогнула. Она надеялась, что лилию на груди у Разумовской, заметят не все. — Я знаю про цветок лайма, который нашли на Вере. Мне Сережа рассказывал. И тут тоже цветок — тигровая лилия. Их не было в убранстве зала, потому что они дают довольно тяжелый, агрессивный аромат. Так что тот, кто задумал недоброе в отношении этой девушки, готовился заранее и принес цветок с собой. Сережу со Степой сюда привезла я и могу подписаться под тем, что никаких цветов у него при себе не было.

Это было мудрое замечание, и Лиля подумала о том, что надо бы донести мысль про привезенный заранее цветок до Бакланова, вот только станет ли он слушать? Можно, конечно, за его спиной попросить Зубова опросить продавцов близлежащих цветочных магазинов, не покупал ли этим утром у них кто-нибудь тигровую лилию. Чисто теоретически любой человек, включая Сергея Лаврова, мог незаметно выйти из здания, добежать до магазинчика и купить цветок. С другой стороны, это же глупость какая-то.

— Валерия Сергеевна, а ваш сын по ходу мероприятия никуда не отлучался?

— Я не видела, если честно, — призналась Лаврова. — Я ж тут за все отвечаю. Бегала между режиссером, световиком, звуковиком и своими сотрудниками. У одной конкурсантки истерика случилась от страха. Боялась на сцену выходить. Я ее валокордином отпаивала. Так-то сколько я на них не оглядывалась, Сережа всегда возле Степы был. Но поручиться я за это не могу, врать не буду. Поэтому за адвоката скажу тебе большое спасибо. Это ты правильно придумала. А оплатить его услуги я, конечно, оплачу. Ты не переживай, у меня доходы позволяют самого лучшего адвоката нанять.

— Вы раньше времени не переживайте, — попросила Лиля. Со слов Машки она знала, что Лавра — просто отличная бабка. Впрочем, слово «бабка» никак не подходило этой стильной, умело накрашенной и дорого одетой пожилой даме. — Так-то доказательств, что это Сергей, никаких нет. Просто его знакомство с Верой и присутствие здесь в момент второго убийства нехорошо выглядят. Но следствие разберется, и если он невиновен, то его не осудят.

На слове «если» она поймала себя за язык, но было уже поздно.

— Вы ведь тоже не уверены в его невиновности? — догадалась Лавра, снова перешедшая на «вы». — Вы и мужу своему позвонили, потому что в глубине души верите, что Сережа виновен, да?

— Я юрист, Валерия Сергеевна. Я пять лет следователем отработала, поэтому привыкла не доверять своим чувствам и ощущениям, а основываться только на фактах. Поэтому давайте вопросы моей веры оставим за скобками. Мне ваш сын кажется порядочным человеком, просто немного растерявшимся. Но это же не преступление. За это не арестовывают и не судят.

— Ты меня не поймешь, деточка. — Лавра смягчилась и снова вернулась к «ты». — Но я все-таки скажу. На самом деле очень хорошо, что так все сложилось. Эта встряска пойдет Сергею на пользу. В экстремальной ситуации включается режим выживания. И моему сыну уже очень давно пора начать вытаскивать себя за волосы из того болота, в котором он оказался. Убивать он не убивал. Мне, в отличие от тебя, это абсолютно понятно. Поэтому с помощью хорошего адвоката из тюрьмы я его вытащу. А вот из всего остального он сможет только сам.

Лиля действительно ничего не поняла, но вникать не стала. Уточнила лишь, по какому адресу вечером привезти Степу.

— Мы за городом живем. Так что, наверное, будет лучше, если я сама его заберу. Вот только не знаю, во сколько я освобожусь после всего этого кошмара. Так что, наверное, Сергей заедет, если его, конечно, не арестуют.

— Ну, до этого сегодня не дойдет, — уверила ее Лиля. — Этого Аркадий точно не допустит. А вон, кстати, и он.

Ветлицкий довольно быстро отбил злого и растерянного Лаврова у следователя Бакланова. Тот, увидев адвоката, посинел от ярости и бросил на Лилю полный ненависти взгляд. Если бы этим можно было убить, то Лиля скончалась бы на месте, столько яда в нем было. Но к чужой ненависти у нее давно уже выработался иммунитет, поэтому на Бакланова ей было плевать с высокой колокольни.

Аркадий, Сергей и Лавра отошли в сторону, чтобы утрясти финансовые вопросы, и известие о том, что Лаврова просят никуда не выезжать из города и что завтра его пригласят, чтобы вручить подписку о невыезде, следователь пролаял уже им в спину.

Опергруппа уже закончила работу, опрос тех, кто был за сценой, подходил к концу, и Лиля решила, что вполне может уехать к маме и детям. Достав из сумки блокнот, она выдрала оттуда страничку, написала мамин адрес и подошла к Лавровым.

— Вот, когда освободитесь, приезжайте за Степой, — сказала она, протягивая листок Сергею. — Я там еще свой номер телефона написала. Вы позвоните перед тем, как ехать, я обещала детям аттракционы и мороженое. Думаю, что случившееся не должно испортить им день окончательно. Так что особенно не торопитесь. А за Степой я присмотрю.

— Спасибо, — искренне сказал Лавров, а Валерия Сергеевна ласково посмотрела на Лилю, как будто погладила ее глазами.

— Уйди ты, заноза, мешаешь, — недовольно буркнул Аркадий, и Лиля невольно улыбнулась. Ее бывший муж не терпел, когда кто-то вставал между ним и деньгами.

Окинув взглядом помещение за сценой, неожиданно ставшее местом преступления, она решила, что сделала все, что могла. Материала для понедельничного пресс-релиза было более чем достаточно, и, направляясь к выходу, Лиля в уме прикидывала, о чем из случившегося лучше умолчать, а что можно кинуть журналистам как кость. По ее профессиональному разумению, молчать нужно было о подозрительном сходстве двух убийств, то есть о цветах на груди жертв и пропавших сережках. Ничто не расходилось так быстро, как слухи о возможном маньяке, а ставить на уши весь город вовсе не входило в планы старшего помощника руководителя следственного управления.

Перед уходом она коротко попросила следователя Бакланова предупредить присутствующих о необходимости держать язык за зубами, и, не надеясь ни на то, что он выполнит ее поручение, ни на то, что люди последуют сделанному им предупреждению, она вышла на улицу, вдохнула по-весеннему теплый воздух и поехала к маме и детям, которым с утра обещала приключения. Видит Бог, она имела в виду совсем не убийство.

Остаток дня, впрочем, прошел в полном соответствии с первоначальными планами. Они съездили покататься на каруселях, поели мороженого в кафе, куда за Степой заехал злой и уставший Сергей Лавров. Спрашивать у него Лиля ничего не стала, не хотела лезть в душу, просто коротко отчиталась о том, как прошла у Степы вторая половина дня, отказалась от предложенных денег за мороженое и кивком приняла благодарность за то, что заняла мальчика.

— Ну что, поехали домой? — спросил Лавров у Степы. — Бабушка часа через два приедет. Есть ты вряд ли хочешь, — он скептически осмотрел столик, заставленный вазочками из-под мороженого, — так что можем в компьютерную стрелялку вдвоем поиграть.

— А в шахматы можем? — спросил Степа, и Лиля от неожиданности чуть не свалилась под стол.

— Можем, — чуть озадаченно ответил его отец. — А ты умеешь в шахматы играть?

— Пап, ты что? — укоризненно спросил мальчик. — Я же в шахматную секцию уже три года хожу. Ты ж сам меня туда записывал, я в своей возрастной группе чемпион.

Лиля видела, как отчаянно покраснел Лавров. Видимо, от того, что он когда-то записал сына на шахматы, но благополучно забыл об этом в угаре развода. У него даже уши стали красными под лохматыми, давно не стриженными волосами.

— Ладно, чемпион, посмотрим сегодня уровень твоей игры, — пробормотал он. — Спасибо вам, Лилия, еще раз. Очень выручили. И со Степой, и с адвокатом.

— Не за что, — ответила Лиля, которой почему-то тоже стало неловко. И от искренней благодарности Лаврова, и почему-то даже просто от его присутствия. Когда отец и сын ушли, она даже вздохнула с облегчением.

— Ну что, — преувеличенно бодро сказала она Грише и Матвею, — вы все доели? Можем уходить?

— А мы куда сейчас? — ненавязчиво поинтересовался Матвей. — В интернат или еще куда?

Видно было, что в интернат ему отчаянно не хотелось. Больше всего на свете Лиля сейчас мечтала о том, чтобы оказаться дома и завалиться на диван в гостиной с какой-нибудь книжкой. Однако лицо Матвея было таким поскучневшим, что, глянув на часы, она решилась.

— Вот что, мы еще успеем с вами сходить в кино. В «Шоколаде» (так назывался самый крупный гипермаркет их города, на последнем этаже которого располагался неплохой и уютный сетевой кинотеатр) сегодня «Легенду о золотом драконе» показывают. Пойдем?

— Ух ты. — Матвей от радости даже на одной ноге запрыгал. — Здорово. Гриш, ты ж хочешь посмотреть?

Лиля знала, что ее сын, как и она, лучше бы провел остаток вечера за книжкой. Но Гришка был чувствительным и очень тактичным мальчиком. Ни за что на свете он бы не разочаровал своего нового друга.

— Конечно, хочу, — легко сказал он. — Поехали в «Шоколад», мам. Ты это здорово придумала. — Лиля с благодарностью посмотрела на сына.

Из торгового центра они вышли только в девять вечера. За время фильма дети проголодались, и она завела их в кафе, расположенное под кинотеатром. С каждой минутой, приближающей к возвращению в интернат, Матвей скучнел все больше, поэтому Лиля еще зашла в продовольственный супермаркет, чтобы собрать ему с собой пакет со сладостями, которыми можно было угостить других ребят.

— Давайте поступим так, — сказала она, когда они все-таки сели в машину. — Сейчас отвезем Гришу домой, чтобы он нас не ждал и почитал книжку, а уже потом я отвезу тебя обратно. Заодно проверю, все ли ваши воспитанники на месте. Вдруг правда, они допоздна по улицам шатаются.

— Конечно, шатаются, — с уверенностью сказал Матвей. — Старшие парни раньше полуночи не возвращаются. Тем более в субботу.

— Вот и посмотрим.

К интернату они подъехали без нескольких минут десять. Матвей отчаянно зевал на заднем сиденье, переполненный впечатлениями от сегодняшнего дня.

— Устал? — спросила его Лиля. Он тут же принял независимый вид.

— Ни капельки. — И, помолчав, спросил: — А в следующие выходные ты меня возьмешь?

— Не знаю, — честно сказала Лиля. — Если придется на работу выйти, то нет.

— А вообще когда-нибудь возьмешь?

— Обязательно. В следующий раз пойдешь к нам с ночевкой. Мы и субботу вместе проведем, и воскресенье. Вот только не знаю, через неделю это будет, или через две.

— Так это все равно, — голос мальчишки звучал глухо от переполнявшей его радости. — Я подожду. Я вообще теперь всегда буду тебя ждать. Ты только приезжай, ладно? — У Лили перехватило дыхание.

Сдав Матвея с рук на руки воспитателю, Лиля показала служебное удостоверение и заявила, что хочет убедиться, что все воспитанники на месте.

— Так они в постелях уже, — переполошилась дежурная воспитательница, — у нас же в десять отбой. Мы и свет в спальнях выключили уже.

— Ничего, я тихо, — заверила ее Лиля. — Вы же знаете, что у вас в учреждении проверка идет, так что давайте, показывайте.

В спальне, в которую проскочил Матвей, из-под одеял высунулись любопытные мордашки. Дети не спали, поэтому воспитательница включила свет, чтобы Лиля удостоверилась, что все пятнадцать мальчишек на местах. В спальне у младших девочек тоже все было в порядке. Следующей по коридору была спальня мальчиков постарше.

Отворив дверь, Лиля увидела, что за ней совершенно темно. Плотно задернутые шторы пропускали минимум света с улицы, где горел фонарь. На кроватях угадывались лишь контуры тел, накрытые одеялами. Судя по всему, все мальчики были на своих местах. Однако что-то было не так. Лиля физически ощущала какую-то неправильность происходящего. Мозг посылал сигнал, который требовалось понять.

— Пойдемте, — нервным шепотом сказала ей воспитательница, — мы их разбудим. — Ее шепот вошел в окружающую тишину, как нож в масло, и тут Лиля сообразила, что показалось ей странным. Неестественная тишина. В спальне было тихо, очень тихо. Так тихо, как должно быть в комнате, в которой мирно спят люди. Однако в десять часов вечера подростки пятнадцати лет не могли спать так крепко, чтобы не обратить внимание на открывшуюся дверь. В спальне десятилеток с подушек взметнулись все головы, а тут никто не проявил интереса. А это значит, что пока Лиля осматривала другие спальни, детей предупредили, чтобы они притворились спящими. Зачем?

Лиля решительно прошагала к выключателю на стене и щелкнула им. Неровный свет залил комнату, на кроватях началось шевеление, а воспитательница ойкнула.

— Что вы делаете? — возмущенно зашипела она. — У нас же отбой, дети спят.

— Ничего страшного, — заверила ее Лиля. — Детям легко уснуть заново. Они бессонницей не страдают.

Из десяти кроватей на нее смотрели глаза, заинтересованные, наглые, спокойные. Еще на пяти кроватях воспитанники лежали по-прежнему неподвижно, укрывшись с головой. Лиля шагнула к ближайшей такой кровати и сдернула одеяло. Под ним, как она интуитивно и предполагала, лежало три подушки. Оглянувшись на побелевшую воспитательницу, Лиля прошлась по остальным четырем кроватям. Там тоже никого не было. Пять подростков отсутствовали в интернате после отбоя.

— Прекрасно, — сказала Лиля. — В спальне у старших девочек такая же картина?

Воспитательница потупила глаза.

— Сколько детей отсутствуют в здании интерната? Ну, живо отвечайте.

— Пять мальчиков и две девочки. — Женщина в дверях спальни готова была разреветься.

— Так, давайте оставим детей в покое, пройдем в кабинет директора и вызовем, во-первых, полицию. А во-вторых, самого директора. Мне кажется, что в подобной ситуации ваша Ирина Тимофеевна должна уже быть тут и собственноручно писать заявление о том, что вверенные ей дети не вернулись домой. Или у вас такое в порядке вещей?

— Они всегда приходят. — Воспитательница семенила за ней по коридору и говорила дрожащим испуганным голосом. — Мы же не можем каждый день заявлять в полицию.

— Вы можете держать своих детей в строгости и лучше следить за ними. Вам за это зарплату платят. — В голосе Лили слышалась жесткость и металл. Ничуть ей было не жалко эту курицу, которая боялась не того, что нарушает закон, хоть человеческий, хоть божеский, а того, что потревожит свою директрису.

По переходу между зданиями они прошли из спального корпуса в административный. По дороге Лиля щелкала выключателем, зажигая свет в коридоре.

— Звоните вашей Колпиной на мобильный, — приказала она. — Сообщайте, что у вас ЧП. Пусть выезжает.

Дежурный воспитатель послушно достала из кармана вязаной черной кофты телефон и затыкала на кнопки.

— Не отвечает, — прошептала она через минуту.

— Дозванивайтесь.

Они дошли до охранника, сидевшего на входе в здание, взяли ключи от приемной, отперли дверь и вошли. Из-за закрытой двери в директорский кабинет доносилась телефонная трель.

— Ой, Ирина Тимофеевна, похоже, телефон на работе забыла. Как же я дозвонюсь? — огорченно спросила воспитательница, преданно глядя на Лилю.

— По стационарному телефону на домашний.

Лиля толкнула дверь и прошла в темный кабинет Ирины Колпиной. В неровном свете, падающем из-за незашторенного окна, было видно, что на ковре в центре комнаты что-то лежит. Лиля включила свет и попятилась. За спиной у нее переминалась с ноги на ногу воспитательница, которая, выглянув из-за Лилиного плеча, уставилась на то, что лежало на ковре.

Уже второй раз за сегодняшний день Лиля услышала тонкий, практически нечеловеческий визг, от которого у нее тут же заложило уши. Посредине кабинета в луже запекшейся крови, впитавшейся в пушистый ворс ковра, лежало тело Ирины Колпиной. На груди у нее лежал горшок с теми самыми гортензиями, которые на глазах у Лили несколько дней назад принес курьер «Мира цветов». Стараясь не натоптать, Лиля подошла чуть ближе, чтобы подтвердить свою страшную догадку. В правом ухе Колпиной блестела массивная серебряная сережка с северной чернью. В левом ухе серьги не было.

Глава четвертая. Каштаны из огня

Какой бы ни была ваша цель, вы можете ее достигнуть, если хорошо потрудиться.

Опра Уинфри

В понедельник утром атмосфера на совещании у Лилиного руководителя была предгрозовой. Три трупа, которые, по всем признакам, нужно было объединить в одно уголовное производство, мало способствовали оптимизму. Версия о маньяке, наобум высказанная Сергеем Лавровым несколько дней назад, находила все большее подтверждение. При этом сам он стремительно терял статус главного подозреваемого, к убийству в интернате он точно не мог иметь никакого отношения.

— Это как сказать. — Следователь Бакланов не так просто отказывался от своих убеждений. — По предварительной оценке эксперта, убийство Ирины Колпиной было совершено не в субботу, когда Лавров весь день был на глазах у сотрудников следственного управления (он покосился на Лилю, и на его лице она прочитала откровенную издевку), а в пятницу. В семнадцать часов Колпина отпустила домой секретаршу, сказав, что у нее еще есть одно важное дело, и она немного задержится. Секретаршу это удивило, поскольку особым трудолюбием Колпина не страдала. Но вопросов задавать не стала и поспешила домой, пока начальница не передумала. Охрана заступает на вахту лишь с девятнадцати часов. Вот в эти два часа преступник и проник в кабинет Колпиной, видимо, заранее назначив встречу, совершил убийство и скрылся, никем не замеченный. Теоретически это вполне мог быть Лавров.

— Не мог, — сообщила Лиля. — В это время он вместе со своей матерью Валерией Сергеевной забирал сына из квартиры, где тот жил с матерью и отчимом. То есть кроме матери и Степы, которые лица заинтересованные, его еще видел Владимир Пушников, которому нет никакого смысла врать.

— То есть ты уже успела взять показания этого Пушникова? — спросил Бакланов, лицо которого покрылось красными пятнами.

— Нет, Егор, что ты, — кротко ответила Лиля. — Ты у нас лицо процессуальное, тебе и показания брать. Я просто позвонила Сергею Лаврову, который мне и рассказал, где был в пятницу вечером. По его словам, к Пушникову они с матерью приехали около семнадцати часов. Пока собирали вещи, одежду, игрушки, прошло немало времени. Уехали они из квартиры, где жила убитая Вера Пушникова, в начале седьмого.

— И все равно он мог успеть метнуться до интерната, — упрямо сказал Бакланов. — До семи, когда приходит охрана, время было.

— Дождись результатов экспертизы, которая уточнит время смерти Колпиной, — предложила Лиля. — Не думаю, что за полчаса можно было успеть отвезти мать и сына в коттеджный поселок, в котором они живут, а затем вернуться к интернату. Или ты думаешь, что Валерия Сергеевна и Степа в машине сидели, пока Сергей Колпину убивал?

— Я ничего не думаю, кроме того, что этот тип подозрителен, а ты его почему-то отмазываешь. — Глаза Бакланова метали молнии. — Влюбилась, что ли?

— Ты за речью своей следи. — Лиля чувствовала, что начинает заводиться. — Мы на совещании, а не на базаре. Могу также посоветовать начать разрабатывать другие версии, кроме виновности Лаврова. Она у тебя рассыпается на глазах, а куда рыть дальше, ты и понятия не имеешь.

— Брэйк. Ребята, — начальник примирительно поднял обе руки. — Прекратите ругаться, действительно не на базаре. Егор, Ветлицкая права, нужно работать в разных направлениях. Если в городе завелся маньяк, то скоро он подкинет нам новый труп. Лилия, журналисты у тебя еще этим делом не интересовались?

— Нет, но, думаю, это затишье перед бурей, — честно призналась Лиля. — Я, конечно, пресс-релизы подготовила и эти дела в одно увязывать пока не стала. Так что несколько дней у нас есть. Но хорошие журналисты сенсацию чувствуют за версту, поэтому вопросы начнут задавать очень скоро. Не удивлюсь, если Перцева уже сегодня объявится.

Инесса Перцева была криминальным репортером областной газеты «Курьер». Связи в правоохранительных органах позволяли ей добывать эксклюзивную информацию, после чего она вцеплялась в горло Лили мертвой хваткой, и отодрать ее не было никакой возможности. Если кто-то из журналистов и узнает, что в городе появился маньяк, то именно Перцева, больше некому.

— Ты ее постарайся попридержать пока. — Начальник тоже был хорошо осведомлен о перцевской настырности. — Не нужно нам, чтобы по городу паника поползла. Совсем не нужно. И давайте, ребята, мозги включайте уже. Нам нужно понять, по какому признаку убийца выбирает своих жертв и почему он оставляет на телах цветы. Да еще такие, м-м-м, необычные.

— Цветок лайма, тигровая лилия, гортензия, — перечислила Лиля. — Действительно, странный подбор. Что-то ведь он означает, понять бы еще, что именно.

После планерки Лиля вернулась в свой кабинет, села за стол и задумалась. Дел у нее было столько, что до вечера не разгрести, но почему-то включаться в разгребание завалов на столе совершенно не хотелось. Организм бывшего следователя Ветлицкой периодически переходил в режим «раздумье». В таком состоянии мозг Лили анализировал события и факты в режиме вычислительной машины, которая щелкала, трещала, мигала лампочками, не реагируя на внешние раздражители, через определенное время выдавая готовый результат. И сейчас она физически ощущала, что переключается именно на этот самый режим.

Это было непрофессионально, потому что следователем она больше не была, и думать о происходящем нужно было не ей, а Егору Бакланову, но пересилить себя она не могла. Почему она так уверена, что Сергей Лавров невиновен? Лиля Ветлицкая всегда была честна с собой, поэтому было сложно не признать, что в последние два дня думает о нем чаще, чем о любом другом мужчине. Думать о мужчинах ей вообще было несвойственно. Обычно мысли в ее голове ходили по хорошо смазанным рельсам между пунктами назначения «работа — Гриша», а тут на тебе, привычное расписание почему-то дало сбой.

Особенно привлекательного в Лаврове не было ни капельки. Крупный, плохо подстриженный и кое-как одетый мужик с рассеянным взглядом. У него не было ничего общего со своей элегантной и уверенной в себе мамой, за исключением, пожалуй, глаз — темно-карих, почти черных, обрамленных пушистыми длинными ресницами.

Почему он ушел из полиции? Почему развелся с Верой, почему не знает самых простых деталей из жизни собственного сына? Что вызвало это выражение затравленной растерянности, которое ужасно не шло его породистому и, в общем-то, довольно красивому лицу? На эти вопросы у Лили не было ответа.

Звякнул внутренний телефон. Лиля вздрогнула, разбуженная от своих мыслей, далеких от работы, и виновато схватила трубку.

— Ветлицкая.

— Лиля, спустись на вахту. К тебе тут курьер пришел.

— Какой курьер? — изумилась Лиля. — Я не заказывала ничего.

— Букет тебе доставили. — Голос дежурного звучал довольно ехидно. — Из «Мира цветов».

— Какой букет? — Лиля вдруг охрипла, вспомнив горшок с гортензиями в кабинете у Ирины Колпиной. Его тоже принес курьер из «Мира цветов», и было это за пару дней до убийства. Что же, следующей жертвой должна стать она, Лиля?

— Ну какой, я не знаю, цветы какие-то странные. Я таких и не видел никогда.

— Сейчас спущусь.

Лиля вихрем выскочила из кабинета, сбежала по лестнице и обнаружила топчущегося на проходной курьера в фирменной куртке. В руках он держал букет из каких-то немыслимых цветов, похожих почему-то на каштан. По Лилиному разумению, до цветения каштана был еще месяц, не меньше.

— Откуда это? — строго спросила она. Юный мальчик-курьер пожал плечами.

— Не могу знать. Нам заказы передают, мы их развозим, а откуда они поступают, нам не сообщают.

Лиля забрала цветы и в задумчивости вернулась с ними в свой кабинет. Букет не пах ничем, кроме зелени, и она вспомнила, что отчего-то никогда не любила каштаны.

— Хотела бы я знать, что все это значит, — пробормотала Лиля, машинально воткнула цветы в вазу, сходила в туалет за водой и пристроила букет на сейф, стоящий в углу.

Задумчиво поглядывая на его великолепие, Ветлицкая набрала номер и позвонила Машке. Подруга, не задавая лишних вопросов, дала ей номер телефона директора «Мира цветов» Дмитрия Ковалева. Через пятнадцать минут Лиля была в курсе того, как формируются цветочные заказы, однако ничего полезного для нее в этой информации не было.

Заказать букет с доставкой по конкретному адресу можно было не только лично, но и через сайт магазина. Заказы принимались анонимно, оплачивались через электронные платежные системы. Букет из цветков каштана заказали именно через сайт, поэтому Лилиным надеждам, что продавец, оформлявший такой необычный букет, вспомнит заказчика, не суждено было оправдаться.

Ковалев проверил оплату заказа и сообщил, что требуемая сумма поступила не с банковской карты (в этом случае через отдел К можно было попробовать отследить владельца карты), а через платежный терминал, стоящий в том самом гипермаркете «Шоколад», в котором Лиля была в субботу. Другими словами, вычислить, кто именно послал каштаны Лилии Ветлицкой, было совершенно невозможно. На всякий случай она попросила проверить заказ на гортензии для Ирины Колпиной, в глубине души зная ответ. Он тоже поступил через Интернет и был оплачен через платежный терминал. След убийцы на этом обрывался. Еще Лиля узнала, что заказов на цветы лайма в магазине не принимали, и больше Ковалев ничем не мог быть ей полезен. Разочарованная, она поблагодарила его, попрощалась и положила трубку.

По-хорошему, о полученном букете нужно было сообщить Егору Бакланову, но Лиля представила злорадное выражение его лица и ехидные вопросы о ее неведомых поклонниках и сразу отказалась от этой мысли. К возможному нападению на себя она теперь была готова, и взять ее голыми руками вряд ли получится. Не зря же, в конце концов, будучи следователем, Лиля окончила курсы самообороны. Шанс, что букет всего лишь совпадение, что он не имеет отношения к убийствам, а является тем, чем и должны быть цветы — милым способом порадовать женщину, хоть и ничтожный, но все-таки был. Поэтому нужно было сначала самой разобраться, что происходит, а потом уже подключать к этому делу коллег.

Из раздумий ее вывел новый телефонный звонок. На мобильнике высветилось имя Сергея Лаврова, и Лилю на мгновение охватила радостная надежда, что каштаны послал именно он.

— Да, — ответила она, схватив трубку. — Я слушаю вас, Сергей.

— Здравствуйте, Лиля. — Ему были присущи хорошие манеры, видимо, привитые мамой. — Со мной тут мама поделилась некоторыми своими соображениями, и я решил, что они могут показаться вам интересными. Вы можете сейчас разговаривать?

— Да, могу, — ответила она, отчаянно радуясь, сама не зная чему.

— Видите ли, моя мама много лет разводит цветы и очень хорошо в них разбирается.

— Да, я знаю, мне Дмитрий Ковалев говорил, что у вас перед домом какая-то уникальная клумба, которую ваша мама сама разработала.

— Да, но это сейчас не важно. Дело в том, что есть такая наука, флористика, и в ней существует язык цветов.

— Язык цветов?

— Да. Каждому цветку присуще свое значение, и, составляя букеты определенным образом, можно донести до того человека, которому они предназначены, любую мысль. Например, подаренный желтый мак предвещает богатство и успех, темно-розовая роза — благодарность, а роза без шипов — любовь с первого взгляда. Понимаете?

— Кажется, да. — Лиля даже дыхание затаила, так ей было интересно. — И что, ваша мама смогла расшифровать смысл, скрытый в цветах, оставленных на груди у жертв?

— В том-то и дело, что да. Это я ее натолкнул на эту мысль, сказав, что подбор цветов на первый взгляд выглядит очень странным. Цветок лайма, тигровая лилия, гортензия… Это не может быть бессмыслицей.

— И что именно сказала ваша мама?

— Что цветок лайма — символ измены. Вера изменила мне, а потом бросила, предпочтя более успешного и богатого мужчину. И оставив на ее груди именно этот цветок, убийца как бы намекнул именно на то, что она — изменница.

— Так, это понятно. — У Лили внезапно пересохло в горле. — А тигровая лилия?

— Это символ самонадеянности и гордости. Вторая жертва, Ольга Разумовская, принимала участие в конкурсе красоты, да еще не обычном, а для полных женщин. Она хотела выделиться, хотела всем продемонстрировать свою исключительность. Ею двигала гордыня. Так что в этом случае все тоже совпадает. Лиля, скажите мне, убитая директор интерната была хорошим человеком?

— Нет, — медленно ответила она. — Судя по всему, Ирина Тимофеевна была очень плохим человеком. Интернат стал для нее местом удовлетворения амбиций и источником дохода, а до детей ей не было никакого дела.

— Тоже все сходится, — в голосе Лаврова послышалось удовлетворение. — На теле этой женщины убийца оставил гортензию — символ бессердечности. Он наказывает своих жертв за их грехи. И это свидетельствует о том, что мы действительно имеем дело с маньяком.

— Сергей, я могу вас попросить, — хрипло сказала Лиля, — вы сейчас рядом с Валерией Сергеевной?

— Да, она осталась сегодня дома, а у меня выходной. Вы хотите, чтобы я у нее что-то уточнил?

— Да. Спросите у нее, что символизируют цветы каштана.

— Найден еще один труп?

— Нет, пока нет. Мне полчаса назад принесли на работу букет из цветущих каштанов.

— Да вы что! Лиля, вы понимаете, что это может быть опасно?

— Я не наивная девочка и вполне могу за себя постоять, — сухо сообщила она. — Пожалуйста, спросите у вашей мамы про каштаны.

— Сейчас. — В трубке послышались тяжелые, удаляющиеся шаги, почему-то Лавров не взял телефон с собой, глухие голоса, мужской и женский, снова шаги. — Лиля, мама сказала, что каштан на языке цветов означает «рассуди меня».

— Рассуди меня, — повторила Лиля. — Что ж, будем считать, что я получила его послание. Мне кажется, что он не собирается меня убивать. По крайней мере, пока. Он приглашает меня в игру.

* * *

В кабинете у майора Бунина из-за открытой форточки было довольно прохладно, но собравшиеся этого, казалось, не замечали. Даже Лилия Ветлицкая. Бунин, Воронов, Лавров и она собрались вместе, чтобы обсудить информацию, которую им сообщила Валерия Сергеевна Лаврова, Лавра.

— С самого начала мне эти цветы не понравились, — ворчал Бунин. — Я всю башку сломал, что с ними не так? Почему они странные такие? Не розы-нарциссы, а с вывертом. А тут вон оно что, эта нелюдь нам послания зашифрованные шлет. А если бы мы их не расшифровали? Это ж додуматься надо, язык цветов. Надо же.

— Так-то это несложно, — пожал плечами Лавров. — Моя мама же догадалась, и думаю, что любой человек, который по роду деятельности вращается в цветочном бизнесе, тоже догадался бы. То, что это послание, всплыло бы все равно. Вопрос времени.

— А если бы мы сами не догадались, то, думаю, что он бы нашел способ нам подсказать, — задумчиво сказал Дмитрий Воронов. Лавров знал его плохо, Воронов появился в отделе, когда сам Сергей из него уже ушел, так что по службе им пересечься не довелось. — Думаю, что рано или поздно на тайный смысл, скрытый в цветах, наше внимание обязательно бы кто-нибудь обратил.

— К примеру, моя мама. — Голос Лаврова прозвучал резче, чем ему бы хотелось. — Парни, давайте расставим все точки над «i». Я никого не убивал. Ни Веру, ни остальных. Здоровьем сына клянусь. И если у вас есть хоть малейшие сомнения в том, что это не я, тогда давайте я отсюда просто уйду.

— И куда пойдешь? — Бунин посмотрел насмешливо, но не обидно. — В самодеятельные Наты Пинкертоны? Я ж тебя, Серега, знаю, ты упертый до невозможности. Будешь в одиночку действовать, путаться у нас под ногами, смешивать карты. Нет уж, сиди тут, у нас на глазах. И тебе полезнее, и нам спокойнее.

— Иван, я…

— Да успокойся ты, Лавров, что ты как институтка, ей-богу. Все, кроме самых упертых, понимают, что это не ты. А на упертых что внимание обращать?

— Я должен его поймать. — Лавров просто физически чувствовал, как к нему возвращается его былая решительность. Будто свежую кровь пустили в вены. — Это мой шанс вернуться к нормальной жизни, понимаешь?

— Серега, вот только частного сыщика все-таки не изображай, очень сильно тебя прошу. И так трупов хватает, еще с твоим возиться неохота. Нам вон еще Лильку охранять.

— Не надо меня охранять, — окрысилась Лиля. — Я сама могу за себя постоять. Да и не будет он меня убивать, я ж сказала.

— Сказала она… — В голосе Бунина послышалась нежность, и Лавров вдруг с изумлением обнаружил, что чуть ли не ревнует. Последние дни он то и дело замечал в себе какие-то странности. — Психиатра бы надо хорошего пригласить. Такого, чтоб был в состоянии оценить, что в голове у этого маньяка. Пусть специалист нам скажет, что это он с тобой играет, а то, не ровен час…

— Ребята, на самом деле, самое главное понять, маньяк это или нет, — вступил в разговор Воронов, который до этого в основном молчал и, казалось, думал о чем-то своем.

— В смысле? — Лиля непонимающе уставилась на него. — Ты хочешь сказать, что все эти выкрутасы с цветочными посланиями — дело рук нормального человека?

— Я хочу сказать, что кто-то может просто конспирироваться под маньяка. Мимикрия, понимаешь. Вполне возможно, что цель убийцы — избавиться именно от кого-то из жертв. А маньяком он просто притворяется, чтобы ввести нас в заблуждение. Помните, как в деле Гоголина? Я пять лет думал, что мой сын стал жертвой маньяка, а убийца оказался вполне себе вменяемым и убивал из простой ревности. (Подробнее в романе Людмилы Мартовой «Февральская сирень». — Прим. авт.) Я чуть с ума не сошел, чудом не спился, а все оказалось так просто. Понял бы сразу, еще несколько человек остались бы в живых.

— Вот чего я себе никогда не прощу, — вдруг с силой сказал Лавров. Все обернулись на него. — Я ж вроде мужик, а не кисейная барышня, не институтка, как ты справедливо заметил. Подумаешь, баба бросила, так не меня первого. А я запил так, что два года коту под хвост. И сына чуть не потерял. Нет мне за это прощения. А все от гордыни. Обидно мне, видишь ли, было, что меня, такого хорошего, можно променять на кошелек с деньгами. Разозлиться надо было, на себя разозлиться, по-хорошему, по-настоящему так, а я вместо этого разнюнился, матери на шею сел и ножки свесил. Самому противно. Убежал от реальности. А она, вишь, в каком виде меня догнала. Правильно говорят, от жизни не убежишь.

— Вань, Лиль, выйдите на минутку, — попросил вдруг Воронов. Бунин искоса посмотрел на него, коротко кивнул Лиле, и она, ничего не понимая, послушно пошла за ним к двери.

Воронов подождал, пока дверь с мягким стуком закроется за ними.

— Вот что я скажу тебе, Сергей. — Голос Воронова звучал жестко, но в то же время было в нем столько человечности, что у Лаврова даже глаза защипало. — Потерять себя на время не стыдно. Это с каждым человеком может случиться, даже с самым сильным. Я ведь тоже однажды так себя потерял. Пил как ты, чуть ли не бомжом стал. Не от того, что меня жена бросила, хотя она бросила, конечно. У меня другая история, страшнее, чем твоя. Твой сын с тобой, а я своего похоронил. А вместе с ним и достоинство свое, и самоуважение. Но я о тех годах не жалею. Как мне сказала моя вторая жена, с которой я, на счастье свое, встретился, каждый человек имеет право на минуту слабости, иначе он не был бы человеком. И стыдиться этого не следует. Понял ты все про себя? Перешагни и иди дальше. Я вон и в профессию вернулся, хотя думал, в глаза ребятам посмотреть уже никогда не смогу. Зря я так думал, как оказалось. Потому что друзья на то и существуют, чтобы поддержать, понять и простить. Конечно, настоящие друзья, такие, как вон Ванька. А на ненастоящих плевать. Пусть думают, что хотят. Понял?

Лавров кивнул, силясь проглотить комок в горле.

— То, что ты этого маньяка взять хочешь, оно хорошо. Я тоже очень хотел своего маньяка схватить. И схватил, вот только чуть цену за это не заплатил такую, что после этого можно было точно в петлю. Так что играть в такие игры опасно. Ты не мачо, ты обычный нормальный мужик. Хороший мужик, настоящий. Так что, нароешь чего, приходи к нам, умерь гордыню. Вместе оно завсегда лучше, не говоря уже о том, что безопаснее во сто крат, и для тебя, и для близких твоих.

Лавров снова кивнул. Кабинет расплывался перед ним, таял в непрошеных слезах, навернувшихся на глаза, но почему-то и слез этих Лавров сейчас не стыдился совсем. Хлопнула дверь, в кабинет вошли Иван и Лиля, в руках они держали по два бумажных стакана с кофе. Лавров вспомнил, что видел внизу, в холле УВД кофейный автомат. Бунин поставил один стакан перед Вороновым, а Лиля — перед Лавровым.

— Пейте, мы вам кофе купили, — коротко сказала она. А Бунин, оценив ситуацию, улыбнулся в усы и сел за свой стол, придвинув к себе уголовное дело о цветочных убийствах.

— Ну что, пробежимся по фактам? — спросил он как ни в чем не бывало. Лавров с благодарностью посмотрел на него, чувствуя, как возвращается четкость зрения. — Итак, мы, скорее всего, имеем дело все-таки с маньяком, черт его раздери. Димкино замечание о том, что кто-то намеренно вводит нас в заблуждение, держим в голове, а потому продолжаем пробивать жертв. Вдруг они все-таки как-то связаны между собой. Первичный сбор информации этого не показал, но чем черт не шутит. Но исходить все-таки давайте из того, что в городе орудует маньяк. Неизвестный убивает женщин, раскладывает на их телах цветы, которые, как мы теперь знаем, — он кинул короткий взгляд на Лаврова, — могут символизировать присущий жертве грех. Зачем-то он еще сережку из уха достает, хотя это уже совсем непонятно. Вопрос, собственно говоря, вот в чем. Как он выбирает жертв, откуда он узнает про их грехи? Если мы это поймем, то нам будет проще предугадать, кто станет следующей жертвой.

— Второй вопрос, кто может так хорошо знать флористику, чтобы придумать эти «цветочные убийства», — вступила в разговор Лиля. — Вань, ты поручи составить список людей, хорошо разбирающихся в ботанике. Не думаю, что в нашем небольшом городе таких наберется очень много.

— Сделать это надо, но путь тупиковый, — сказал Лавров. — Людей, разбирающихся в цветах немного, но их круг знакомств огромен. К примеру, моя мама знает о цветах все. Конечно, она не убийца, но о языке цветов она могла рассказать кому угодно сколько угодно раз. Могла в очереди к врачу обмолвиться. А дальше человек лезет в Интернет, тру-ля-ля, и вот у него уже есть полный список всех растений и того, что они символизируют.

— Да, я именно так и сделала, залезла в Интернет, — согласилась Лиля. — Но все-таки услышать о том, что язык цветов существует, в первый раз где-то надо. А уже потом искать в Интернете значение отдельных символов. К примеру, я о существовании такого языка узнала впервые. Поэтому думаю, что все равно нужно опросить городских флористов, кому и когда они об этом рассказывали.

— Сложно, — усомнился Лавров. — Это вспомнить практически нереально, тем более что разговор мог быть десяток лет назад. А человек просто эту информацию запомнил и, когда надо, использовал. Достал из рукава.

— И все-таки надо это сделать. — Лиля начала сердиться. — Нужно отработать все пути, ребята.

— Отработаем, Лиль. — Бунин погладил ее по руке. Лаврова опять кольнуло основательно забытое чувство ревности. — Не переживай. У нас же сейчас типа мозговой штурм, все имеют право высказать свое мнение, а уж принять его как руководство к действию, да еще и легализовать, чтобы Баклан не прикопался, это уже будет моя задача, я же у нас, в конце концов, тут начальник отдела. Мне за вредность больше платят.

— Да, Бакланов нам не помощник. Лишь бы не мешал. Так, Вань, вы ищете связь между жертвами и допрашиваете цветочниц, ну и цветочников тоже. — Лиля вспомнила Дмитрия Ковалева. — А я с психиатром поговорю. Ребята, я вам полноценно помогать не смогу, на работе завал, и действовать придется партизанскими методами, чтобы Баклан, ой, Бакланов не прознал, но вы меня в курсе всего держите. Ладно? Я вам по итогу разговора с психиатром тоже доложусь, а там уже решим, натравливать на него Бакланова или обойдется.

— Конечно, душа моя. — Бунин ласково посмотрел на нее. — Ой, Лилька, зря ты из следаков ушла. Я уже и забыл, как классно с тобой работать. Ты так за горло держишь своими тонкими ручками, что и не вырвешься. Незабываемое впечатление.

— Прогиб засчитан. — Лиля засмеялась, хотя ситуация в целом мало располагала к веселью. — Вот что, Ванечка, дай мне фотографии жертв. Сейчас у нас полвосьмого вечера, так что думаю, что я еще вполне успею съездить к профессору Лагранжу.

— Узнаю неугомонную Лилю Ветлицкую. — Бунин тоже засмеялся. — Езжай домой, чувырла, тебя сын ждет.

— Гришка у бабушки, так что на сегодняшний вечер я совершенно свободна. Вань, ты ж понимаешь, в рабочее время мне правда это все затруднительно.

— Вот еще что, на меня уже Инка Перцева выходила, — сказал Бунин. — Лиль, ты же ее знаешь, она сенсацию нюхом чует. Так что взяла меня за горло по этим трем убийствам. В сводке про цветы, конечно, ничего не было, но это ж Инка. Так что долго мы нашу тайну не удержим.

— Может, и не надо ее удерживать? — задумчиво сказала Лиля. — Ты ж знаешь, я всегда за полную открытость с прессой. Мне кажется, что если в городе действительно действует маньяк, то надо об этом прямо сказать людям. Предупрежден, значит, вооружен, знаете ли.

— А если это не маньяк? — снова спросил Воронов.

— Да ладно тебе, Дим, что ты на воду дуешь? Поговорит Лилька с Лагранжем, тогда успокоишься?

— А кто такой профессор Лагранж? — с любопытством спросил Лавров.

— У-у-у, брат. Это гений. Заведующий судебным отделением нашей областной психушки Франц Яковлевич Лагранж. Ему еще сто лет не исполнилось, Лилька?

— Ему восемьдесят, — ответила она. — Но дай бог нам с тобой иметь такую ясную голову, как у него.

— Да, мощный старик, я как-то с ним один раз пересекался. Впечатление осталось на всю жизнь, — признался Бунин. — Ощущение, что он тебя без рентгена на молекулы разбирает одним только взглядом. Ты еще не подумал, а он уже в курсе.

Лиля, которая училась у Лагранжа, услышав такое определение, улыбнулась. Франц Яковлевич читал в юридической академии курс судебной психиатрии, с той поры Ветлицкая его нежно любила и периодически навещала. Однако ощущение, что ее сканируют, возникало всякий раз, когда она общалась с Лагранжем. Так что Бунин был прав.

Из коридора послышался возбужденный перестук шагов, и в кабинет к Бунину то ли влетел, то ли ворвался Алексей Зубов. Неодобрительно оглядев компанию, со стороны сильно напоминающую команду заговорщиков, он повернулся к майору.

— Общаетесь? — спросил он, как выплюнул, и обычное короткое слово прозвучало отчего-то грязнее, чем матерное ругательство. — А у нас труп новый.

— Где? — выдохнула Лиля. Зубов посмотрел на нее, затем перевел взгляд на Лаврова, и снова с издевкой — на Лилю.

— В больнице. В городской. В отделении реанимации.

— Ты что, пьяный? — Воронов шагнул к Зубову и тряхнул его за плечи. — Докладывай давай, чего жилы тянешь?

— Понимаю ваш сарказм. — Зубов коротко хохотнул и снова покосился на Лаврова. — В отделении реанимации трупов практически как на кладбище. Но этот, точнее эта, скончалась не от болезни. Насильственная смерть, хоть и в больнице.

— Леха, ты бы перестал кривляться, — коротко попросил Бунин. — Объясни толком, что случилось?

— Прямо при этом? — Зубов кивнул в сторону Лаврова.

— Да. При нем, — не вступая в длительные объяснения, ответил Бунин. Только хорошо знавшие Ивана люди представляли, какая непреклонная воля и железный характер скрываются за его непробиваемым спокойствием.

— Ну, смотрите. Вам виднее, если что, я предупреждал. — Неприязнь Зубова к Лаврову была такой демонстративной, что становилось даже неудобно. — В общем, бабка лежала в реанимации. Уже как овощ лежала, подключенная ко всевозможным аппаратам. Не дышала самостоятельно. Болезнь у нее какая-то сложная, я не понял, в общем. И вот пришла ее дочка, принесла бульон домашний, который ей через трубку вливали, смотрит, все трубки вырваны с корнем. И та, через которую кормили, и дыхательная, все. И бабка окочурилась уже, понятное дело.

— А к нашему делу это каким боком? — стараясь сдержаться, спросил Воронов. Ему, как, впрочем, и Лаврову, ужасно хотелось дать Зубову в морду.

— Ну, так-то дочка сначала на врачей подумала, что надоело им с этой больной мучаться, а врачи, понятное дело, на дочку. Крик, вопли, полицию вызвали. Ребята из райотдела приехали, одеяло откинули, а на груди у бабульки… — Он сделал драматическую паузу.

— Леша, я тебя убью сейчас, — не выдержала Лиля. — Что на груди, цветок?

— Он самый. Мне позвонили, я с дежурной бригадой сразу туда. Фотографию цветочка этого сделал на телефон. Полюбуйтесь. Вуаля!

Жестом фокусника он достал смартфон и продемонстрировал фотографию странного темно-красного цветка, похожего на кровавую метелку. Среди мелких зеленых листьев свисали длинные хвосты, усыпанные маленькими соцветиями. Лиля с изумлением смотрела на картинку. Такого цветка она не видела никогда в жизни.

— Сергей, вы знаете, как это называется? — спросила она.

— Нет, — Лавров покачал головой. — Я тот еще ботаник, в отличие от мамы. Давайте ей перешлем, она скажет.

— Давайте.

— Э-э-э, вы чего? — Зубов даже вспотел от изумления. — Это же с места преступления фото. Вы чего, его собираетесь посторонним рассылать? С моего телефона? Чтобы я в служебное расследование вляпался?

— Скинь мне, — зло сказал Воронов и тоже достал смартфон с надкусанным яблоком на крышке. Самая последняя модель, на глаз определила Лиля. Перехватив ее взгляд, он коротко пояснил: — Жена подарила, на день рождения, она же у меня бизнесвумен. Я ругался, что она на меня деньги тратит, а потом признал, что удобно действительно очень.

Через пять минут фотография была благополучно отправлена на почту Валерии Лавровой, и Сергей уже набирал ее номер. Помочь Лавра согласилась беспрекословно и, проверив почту на телефоне, бодро отрапортовала в нетерпении ожидающим ее вердикта стражам порядка, что цветок на фотографии — это амарант. Разновидность «хвостатый, красный».

— И что он символизирует, мам? — спросил Лавров, и Лиля вдруг поймала себя на том, что затаила дыхание.

— Безнадежность, — ответила Валерия Сергеевна.

Убитая на больничной кровати женщина медленно угасала от неизлечимой болезни. Ее случай был безнадежным, об этом знала и она сама, и ее близкие. Но ведь безнадежность — не грех. Мысли метались в голове у Лилии Ветлицкой, обгоняя одна другую. Что хотел сказать убийца своим посланием на этот раз? Почему он изменил свой сценарий и наказал ни в чем не повинную женщину? Или грех состоял в том, чтобы цепляться за жизнь, отравляя тем самым существование своим близким?

— Бакланов знает? — спросила Лиля Зубова, вдруг почувствовав смертельную усталость.

С ней бывало такое. Она всегда внезапно уставала, когда встречалась с несправедливостью или с чем-то, что было неподвластно ее пониманию. Усталость накатывала мгновенно, отнимая способность шевелить руками и ногами. Даже язык плохо слушался подполковника юстиции Ветлицкую в такие минуты.

— Конечно, знает, — удивился странному вопросу Зубов. — Он и в больницу приезжал, показания взял у дочери, у врачей. Некоторым же работать приходится, а не только лясы точить в приятной мужской компании.

На его последний выпад Лиля предпочла не обращать внимания.

— А сережки? Сережки на больной были? Обе? — напряженно спросил Лавров, но Зубов не удостоил его даже взглядом.

— Леша, отвечай, чего с серьгами? — рявкнула Лиля. От ярости у нее даже усталость прошла, как рукой сняло. Бунин взял ее за руку, но она вырвалась.

— В левом ухе серьга отсутствует. — Зубов тяжело вздохнул. — И нечего на меня орать. Сначала при посторонних материалы дела обсуждают, а Зубов виноват. Нет у потерпевшей левой серьги. Правая на месте — аметист в золотом цветке. Как и в прошлые разы все, в общем.

— Хреново. — Бунин почесал затылок, взъерошив светлые волосы с рыжеватым отливом. — Четвертое убийство за неделю. И ни одной версии.

— Вот что, — решительно сказала Лиля. — Он послал мне букет, тем самым пригласив меня в свою игру. Теперь я должна сделать ответный ход. Мы должны, просто обязаны втянуть его в диалог. Тогда есть вероятность, что он хоть как-то себя выдаст. Сделает ошибку. Иначе мы никогда его не найдем, он не повторяется, а потому предугадать следующую жертву невозможно.

— И как ты собираешься сделать ответный ход? — спросил Лавров. Уже не в первый раз он ловил себя на мысли, что невольно восхищается этой худощавой миниатюрной женщиной, внутри которой, казалось, был натянут металлический трос.

— Дам интервью, — сладко улыбаясь, ответила Лиля, и столько яда было в ее улыбке, что для убийцы она не предвещала ничего хорошего. — Не волнуйтесь, с начальством я договорюсь. Я дам интервью Инессе Перцевой, в которое заложу свое послание убийце.

Глава пятая. Кровавый амарант и желтый лядвенец

Любовь окрыляет, один становится птицей, другой — летучей мышью.

Пинк

Лёка проснулась в слезах. Такого не было уже много лет. Тогда, в Рождество, человек, которого она любила, заявил, что женится на ее подруге. Они вместе сидели в ресторане, пошлом, аляповато украшенном, с лепниной на стенах, дешевыми хлопчатыми скатертями и замызганным стеклом рюмок. Тогда других ресторанов просто не было. Современные, со стильным дизайном и тщательно продуманным меню, появились позже, да даже если бы они и были, то на итальянскую или тем паче японскую кухню у Лёкиной компании все равно не было бы денег.

У них и на обычный-то ресторан, тяжкое наследие советского прошлого, с майонезным оливье, жирной солянкой и хрустящей котлетой по-киевски денег не было. Обычно Митя водил Лёку на свидания в кино или кафе «Русский чай», где к черной бурде из «заваренного веника» подавали маленькие, слишком сладкие холестериновые пирожные и шоколадный пломбир. Но Лёке было все равно. Ей не нужен был пломбир, ей нужен был Митя с его стальными холодными глазами, высоким лбом, на который лихо падал непослушный чуб, ласковыми руками, которыми он то и дело невзначай сжимал под столом Лёкину коленку.

Митька только придумывал свой бизнес, челноком мотаясь в Москву. Он был сам себе директор, бухгалтер, грузчик, курьер, продавец. Он все делал сам и как-то на одном из свиданий пожаловался Лёке, что снял помещение под первый магазин, но понятия не имеет, как его отделать. Лёка от творчества и полета креативной мысли тоже была далека. Программу учета товара она смастерила Мите такую, что пальчики оближешь, программистом она была от бога. А вот оформление торговых залов…

Тогда-то ей и пришла в голову злосчастная мысль познакомить Митю с Сашкой. Та, несмотря на то что окончила IT-факультет, как раз была человеком творческим. Таким творческим, что из университета ее не выгнали только благодаря тому, что курсовые и диплом за нее писала Лёка. Да и экзамены, по большому счету, тоже сдавала Лёка. Не могла она остаться без верной Сашки рядом, поэтому и училась за нее тоже.

Сашка несколько раз встретилась с Митей, задала парочку вопросов, облазила помещение магазина чуть ли не карачках, заглянула в каждый закуток, заявила, что несколько стен нужно сломать, а несколько построить, после чего заперлась у себя в квартире, которую снимала, переселившись из институтской общаги. Несколько дней она никуда не выходила и, похоже, даже не спала. Еду ей приносила Лёка, которая с трудом отрывала Сашку от листов ватмана (именно тогда у Лёки и родилась идея разработать компьютерную программу для дизайна интерьеров), вливала в нее сваренный дома бульон и перемешивала пюре с мелко порубленной котлетой, запихивая эту малоаппетитную на вид, но вкусную и калорийную смесь ложкой Сашке в рот.

Сашка придумала такой дизайн для магазина, что у Лёки, когда она увидела все это великолепие, даже дыхание захватило. Такого в их городе точно никто никогда не видел. Лёка могла голову отдать на отсечение, что после открытия магазина люди пойдут туда хотя бы только для того, чтобы поглазеть на это волшебство. А уж коли придут, так, значит, точно что-нибудь купят.

Она с трудом уговорила Сашку не показывать Митьке проект на ватмане, за новогоднюю ночь слепила свою программу и пару дней доделывала ее, нанося последние штрихи рукой мастера. Это был первый Новый год за шесть лет, которые она проводила врозь с Сашкой, даже не спросив, где будет праздновать подруга. Дома, у родителей и братьев, где же еще.

Митька перед Новым годом позвонил как-то второпях, коротко поздравил, но Лёка не обратила на это внимания, так ей хотелось побыстрее закончить свой подарок им обоим — ему и Сашке. Третьего января Сашка появилась у нее в квартире, прекрасная и застенчивая, как всегда. Говорила она односложно и держалась скованно. Тревога кольнула Лёку, но тут же улетучилась под наплывом эмоций. Ей предстояло перенести в компьютер чудесные и легкие Сашкины рисунки.

Голова к голове они просидели три дня, и, наконец, проект нового магазина был готов во всей своей компьютерной красе. Они пригласили Митьку, он приехал к Лёке домой, в ту самую квартиру, в которой они несколько раз были близки, украдкой от Лёкиных родителей, конечно. Они всегда выгадывали время, когда мать и отец уезжали в гости к Миле или на дачу, а брат в такие моменты всегда сбегал к друзьям, так что Лёка могла позволить себе хотя бы час украденного счастья.

Увидев проект магазина, Митька чуть сознание не потерял от восторга.

— Ты — гений, — коротко сказал он Сашке, и в глазах у него, Лёка видела, стояли слезы.

Ей было обидно, что он не оценил ее вклад в общее дело. Программа, разработанная ею, была уникальна. Но тут же убедила себя в том, что он просто не понимает ни объема проделанной ею работы, ни масштаба ее таланта. Вот тут-то он и сказал, что это нужно отметить, и пригласил их с Сашкой в ресторан.

Лёка обиделась немного, что он зовет и Сашку тоже. Рождество в ее понимании было семейным праздником, а у них с Митей была уже почти семья, но тут же одернула себя. Проект, созданный Сашкой, стоит немалых денег, но подруга даже не заикнулась о том, что ей нужно заплатить за работу. Она была частью Лёки, а Лёка любила Митю, поэтому ее помощь была бескорыстной и искренней. Уж что-что, а ресторан она заслужила.

У Сашки вообще было какое-то трогательное, чуть ли не мистическое отношение к ресторанам. Девочка, выросшая в деревне, она никогда не бывала в них, пока не переехала учиться в город. Экономя стипендию и отказывая себе в целых носках или флакончике дешевых духов, она откладывала деньги, чтобы раз в квартал сходить в ресторан на обед. Лёка всегда ходила вместе с ней. Она рано начала подрабатывать, настраивая первые компьютеры в меленьких фирмах, и хотя основную часть денег она отдавала маме, не желая сидеть на ее шее, выслушивая бесконечные попреки, но на один обед все-таки оставалось.

Они всегда традиционно брали одно и то же — оливье, солянку и котлету по-киевски, потому что Сашке было вкусно до дрожи, а Лёке все равно, что есть.

И в этот раз, придя в ресторан, Сашка заказала свой традиционный набор, а Лёка почему-то изменила традиции и выбрала венгерский гуляш и картошку с селедкой. А еще она впервые в жизни пила водку. Ей вдруг отчаянно захотелось взять в руки запотевшую рюмку и хлебнуть огненного напитка, закусить его селедкой и лучком.

Вот в аккурат под селедку Митька вдруг и объявил ей, что они с Сашкой решили пожениться. Она не сразу поняла, что он имеет в виду. Сашка ни с кем не встречалась, это она знала совершенно точно. Ее угловатую, застенчивую до слез Сашку, никогда не изменявшую дешевым индийским джинсам и считавшую юбку божьей карой, вообще не интересовали мальчики. В свободное от учебы, а потом работы время она либо встречалась с Лёкой, либо читала, либо рисовала, и под ее тонкими пальчиками с коротко остриженными ногтями (маникюр и Сашка были понятиями несовместимыми) распускались невиданные цветы, пели райские птицы, строились вдоль воображаемых улиц удивительные дома, плескалась синева моря с белевшим на горизонте беззащитным парусником.

Митьке пришлось повторить еще раз. Да, они с Сашей полюбили друг друга, и в новогоднюю ночь он сделал ей предложение, которое она приняла. Завтра они собираются идти подавать заявление. Пока он говорил, растерянная улыбка сползала с лица Лёки, обнажая мертвый оскал, за которым, казалось, больше не было души.

Не обращая внимания на испуганный и виноватый вскрик Сашки, она налила водки не в рюмку, а в стакан из-под морса, задыхаясь, выпила залпом и пошла к двери, не обращая внимания на спешащего к ней официанта с тарелкой гуляша в руках. При виде кусков мяса, еще недавно бывших чьей-то плотью, а сейчас плававших в кроваво-красной томатной подливе, откуда-то из глубины тела взметнулась Лёкина ошпаренная душа вперемешку с выпитой водкой. Вонючий фонтан обдал побледневшего официанта, он отскочил в сторону, отчаянно матерясь, уронил тарелку с гуляшом, разлетелись стекла, смешиваясь с мясом, с колокольчиковым перезвоном упали на кафельный пол вилка и нож.

Не обращая внимания на устроенный ею кавардак и чьи-то крики за спиной (тоненько на одной протяжной ноте кричала, кажется, Сашка), она дошла до гардероба, обменяла пластмассовый номер на свою кроличью шубейку, купленную после внезапно подвернувшейся халтуры и ставшую причиной большого скандала с мамой, лейтмотивом которого была мысль, что Лёка не бережет деньги.

Брат не ночевал дома. Волноваться, где именно проводит время семнадцатилетний лоботряс, Лёке не пришло бы в голову, будь она даже и не в таком ужасном состоянии. Ей вообще почти никогда не было никакого дела до брата. Она на автомате разделась и приняла душ, легла в постель и выключила лампочку в изголовье. Сон не шел.

Почему-то ей казалось очень важным понять, знал ли Митя, какую страшную рану нанесли ей его слова. Сашка знала, не могла не знать. Больше пяти лет они были двумя половинками одного целого, сообщающимися сосудами, в которых, казалось, текла одна кровь, один ликвор. Лёка знала, что думает Сашка, когда та только вскидывала на нее свои невообразимые фиалковые глаза. И Сашка всегда и везде чутко реагировала камертоном своей души на малейшие изменения Лёкиного настроения.

Подруга первой узнала про то, что Лёка влюбилась. Подруга была единственной, кто хранил эту маленькую, нежную Лёкину тайну. Не с мамой же ей было делиться, в самом-то деле. Подруга не могла не чувствовать, насколько Лёка растворена в своем Мите. И Лёка была уверена в том, что, сидя сейчас в ресторане, Сашка испытывает ту же боль, что и она, потому что они привыкли всегда и во всем разделять страдания друг друга и не могли иначе.

А Митя? Знал ли он, насколько сильно Лёка его любила? Понимал ли, что только что, в ресторане, в месте, которое они с Сашкой всегда считали особенным и праздничным, он просто-напросто ее убил? Всадил нож под ребра и смотрел внимательно и участливо, как на собаку, которой вспорол брюхо из любопытства, как у нее там внутри все устроено. А Лёка тащилась домой со вспоротым брюхом, и прохожие, как и давешний официант, косились на нее с опаской и омерзением.

Она сама себе была омерзительна. Тупая, медлительная, никому не нужная черепаха. Никакая она не собака. Она — черепаха, которой взломали панцирь и оставили подыхать. С мыслями о том, что чувствует черепаха без панциря, Лёка и уснула уже под утро, чтобы спустя минут двадцать проснуться в слезах. До этого ей, как ни странно, даже не пришло в голову заплакать.

Часы показывали шесть утра, и примерно до семи Лёка выла, катаясь по кровати, раздирая себе руками лицо и пытаясь вырвать волосы. Почему-то ей казалось, что если причиняемая самой себе физическая боль будет сильнее, то она сможет заглушить боль душевную, от которой внутри все сворачивалось, как от выпитой уксусной эссенции. Но облегчение не наступало. Пожалуй, выпить эссенцию и уйти из жизни, страшно мучаясь от ожогов, а не от мыслей, было единственным выходом.

Лёка вытащила себя из кровати и с трудом донесла до кухни. Ноги отказывали, часть коридора она проползла, стирая коленки о только вчера тщательно вымытый пол. Уксус мама хранила на верхней полочке кухонного шкафчика над плитой. Сделав последнее усилие, она дотянулась до заветной бутылочки, в которой практически на дне плескалась бесцветная, издающая неприятный запах жидкость, онемевшими пальцами вытащила пробку, поморщилась и сделала большой глоток. На второй, впрочем, кислоты уже бы и не хватило. От ужасного жжения во рту и горле, а практически сразу и в желудке, она вскрикнула, схватилась руками за живот и упала, потеряв сознание от болевого шока.

За годы, прошедшие с того момента, она больше ни разу не плакала. Ни после мучительных операций, которых в общей сложности было восемь, включая последнюю, пять лет назад за границей. Тогда ей сделали искусственный пищевод, после чего мучения, наконец, кончились. Ни после отказа матери проведывать ее в дурдоме, ни после первых неудач в бизнесе, которые она преодолевала с упорством дробильной машины. Ни после смерти отца с матерью. К тому моменту, как они закончили свой земной путь, их уже давно не было в Лёкиной жизни.

Муж, который ничего не значил, недавно умер. Остался сын, балбес и лоботряс, неудачи которого оставляли ее совершенно равнодушной. Еще был брат, с которым она иногда заставляла себя видеться, чтобы не прослыть в глазах окружающих бездушной стервой. Все остальное жизненное пространство было заполнено работой, которую она сама себе придумала, в которой достигла совершенства и материальной независимости.

Сегодня она проснулась в слезах. Ей снилась стерильная белизна операционной, яркий свет бестеневой лампы над своим запрокинутым лицом, холод реанимационной палаты, беззащитность обнаженного тела, окутанного проводами и трубками. Лёка проснулась, вытерла слезы и решительно встала с кровати. Ей было совершенно не из-за чего и не из-за кого плакать. И она точно знала, что теперь в ее жизни все будет хорошо, и она больше никогда не испытает боли.

* * *

Лиля, как и планировала, отстояла перед руководством необходимость встречи с журналисткой Перцевой. У той даже глаза расширились, когда она услышала про «цветочного маньяка».

— Это же сенсация, Лиль, — закричала она, в возбуждении бегая по небольшому пространству кабинета. — И ты мне даешь этот эксклюзив? Лилька, да я ж тебя просто зацелую сейчас до смерти.

— Не надо меня расцеловывать, — сказала Лиля, пряча улыбку. Она всегда улыбалась, когда общалась с шебутной, юркой, огненно-рыжей журналисткой, напоминающей смерч в юбке. Перцева действительно была лучшей, и равных ей не было. — Я ж тебе не просто услугу оказываю, мне помощь твоя нужна. Поэтому очень важно, чтобы смысл того, что я скажу, ты передала очень точно.

Вступая в игру с неведомым и опасным противником, Лиля точно знала, чего хочет. Маньяк доложен был знать, что они разгадали оставляемые им послания, что они идут по его следу и что подполковник юстиции Ветлицкая принимает брошенный ей вызов. Она специально рассказывала журналистке нюансы, которые обязательно скрыла бы в другом, более обыденном деле. Тайны следствия, как правило, не предназначены для широкого круга читателей, однако в данном случае были важны именно детали, которые заставили бы преступника засуетиться и совершить ошибку.

В частности, Лиля подробно остановилась на механизме приобретения букетов для жертв. Она уже знала, что амарант, оставленный в больнице, тоже заказан через сайт «Мира цветов», оплачен через платежный терминал и доставлен курьером на стойку бара одного из городских ресторанов.

Бармен, расписавшийся за цветок, дал показания, что утром того дня, когда ему была доставлена посылка, в ресторан позвонил неизвестный мужчина, сообщивший, что хочет сделать сюрприз юбилярше, отмечающей в ресторане сегодня день рождения. Поэтому к определенному часу в ресторан доставят букет, который позже и заберет именинница.

Никакого банкета на этот день заказано не было, но ресторан пользовался популярностью, народу в нем всегда было много, а кто что отмечает, с ходу ведь и не определить. Большой букет, завернутый в бумагу, спустя пару часов принес курьер «Мира цветов». В это время в зале было несколько больших компаний, собравшихся на коллективный бизнес-ланч, за одним из столов звучали тосты и звенели бокалы, так что, когда к бармену подошла женщина, заявившая, что ей нужно забрать букет, доставленный из «Мира цветов», бармен сразу его ей отдал.

Женщина направилась в центр зала к столику, где отмечали день рождения, и бармен тут же забыл и про нее, и про букет, отвлеченный рабочими обязанностями. Описать женщину, забравшую букет, он не смог. Обычная, средних лет. Под такое описание подходили как следящие за собой дамы за пятьдесят, так и неухоженные тридцатилетние.

— А разве у маньяка может быть сообщник, точнее, сообщница? — усомнилась Инесса Перцева. — Вообще-то я читала, что маньяк — всегда одиночка.

— На стадии планирования преступления, когда он тщательно продумывает детали, он вполне может обратиться к случайному человеку с просьбой забрать букет. Ничего такого в этом нет. Мой расчет на то, что женщина, забирающая букет в кафе, прочитает твою статью и поймет, что тот, кому она помогала, убийца. При самом благоприятном раскладе она придет в полицию. Но даже если она побоится это сделать, то во второй раз он уже вряд ли рискнет прибегнуть к помощи посторонних. Всем читателям вашей газеты покажется странной полученная от кого-либо просьба забрать из публичного места букет цветов. Понимаешь?

— А цветы для будущих преступлений ему все равно нужны, и ему придется придумывать новую схему, а это непросто. Хотя он может просто розы на рынке купить. Зачем вообще все эти сложности с заказом?

— Да в том-то и дело, что не может. Он выбирает растения, которые имеют конкретное значение. Я почитала в Интернете, в основном негативная символика встречается у очень непростых цветов. Роза, гвоздика или тюльпан ему вряд ли подойдут. Любовь, страсть или восхищение улыбкой любимого человека его не устроят. А заказать уникальные растения в нашем городе можно только в «Мире цветов», они их сами выращивают, у них тепличное хозяйство за городом. Заказы на цветок лайма и амарант были сделаны еще два месяца назад, мы проверили. Гортензию и тигровую лилию заказали неделю назад, но они в хозяйстве «Мира цветов» есть все время, так что с ними было проще. Как бы то ни было, ни один другой цветочный магазин не может похвастаться таким выбором.

— Погоди. — Журналистка двумя руками схватилась за свои рыжие кудри. — Ты сейчас что-то важное сказала, Лилька. Если цветы для первых убийств были заказаны два месяца назад, значит, он их заранее планировал, что ли?

— Получается, что так.

— Но тогда вы ведь можете спросить у Ковалева, какие еще редкие цветы заказаны и на какое число.

— А ты знаешь директора «Мира цветов»? — удивилась Лиля. — Я с ним только в минувшую субботу познакомилась.

— Я знаю всех крупных рекламодателей в этом городе, — нескромно сообщила Перцева. — Лилька, не томи душу. Спросили вы про будущие заказы?

— Ну, конечно, спросили, Инна, чего ты нас за дураков держишь? — с досадой сказала Лиля. — В том-то и дело, что больше никаких необычных заказов не поступало. Так что либо он лег на дно, закончив серию, и нам нужно ждать следующей волны, либо в самое ближайшее время напишет в «Мир цветов» заявку. Именно на это я и рассчитываю, если честно.

— Что тот, кто получит за него букет, выведет вас на него?

— Или что он закажет доставку через курьера прямо жертве. Тогда мы сумеем взять его на живца.

— Да что он, совсем идиот, что ли? — снова засомневалась Перцева. — Мы с тобой его сейчас предупредим, зачем он на рожон полезет?

— У маньяков особая психология. То, что он послал букет мне, свидетельствует о том, что у нас вообще парень рисковый. Я очень надеюсь с твоей помощью втянуть его в игру. Понимаешь?

— Смысл есть, — задумчиво сказала журналистка. — Так-то это все соплями склеено, если честно. Ты уж меня извини, но я слабо верю в то, что твоя затея удастся.

— Пробовать надо все, — жестко сказала Лиля. — У нас уже четыре трупа, а мы топчемся на месте без толку. Не получится, придумаем что-нибудь другое, но это шанс, согласись.

— Соглашусь, — кивнула ее собеседница, впрочем, не до конца убежденная.

Их разговор состоялся в четверг, а в пятницу утром в деле «цветочного маньяка» появился новый труп. Предпринимательница Ольга Яковлева пришла проведать свою пожилую тетю и обнаружила ее мертвой, с цветком на груди и без сережки в левом ухе. В правом болтался обычный золотой шарик на гнутой дужке, а вот второго такого шарика нигде не было. Как установила оперативная бригада, пожилую женщину задушили во сне подушкой, причем смерть наступила всего за пару часов до визита племянницы.

— Понимаете, она так меня любила. — Сорокапятилетняя бизнесвумен, не стесняясь, плакала, размазывая тщательно наложенный макияж.

Лиля невольно обратила внимание на ее холеные, ухоженные руки с блестящими на пальцах бриллиантами, дорогую одежду и элегантную прическу. Дама, как следовало из ее показаний, работала ни много ни мало директором машиностроительного завода, который возродила из руин и вернула к жизни.

— Она обо мне всегда заботилась, волновалась. А я ее навещала очень редко. Сами понимаете, работа, бизнес, я домой практически только спать прихожу. Но она не обижалась, понимала все. Мы созванивались обычно, не каждый день, раз в два-три дня. Она ходила с трудом, артрит у нее, семьдесят один год, какое в этом возрасте здоровье. Я ей обычно продукты в магазине заказывала через службу доставки. А вчера почему-то решила сама съездить, как чувствовала. — Она снова горько заплакала.

— А тетя ваша что, одинокая была? — спросила Лиля, хотя и понимала, что ее присутствие страшно бесит следователя Бакланова.

— В последние годы она жила одна, — всхлипнув, сказала Яковлева. — Муж у нее намного старше был, давно умер. А детей им бог не дал, так что, кроме меня, у нее никого не было.

— Скажите, а вы когда-нибудь видели в доме вашей тети вот этот горшок с цветком? — спросила Лиля. Действительно, в этот раз, как и в доме-интернате, убийца оставил на теле цветочный горшок, в котором торчали маленькие соцветия, лепестки которых соединялись, образуя то ли сумочку, то ли лодочку. Лиле они чем-то напоминали горох, только были не белыми, а желтыми.

— Нет, но я последний раз к ней в январе заходила, тогда никакого цветка не было. — Яковлева снова тихо заплакала. — И откуда он мог взяться, ума не приложу. К ней, кроме «Скорой помощи» да курьера с продуктами, и не ходил никто. И цветок такой странный, на горох похож.

Лиля кивнула Бакланову, чтобы продолжал разговор один, вышла в коридор и отправила сделанное фото цветка на телефон Валерии Лавровой. Обратная эсэмэска пришла через минуту. Короткий и емкий ответ сообразительной Лавры гласил: «Лядвенец. Семейство «Бобовые». Месть».

— Час от часу не легче, — вздохнула Лиля и пошла обратно в комнату, где уже собирались увозить тело убитой старушки.

Вернувшись на работу, Ветлицкая позвонила Инессе Перцевой, чтобы дополнить статью.

— Лядвенец? Это что такое? — мрачно спросила журналистка. — Где этот ваш душегуб такие растения выкапывает? Нормальные люди про них и слыхом не слыхивали. И ты же мне вчера говорила, что других заказов в «Мир цветов» не поступало.

— Говорила. Но, во-первых, Ковалев мог ошибиться, не вспомнить про этот чертов лядвенец. Раз цветок в горшке, то его можно было год назад купить, наверное. Хотя нет, племянница же сказала, что в январе, когда она была у тетушки в последний раз, растения не было. Может, он у убийцы дома стоял, ждал своего часа. Кто знает.

— Ой, Лилька, чует моя репортерская пятая точка, что не все тут чисто с этими цветами, — вздохнула Инна. — Любая схема должна быть простой и не давать сбоев. Если она сложная, если из нее бывают исключения, значит, это не схема вовсе, ты уж поверь моему опыту.

— Не пугай ты меня, — рассердилась Лиля. — Пиши лучше статью. Как говорится, война план покажет.

«Цветы покрывают все. Даже могилы». Так, с цитаты из книги «Три товарища» писателя Ремарка начиналась статья Инессы Перцевой об орудующем в их городе маньяке. Как всегда, талантливая журналистка смогла подобрать берущие за душу слова и образные выражения, от которых читателя бросало в дрожь.

Все, о чем просила упомянуть Лиля, в статье присутствовало, Перцева умела соблюдать договоренности, был там и блестящий стиль, и интрига в сюжете, и леденящие душу подробности, за возможность получить которые журналисты других изданий душу бы заложили. Лиля знала, что после выхода статьи ей оборвут телефон, упрекая в том, что она выделяет газету «Курьер», отдавая ей лакомые куски, но тираж и репутация издания того стоили.

Номер со статьей поступил в продажу во вторник, а в среду ее снова вызвали на проходную городского следственного комитета, потому что там ее ждал курьер от «Мира цветов». Этому обстоятельству Лиля даже не удивилась — убийца оценил ее ответный шаг и сделал свой. Внутри фирменного пакета красовались три изящно упакованные белые каллы.

С цветами в руках Лиля метнулась к компьютеру и залезла на сайт, на котором она изучала язык цветов. Когда она знала название цветка, то помощь Лавры ей была ни к чему. Каллы оказались символом глубокого восхищения. Отправив ей букет, убийца словно говорил: «Вы великолепны».

Вернувшись в кабинет, она выбросила успевшие изрядно завять каштаны, поменяла воду в вазе и пристроила на сейф букет калл. Лиля отдавала себе отчет, что со стороны ее действия выглядят странными. Помощник руководителя следственного управления держала у себя в кабинете цветы, подаренные убийцей. Однако поступала она так не из женской слабости к цветам, а из жесткого расчета. При каждом взгляде, брошенном на букет, она вспоминала о той игре, которую затеяла, и о цене возможной победы или проигрыша. Цветы держали ее в тонусе, как заусенец на пальце. Вроде и не помнишь о нем, а как заденешь, так сразу больно.

— Я получила новый букет, — сообщила она, набрав номер Ивана Бунина.

— Страшный? — с тревогой спросил тот. — Лилька, мне все это не нравится.

— Нет, не страшный, — успокоила она Ивана. — Наш душегуб сообщает, что он мною восхищен. Хотелось бы, кстати, понять, чем именно. Тем, что я все вычислила правильно, или тем, что я на ложном пути? А у вас что нового?

Бунин в двух словах рассказал ей о том, что повторная тщательная проверка никакой связи между жертвами не выявила. Они не были знакомы между собой и никогда не пересекались. По всему выходило, что выбор жертв был случайным, однако оставалось совершенно непонятно, как убийца понимал, какой именно цветок подходил к каждой из погибших женщин.

Способы убийства тоже были разными. Веру Пушникову задушили шарфом, последнюю жертву, Людмилу Яновскую — подушкой, Ирину Колпину и Ольгу Разумовскую зарезали, а смертельно больную Светлану Панфилову отключили от аппаратов, поддерживающих ее жизнедеятельность. Впрочем, история серийных убийств знала такие примеры.

— Слушай, а если каллы тебе тоже доставил курьер «Мира цветов», то почему Ковалев не предупредил, что в магазин поступил новый заказ? — вдруг спросил Бунин. — Мы же его об этом просили.

— Не знаю, — медленно сказала Лиля. — Может, заказ прошел мимо него, а может, он не увидел в нем ничего необычного. Каллы — довольно распространенные цветы. В продаже всегда есть.

— Вот именно, — с силой сказал Иван. — После выхода статьи можно было и не рисковать, отправляя тебе букет, заказанный именно в этом магазине. Но Ковалев о букете не предупредил. И это странно. Пусть в заказе на каллы он не увидел ничего необычного, но адрес доставки он не заметить не мог. Букет, как ни крути, предназначался именно тебе, и принесли его в следственное управление. Понимаешь?

Лиля понимала. То, что владелец «Мира цветов» не предупредил ее о заказанном для нее букете, действительно выглядело странно, если не подозрительно.

— Вот что, давай-ка к нему съездим, — предложил вдруг Иван. — По телефону всех нюансов беседы не прочувствовать, а так ты поговоришь, а я на него посмотрю. Чует мое сердце, тут дело нечисто.

Лиля со вздохом оглядела заваленный бумагами стол и начала собираться. В последнюю неделю она непозволительно забросила свои служебные обязанности, поддавшись искушению вести параллельное расследование дела о маньяке. Помимо того, что это было грубейшим нарушением субординации и вмешательство в епархию следователя Бакланова, она понимала, что поступает непрофессионально. Но не могла заставить себя остановиться.

Это было самое интересное дело за всю ее карьеру. Самое необычное, сконцентрировавшее в себе столько зла, что оно, казалось, пульсировало в прохладном весеннем воздухе черным обжигающим сгустком, шаровой молнией, в любой момент готовой ударить и испепелить дотла. Неведомый преступник был сатаной в человеческом обличье. И эта данность не зависела от того, болен он или здоров. И его нужно было вычислить. Любой ценой.

Дмитрий Ковалев им с Буниным не обрадовался. Это было ясно по кислому выражению его лица. Была бы сметана, свернулась бы.

— Здравствуйте, Дмитрий Валентинович, — сухо поздоровалась Лиля, краем глаза успевшая заметить, что Бунин внутренне собрался, сосредоточившись на лице Ковалева, чтобы уловить малейшее изменение его мимики. — Почему вы не сообщили, что в ваш магазин поступил заказ на букет для меня? Мне казалось, что мы с вами договорились. Вы обещали содействовать следствию.

— Жаль, что я в ответ не взял со следствия обещание не рушить мой бизнес, — язвительно сказал Ковалев. — Читал-читал ваше замечательное интервью в «Курьере». Знаете что, милейшая, в своем стремлении к славе и желании построить карьеру нужно хоть немного думать о чувствах и интересах окружающих вас людей. После этой статьи у нас в магазине значительный отток покупателей. Мы же чуть ли не пособниками убийцы выглядим. Этак, чего доброго, вы еще меня в преступники запишете, только на том основании, что я был на том проклятом конкурсе красоты. Алечка так расстроилась, что я думал, придется «Скорую» вызывать. Слава богу, обошлось.

— Алечка?

— Моя жена. У нее очень подвижная психика. Она человек очень тонко чувствующий и ранимый. Как распереживается, так давление сразу скачет, обмороки, слезы, мигрени. Ужас, в общем.

— Очень сочувствую вашей жене, — сухо сообщила Лиля — но родственникам жертв я все-таки сочувствую больше. Ваше замечание по поводу своей неразборчивости в средствах на пути к славе я тоже учла, хотя не уверена, что вы входите в список людей, которые могут учить меня жить. Но, Дмитрий Валентинович, мы тут не в бирюльки играем. И сотрудничество со следствием является вашей конституционной обязанностью. Так что еще раз вас попрошу, в случае поступления заказов на доставку цветов по любым адресам, вы обязаны сообщать мне или оперативным сотрудникам, телефоны которых вам тоже оставлены. Еще раз подчеркиваю, сообщайте о любых заказах, даже о самых обычных. Лучше поднять ложную тревогу, чем попасть мимо цели. Вы поняли меня?

— Понял, — пробормотал Ковалев, бросив на Лилю взгляд, полный ненависти.

— Не слышу.

— Да понял я, понял, — заорал он. — Господи, ну почему это все случилось именно со мной, с нашим магазином. Неужто мы все это заслужили?

— Да воздастся каждому по деяниям его, — зачем-то процитировала Лиля, после чего они с Буниным покинули «Мир цветов». — Что скажешь? — спросила она Ивана, когда они оказались на улице.

— Скажу, что надо бы к этому мужику присмотреться повнимательнее. И к нему, и к его жене с неустойчивой психикой.

— Зачем? — не поняла Лиля.

— Он знает все о цветах. Букеты заказывают именно в его магазине, и он лучше других знает, как это сделать анонимно. Он был на месте убийства Разумовской, и я тебе скажу, что там можно было убить любую девушку, потому что самонадеянными гордячками можно было назвать каждую из них.

— А Вера? А остальные жертвы?

— Он мог их знать. В таком разрезе же мы не проверяли. Так что ты как хочешь, а я завтра дам задание своим ребятам проверить, не пересекались ли пути четы Ковалевых с каждой из убитых.

— Отработать надо любые версии, — согласилась Лиля. — И ты знаешь, при таком подходе я считаю, что нужно провести проверку и еще одного человека.

— Лаврова, что ли? — спросил Бунин. — Лилька, это не он.

— Да я понимаю, что это не он. Я уже и супружнику своему бывшему отбой дала, так как Сергею адвокат при нынешнем раскладе вообще не нужен. Нет, Вань, проверить нужно не его связи с жертвами, а его матушки, Валерии Сергеевны Лавровой. Все, что ты сказал про Ковалева, на сто процентов подходит и к ней тоже. Она знает все о цветах. Она натолкнула нас на мысль о символах. Она была на конкурсе. По возрасту она вполне может быть знакома с убитой Яновской, в общем, действуй.

— Серега нас убьет за такие подозрения, — сказал Бунин. — Ему и так нелегко пришлось.

— Не убьет. Он опер. А опера бывшими не бывают.

Глава шестая

Цветы зла

Со временем начинаешь жалеть о всех совершенных тобой грехах, и еще о нескольких, которые не совершила.

Элизабет Тейлор

Дело о цветочном маньяке становилось все более запутанным. Как удалось выяснить оперативникам, часть жертв была знакома Валерии Лавровой, часть — Дмитрию Ковалеву. Так, Вера Пушникова приходилась Лавре бывшей невесткой, Людмила Яновская работала учителем биологии и пересекалась с мужем Валерии Сергеевны на курсах повышения квалификации, Ольга Разумовская много общалась с ней при подготовке к конкурсу красоты, а с Ириной Колпиной она познакомилась год назад при организации областного фестиваля учительского мастерства. Вот только с жертвой из больницы, Светланой Панфиловой, Лавра знакома не была.

Ковалев знал Пушникову, потому что она регулярно заказывала в его магазине необычные букеты и любила подолгу сидеть в кофейне, открытой в подвале «Мира цветов», Ольгу Разумовскую видел на конкурсе, Ирину Колпину встречал на заседаниях попечительского совета детского дома-интерната, в котором состоял. Людмилу Яновскую он не знал, но был знаком с ее племянницей, а дочь Светланы Панфиловой некоторое время назад пыталась устроиться в «Мир цветов» продавцом, но потом у нее изменились обстоятельства, и на работу она так и не вышла.

— Господи, что за город, — простонала Лиля, получив эту информацию. — Все живут в одном подъезде и спят под одним одеялом. Не приходится удивляться, что при желании можно обнаружить связь между двумя любыми людьми. Если бы это еще хоть что-нибудь доказывало.

Она не верила, что Лавра, подвижная, несмотря на возраст, с огнем в глазах, уверенная в себе, совершенная до кончиков пальцев Лавра действительно может иметь отношение к кровавым убийствам. Эту версию можно было исключить, но привыкшая доводить все до конца Лиля могла это сделать, только основательно все проверив.

Ковалев на маньяка тоже не походил, хотя кому, как не Лиле, было знать о том, что большинство серийных убийц в жизни были милейшими людьми, дружившими со своими соседями и хорошо зарекомендовавшими себя на работе.

Лиля понимала, что откладывать встречу с профессором Лагранжем дальше уже нельзя, но на неделе так и не смогла вырваться к своему бывшему педагогу. В субботу она планировала снова забрать из интерната Матвея. Ее грызло чувство вины перед этим доверчивым мальчишкой, который сказал, что будет ее ждать. Он ждал, Лиля была в этом просто уверена. И его надежды нельзя было обмануть.

Лиля запланировала, что ближайшая суббота станет детским днем. Гришка заметно обрадовался, когда она оповестила его о своих планах. Всю неделю он в основном общался с бабушкой. Приползавшая с работы Лиля была в таком состоянии, что могла только проглотить, не ощущая вкуса, приготовленный мамой ужин и выпить чашку чая, трогательно подогретого сыном. На общение с ним сил у нее уже не оставалось совсем.

Она приготовилась было впасть в самобичевание, которое нападало на нее всякий раз, когда она думала про то, насколько плохая мать, но с изумлением обнаружила, что Гришка радуется перспективе провести время вовсе не с ней, а с Матвеем.

— Он тебе понравился, сыночек? — аккуратно спросила Лиля, немало переживающая по поводу того, что сын растет закрытым и слишком самодостаточным для своего возраста.

Общению с детьми он предпочитал компанию мамы и бабушки, а также их друзей и знакомых, уверяя, что сверстники ему скучны и неинтересны. Ее восьмилетний сын много читал, несмотря на то что нынче это стало совсем не модно, никогда не смотрел телевизор, выбирал компьютерные игры на логику и с упоением изучал английский язык, на котором и предпочитал общаться с сетевыми товарищами по играм.

Для восьмилетнего мальчика это было странно, и Лилю это слегка тревожило. Мама, правда, не разделяла ее опасений, считая, что логический ум и серьезность нужны в любые времена и что Гришка — вдумчивый и усидчивый, но совершенно нормальный ребенок.

— Понравился, — кивнул нормальный ребенок. — Он знает много. Я еще не встречал ни одного мальчика, который знал бы, чем отличается птеродактиль от археоптерикса, а он знает. Сказал, что, когда он жил у мамы, то у него были книжки про древних животных и птиц. А сейчас нету, потому что он в детдоме живет. Я ему обещал свои дать почитать. Он к нам придет, и я дам. Да, мама?

— Да, хорошо, — сказала Лиля и потрепала сына по вихрастым волосам.

При таком раскладе брать Матвея на выходные нужно было обязательно. От размышлений, как же все-таки выкроить время на встречу с профессором, ее оторвал телефонный звонок. «Сергей Лавров» было написано на экране, и Лиля вдруг обрадовалась, сама не зная чему. Сердце затрепыхалось в груди, как будто забила крыльями маленькая райская птичка, запертая в тесную клетку.

— Алло, — выпалила Лиля в трубку, стараясь дышать ровнее.

Лавров звонил, чтобы предложить забрать мальчишек в субботу и сводить их в кино и в кафе.

— В прошлые выходные вы меня здорово выручили, Лиля. Теперь моя очередь, — сказал он.

— Я собиралась снова взять Матвея из интерната. Я ему обещала. Хотя ваше предложение как нельзя кстати. Я так и не встретилась с Лагранжем, хотя без него мы зашли в тупик, как мне кажется.

— Так и отлично. Заберите Матвея, привозите мальчишек в «Шоколад» и отправляйтесь на встречу. Пока вы будете заняты, я их беру на себя, а потом, когда вы освободитесь, можно будет пообедать в ресторанчике. Как вам такой план?

— Отличный план, — искренне призналась Лиля. — Если можно, сводите их на фильм про динозавров. Как выяснилось, для них это очень актуально. Если бы вы знали, Сергей, как вы меня выручите. А то я голову ломала, как Матвея не обидеть и все успеть.

— Вы знаете, я отчего-то уверен, что мне это нужно гораздо сильнее, чем вам, — сказал вдруг Лавров. Лиля не совсем поняла, что он имел в виду, но столько горечи было в его словах, что у нее снова невольно быстрее забилось сердце.

До субботы она все время с испугом ждала, что случится что-то, что разрушит так хорошо сложившиеся планы. Но нет, остаток четверга и пятница прошли без происшествий. Новых убийств, к которым подсознательно Лиля была внутренне готова, не произошло, Матвея ей в субботу отдали без разговоров, и при виде того, как обрадовался мальчик, Лиля чуть не заплакала.

Он скакал на одной ножке, даже не пытаясь сохранять обычно присущую ему солидность. В этом качестве Матвей был очень похож на ее Гришку. Худенький и чуть ли не прозрачный, он внутренне был именно солидным. И если в крепеньком Гришке серьезность и основательность немного смешили, то в Матвее умиляли до невозможности.

Сообщив детям, что сейчас она отвезет их на встречу со Степаном и его папой, Лиля искоса наблюдала за их реакцией. Гришка отнесся к полученной информации спокойно. Расширение субботней компании его ничуть не расстроило, а вот Матвей напрягся.

— А ты? — спросил он, вцепившись в Лилину руку. — Ты с нами не пойдешь?

— Мне по работе нужно на встречу съездить, — честно ответила она. — А потом я к вам присоединюсь. Понимаешь, малыш, это очень важное дело, я не могу его отменить.

— А может, мне с тобой можно? — как бы между прочим поинтересовался Матвей.

— Тебе скучно будет.

— Нет, мне не будет скучно, — с жаром заверил Матвей. — И я не буду тебе мешать, честное слово.

— Нет, солнышко, — Лиля покачала головой. — Я не могу взять тебя с собой. Это очень серьезная встреча. Ты же знаешь, что произошло несколько убийств. Степина мама и ваша Ирина Тимофеевна, и та девушка на конкурсе… Я еду к доктору, который может помочь вычислить убийцу. Это совсем не детские разговоры, понимаешь?

— Тайна следствия, — вдруг важно сказал Матвей, и Лиля чуть не села от изумления. — Ладно, это действительно важное дело. Но ты потом к нам приезжай, мы без тебя скучать будем.

Вмешавшийся в разговор Гришка заверил ее, что скучать они ничуть не будут, потому что пойдут смотреть фильм про динозавров, а потом есть мороженое и, если повезет, то прыгать на батуте.

— Мама почти всегда на работе, — сообщил он. — Ничего, ты привыкнешь, я же привык.

Лиля почувствовала привычную вину перед сыном, а Матвей просиял от мысли, что Гришка сравнил его с собой. Этому ребенку не так много нужно было для того, чтобы почувствовать себя счастливым.

— Ты иди, — сказал он Лиле, выпуская ее руку из своей плотно сжатой ладошки. — Сейчас нас отвезешь и иди на свою работу. Мы тебя будем ждать. А убийцу нужно поймать обязательно. Это из-за него кто-то без родителей остался.

— Ты Степу имеешь в виду? — уточнила Лиля, пристегнув детей на заднем сиденье своей машины, и села за руль. — Мальчики, не поднимайте при нем эту тему, пожалуйста. Вы же видели, как он переживает из-за смерти мамы.

— Конечно, я ж понимаю, — с недетской тоской в голосе сказал Матвей, — но вообще-то я имел в виду совсем не Степу. Я наших имел в виду, интернатских. Из-за этого убийства кого-то так и не усыновили.

Смысла в сказанном им Лиля не поняла. Объяснения Матвея слушала вполуха, встраиваясь в поток машин и уже планируя свой дальнейший день. Мальчик на заднем сиденье говорил что-то о женщине, которая приходила к Ирине Тимофеевне и хотела усыновить кого-то из детей.

— Когда приходила? — машинально спросила Лиля, чтобы поддержать разговор. Проблемы усыновления ее сейчас совершенно не интересовали.

— Так перед убийством, — удивился Матвей. — В пятницу прошлую, вечером уже. Я книжку в компьютерном классе забыл. У нас же компьютерный класс в основном корпусе, а не в спальном, и побежал забрать, пока двери не закрыли. И видел, что в директорский кабинет женщина заходила. Такая… Хорошо одетая. Такие только по поводу усыновления приходят.

— Погоди. — Лиля вырулила на обочину, остановила машину и обернулась назад: — Матвей, повтори, что ты сказал? Ты в прошлую пятницу вечером видел, как в кабинет Колпиной заходила незнакомая женщина?

— Ну да. — Матвей уже начал сердиться, что она такая бестолковая. — Я вот и думаю, директрису потом убили, и теперь этой женщине придется с новым директором заново договариваться. А это ж время. Кто-то мог уже в семье жить, а не получилось.

— А ты бы мог эту женщину описать? — спросила Лиля, чувствуя, как перестает дышать. — Ты ее запомнил?

— Ну, я ее со спины видел. Пожилая такая женщина. Не старая, как бабушка, но в возрасте. Одетая хорошо, в косынке на голове и в темных очках.

— В помещении в темных очках? — засмеялся вдруг Гришка. — Не лето же…

Но Матвей подтвердил, что да, в помещении в очках. Но мало ли, кому как ходить нравится.

Лиля всерьез задумалась. Колпину убили в пятницу вечером, после пяти, когда ушла секретарша и остальные сотрудники, но до семи, когда на свой пост заступила охрана. Примерно в это время убийца зашел в ее кабинет, где Колпина, со слов секретарши, назначила кому-то встречу, и убил ее. И в это самое время Матвей видел неизвестную пожилую женщину, входящую в приемную. Букет, оставленный на теле Светланы Панфиловой, из бара, куда его доставил курьер «Мира цветов», тоже забирала женщина. Получается, что она — тот неведомый пока маньяк, которого они ищут? Или маньяк — все-таки мужчина, но у него напарник? Или женщина была той самой, которой Колпина назначила встречу, и речь действительно шла об усыновлении, а убийца дождался завершения разговора и только после этого нанес роковой удар жертве? Как бы то ни было, незнакомку, увиденную Матвеем, нужно было срочно найти.

— Скажи-ка мне, а она была похожа, скажем, на Степину бабушку? — спросила Лиля, выруливая обратно на дорогу. Спрашивала она на всякий случай, просто для очистки совести. Но мальчик почему-то молчал. — Ты чего, язык проглотил?

— Я думаю, — серьезно ответил Матвей. — Я не знаю, как ответить на твой вопрос, чтобы это было правдой. Я, конечно, видел бабушку Степы там, за сценой, и мне кажется, что в интернат приходила не она. Но поручиться за это я не могу, потому что все-таки я видел ее недолго, а ту женщину в коридоре вообще несколько секунд. Там было темно… В общем, я не уверен.

— Понятно, малыш. Ты главное не расстраивайся, — быстро сказала Лиля. У этого ребенка была очень тонкая душевная организация, и она видела в зеркало заднего вида, что он чуть не плачет от того, что не может ей помочь. — Ты и так большой молодец. То, что ты видел, нам очень-очень поможет. Только давай договоримся, что больше ты никому про это говорить не будешь. Хорошо?

— Это может быть опасно, — снова подал голос Гриша.

— Я не скажу, — пообещал Матвей и вдруг улыбнулся так ясно, что у Лили в зеркале заднего вида чуть не засверкали солнечные зайчики. — И я не боюсь, потому что я знаю, что ты меня защитишь.

* * *

Профессор Лагранж визиту своей бывшей студентки Ветлицкой обрадовался. Лиля знала, что старик полгода назад похоронил жену. Несмотря на почтенный возраст, он по-прежнему был заведующим отделением судебной экспертизы в больнице и преподавал в юридической академии. Это позволяло ему чувствовать свою нужность и как-то занимать будни, но по выходным, оставаясь дома, он начинал отчаянно тосковать по супруге. Сын его уже много лет жил в Америке, дочь с семьей обосновалась в Москве, и старик, предоставленный сам себе, был несказанно рад случайным гостям.

Он так суетился вокруг Лили, снимая с нее ярко-желтое пальто, предлагая тапочки с пушистыми помпончиками, под локоток провожая ее в просторную светлую кухню с высокими «сталинскими» потолками и широким окном во всю стену, наливая огненный чай и пододвигая корзиночку с печеньем, что ей тут же стало стыдно, что она так редко его навещает.

Лиля вообще часто думала о том, как трудно совместить работу с ее непреходящими делами и обязанностями, воспитание сына, внимание к маме, домашние хлопоты по хозяйству и личную жизнь, подруг, других людей, нуждающихся в ней, вот как, к примеру, профессор Лагранж, а также собственные желания — поваляться с книжкой на диване, сходить в салон красоты, устроить шопинг или позагорать на чьей-нибудь даче летом.

В суровой реальности жизни постоянно приходилось чем-то жертвовать. К примеру, Лиля полностью исключила из своего повседневного графика и личную жизнь, и заботы о собственной внешности, и людей, которых можно было назвать лишь относительно близкими. Работа, сын и мама были неизменной константой, а все остальное она откладывала и переносила на потом, в светлое будущее, которое, наверное, когда-нибудь наступит. Сейчас, сидя за круглым столом, накрытым безукоризненно чистой белой скатертью, она вдруг остро пожалела об этом.

Подливая ей чай, Лагранж рассказывал о научных статьях, которые опубликовал за последние полгода, о книге, которую начал писать, а также об успехах детей и внуков. Везде, куда падал глаз, у него лежали книги. Эту особенность его квартиры Лиля хорошо помнила еще по прошлым визитам. При этом ощущения беспорядка не возникало. В этом доме все лежало на своих, строго отведенных местах, полы сверкали, пыль была истреблена как класс, стекла в любое время казались только что вымытыми. Правила, заведенные много лет назад Марией Викторовной Лагранж, неукоснительно соблюдались ее мужем до сих пор. Откуда он черпал на все силы, а главное, в чем скрывался секрет его неугасающего, неукротимого интереса к жизни? Лиля много бы отдала, чтобы это понять, поняв, переложить на собственную жизнь.

Профессору было интересно все — экономика и финансы, история древних ацтеков, результаты биатлонных состязаний, классическая музыка, современная литература. Лиля знала, что в последние годы, помимо научных трудов, он писал еще и художественные произведения — короткие повести, основанные на реальных событиях. В их основу ложились воспоминания детства, истории пациентов, наблюдения за людьми и человеческой природой. Высокий, статный, с окладистой седой бородой и гривой белых, как снег, длинных волос, спускающихся на плечи, он казался глыбой, скалой, последним из могикан, удивительным представителем того уникального поколения, на котором держалась история страны. Это была уходящая натура, которую нужно было успеть познать, вобрать в себя, впитать ее опыт, с помощью которого можно было стать лучше, чище, более настоящим, что ли. Лиля точно знала, что сейчас таких людей, как Лагранж, уже нет.

— Франц Яковлевич, я вообще-то по делу, — жалобно сказала она, не смея поднять на старого профессора глаза.

— Милая ты моя, — он вдруг рассмеялся. Голос его, совсем не старческий, не дребезжащий, наполнил гулкую пустоту кухни, все ее пространство целиком, от края до края. — Конечно, по делу. Я же это понимаю. И, кстати, ничуть не обижаюсь. Если бы ты пришла не по делу, значит, это был бы визит вежливости или, что еще хуже, жалости. А вежливость и жалость я не приемлю, ты же знаешь. Раз ты пришла по делу, значит, старик Лагранж нужен, полезен и еще что-то может. Это прекрасное чувство, цветок Лилия, знать, что ты полезен. Иногда утром я никак не могу вытащить свою проклятую дряхлую плоть из кровати, потому что у меня все болит, и мне кажется, что стоит мне встать на ноги, как я тут же рассыплюсь на кучку маленьких Лагранжей. Но я встаю, и иду варить кофе, и заставляю свои ноги передвигаться, и у меня расправляются плечи, когда я думаю о том, что у меня сегодня совещание и обход больных, а завтра лекция, и к ней нужно подготовиться, а вечером, когда я притащу свои старые кости домой, меня ждет мой письменный стол. Так что не чувствуй себя виноватой, девочка моя. Ты же помнишь, что чувство вины — питательная основа для появления никому не нужных комплексов и неврозов.

— Франц Яковлевич, я вас просто обожаю, — тоже засмеялась в ответ Лиля. — Каждый раз, когда я с вами вижусь, у меня возникает чувство, что вы меня напоили кислородным коктейлем. Мне очень нужен ваш совет. По делу о цветочном маньяке.

— Цветы покрывают все, даже могилы, — продекламировал профессор. — Я читаю прессу, девочка, поэтому в курсе.

— И что вы про это все думаете?

— Я немного ученый, как ты помнишь, а потому не привык делать выводы на основе газетных публикаций. Давай-ка ты меня введешь в курс дела, а потом я скажу тебе, что я думаю. Хорошо?

Лиля достала из сумочки фотографии жертв с цветами на груди и коротко и четко, как привыкла делать это на совещаниях, изложила факты. К каждой из фотографий она приложила коротенькую табличку, которую, готовясь к встрече с Лагранжем, распечатала утром на принтере. Имя, фамилию жертвы, возраст, место работы, причину смерти, название оставленного на теле цветка и его смысловое значение. Она знала, что Лагранж ценит структурированность информации, поскольку обладает системным мышлением, и так ему было проще вобрать в себя все необходимые для анализа факты.

Минут пятнадцать профессор, сдвинув на край мясистого носа очки, изучал принесенные Лилей материалы, иногда задавая ей короткие уточняющие вопросы. Затем от откинулся на спинку стула, хлебнул остывший чай, сорвал очки, отшвырнул их от себя на другой конец стола и требовательно уставился на Лилю:

— И что ты про все это думаешь?

— Я не знаю, — растерялась Лиля. — Мы исходим из того, что в городе появился маньяк, который убивает жертв за грехи. Но из этой картины некоторые преступления выбиваются. К примеру, безнадежно больная женщина ни в чем не виновата. А слово «месть» тоже слабо подходит к определению «грех». Хотя с натяжкой можно использовать версию о том, что жертва кому-то отомстила и ее наказали именно за это.

— То есть то, что не все факты укладываются в схему, ты видишь?

— Да, и не только я. Журналистка, написавшая статью, которую вы читали, тоже говорила мне, что, если что-то не укладывается в схему, значит, схемы не существует.

— Тебя еще что-то смущает?

— Да. Над делом работает оперативная бригада, и один из ее членов, капитан Воронов, убежден, что убийца только притворяется маньяком, а на самом деле выбор жертв не случаен. Остальные так не считают, а я не знаю, кто прав, — призналась Лиля.

— Что ж, давай тогда начнем с теории. — И профессор, удобно облокотившись на спинку стула, начал свой неспешный рассказ. Почти все из сказанного им Лиля знала и до этого. В институте она училась хорошо, памятью обладала цепкой, поэтому полученные знания не так-то просто улетучивались у нее из головы. Однако освежить их было совсем нелишним, да и вообще она любила слушать плавную, красивую, уверенную и образную речь Лагранжа.

Термин «серийный убийца» ввел в криминологию сотрудник ФБР Роберт Ресслер. Он считается одним из самых маститых специалистов по маньякам. На его счету десятки успешно раскрытых дел, в которых он вычислял убийцу, лишь ознакомившись с материалами дела и результатами осмотра места преступления.

В семидесятых годах двадцатого века Ресслер составлял психологические портреты предполагаемых преступников, пытаясь понять, что двигало ими при совершении преступлений, каковы были их мотивы. Работая над одним из дел, он и ввел в оборот понятие «серийный убийца». По определению Ресслера, в «серийники» попадали преступники, совершившие более трех убийств в промежуток времени, превышающий тридцать дней. Преступления чередовались с периодами эмоционального охлаждения, а главной целью убийства становилось получение преступником психологического удовлетворения.

Ресслер также определил, что у каждого маньяка есть свой индивидуальный «почерк», не похожий на других. И выделил два основных типа серийных убийц — организованные несоциальные и дезорганизованные асоциальные.

— Ну-ка, девочка, — предложил вдруг Лагранж. — Перечисли мне основные особенности организованного несоциального типа серийного убийцы.

Лиля напрягла память, пытаясь вспомнить то, что много лет назад учила перед экзаменом. Присущий ей синдром отличницы вернулся. Ей не хотелось ударить перед своим учителем в грязь лицом.

— Он обладает высоким интеллектом, — послушно заговорила она. — Контролирует себя, выдержан. Следит за собой, за своим внешним видом, за жильем и машиной. Несомненно, он социопат, то есть не любит и презирает общество, общается лишь с узким кругом лиц, которых, чаще всего, тоже не считает ровней себе. Как правило, обаятелен, производит благоприятное впечатление на окружающих. Хороший семьянин, идеальный отец. Имеет в своей голове точно выстроенный образ жертвы, которому и следует, выбирая объект для следующего преступления. Это облегчает его поиск и дает возможность после составления психологического портрета жертвы ловить преступника «на живца». Заранее планирует место преступления и способ убийства, тщательно продумывает детали, заметает следы и уничтожает улики.

Профессор Лагранж слушал ее с полуулыбкой на лице. Глаза его были закрыты, руки сложены на груди. Казалось, он испытывает удовольствие от того, как складно она говорит, как легко льется ее речь. Смущенная его вниманием, Лиля замолчала. Он тут же приоткрыл глаза под нависшими лохматыми седыми бровями.

— Ну-ну, продолжай. Пока все правильно.

— Организованный несоциальный серийный убийца лишает своих жертв жизни не сразу. Сначала он воплощает в жизнь свои садистские фантазии, пытает, мучает, истязает. Как правило, он придает телу определенную позу или оставляет какой-то знак, как послание, что убийством он хочет что-то сказать. Может возвращаться на место преступления, а также входить в контакт со своими преследователями и даже помогать полиции, сотрудничать с ней. — Ей на память невольно пришел Сергей Лавров, горячо обсуждающий ход расследования в кабинете Ивана Бунина. Она помотала головой, отгоняя подозрение. — Нередко испытывает уважение к компетентному следователю, признавая его ум и логику, при этом может вступать с ним в своеобразную игру. По мере совершения преступлений совершенствуется. Становится все более осторожным, и, если видит, что его могут поймать, прекращает убивать, потому что полностью контролирует себя. Все, Франц Яковлевич, больше ничего не помню.

— Отлично, девочка. Свою «пятерку» ты уже на сегодня заслужила. Теперь расскажи мне основные признаки дезорганизованного асоциального серийного убийцы. Ты только не подумай, что я тебя экзаменую, мне нужно, чтобы ты сама вспомнила все это и, вспомнив, проговорила вслух. Думаю, что после этого ты сама ответишь на все свои вопросы.

Лиля кивнула, показывая, что понимает. Это было особенностью профессора Лагранжа. Он никогда не давал своим студентам готовых ответов, заставляя их самостоятельно искать истину.

— Обладает низким интеллектом, часто умственно отсталый, — продолжила она. — Психически нездоров, часто неадекватен. Имеет видимые странности в поведении, поэтому общество не принимает его, он становится изгоем. Может состоять на учете в психиатрической клинике, не в состоянии налаживать контакты с людьми, избегает лиц противоположного пола. У такого убийцы тяжелое детство, чаще всего связанное с жестокостью и насилием по отношению к нему. Неопрятен. Преступление совершает спонтанно, не обдумывая его заранее. Старается оставить память о своих жертвах, забирает что-то из их вещей.

— Прекрасно. — Старый профессор был так доволен, что даже начал потирать руки. — Все-таки не зря я все эти годы считал тебя своей лучшей студенткой. Теперь проанализируй все, что ты мне только что сказала, и сформулируй, что именно не так. Что, как сказала твоя знакомая, выбивается из схемы?

Лиля задумалась, пытаясь понять, что именно хочет от нее Лагранж. В голове начал складывать психологический портрет «цветочного маньяка». Несомненно, это был человек образованный и внешне успешный. Иначе он обязательно привлек бы внимание хоть в салоне красоты, хоть на конкурсе толстушек. Он никак не мог быть умственно отсталым, опустившимся бомжом, которого, несомненно, запомнил бы хоть один из свидетелей. Он планировал свои убийства, заранее заказывая конкретные цветы под каждую жертву. Те цветы, которые, как он считал, подходили именно к ней, а значит, он изучал образ жизни убитых им женщин и их особенности. Он не оставлял никаких улик, кроме цветов. И исчезал с места преступления, забрав на память о жертве сережку из левого уха.

— Стоп, — вдруг вскрикнула Лиля. — Этого же не может быть. Франц Яковлевич, это невозможно. Наш убийца, судя по всему, несомненно относится к первому типу. Он хорошо организован и чертовски умен. Но сувенир на память о жертве забирают маньяки второго типа, первые не будут так глупо рисковать.

Лагранж просиял.

— Умница, ты просто умница, девочка моя. — В порыве чувств он поцеловал Лилю в лоб и погладил по голове. — Теперь для закрепления пройденного давай еще вспомним мотивы, которые толкают маньяков на убийства.

Под звук его голоса, глубокого, бархатного, с обертонами, Лиля вспоминала далекие студенческие годы, когда профессор прохаживался вдоль окон в аудитории, смотрел на студентов, так же сдвинув очки на кончик носа, и рассказывал, рассказывал, рассказывал. На его лекциях Лиле было так интересно, что она иногда даже забывала дышать. И сейчас этот давний интерес, граничащий с восторгом, вернулся, и Лиля невольно почувствовала себя на десять лет моложе.

Из недр памяти всплывала и информация, изрядно подзабытая за ненадобностью. Гедонисты совершают преступления для получения удовольствия. Жертва для них лишь объект, доставляющий им наслаждение, либо сексуальное, либо от причинения страданий другому человеку, либо от получения материальной выгоды. Наслаждение — вот что объединяет всех этих преступников, в погоне за ним они стремятся убивать снова и снова.

Для властолюбцев главным мотивом преступления становится подчинение жертвы своей воле, доминирование над ней. Именно такие серийные убийцы в детстве становились жертвами насилия, и ими движет не похоть, а жажда власти. Визионеры убивают по наущению бога или дьявола, они слышат голоса и страдают галлюцинациями. Миссионеры убивают ради какой-то цели, чаще всего пытаясь изменить мир к лучшему. Что движет «цветочным маньяком»? Как Лиля ни пыталась, она не могла ответить на этот вопрос, в чем честно и призналась Лагранжу.

— Вот видишь, девочка, мы и пришли к выводу, который ты хотела от меня получить. Если бы убийца, которого ты ловишь, был бы серийником, то он совершал бы убийства с четкой периодичностью, делая перерывы между ними. Он бы точно придерживался той схемы, которую выбрал, потому что, как ты правильно заметила, он относился бы к организованному типу. Но тогда он бы не забирал сережки из ушей, это совсем из другой оперы. В его преступлениях нет четкого мотива. Он не насильник и не мучитель. Он убивает своих жертв быстро. Материальная выгода в его действиях тоже не прослеживается. И ты знаешь, что это означает?

— Что? — спросила Лиля, опять забывшая дышать.

— А то, что это не маньяк, девочка моя. Это хитрый и жестокий убийца, который в лучших традициях детектива прячет лист в лесу, а труп на кладбище. На самом деле ему нужно убить кого-то одного, но, чтобы не привлекать внимания к этому убийству, он совершает остальные. Найди настоящую жертву и определи, кто и за что хотел ее убить. Все остальные преступления — это театральные декорации.

— Ничего себе. — У Лили вдруг задрожал голос. — Хороши декорации. Он уже убил пять человек. Сколько еще жертв ему нужно, чтобы спрятать лист в лесу?

— Возможно, среди этих пяти жертв нет той, что тебе нужна, и это «настоящее» убийство еще впереди. Возможно также, что помимо устранения нужной ему жертвы он преследует и еще какую-то цель и успокоится только тогда, когда она будет достигнута. Так что не тратьте время на поиск психа, преследующего за грехи. Ищите вокруг жертв. Вы должны понять, кому и чем они могли насолить настолько, чтобы их захотелось убить.

Ай да Димка Воронов. Получается, что с самого начала он был прав. Лиля невольно вспомнила Сергея Лаврова и обиду, нанесенную ему Верой. Убивают ли за измену? Несомненно. Стоит ли ради наказания за предательство лишить жизни еще четверых человек? С ее точки зрения, вряд ли.

— И вы хотите сказать, что он нормален? — спросила она. — Лишить жизни ни в чем не повинных людей, только чтобы скрыть свое преступление.

Доктор пожал плечами.

— Что есть норма, девочка моя? Если ты спросишь, вменяем ли этот человек, то отвечу тебе, что да, скорее всего, абсолютно вменяем и понимает, что делает. А нормален ли он, нормальна ли ты или я? Грань между нормой и патологией так тонка, так незаметна, что можно переходить ее туда и обратно по несколько раз за день. Ты уж поверь старому психиатру.

Глава седьмая. Эзопов язык

Самый простой путь к счастью — это глупость. И самое страшное, что он многих привлекает.

Джулианна Мур

Уже несколько дней Лавров присматривался к Дмитрию Ковалеву и его окружению. Это «небольшое, но очень ответственное поручение», как говаривали в фильме «Кавказская пленница», ему было дано на очередном заседании «летучего отряда» по поимке убийцы. После того как Лиля поделилась выводами профессора Лагранжа, Иван Бунин и его товарищи больше не называли его маньяком. Доводы опытного психиатра Лиля привела и следователю Бакланову, однако тот от них отмахнулся.

— Чушь это все, — авторитетно заявил он. — Этому Лагранжу сто лет в обед, он уже в маразме. И то, что он сказал тебе, кстати, замечу, в частном разговоре, я к делу пришивать не собираюсь. Я — процессуальное лицо, веду следствие, понадобится — запрошу психиатрическую экспертизу материалов дела. Пока мне очевидно, что речь идет о психически больном человеке, и я буду требовать, чтобы оперативники отработали эту версию в первую очередь.

— Но Лагранж уверен, что поиск преступника нужно вести в окружении одной из жертв, — заикнулась было Лиля.

— Да по хрену мне, в чем он уверен, — грубо оборвал ее Бакланов. — И если я узнаю, Ветлицкая, что вместо поставленных задач оперы бегают по твоим сомнительным поручениям, я подам официальный рапорт. Так и знай.

— Не журись, Лилька, — выслушав ее информацию и оценив унылый вид, заявил Бунин. — Помнишь, как в «Мимино»? «В этой гостиница я начальник». Так и в моем кабинете все-таки я решаю, кому и чем заниматься. Психов мы, конечно, проверим, следователя злить никому не резон, но и окружение жертв еще раз пощупаем. Жаль только, что рук на все про все не хватает.

Вот тут Лавров и предложил свои услуги, которые с благодарностью были приняты. При распределении обязанностей ему достался Ковалев, входящий в круг общения сразу нескольких жертв. За два года Лавров ни разу не брал отпуск. Он ему был просто не нужен, и теперь это оказалось очень на руку. Написав заявление, он переложил обязанности по охране коттеджного поселка на напарников, а сам по утрам отвозил Степу в школу и отправлялся по своим сыщицким делам.

Как показало наблюдение, Ковалев был человеком системным и изменять свои привычкам не любил. Из дома он выходил всегда в одно и то же время, примерно в половине девятого утра, и сразу отправлялся на работу. Его офис располагался в том же доме, что и центральный магазин «Мира цветов». До открытия торговых залов Ковалев работал с документами, затем проводил обход и бдительно осматривал вышедших на работу продавщиц, а также оценивал расстановку цветов в холодильниках. После этого он уезжал в налоговую, пенсионный фонд, в объезд по другим торговым точкам. Возвращался в районе обеда, чтобы забрать жену, которая появлялась в магазине в районе одиннадцати утра и пару часов колдовала над какими-то сложными букетами или что-то рисовала за маленьким столиком в углу торгового зала, иногда поднимая задумчивый, как будто невидящий взгляд на буйство цветочных красок за стеклом холодильной камеры.

Она вообще производила впечатление человека не от мира сего. Маленькая, худенькая, со сложной ассиметричной прической, длинная челка которой падала на лицо, закрывая чудесные глаза удивительно глубокого фиалкового цвета. В цвете ее глаз Лавров успел убедиться, несколько раз забежав в магазин и для конспирации спустив на удивительной красоты букеты практически все свои карманные деньги. Букеты он специально выбирал сложные, потому что именно их составляла эта райская птичка, хозяйка магазина.

— У вас хороший вкус, — на третий раз сказала она. — Обычно мужчины предпочитают что-то простое, я бы даже сказала примитивное. У вас какой-то особенный повод дарить букеты?

— Не знаю, — застеснявшись для вида, сказал Лавров, который первый букет подарил маме, а второй Степкиной учительнице. — Влюбился, как мальчишка, думаю теперь, чем ее удивить, чтобы оценила. Розы-мимозы — это так банально. Хочется выделиться, извините за нескромность.

— Ну что же вы, это же просто прекрасно — разговаривать с любимой женщиной языком цветов, — оживилась Ковалева. — Знаете, ведь у каждого растения есть свой скрытый смысл, с помощью которого можно отправлять даме сердца шифрованные послания. Хотите я для вас соберу нечто особенное? Только не сейчас. Это требует времени, да и не все цветы есть под рукой.

— Конечно, хочу, — ответил Лавров. — Я буду так вам признателен. Кстати, скажите, как вас зовут?

— Аля. — Она бросила на него мимолетный взгляд из — под гладкой, иссиня — черной челки. — Тогда скажите мне, какие чувства вы хотите выразить своим букетом, и приходите за ним через пару дней. Скажем, через неделю. Годится?

— Годится, — улыбнулся Лавров, радуясь, что сегодня на цветы можно будет не тратиться. Задумавшись над «текстом» букетного послания, он невольно вспомнил Лилию Ветлицкую. — Надежность. Чистота. Удивительная красота. Надежда на будущее. Благородство черт и внутреннего мира.

— Ландыш, лотос, чайная роза, птицемлечник арабский, чертополох, — скороговоркой произнесла Ковалева, которую начитанный Лавров внутри себя прозвал «маленькой хозяйкой большого дома». Именно с этой героиней Джека Лондона она у него почему-то ассоциировалась. Ее руки порхали над цветочными вазами, и он подумал, что они у нее красивые, маленькие, грациозные, гибкие. Запястья украшали широкие массивные кожаные браслеты, которые ей удивительно шли. — Вы уже готовы совершить признание в любви?

— Пожалуй, нет, — признался Лавров. — Моя любовь пока должна остаться тайной.

— Тогда акация. Ваша дама изящно сложена?

— О да!

— Тогда еще василек и колокольчик, как напоминание о том, что вы думаете о ней. Вы же думаете, иначе бы мы сейчас с вами не разговаривали. — Лавров искренне подтвердил, что это чистая правда.

— Достаточно для первого раза. Перебор — это всегда дурновкусие. А так композиция получается целостной и гармоничной. Через неделю сами убедитесь. Иногда кажется, что многие цветы в букете несовместимы, но тем-то и ценнее умение сочетать несочетаемое.

— Вы это умеете?

— О да. — женщина печально улыбнулась. — Взять, к примеру, нас с мужем. Мы абсолютные антиподы, но вот уже двадцать лет мне удается нас совместить в одно единое целое. Окружающие утверждают, что гармоничное.

Что-то горькое слышалось в ее словах. Горечь сквозила сквозь тонкую линию губ, в повороте головы, в изгибе тонкой шеи. Она вообще была похожа на натянутую гитарную струну, нерв которой вибрирует в воздухе, издавая чуть слышный надсадный звук. В прошлом этой женщины, а может, и в настоящем ее семейной жизни крылась какая-то тайна, и Лавров даже не сомневался, что «скелет в шкафу» у Ковалевых точно был.

— У вас что-то случилось? — тихо и участливо спросил он. Видимо, в тембре его голоса было что-то располагающее к себе. По крайней мере, Ковалева не удивилась внезапности вопроса, не рассердилась на бесцеремонность, а лишь улыбнулась еще печальнее.

— Вам кажется, что со мной произошло что-то плохое? Если и так, то было это очень много лет назад. Так много, что столько, возможно, и не живут. Вот вы знаете, я иногда думаю, что совершенная однажды подлость, даже не со зла совершенная, а по недомыслию, под бременем страстей человеческих, возвращается бумерангом. И от этого бумеранга никуда не укрыться, он все равно настигнет тебя рано или поздно.

— Я не понимаю, — осторожно произнес Лавров. Ему казалось, что сейчас эта женщина, Аля, говорит что-то очень важное для расследования, в котором он участвовал, но он никак не мог сфокусироваться, вычленить это важное.

— Боже мой, что же тут непонятного. Вот скажите, у вас дети есть?

— Есть, сын.

— А у меня детей нет, и я уверена, что это наказание за предательство. Вас когда-нибудь предавали?

— Да. — Лавров тяжело сглотнул, вспомнив Веру. — Правда, я вроде никогда никого не предавал.

— Ну вот. А у меня ситуация наоборот. Меня всю жизнь любили, баловали, носили на руках, решали за меня все мои проблемы. И жизнь была легкой и волнующе прекрасной. А я предала и уже много лет за это расплачиваюсь. Ладно, не к месту я этот разговор затеяла, — сказала она, позабыв, что зачинщиком разговора на самом деле был ее случайный собеседник. — Приходите через неделю за букетом. Уверяю вас, что вы останетесь довольны.

Лавров вышел из магазина, перешел дорогу и обосновался на скамеечке в аллее, расположенной вдоль улицы, на которой располагался «Мир цветов». Проезжая часть здесь была разделена узкой, вымощенной тротуарной плиткой яблоневой аллеей. Кроны деревьев уже покрылись легкой зеленой дымкой. Весна в этом году была удивительно ранней. Снег, ржавый, черный, уже весь сошел, асфальт просох, в воздухе пахло весной и счастьем.

Лавров даже принюхался, чтобы убедиться, точно, запах счастья был разлит вокруг, как самые лучшие в мире духи. Это было странно до невозможности. Смерть Веры, горе Степки, непростое сближение, которое шло между ними, отсутствие нормальной работы, необходимость снова социализироваться в обществе слабо располагали к тому, чтобы чувствовать себя счастливым. И все-таки это остро-сладкое, давно позабытое чувство бушевало в груди, возрождая какие-то смутные надежды.

На большом серебристом джипе подъехал Ковалев, нетерпеливо посигналил у входа в магазин, дождался, пока из дверей выскочит маленькая, хрупкая, одетая во все черное фигурка, Аля. Вышел из машины, чтобы открыть дверцу и усадить ее внутрь, тронулся с места, не обращая внимания на сигналящие ему автомобили. Лавров уже знал, что именно в это время Ковалевы всегда ездят на обед. Выбирали они для этого один и тот же ресторан — японский «Киото».

После обеда Аля отправлялась домой и больше в этот день уже не появлялась, видимо, придумывая цветочные композиции дома. А ее муж ехал в принадлежащее фирме тепличное хозяйство, где и выращивали редкие цветы.

После работы Ковалев в первый день наблюдения на часок заехал в бильярдную, во второй — в пивной бар, где выпил кружку пива, и отправился домой. Ровным счетом ничего интересного не было в его перемещениях по городу. И ничего таинственного в его окружении, кроме, пожалуй, одетой в черное Али. Если бы ему, Лаврову, предложили подобрать для нее букет, то он сложил бы его из руты, иссопа и розмарина, символизирующих раскаяние, смирение и горькие воспоминания. Уж что-что, а на языке цветов он за последние две недели научился говорить неплохо.

* * *

Лилю одолевали журналисты. После выхода статьи в «Курьере» она выдержала два шторма, четыре бури и одну истерику от журналистов других средств массовой информации и теперь каждый день давала комментарии и исчерпывающую информацию о ходе расследования то одному изданию, то другому. К счастью, количество выдаваемого она определяла сама, а говорить обо всем и ни о чем научилась уже очень давно. Из ее слов никто, включая преступника, не мог почерпнуть больше, чем она хотела сказать.

Сегодня комментарии запросил телеканал «Город», считающийся одним из самых рейтинговых. Ссориться с ним было нельзя, поэтому время для записи интервью Лиля в своем плотном графике выделила, точнее, урвала. Журналисты, как всегда, опаздывали, и Лиля вздохнула. Гораздо с большим удовольствием она поехала бы сейчас к Бунину и его коллегам, чтобы обменяться новой информацией, но что ж поделать.

Дверь открылась, и, увидев, вошедшего в кабинет журналиста Константина Сколкина, Лиля вздохнула снова. Сколкина она не любила. Это был молодой, амбициозный, дурно воспитанный и страдающий звездной болезнью в тяжелой стадии человек. Он был хамоват, самонадеян и плохо образован, однако считал себя чем-то средним между Леонидом Парфеновым и Владимиром Познером. С Лилей он всегда говорил чуть свысока и с претензией в голосе, как будто она была ему что-то должна. Впрочем, насколько Лиля знала, в должниках у него ходило полгорода.

Минувшей зимой Сколкин сумел прославиться на всю страну благодаря градоначальнику. Заявившись на незалитый вопреки обещаниям властей главный городской каток с роликовыми коньками, он пристал к мэру, как присосавшийся клещ. Мол, давайте я на роликах поеду, а вы на коньках попробуете, вы же лед нам обещали. Не стерпевший подобного хамства мэр пожевал губами и осведомился о фамилии своего собеседника.

— Сколкин, — услужливо подсказал из-за спины мэра кто-то из пресс-службы.

— Склеиваться тебе пора, Сколкин. — И с этими словами мэр повернулся к журналисту спиной и зашагал прочь.

На беду обоих, диалог снимала камера. Сколкин, понадеявшись на то, что своими острыми вопросами войдет в историю, дал знак своему оператору снимать, и в тот же вечер совет «склеиться» широко разошелся по Интернету, попав даже на федеральные телеканалы. Градоначальника клеймили позором, а над журналистом публично смеялись и издевались все кому не лень. С тех пор прошло уже несколько месяцев, а Лиля при каждой встрече ловила себя за язык, чтобы не уточнить, склеился он уже или еще нет.

Публичной порке Константина она была рада, хоть и признавала, что злорадство — нехорошее качество. Она не любила людей, готовых в своих интересах не считаться со средствами и идти по головам, а Сколкин был именно таким — не признающим авторитетов, циничным карьеристом, готовым на любую подлость, если она вдруг окажется ему выгодна.

Оператор, с которым работал Константин, был его полной противоположностью. Лет на десять постарше тридцатилетнего Сколкина, серьезный, малоулыбчивый, очень спокойный. Лиля вспомнила, что зовут его Илья Широков. Почему-то именно у Широкова Лиля всегда хорошо выглядела в кадре. Она знала, что совершенно не телегенична, но по роду своей деятельности была вынуждена регулярно позировать перед телекамерами, давая официальные комментарии от лица следственного управления.

В съемках других операторов она себе не нравилась, а у Широкова всегда получалась красавицей. По большому счету, ей было на это наплевать, но женское тщеславие все-таки тешилось. В общем, Широкову она улыбнулась широко и открыто, а Сколкину кисло, стиснув зубы.

Бодро оттарабанив положенный комментарий и мастерски уйдя от дополнительных ответов (зря Костик считал, что умнее ее, не так это), она выразительно посмотрела на часы. Мол, давайте, ребята, сворачивайтесь. Широков послушно начал снимать камеру со штатива и бережно укладывать ее в кофр, а Сколкин что-то блеял за ее спиной, которой Лиля к ним повернулась, давай знать, что аудиенция окончена. Если нужно, она могла быть той еще заразой.

Словно в помощь, у нее зазвонил телефон. Звонил Бунин, и Лиля радостно выпалила в трубку:

— Да, Ванечка.

— Угадай, где я нахожусь? — уныло спросил он.

— На новом трупе? — У Лили похолодело под ложечкой.

— Ага.

— Где?

— У университета. Тут девушка с крыши сиганула, часа два уж назад.

— И. — Лиля понимала, что Иван не будет беспокоить ее по таким пустякам, как совершенное кем-то самоубийство. — Наше что-то есть?

— А как же. — Иван замолчал, и Лиля слышала, что он прикурил и глубоко затянулся. — В кармане весеннего пальтишки букетик. Здешние преподаватели с кафедры ботаники говорят, что это ноготки.

— Так для них же рано еще, — ошарашенно сказала Лиля.

— Так нашему флористу время года нипочем. Он у нас знает дорогу к братьям-месяцам, может и подснежники в декабре, и ноготки в апреле.

— Может, все-таки совпадение? — с надеждой сказала Лиля. — Может, самоубийство. Предсмертная записка есть?

— Нет, в том-то и дело. И серьги в левом ухе нет. Такая вот канитель. Кстати, одета девчонка бедновато, а сережка оставшаяся приметная — черная жемчужина в бриллиантовой россыпи. Не хухры-мухры. Это все как выяснилось, так сразу нас с Димкой сюда и дернули. Ну и, — он понизил голос, — Баклана твоего.

— Вань, пробивай эту жертву по связям со всеми остальными, а также с нашими основными фигурантами и в первую очередь, — тут она вспомнила про то, что у нее в кабинете журналисты и оборвала себя на полуслове, — по объекту, с которым Сергей работает.

— Понял, ты бы приехала, Лиль, — попросил он. — Ты как-то по — другому все видишь. Нам твой взгляд очень даже пригодится.

— Сейчас приеду, — согласилась она и метнулась к шкафу, чтобы достать пальто.

— Мы с вами, — тут же заявил Сколкин. — Я все равно не отстану, Лилия Юрьевна. Я должен на этот раз обскакать эту стерву Перцеву.

Спорить Лиле было лень, да и некогда. Она понимала, что настырный журналист просто поедет за ней на своей машине, не скрываться же ей было от него, уходя от преследования, как в плохом фильме.

Место преступления было уже оцеплено липкой полосатой лентой, толпа зевак, переговариваясь, стояла по периметру, жадно впитывая наполненный напряжением воздух. Упавшая с крыши девушка, совсем еще юная, с неестественно вывернутыми руками и ногами, лежала на еще не прогретом асфальте. Из кармана ее яркого, сиреневого, очень весеннего пальто выглядывал букетик ярко-оранжевых ноготков. Из машины Лиля успела позвонить Лаврову, тот посмотрел в Интернете, и теперь она уже знала, что означает этот цветок. Отчаяние.

Она пробралась к Бунину и Бакланову. Первый улыбнулся, а второй скорчил недовольную мину. Не обращая на него внимания, Лиля, пошептавшись с Иваном, через несколько минут уже знала, что потерпевшую зовут Дина Кострова, училась она на пятом курсе биофака, родом была откуда-то из Архангельской области, жила в общежитии, обладала легким веселым нравом и никогда не давала поводов думать, что может покончить с собой. Причин для самоубийства у нее не было никаких. Так в один голос говорили ее педагоги и однокурсники.

Узнав все, что ее интересует, Лиля отошла в сторонку, чтобы не мешать, вернее, чтобы еще больше не бесить Бакланова. Тот и так был вне себя от ярости. Шестой труп, а дело даже на миллиметр не сдвинулось с мертвой точки. За это начальство по голове не погладит, а точнее, голову эту скоро снесет. Да еще Ветлицкая, черт бы ее подрал. Крутится под ногами, корчит из себя умную. Помощи никакой, и отвечать-то не ей.

Эти мысли были просто написаны на его широком, перекошенном от злобы лице. По крайней мере, Лиля читала их так ясно, как если бы буквы выступали сквозь кожу. Она не заметила, как к ней подошел Сколкин, и даже вздрогнула от неожиданности.

— А я ее знаю, — сказал журналист. — Она у меня на программе была примерно с полгода назад.

— На какой программе? — спросила Лиля, смутно припоминая, что действительно Сколкин вел на телеканале «Город» какое-то дурацкое ток-шоу, воображая из себя Малахова провинциального разлива. Лиля и малаховскую-то «Пусть говорят» никогда не включала, будучи уверенной в том, что это пошлость несусветная, а уж от подобного зрелища с провинциальным налетом ее вообще тошнило.

— Я программу веду, «Обсудим» называется, — с гордостью в голосе сообщил Сколкин. — Она уже два года все рейтинги бьет. Ну и эта девица была участницей программы, посвященной теме неверности. Она тогда очень откровенно говорила о том, что пережить измену любимого человека практически невозможно. Красиво так говорила, про рубцы на душе, про бездну отчаяния, про то, что это и забыть невозможно, и жить с этим нельзя. Обычно люди камеры боятся, запинаются, краснеют, бледнеют, а она очень уверенно говорила, не стесняясь. Как будто наизнанку перед студией выворачивалась. Искренняя очень девушка.

В голове у Лили появилась неясная мысль. Крутилось что-то, связанное с телевидением, но в царящей вокруг суматохе она никак не могла ухватиться за эту мысль, чтобы сформулировать ее целиком, да и присутствие Сколкина Лилю нервировало.

Она отвернулась от неприятного лица и вдруг увидела широко шагающего к ней Лаврова.

— Я решил приехать, — сказал он, беря ее под локоть и закрывая широкой спиной от сверлящего сколкинского взгляда. — Решил тоже оценить ситуацию. Вы не замерзли, Лиля? Все-таки свежо еще, только кажется, что тепло, а на самом деле долго на улице не простоишь.

— Знаете что, пойдемте в мою машину. Там и поговорим, — решила Лиля. Она действительно замерзла, кроме того, ей хотелось уже избавиться от назойливого внимания журналиста. Он сказал что-то важное, и нужно было обдумать, что именно.

Усевшись в машину, она коротко пересказала их разговор Лаврову.

— Интересно, — сказал он, внимательно выслушав Лилю. — И вокруг Ольги Разумовской на конкурсе красоты журналист этот тоже крутился. Я слышал, как она его обвиняла в том, что накануне ее слишком мало показали по телевизору.

— И Колпину он снимал, — медленно добавила Лиля. — Мне одна сотрудница в детском доме говорила, что приезжало телевидение, и я вспомнила, что видела этот сюжет. Там в кадре был именно Сколкин. Я же профессионально новости смотрю, на такие вещи внимание обращаю. Надо Ивану сказать, вдруг Сколкин имеет отношение и к другим пострадавшим тоже.

— Неплохой способ подбирать жертв, — согласился Лавров. — Люди на камеру делятся своими личными переживаниями, раскрываются, потому что подвоха не видят, пытаются показать себя с лучшей стороны, а хорошему психологу видны все их тайны, понимаете?

— Не сказала бы, что Сколкин — хороший психолог, — покачала головой Лиля. — Но что-то в этом есть.

Она коротко сообщила освободившемуся от осмотра места происшествия Бунину новую версию, возникшую у них с Лавровым.

— Богатая история, — коротко ответил Иван и пообещал собрать информацию.

Уже назавтра «летучему отряду сыщиков» стало известно о том, что Вера Пушникова была гостьей того же ток-шоу про измену, что и студентка Дина Кострова. На программе она горячо отстаивала мысль, что полюбить снова — не преступление, равно как и попытки лучше устроиться в жизни, что нельзя жить с человеком, которого ты разлюбил, просто из жалости или чувства долга, что на самом деле измену легко пережить, а тот, кто цепляется за старые обиды, — слабак и собственник.

Лиля покосилась на Лаврова, однако тот слушал рассказ Ивана с каменным выражением лица, ни один мускул не дрогнул. Дочь Светланы Панфиловой, Елена, была гостьей программы про неизлечимо больных людей и рассказывала, как живется родственникам, у которых на руках угасают родные люди. Бывшую учительницу Людмилу Яновскую Сколкин снимал в новостном сюжете ко Дню учителя. Тогда в Администрации города собирали и чествовали старых педагогов.

Другими словами, журналист канала «Город» Константин Сколкин был лично знаком с каждой из жертв, а также хорошо осведомлен об особенностях их биографии. А потому был тут же включен в список основных фигурантов по «цветочному делу».

Возвращаясь со встречи с коллегами, Лиля чувствовала себя так, как будто вагон разгрузила. Больше всего на свете она мечтала сейчас залезть в ванну, полную горячей воды и пахучей пены, закрыть глаза и хорошенько подумать, разложить факты по полочкам. Но дома ее ждал Гришка, которому она клятвенно пообещала помочь сделать презентацию по предмету «Окружающий мир». Про окружающий мир Лиля могла рассказать очень много, вот только вряд ли ее знание оказалось бы подходящим для второклассников.

Желая оставить всю тяжесть и грязь сегодняшнего дня на лестнице, чтобы не тащить ее к сыну и встретить его с улыбкой, она остановилась, машинально открыв почтовый ящик. Там не могло ничего быть, потому что коммунальные квитанции она уже не только забрала, но и оплатила, писем им никто не писал, и газет они не выписывали. Однако в ящике что-то лежало. Аккуратно протянув руку, хотя завернутый в белое предмет вряд ли мог оказаться бомбой, она достала шуршащий сверток и развернула его. В вощеной бумаге лежал пучок мяты. Обыкновенной душистой мяты, которую она так любила в коктейлях.

Бросив его в сумку, Лиля полезла в Интернет на телефоне. Уже через минуту она расшифровала новое послание убийцы, который подобрался к ней так близко, что знал ее домашний адрес. На языке цветов мята читалась как «подозрение».

Глава восьмая. Пион на рассвете

Любовь — это все.

И это все, что мы знаем о ней.

Эмили Дикинсон

Лавров задумчиво щелкал кнопкой настольной лампы, стоящей в его будке охранника. «Щелк», и маленькое пространство заливал желтый свет, похожий на пластилиновый сыр, выпускаемый в рамках программы импортозамещения. «Щелк», и будка погружалась в темноту, освещаемую лишь светом уличного фонаря. Он стоял далековато от будки, его главной задачей было освещать дорогу, которая от шлагбаума на въезде в поселок поднималась немного и разветвлялась на отворотки, заменявшие здесь улицы. Фонарю не было никакого дела ни до Лаврова, ни до тьмы в его голове, которая никак не желала рассеиваться. И даже щелканье кнопкой не помогало.

«Щелк-щелк»… Вообще-то он уже давно все для себя решил. Он вернется на службу, к ребятам в отдел. Надо только скинуть пяток килограммов да накачать мышцы в спортзале. Но это ерунда, это будет совсем несложно. Вот сейчас они закончат это дело с цветочными убийствами, вместе закончат, и он, Лавров, переговорит с Ванькой Буниным, который ему обязательно поможет. В этом он даже не сомневался.

«Щелк-щелк»… Со Степкой отношения, слава богу, налаживаются. Мальчик уже почти не плачет ночами и даже улыбается иногда отцовским шуткам. Робко, опасливо, но все-таки улыбается. И мама довольна. То ли тем, что они теперь живут все вместе, то ли от того, что видит, что ее непутевый сын действительно возвращается к нормальной жизни. Что и говорить, его добровольная схима излишне затянулась, и сейчас Лаврова самого удивляло, что он так долго этого не замечал.

«Щелк-щелк»… А все-таки символично, что все, что с ним сейчас происходит, выпало на весну. Самое время возродиться и начать жить заново. Весенний воздух, еще прохладный утром, но прогреваемый к обеду, пах обновлением. Там, куда не долетал ветер и было солнечно, на деревьях и кустах уже набухли почки. Лавров каждое утро проверял огромную яблоню во дворе, растущую прямо у стены маминого дома, и ольху, скрипящую ветками прямо у входа в охранную будку. До листьев, настоящих весенних, нежно-зеленых листьев оставалось всего ничего.

«Щелк-щелк»… Мама перед отъездом на работу уже каждый день колдовала на своих волшебных клумбах. Что-то рыхлила, что-то удобряла, что-то подсаживала, что-то, наоборот, выдергивала, хотя клумбы и так выглядели образцово-идеально. Вот все-таки интересно, что мама, технарь по образованию, настолько на «ты» с цветами.

«Щелк-щелк»… Ее тоже зовут как цветок. Ей очень идет ее имя, нежное, как дрожащий на ветру лепесток. И аромат от нее исходит, как от цветка. Тонкий, душистый, манящий, так и хочется вдыхать его снова и снова. Лавров поперекатывал на языке звонкое, как лесной колокольчик, имя Ли-ля, Ли-леч-ка, Ли-ли-я, динь-дон, динь-дон… Вряд ли она согласится на то, чтобы рядом с ней, такой звонкой, такой ясной, находился мрачный тип вроде Лаврова.

Тяжелое, грязное прошлое тянуло его назад, в зловонную мутную жижу, из которой он с таким трудом пытался вырваться. Рискнет ли он, похожий на болотного водяного, приблизиться к ней. Посмеет ли. И как переживет, если она отшатнется в ужасе, не захочет впускать в свою жизнь ни его проблемы, ни его самого. К сожалению, получить ответ на этот вопрос можно было только экспериментальным путем.

«Щелк-щелк»… Рискнуть или не рискнуть? Посметь или не посметь? Обожжет или приголубит? Любит — не любит? Плюнет — поцелует? Сам Лавров на ее месте плюнул бы. И Вера тоже плюнула. Хотя она — не Вера. Это уже абсолютно ясно.

Ночные горячечные мысли бились в голове, отгоняя сон. Впрочем, спать на посту не положено, а он же на посту. Лавров не выдержал и засмеялся. В маленькой охранной будке, больше напоминающей собачью, даже диван имелся, продавленный, как и положено дивану, стоящему в таком месте. Естественно, что охранники укладывались спать, несмотря на все инструкции. К черту инструкции в забытом богом коттеджном поселке. За два года работы тут ни разу не произошло ничего, требующего вмешательства охраны. Открыть шлагбаум, если попросят, помочь поменять колеса, зарядить аккумулятор, вот и все проблемы, которые ему приходилось решать.

Поначалу Лаврова это вполне устраивало. Здесь можно было не жить, а тупо сидеть на обочине жизни, наблюдая, как она течет мимо, поднимая и опуская шлагбаум перед другими. Ночью спать на продавленном диване, днем тоже спать, только наяву, с широко открытыми глазами, которые не фокусируются на увиденном. Да, долго Лаврова это устраивало, а сейчас вот почему-то перестало. Последнее время ему было тесно в будке. Пользуясь весенним теплом, он практически все время проводил на улице, дыша полной грудью, закидывая голову, чтобы полюбоваться на бескрайнюю синь неба. Он как будто заново видел, узнавал, ощущал и небо, и голые ветки деревьев, и остатки грязного снега, съежившегося в тени, и крики птиц, и солнечных зайчиков, то и дело выскакивающих из зеркал проезжающих машин и по-хозяйски располагающихся на окнах будки.

И звуки сейчас звучали как-то по-новому, и запахи Лавров ощущал острее, и краски вокруг были ярче, и струны души были настроены как-то по-другому, совсем не так, как еще месяц назад. Ему было странно, что все эти изменения произошли с ним после смерти Веры. Не по-людски это было, не по-божески. Но с чем еще связать свое странное состояние, больше всего напоминающее невесомость, он не знал.

Вот только недавно ходил по земле, придавленный изменой жены, крушением жизни, и ноги таскал, как будто к ним были гири привязаны, а сейчас почти летает, и все трудности ему нипочем.

— Да ты, брат, влюбился, — чуть слышно пробормотал Лавров себе под нос, и, словно испугавшись, выключил лампу, погрузив будку во тьму. — Да-да, скажи себе правду. Ты влюбился, хотя был уверен, что с тобой этого никогда уже не случится. Поэтому и весна бьет тебе в голову, и птицы поют, и солнце светит, и аромат лилий преследует тебя повсюду.

Тяжело вздохнув, словно признавая собственное несовершенство, он снова щелкнул кнопкой и в неровном желтом свете посмотрел в мутное, изъеденное временем зеркало с помутневшей амальгамой. Из зеркала на него смотрел высокий, чуть оплывший мужик с отросшими лохмами. Соль с перцем, как называла его поседевшую шевелюру мама. Что-то незнакомое почудилось ему в собственном отражении, и, чуть прищурившись, он понял, что именно. Растерянность во взгляде, к которой он привык за последнее время, куда-то исчезла. В зеркале отражался прежний Лавров — решительный, сосредоточенный, со стальным блеском в ясных глазах, из которых куда-то сгинула прочь мутная поволока. Нет, ему определенно шло быть влюбленным.

Перестав мучить выключатель лампы, Лавров придвинул стопку бумаги, достал огрызок карандаша, одиноко болтавшийся в стаканчике на столе, с сомнением оглядел его со всех сторон, вытащил из кармана складной швейцарский ножик, подаренный мамой на какой-то из дней рождения, еще в той, прошлой жизни, подточил карандаш и вывел на бумаге цифру один.

Он может попытаться вернуться к нормальной жизни. Может и должен. И он обязательно попробует, вот только шанс у него всего один — проявить себя в расследовании, вычислить убийцу, доказать Ваньке Бунину, Димке Воронову, всем друзьям и уж тем более врагам, а главное — ей, Лилии Ветлицкой, что он чего-то стоит.

Итак, основной версией следствия стало желание убийцы замаскировать одно совершенное им с конкретной целью преступление другими. Как сказала Лилия Ветлицкая, «спрятать лист в лесу». И все силы следственной группы были брошены на то, чтобы вычислить ту самую «настоящую жертву», изучить круг ее общения, найти человека, заинтересованного в ее устранении. Всего-то и дел… Лавров вздохнул.

Ребята из Ванькиного отдела провели титаническую работу по установлению возможных причин для убийства каждой из жертв. Итак, Вера. Как ни крути, а ее мог хотеть убить только сам Лавров, а главным поводом могла стать ревность и обида. Сергей был не в претензии, что сразу после убийства попал в подозреваемые. Он бы и сам, будучи опером, подумал бы именно на себя. К счастью, по остальным убийствам у него было железное алиби.

Пышнотелая красавица Ольга Разумовская, мечтавшая о короне конкурса красоты, оказалась девушкой крайне амбициозной. К успеху она шла по головам конкуренток, Лавров и сам это видел, когда на конкурсе она добивалась от тележурналиста, чтобы он снимал ее, только ее и никого другого. В повседневной жизни, как выяснилось, она руководствовалась теми же самыми принципами. Перед самым Новым годом Разумовская обставила по карьерной лестнице свою давнюю подругу.

Они обе работали в юридическом агентстве, которое специализировалось на отмазывании молодых людей от армии. Подруга некоторое время назад внедрила новую систему работы, после чего количество заключенных договоров резко пошло вверх. Директор ее работой остался весьма доволен и несколько раз намекнул, что способная девушка в скором времени станет начальником отдела. Предыдущий начальник собирался на пенсию, и вопрос, казалось, был уже почти решен. Однако незадолго до Нового года подруга подхватила пневмонию и ушла на больничный, выйдя с которого с изумлением обнаружила, что отделом командует Ольга Разумовская.

— Кто первый встал, того и тапки, — сообщила она ошарашенной сопернице. — Отделом командовать здоровье нужно, а ты хилая такая, чуть что, сразу чихаешь.

Подруга подобного вероломства не ожидала, в сердцах наговорила много лишнего, в том числе сформулировала начальнику, что именно она о нем думает, а потому тридцатого декабря оказалась вообще без работы, с трудовой книжкой в руках. Все усилия по строительству карьеры пошли прахом, все нововведения, над которыми она сидела ночами, придумывая и создавая свою уникальную систему, теперь использовались без нее, а все лавры достались пышнотелой наглой выскочке, предавшей их дружбу.

Как с изумлением обнаружила оставшаяся на бобах девушка, Разумовской даже не было стыдно.

— Хочешь жить, умей вертеться, — философствовала она, пока зареванная подруга истерически скидывала в коробки свое немудреное барахло. — Жизнь такая, что нужно выгрызать успех, любой ценой идти к нему, понимаешь? Ты не удержалась, разжала руки, я подхватила то, что упало. Так что ничего личного. Не обессудь, подруга.

— Не подруга ты мне, — взвизгнула соперница. — И если ты так поступаешь с людьми, то не удивляйся, что рано или поздно кто-то так же поступит с тобой. Все тебе отольется, слышишь? И мои слезы, и то, что я без работы осталась. Чтоб ты сдохла, мерзавка. А я еще на твоей могиле спляшу, поняла?

Их разговор, в котором явственно звучала угроза, слышали сразу несколько человек, и, хотя незадачливая подруга теперь уверяла, что находилась в состоянии аффекта и убивать Разумовскую точно не собиралась, слов из ее песни было все — таки не выкинуть.

Вспоминая все детали, которые удалось узнать, Лавров машинально рисовал на бумаге только ему одному понятные круги, квадратики, треугольники и стрелочки. Он всегда так делал, когда работал по делу, так ему лучше думалось. Коллеги, теперь уже бывшие, всегда посмеивались над этой его привычкой, называя Штирлицем, но он не обращал на насмешки ни малейшего внимания. Привычка держать под рукой бумагу и карандаш ушла вместе с Верой, работой и жизнью, а теперь вернулась.

Он нарисовал причудливую цифру три и обвел ее жирным кружком. Ирина Колпина, директриса детского дома-интерната. Любопытно, что Лилия Ветлицкая привечает мальчонку, живущего именно там. Тьфу ты, черт. Мысли опять съехали на Лилю, и Лавров усилием воли приказал им вернуться обратно.

Итак, Ирина Колпина. Премерзкое существо, ненавидящее детей. Как выяснилось, детский дом она возглавила после крупного скандала на предыдущей работе. До недавнего времени Ирина Тимофеевна руководила благотворительным фондом. Существовал он в основном на пожертвования одного из крупнейших в их области заводов, однако и взносами частных благотворителей не брезговал. Фонд оплачивал дорогостоящее лечение за границей, покупал квартиры матерям с маленькими детьми, сбежавшим от мужей — извергов, помогал с усыновлением детей, покупал инвалидные коляски, в общем — делал тысячу благородных дел. Ирина Колпина красовалась в телевизоре, давая интервью, в кадре вытирала детям щечки, измазанные шоколадом, придумала провести танцевальное шоу для детей-колясочников, а потом в одночасье была поймана за руку на финансовых махинациях.

Репутация фонда значила гораздо больше, чем преступление и наказание какой-то там Ирины Тимофеевны, поэтому дела заводить не стали, недостачу прикрыли, в Колпину спровадили в тихое и непыльное место — руководить домом-интернатом. Лавров хотел бы просто посмотреть в глаза человеку, в голову которого пришла такая мысль, а еще лучше, по-тихому эти самые глаза выдавить, потому что тот факт, что Ирину Тимофеевну нельзя на пушечный выстрел подпускать к детям, тем более и так обездоленным жизнью, было видно даже слепому.

Кто мог ненавидеть ее настолько, чтобы лишить жизни? На этот вопрос не было ответа. Все люди, которые когда-либо пересекались с нею на жизненном пути, говорили о ней плохо. Очень плохо. Но убить? Родственники, коллеги, настоящие и бывшие, немногочисленные друзья и просто знакомые пожимали плечами. Таких сильных эмоций Колпина не вызывала ни у кого.

Вспомнился случай с незадавшимся усыновлением, когда одна женщина очень хотела забрать себе мальчика из интерната, но его под нажимом Колпиной отдали в другую семью, причем за границу, в Италию. Женщина эта плакала, кругами ходила вокруг интерната, чтобы увидеть приглянувшегося мальчишку, пыталась уговаривать Колпину, умоляла, даже на коленях стояла, но изменить ничего так и не смогла. Мальчика увезли, переведя на счет интерната круглую сумму спонсорской помощи. Как водится, эти деньги Колпина потратила на себя — на покупку нового служебного автомобиля и ремонт в своем кабинете.

Елену Петрову, а именно так звали женщину, нашли и допросили, но ничего к этой истории она добавить не смогла. Колпину она ненавидела и презирала, но понимала, что мальчишке за границей будет лучше, а потому смирилась.

— Я же одна живу, — говорила она сотрудникам полиции, вытирая слезы, которые струились из-под очков с сильными диоптриями. — У меня, конечно, работа есть и квартира, но я ребенку, кроме любви, мало что могу дать. У меня своих детей быть не может, и муж потому от меня ушел, вот я и решила, что хоть кому-то моя ласка сгодится. Но в Италии тепло, там образование хорошее, у семьи этой дом на море, доход — не чета моему. Мальчику там лучше будет. Меня взбесило, конечно, что она его за деньги продала. Она ведь мне так и сказала, принесешь сто тысяч, будет ребенок твой. А откуда у меня такие деньги.

— А как вы собирались усыновить ребенка, если вы в разводе? — уточнил Бунин. Что-то в этом рассказе ему не нравилось.

— Так я мужа уговорила не оформлять развод, пока я ребеночка не подберу. Он согласился. Понимал, что мне это важно. Живем мы отдельно, а по документам муж и жена. Я сейчас документы на другого малыша оформляю, из Дома малютки. А потом сразу разведемся.

Елена Петрова имела веский повод ненавидеть Ирину Колпину, однако тихая и скромная менеджер по продажам никак не походила на убийцу еще пяти человек, тем более что все ее мысли сейчас были о будущем ребенке, которого примерно через месяц она уже могла забрать домой.

Успешная предпринимательница Ольга Яковлева тоже с ходу опровергла домыслы о том, что у ее тети Людмилы Яновской могли быть враги.

— Что вы. — Она даже засмеялась, услышав просьбу подумать, кто мог желать смерти ее тетке. — Она за свою жизнь мухи не обидела. Удивительно светлый был человек. А уж как ее ученики любили.

— Что ж не проведывали ее ученики-то? — спросил Дмитрий Воронов, проводивший беседу с Яковлевой. — Одиноко жила ваша тетя.

— Так ведь у каждого своя жизнь, — покачала головой Яковлева. — Я на своем примере знаю, как это трудно — помнить о чем-то еще, кроме своего бизнеса. У людей семьи, работа, проблемы. Вроде и надо бы одинокую старуху проведать, а некогда. Так что я никого не осуждаю. И тетя никого не осуждала.

Елена Панфилова на вопрос о том, кто мог хотеть избавиться от больной матери, и вовсе ответила неадекватно.

— Так и запишите, что я хотела, — с вызовом в голосе заявила она. — В глубине души, конечно. И муж мой хотел, потому что в доме все пошло кувырком. Вы знаете, каково это с утра до вечера слышать стоны? Вы думаете, можно привыкнуть к тому, что в доме пахнет лекарствами и мочой, что человек, который тебя вырастил, превращается в беспомощное растение? Она же только мычала и ресницами хлопала, вот пойди пойми, что болит, что хочет, чем помочь. Мы мучились, она мучилась, да мы бога молили, чтобы это все поскорее закончилось. Я и в передаче на телевидении сказала, что это невыносимо — любить и ненавидеть родного человека одновременно, а приходится, и все из-за болезни этой проклятой.

И, сказав это, она горько заплакала.

Кружков и стрелочек на лежащем перед Лавровым листочке становилось все больше. Информация систематизировалась и укладывалась в голове на отведенные ей полочки и ячейки. Он точно знал, что так ничего не забудет, не потеряет, и в нужный момент любая деталь будет услужливо вытащена подсознанием из закоулков памяти и использована по назначению. Именно так он еще совсем недавно распутывал самые сложные дела.

Лавров не сомневался, что и в данном случае преступник будет наказан. Как там говорил товарищ Жеглов? Наказаний без вины не бывает? Так и вины без наказания тоже не бывает. Не по справедливости это, а жизнь на самом деле очень справедливая штука. Рано или поздно, а возмездие настигает за любые грехи, даже самые незначительные.

Он отшвырнул карандаш и с хрустом потянулся, разминая затекшую спину. Ну почему так получается, что у каждого человека обязательно есть скелет в шкафу? Почему нельзя жить, не нанося никому ран, не причиняя боли, не предавая, не обгоняя на виражах, не ставя подножек? Риторические вопросы не требовали ответа, да и не знал никто ответа на них. Практически любую из жертв было за что не любить, да что там не любить, ненавидеть.

Если бы убийца был психом, то вполне возможно, что его целью было бы выражение именно этой нехитрой мысли — все мы живем, порождая смертельных врагов. Но согласно психиатрическому заключению, теперь уже по настоянию Лилии Ветлицкой, сделанному по официальным каналам, психом и маньяком он не был. Эту информацию пока держали в тайне от средств массовой информации, чтобы преступник оставался в неведении, что они поняли его хитрость. Однако, по большому счету, это ни к чему не приводило. Новых жертв, к счастью, не было, равно как и сдвигов по расследованию предыдущих убийств. Первое вселяло осторожный оптимизм, за второе руководство снимало головы. Следователь Бакланов, как казалось Лаврову, вообще уже поседел. Хотя Бакланова ему было не жалко.

Вот за Бунина и Воронова, которые в последнюю неделю даже спать домой приходили не всегда, он переживал. И за Лилю. Она еще больше похудела и осунулась, видно было, что расстраивается по-настоящему. Почему именно это преступление стало для нее очень личным? У Лаврова не было ответа на этот вопрос, причем ему казалось, что сама Лиля ответа не знает тоже.

Мысли привычно съехали на нее. Он вспоминал, как ветер взметает ее легкие волосы, как развевается тонкий шелковый, не совсем по погоде, шарф на длинной шее, как поблескивают на солнце маленькие бриллиантики в прозрачных розовых мочках ушей, как она морщит тоненький носик, когда смеется, как двигается ее горло, как она теребит часы на изящном запястье.

Лавров всегда исподтишка разглядывал ее, когда они встречались. Больше всего на свете ему хотелось узнать, какая она на вкус, насколько мягкая и нежная у нее кожа, как она двигается и стонет в порыве страсти. По ночам он представлял строгую и неприступную Лилию Ветлицкую в постели, своей постели. Воображение услужливо подсовывало ему картины, от которых он вдруг забывал дышать. В его фантазиях она изнеможенно падала на подушки, закрывала глаза в блаженной истоме и вдруг протягивала руку, чтобы взъерошить ему, Лаврову, волосы на затылке. Когда-то, в детстве, так делала мама, а потом он вырос и стал стесняться этого жеста, и мама быстро от него отучилась, уважая сыновнюю взрослость, и так и не приучилась обратно, хотя с годами он стал просто мечтать, чтобы она ерошила его волосы. Она, а теперь еще и Лилия Ветлицкая. Хотя всем понятно, что этого никогда не будет. Делать ей нечего, как ерошить волосы какому-то там Лаврову. Неудачнику и слабаку.

Он вздохнул, горько и отчаянно, как вздыхают только от большого горя, и снова взялся за карандаш. Думать о работе, а он почему-то считал это именно работой, было гораздо проще, чем о Лилии Ветлицкой.

Итак, шестая жертва, Дина Кострова. По словам подруги, незадолго до Нового года она рассталась со своим любовником и страшно переживала по этому поводу. Преподаватели, однокурсники ни о чем не догадывались. Дина была закрытым человеком, предпочитая не делиться ни с кем личными переживаниями, и только близкая подруга, с которой они в общежитии жили в одной комнате, знала о том, что девушка часто плакала. Правда, в депрессии она была лишь до Нового года, а затем успокоилась и даже как-то повеселела. Говорила, что неудачная любовь — это не конец жизни, а всего лишь новый эмоциональный опыт. Это было странное заявление для молодой девушки, но подруга не смогла ответить на вопрос, что именно та имела в виду.

— А кто был ее любовником? — спросил Иван Бунин.

— Не знаю, она скрывала это даже от меня. Говорила, что он очень известный в городе человек и, естественно, женат, поэтому она должна хранить тайну.

— В жизни не поверю, что девушка может никому не проболтаться, — усомнился Воронов. — По опыту своей жены знаю, что все женщины — ужасные болтушки.

— Ну, не знаю, — свидетельница на это немного резкое замечание не обиделась, — мне она никогда ничего такого не рассказывала. Правда, у нее есть одна очень близкая подруга, школьная. Она осталась в Вельске, в том городке, откуда Динка родом. Может, она и знала. Динка как раз на Новый год в Вельск ездила, может, и просветленная такая вернулась, что ей подружка мозги промыла.

— А как зовут подружку?

— Наташа, кажется. Вы простите, но я же с ней не знакома. Дина с ней по телефону каждый день разговаривала, так вроде Наташа.

В тот же день сыщики написали запрос в Вельское отделение полиции с просьбой установить школьную подругу Дины Костровой, Наташу, и с ней поговорить. А вот однокурсница больше им ничем помочь не могла.

— А скажите, — спросил у нее Бунин, — как вы считаете, Дина могла повеселеть от того, что решила шантажировать своего любовника? Что-то вымогать?

— Нет, что вы. — Девушка испуганно всплеснула руками. — Динка очень тихая была и порядочная. Она не могла бы ни мстить, ни шантажировать. И потом, она очень его любила, этого человека. Вот так по-настоящему, как в романах пишут.

«Месть», «шантаж» написал сейчас Лавров на исчерканном вдоль и поперек листе бумаги. Глядя на составленный им список жертв и проставленные рядом с их именами только ему понятные значки, он напряженно подумал, кто из шести человек все-таки мог быть реальной жертвой убийцы. Этот вопрос задавали все члены следственной группы. На вчерашнем совещании Бунин спросил мнение всех.

— Да уж не бабки, — фыркнул присутствующий на совещании капитан Зубов. — Эти-то уж точно никому не нужны. Их и так со дня на день бы бог прибрал. — Лиля укоризненно посмотрела на него. — Я так чую, студентка это. Дина. Любовничек высокопоставленный ее убрал, тут как пить дать. Вот попомните вы мое слово, нахлебаемся мы еще, если это окажется чиновник какой-нибудь или депутат. Избавился он от девушки, чтобы харизму ему не портила. Выборы же на носу. А всех остальных для прикрытия мочканул. Точно вам говорю. Так что ждем ответа из Вельска.

— Как версия годится, хоть и не думаю я, что наши политики такие кровожадные, — кивнула Лиля. — Еще какие варианты?

— Колпина? — с сомнением сказал Лавров. — У нее действительно были враги. И эта незадавшаяся усыновительница на вид может быть тихой, а внутри ого-го какие демоны. У отчаявшихся людей демоны отчаянные. И еще Разумовская. История с подсиживанием коллеги по работе тоже не очень красивая.

— Роем в этих трех направлениях, — согласилась Лиля. — Сначала отрабатываем эти версии. Потом более внимательно смотрим на остальных.

Увидев поперечную складку, разрезавшую ее высокий лоб, Лавров понял, что она недовольна.

— Что-то не так, Лилия Юрьевна? — спросил он. Все остальные внимательно на них посмотрели. Лавров тут же покраснел, чувствуя себя нежной институткой, а затем озверел от злости на самого себя.

— Сергей, зовите меня Лилей. Так проще, — устало попросила Ветлицкая. — Нужно понять принцип, по которому он отбирал остальных жертв. Мне Инна Полянская, то есть журналистка Инесса Перцева, сказала, что схема должна быть простой и не иметь исключений. Меня тревожит то, что мы не можем реконструировать его схему.

— Может, все-таки тележурналист? — спросил Зубов. — Мы же установили, что он со всеми жертвами был знаком.

— У журналиста алиби. — Бунин с досадой махнул рукой. — Это абсолютно точно. Константин Сколкин во время совершения всех преступлений, кроме убийства на конкурсе красоты, либо снимал сюжеты, либо пропадал на монтаже. Он все время был на глазах у нескольких человек, так что он — точно не убийца.

— Все-таки какая-то связь с телеканалом «Город» должна быть, — упрямо сказал Воронов.

— Может, убийца видел их всех по телевизору и именно так отбирал своих жертв? — предположил Лавров. — Понимаете, он их не снимал, как журналист, он смотрел на них, как зритель. И брал на заметку.

— Откуда зритель мог узнать, к примеру, что Людмила Яновская одинока? В сюжете ко Дню учителя про это ничего не говорилось, — усомнился Зубов.

— Это могло по ходу выясниться. Он мог подобрать гораздо больше жертв, а потом начать изучать их жизненный уклад более внимательно. Он вообще довольно легко приспосабливается к обстоятельствам. Не побоялся убить Веру в машине перед салоном красоты. Или Разумовскую в толчее конкурса. Оказалась бы Яновская неодинокой, он придумал бы что-нибудь другое.

— Может быть, — задумчиво произнесла Лиля. — Только для нас, ребята, это плохо. Очень плохо. В городе живет пятьсот тысяч человек. У телеканала охват аудитории, согласно социологическим опросам, не менее шестидесяти процентов. Это я вам говорю, как человек, плотно работающий со средствами массовой информации. Так что вычислить одного потенциального зрителя, который видел все сюжеты и программы Сколкина и положил их в основу своего преступления, нам точно не под силу.

— Ты только что сказала что-то важное, — пробормотал Лавров. Все снова оглянулись на него, сидящего в углу, но на этот раз он не застеснялся и не бросился краснеть, как барышня на первом свидании. — Что-то очень важное, только я никак не могу сформулировать, что именно.

Совещание закончилось, и они разошлись. Лавров очень хотел проводить Лилю до дома, надеясь, что отыщет ту неясную тень, которая бродила по закоулкам его сознания, но уже опаздывал на ночную смену, а потому, выйдя на улицу, скомканно попрощался и уселся в свой видавший виды автомобиль. Мама все предлагала купить ему новый, но он гордо отказывался. Стеснялся своей материальной от нее зависимости. Заведя мотор, он проследил, как Ветлицкая села в свой маленький ладный автомобильчик и лихо рванула с места, даже не повернув головы в его сторону. Ну и правильно. Так и должно быть.

Лавров поехал домой, мрачный и недовольный собой. Сейчас, запертый в четырех стенах маленькой будки, в которой он был вынужден коротать время до утра, он вдруг четко понял, что показалось ему важным в словах Лили. На телеканале «Город» работало несколько десятков сотрудников, но неведомый преступник отчего-то выбирал своих жертв именно в сюжетах и программах Константина Сколкина. Кто мог так пристально следить именно за его творчеством? И почему? Ответ на этот вопрос должен был привести к преступнику.

* * *

Она не могла так поступить. Броситься с крыши, боже мой, какое малодушие. Она никогда не казалась ему малодушной. Его и привлекло в ней бесстрашие, вызов даже, который читался в ее бездонных серых глазах. Она была похожа на щенка. Грациозного пушистого щенка, не очень уверенно стоящего на ногах, но бесстрашно изучающего неведомый доселе окружающий мир.

Когда-то давно, в прошлой жизни, такой была Сашка. Хрупкой, изящной, но храбро преодолевающей любые преграды. Он полюбил ее именно за это странное, едва возможное сочетание хрупкости и отваги, которое влекло его с такой силой, что становилось невозможно дышать.

Лёка была понятной, прямолинейной и надежной, как скала. Никакой тайны в ней и в помине не было, как и женской манкости, на которую мужчины западают так сильно, что не оторвать. Вот в Сашке ее было хоть отбавляй, и в Дине тоже. Дина вообще во всем напоминала ему Сашку. Не ту, какой она стала сейчас, съеденная изнутри неизбывным чувством вины перед Лёкой, а ту давнюю Сашку, которую он когда-то полюбил и которую потерял навсегда.

Нет, физически она была. Хрупкая изящная женщина из плоти и крови. Она вместе с ним пила вино и ела мясо — больше всего на свете она любила котлеты по-киевски и еще отбивную из мраморной говядины, чтобы обязательно с кровью. Она ложилась с ним в постель, но за двадцать лет ни одной искры он так и не смог выжечь из ее совершенного, бесподобно сложенного, словно алебастрового тела.

Она по-прежнему рисовала, много, жадно, будто пытаясь выплеснуть на бумагу бушевавшее в ней отчаяние. Она читала ему вслух, ездила с ним на охоту, накрывала пледом, когда он болел, и при этом оставалась где-то далеко-далеко, будто и не с ним. Пожалуй, именно на охоте она ненадолго оттаивала и превращалась в себя прежнюю. Не рядом с ним, нет, рядом с братьями, рядом с охотничьими собаками, рядом с той привычной ей деревенской жизнью, в которой она родилась и выросла, от которой сбежала в город и которой так разительно не подходила. Только в лесу она как будто начинала дышать полной грудью.

Он не препятствовал ее частым поездкам к родным. Наоборот, даже загородный дом построил совсем рядом, в соседнем коттеджном поселке, из которого до любимого ею леса было рукой подать. Он бы и на деревенский дом согласился, если бы она захотела. Но она не хотела. Уже ставшая привычной цивилизация — канализация, водопровод, горячая вода, Интернет — не отпускала ее насовсем. Живя в доме со всеми удобствами, к которому можно было подъехать по асфальтированной дороге чуть ли не до самого крыльца, она тем не менее частенько уходила по полям, чтобы проведать родных и потрепать собак по загривкам.

Неизменные джинсы, стеганая курточка, платок на черной, как смоль, голове (только он знал, что под стойкой краской она совсем уже седая, поседела в одночасье в самой молодости, когда узнала, что Лёка наглоталась уксуса), резиновые сапоги. Даже в таком наряде она смотрелась стильно. Фея — не фея, инопланетянка — не инопланетянка… Он и сам не мог разобрать.

Окружающие считали ее странной. Впрочем, таковой она была, даже когда он только-только с ней познакомился. Не зря же у нее даже подруг не было. Кроме Лёки. С годами странности кристаллизовались, оформились, стали фактурными, выпуклыми, четкими, и он все чаще с тревогой думал, что, пожалуй, вскоре настанет время показать ее врачу.

Что скрывать, он устал от служения ей. Устал терпеть чудачества, прощать постоянную хандру. Устал смотреть, как она сворачивается клубочком в большом глубоком кресле, и так, накрывшись пушистым платком, может пролежать час, два, пять, практически не моргая глядя на огонь в камине. Однажды она пролежала так сутки, не реагируя на его зов, не сделав ни глотка воды, не засыпая и даже не прикрывая глаза.

Несомненно, она была очень талантливой, но и от ее таланта он тоже устал. Ему хотелось чего-нибудь более обыденного, приземленного, простого. Хотелось картошки с копченой скумбрией, но такую еду Сашкин чуткий желудок не воспринимал, так же, как и нос не воспринимал запах. Хотелось блинов с вареньем, но представить себе Сашку, пекущую блины, было невозможно. Инопланетянки не разливают по сковородкам жидкое тесто.

Он считал невозможным для себя изменять ей. Это было все равно что пнуть щенка, ластящегося к твоим ногам. С той только разницей, что Сашка никогда к нему не ластилась. А потом встретил Дину, и вся тщательно выстроенная им линия обороны полетела к чертям.

Дина обладала всеми Сашкиными достоинствами, но при этом не имела Сашкиных недостатков. Вот уж кто ластился к нему так истово, что слезы на глаза наворачивались. Он знал, что Дина теперь просыпается утром ради него. Как там поет Елена Ваенга? «Я болею тобой, я дышу тобой, знай, что я тебя люблю»… Дина прислала ему ссылку на эту песню в мессенджере, в котором они переписывались, и он, прослушав первый куплет с припевом, задохнулся от приступа нежности. Да, она действительно им болела, как когда-то Сашка. Как он Сашкой.

Под его истосковавшимися по ответной реакции пальцами она раскрывалась ему навстречу, как пион на рассвете. Капли утренней росы, ароматные, острые стекали по его рукам, вызывая такое безудержное желание, которого он не испытывал с юности. Рядом с ним лежала, дышала, билась в экстазе Сашка, но не алебастровая, холодная, недоступная, а горячая и сладкая, как тягучий клеверный мед. Он все время контролировал себя, чтобы случайно не забыться в этом медовом плену и не назвать ее Сашкой. «Она Дина», — говорил он себе и, целуя ее, сначала нежно, потом настойчиво, потом страстно, доводя ее и себя до исступления, он все время повторял в голове ее имя, чтобы не забыть, не оговориться.

Впервые за последние двадцать лет он был счастлив. И понимал, что его счастье в чем-то ненормально, в чем-то преступно, в чем-то аморально. Для этого счастья нужны были две женщины — юная Дина, с которой он встречался украдкой, погружая пальцы, губы, а потом и всего себя в горячий топленый мед, и поседевшая Сашка, холодная, неприступная, просто снежная королева. И без них двоих слово «счастье» отныне никак не складывалось.

Если бы он только мог, то жил бы с ними обеими, приводя мир вокруг себя в долгожданное равновесие. Но на это не согласилась бы ни одна из них. Он просто видел, как Сашка недоуменно поводит своим совершенным плечиком и исчезает из его жизни. Он точно знал, что на самом деле совершенно ей не нужен. Ничего не изменилось бы в ее мире, если бы его вдруг не стало. Кто-то другой, скорее всего братья, не чаявшие в ней души, взяли бы на себя заботу о ее бренной оболочке, а ее внутренний мир был наглухо закрыт вообще для всех. Он точно знал, что и Дина никогда не согласится жить в гареме. Даже в его гареме.

Впрочем, Дина была согласна на то, чтобы стать его запасным аэродромом. Она очень хотела ребенка от него. И он в какой-то момент дрогнул, поддался искушению. В конце концов, разве он не заслужил, чтобы у него был сын? Они вместе строили планы, как он снимет Дине квартиру, при его доходах он вполне мог себе позволить содержать хоть десять любовниц с внебрачными детьми, как будет хотя бы иногда выбираться с ней и их сыном на море, как поведет сына в первый класс.

Нет, не зря на его руке не просматривалась линия счастья. Об этом ему еще в детстве сказала бабушка, которая, изучив его руку, назвала внука бедовым и с тех пор всегда смотрела жалостливо, как на убогого. Он почти сразу забыл, что у него какие-то не такие руки, и вспомнил в тот день, когда нашел Сашку в ванне с перерезанными венами. Она с утра не пошла на работу, сказавшись больной. Она и выглядела больной, с мутными от внутреннего жара глазами. И он, укрыв ее пледом и оставив литровую пивную кружку наспех сваренного морса, уехал по делам, которых всегда было так много, что все и не переделать.

Он не должен был заезжать днем домой, не успевал между бесконечными встречами, но все-таки заехал, потому что его неотступно грызло беспокойство. Заехал и нашел ее. Сашка была в том пограничном состоянии, когда сознание еще не покинуло тело, но мозг уже не воспринимает реальность. Он вытащил ее из воды, которая успела остыть, Сашка не могла принимать горячую ванну, сердце заходилось, она и сейчас улеглась в прохладную воду, что немного уменьшило кровотечение.

Вытащил, завернул в махровую простыню, которая тут же пропиталась ее кровью. Наложил жгуты, перевязал руки. Вызвал врача, проверенного и надежного, который под местным наркозом наложил несколько швов и согласился никому не рассказывать об увиденном. Если бы Сашку упекли в психушку, она бы этого не пережила. Лёка пережила, она всегда была стойкой, а Сашка бы сломалась совсем, бесповоротно.

— Я знаю, что у тебя Дина, — сказала ему Сашка бесконечно усталым голосом, когда врач ушел, и они наконец-то остались вдвоем. — Я ходила в институт на нее смотреть. Ты будешь с ней счастлив, ты достоин этого. А я всегда всем только мешаю.

— Ну что ты, — сказал он, морщась от острой боли, с недавнего времени поселившейся за грудиной. — Как ты можешь мне мешать, я тебя люблю.

— Я мешаю тебе быть счастливым. Уже второй раз в жизни мешаю. Меня не будет, и ты станешь свободен.

— Я тебя люблю, — повторил он. — Всю свою жизнь люблю. И никто мне не нужен, кроме тебя.

— Прости, я не нашла уксус, — сказала она и заплакала, и он тоже заплакал, представив, как бы мучилась она, если в их доме был уксус. Лёка выдержала эти нечеловеческие страдания, перенесла восемь мучительных операций, вернулась к нормальной жизни, а Сашка нет, не смогла бы.

Как же он ошибся, думая, что Сашка легко уйдет в сторону, узнав о его измене. Точнее, она и хотела уйти, но не в сторону, а навсегда, насовсем. И допустить этого он не мог. Он в одночасье расстался с Диной, понимая, что убивает ее своими словами. Но ведь и себя он этим убивал тоже. Он бы убил всех, лишь бы только Сашке стало чуть-чуть легче.

Он знал, что Дина справилась, выстояла, переплыла ту реку отчаяния, которая у каждого человека встречается хотя бы раз в жизни. Он следил за ней, наблюдал, как она идет в институт, поджидал во дворе общежития, разумеется так, чтобы она его не видела. Он чувствовал ее грусть, ее горе, ее боль. Он видел, как они сменяются внутренним спокойствием, даже равнодушием, что ли. Она была молодой и сильной и несчастную первую любовь перенесла так же легко, как в детстве ветрянку. Дина переболела им и пошла на поправку. А потом бросилась с крыши.

Он убил Дину. Что ж, с этим нужно жить дальше. В его непутевой жизни были только три женщины. И все трое пытались из-за него покончить с собой. Третья попытка оказалась удачной, только и всего. Единственное, о чем он просил Бога с момента Дининой смерти, чтобы об этом не стало известно Сашке. За двадцать лет она так и не смогла оправиться от вины перед Лёкой. Вины перед Диной она бы уже не вынесла. Так что пусть за все случившееся перед Богом и людьми ответит он один.

Глава девятая. Разочарование желтых гвоздик

Прошлое бывает слишком тяжелым для того, чтобы повсюду носить его с собой. Иногда о нем стоит забыть ради будущего.

Джоан Роулинг

После третьих выходных, проведенных вместе с Матвеем, Лиля поняла, что хочет усыновить мальчика. Решение пришло неожиданно, но оказалось необратимым. Лиля просто проснулась посреди ночи, как от толчка, потому что ей снился Матвей. Он бежал по длинному коридору интерната навстречу ей, широко раскинув руки. Несмотря на то что бежал он со всех ног, расстояние между ними почему-то не сокращалось.

Во сне Лиля тоже бежала к нему навстречу, закидывая на плечо тяжелую сумку. Сумка била по бедру, сбивала темп, с каждым шагом становилась все тяжелее. Лиля бежала, преодолевая сопротивление воздуха, который, казалось, сгущался вокруг. Вязкий, словно масляный, он забивал ноздри, от него слезились глаза, коридор двоился, расплывался, казался все уже и уже, а мальчик, с которым ей нужно было встретиться во что бы то ни стало, все еще оставался слишком далеко, ни дотронуться, ни достать. Ощущение беды становилось таким явным, что хотелось закричать, предупредить Матвея о неведомой опасности. Лиля открыла рот, но не могла произнести ни звука.

От ужаса, что онемела, она дернулась, проснулась и села на кровати, тяжело дыша. Пижамная майка на груди была совершенно мокрой от пота. Влажные волосы прилипли к шее, почему-то дрожали ноги. Лиля перевела дыхание, встала с кровати и прошлепала до входа во вторую комнату, где, тихо посапывая во сне, безмятежно спал Гришка.

Глядя на сына, такого уютного, домашнего, принадлежащего ей на сто процентов, она вдруг поняла, что хочет усыновить Матвея. Их с сыном квартира была просторной (хвала бандитским доходам Аркадия Ветлицкого), и в комнате Гришки вполне нашлось бы место для второго письменного стола и еще одного шкафа.

«А кровать двухъярусную купим», — подумала Лиля. Усыновление Матвея уже стало для нее делом решенным.

Утром Лиля осторожно поинтересовалась мнением Гришки. Ее восьмилетний сын неожиданно просиял.

— Мама, мамочка, как же здорово ты придумала. — Не в силах сдержать эмоции, Гришка спрыгнул со стула и начал приплясывать по кухне. — Я всегда хотел, чтобы у меня брат был. А теперь он у меня будет. И я не буду один дома сидеть, когда ты на работе, а бабушка болеет. И мы будем книжки вместе читать. — Он вдруг успокоился, подошел вплотную к Лиле и прижался к ее плечу. — Мамочка, это же неправильно, чтобы дети в интернате жили. Им же там плохо.

— Всех не спасешь, Гриш, — тихо сказала Лиля, в горле у которой набухал ком.

— Всех нет, но одного-то можно, — серьезно ответил сын, и она вдруг подумала, что для своих восьми лет он очень взрослый. — Мы спасем Матвея, а другие еще кого-то, вот и будет лучше, правда?

— Правда, мой хороший. — Лиля потрепала его по голове и чмокнула в макушку. — Допивай свой чай и беги одеваться, а то ты в школу опоздаешь, а я на работу и будет нам не хорошо, а плохо.

Перед тем как начать оформлять документы, нужно было спросить еще мнение самого Матвея. В том, что он обрадуется, Лиля не сомневалась, но соблюсти приличия все же стоило. Несколько дней ее рабочий график был так плотно заполнен делами, что она не могла даже помыслить о том, чтобы вырваться в интернат. Пришлось ждать до следующей субботы, когда они снова договорились все вместе сходить в кино, в кафе и даже съездить в контактный мини-зоопарк, который держал в тридцати километрах от города один из фермеров.

За Матвеем она поехала одна, оставив Гришку дома.

— Мы за тобой заедем, ладно, Гриш? — сказала она сыну. — Мне с Матвеем поговорить нужно, а при тебе он может стесняться.

— Ладно, я понимаю, — пожал плечами Гришка. — Я пока еще один этап компьютерной игры пройду, мне тут в чате мальчик из Шотландии пишет, с ним интересно, даже отрываться не хочется.

— К нашему приезду уж оторвись, пожалуйста. — Лиля засмеялась. — Точно надо тебе заводить реального, а не виртуального друга.

— У меня есть друзья офлайн, — серьезно заявил Гришка, и она чуть не покатилась со смеху. — Тот же Матвей, да и Степа тоже. И ребята в классе, не все конечно, но некоторые. Так что ты за меня не тревожься, мама.

Насчет Гришки действительно можно было не волноваться. Этот парень все делал основательно и правильно. В дом-интернат Лиля ехала улыбаясь.

От ее известия Матвей сначала остолбенел, а потом заплакал. Плакал он горько и как-то по-взрослому, беззвучно, не всхлипывая. Круглые прозрачные горошины текли по его щекам, и он ловил их языком. Глядя на него, Лиля чуть не разревелась сама.

— Ну что ты, маленький, — прошептала она и, присев, прижала мальчишку к себе. — Не плачь. Я постараюсь быстро оформить все бумаги и сразу заберу тебя насовсем. Будешь с Гришей жить в одной комнате. В школу тебя переведем, которая у нас рядом с домом. Вот только я много работаю, так что меня почти никогда нет дома, ничего?

В голове мелькнула запоздалая мысль, что ей, матери-разведенке, могут и не отдать еще одного ребенка, но Лиля прогнала ее как неконструктивную. В конце концов, она была уверена, что сможет уговорить Ветлицкого снова на ней жениться ненадолго. Потом опять разведутся, не проблема. А откажется Аркадий, так она договорится о фиктивном браке с кем-нибудь еще, да вон, хоть с Сергеем Лавровым. А что такого? Он же неженат. И спасти Матвея не откажется точно, даже если для этого нужно будет жениться на ней, Лиле.

На этом месте мысль засбоила, а щеки начали наливаться предательской краснотой. Лилю даже в жар бросило от одной только мысли о том, что Сергей может на ней жениться. И что это с ней такое, интересно. Никогда ей не становилось жарко от мыслей о мужчинах. Даже Ветлицкий в их лучшую пору оставлял ее голову холодной. Она была искренне уверена, что устроена слишком рационально для настоящих страстей. И вот, поди ж ты, краснеет, как тургеневская барышня при упоминании первого свидания.

Погруженная в мысли о Лаврове, Лиля не сразу обратила внимание, что Матвей что-то горячо шепчет ей в ухо.

— Что ты сказал, малыш? — спросила она. — Повтори еще раз, пожалуйста. Я задумалась.

— Я говорю, что она ни за что не даст меня усыновить, — горько сказал мальчик, и Лиля снова ничего не поняла.

Она — это кто? Мама Лили? Так она привыкла доверять своей сумасбродной дочери. Лавра, мама Сергея? Так она тут вроде бы и ни при чем? Новая директриса интерната? Тут Лиля даже усмехнулась немного. Не родился еще человек, которому было бы под силу встать у нее на пути.

— Ты про кого говоришь? — осторожно спросила она, потому что горе Матвея было неподдельным.

— Про тетку мою.

— Какую тетку?

— Тетку Наталью. Это мамина двоюродная сестра. Она за городом живет. У нее дом свой, двухэтажный. Коттедж благоустроенный. Муж в банке работает, и тетка Наталья сама тоже. Когда мама умерла, они меня к себе в семью жить не взяли, сказали, что я слишком шкодный. А я всего-то вазу у них один раз разбил. В общем, меня в интернат определили, но тетка запрет оставила на мое усыновление. Пока она согласие не даст, меня нельзя усыновить. Я ведь в родительской квартире прописан, и тетка ее сдает, а если меня усыновят, то и квартиру придется отдать.

Основное чувство, которое сейчас испытывала Лиля, называлось гадливостью. Она пыталась и не могла представить женщину, у которой есть собственный загородный дом и вполне приличные доходы и которая не только отпускает в детдом племянника, но еще и запрещает усыновление, чтобы не лишаться нескольких тысяч от сдачи его жилья.

— С тетей я разберусь, — пообещала она Матвею, и по ее застывшей улыбке он понял, что да, действительно разберется.

Садясь в машину, он все еще продолжал плакать, но теперь уже улыбался сквозь слезы неуверенной, слабой, но очень ясной улыбкой.

— Я буду хорошо себя вести, — сказал он, пристегивая ремень. — Ты не думай. Я и посуду буду мыть, и картошку чистить, и полы пылесосить. И вообще делать все, что скажешь.

— Матюш, я же тебя в сыновья беру, а не в слуги, — засмеялась Лиля. — Уборку у меня домработница делает, тарелки и чашки машина посудомоечная моет. Так что разберемся мы уж как-нибудь с домашними обязанностями. На троих разберемся, ты, я и Гришка.

На этих словах ей почему-то опять вспомнился Лавров, и она даже вздохнула легонько, но так, чтобы Матвей ничего не заметил. Это был очень чувствительный мальчик, и ранить его сомнениями, что она, пожалуй, жалеет о своем решении, она не хотела ни за что на свете.

Зазвонил телефон, и Лиля полезла в карман, радуясь, что может отвлечься от своих несвоевременных мыслей. «Сергей Лавров» было написано на экране, и она, как всегда при его звонках, почувствовала, что сердце забилось быстрее.

— Да, — радостно выпалила она в трубку, успев подумать, что он, наверное, удивляется такой явной ее радости.

— Лиля, здравствуйте. — Он говорил, чуть запинаясь, будто от смущения, и она тоже засмущалась, неведомо от чего. — Я хотел узнать, не собираетесь ли вы с детьми сегодня куда-нибудь. А то мы со Степой ищем себе компанию.

— Собираемся, — призналась она. — Мы хотим съездить в контактный зоопарк.

— И мы тоже хотим в зоопарк, правда, Степ? — В голосе Лаврова теперь слышалось ликование. И чего он так радуется, интересно.

— Ну, так присоединяйтесь к нам, — засмеялась она оттого, что ей было легко и радостно. — Мы с Матвеем сейчас заедем за Гришей и готовы двигаться в путь. Давайте встретимся через полчаса у поста ГАИ на московской трассе?

— Давайте, — легко согласился он. — Нам это по дороге, мы же из своего поселка поедем, не из города. У нас есть фора по времени, так что мы пока хлеба купим и крупы какой-нибудь.

— Зачем? — не поняла Лиля.

— Так животных кормить. Там же ослики, и гуси с утками, и верблюд даже есть. Их кормить с ладони разрешают, так что нужно запастись основательно, чтобы и зверье наелось, и детвора наигралась.

— Я про это не подумала, — призналась Лиля. — Хорошо, Сергей, договорились. Встречаемся через полчаса.

День поездки в контактный зоопарк стал одним из лучших в ее жизни. С федеральной трассы они свернули на небольшой проселок, километрах в тридцати от того поста ГИБДД, на котором договорились встретиться. Грунтовая дорога привела их к деревянным воротам, перед которыми была засыпана гравием удобная автомобильная парковка, а сразу за воротами начинался путь в сказку.

— Приехали? — встретила их у входа полная улыбчивая женщина в черной куртке и резиновых сапогах. — Молодцы, что к кормлению страусов успели. Мальчики посмотрят.

— А у вас есть страусы? — недоверчиво спросила Лиля, тщательно принюхиваясь к прохладному весеннему воздуху. Зверьем не пахло, лишь остатками талого снега, еще видневшегося под густыми высокими елями, плотно сомкнувшими свои ряды в ожидании неведомого неприятеля, мокрой парной землей, да еще, пожалуй, мехом, щекочущим ноздри, как старая пропахшая нафталином жилетка.

— Есть страусиная ферма у нас, — охотно пояснила женщина, запирая ворота за их спиной на тяжеленный засов. — Можете перед отъездом яиц купить. Из них знатная яишня получается. Если решите у нас пообедать, так я сготовлю.

— Пообедаем обязательно, — ответил Лавров, еще до того, как Лиля успела сказать про их планы сходить в кафе. — На свежем воздухе, да свежими фермерскими продуктами отчего же не отобедать. Вы, наверное, так готовите, что пальчики оближешь.

Женщина расплылась в довольной улыбке, и следователь Ветлицкая отметила, что опер Лавров хорошо разговаривает со свидетелями, умело. Хотя что это она, эта тетка же никакая не свидетельница.

— Творог у нас домашний, сметана, маслице, все это и на продажу, можете домой взять. Ну, яишня, само собой, могу еще блинов напечь с вареньем и медом. Шашлыки опять же, мангал у нас есть. Да и баню можно растопить, пока гуляете.

— Я хочу шашлык. — Матвей смотрел умоляюще, даже всегда бледные щеки порозовели от предвкушения. — Я шашлык не ел с тех пор, как мама умерла.

— Сирота? — спросила женщина и каким-то сплошным, округлым движением погладила Матвея по голове. — Бедненький сиротка, конечно, можно шашлык.

Степа надул губы. Видно было, что он не может решить, сообщать ли ему сердобольной тетеньке про то, что у него тоже умерла мама, или не стоит. Лавров заметил, что глаза у сына начинают наливаться слезами, и решительно загородил его собой.

— Значит, так, — сказал он. — Сейчас мы смотрим, как кормят страусов, потом завтракаем яичницей из страусиных яиц и творогом. Блины печь не нужно. Затем мы посмотрим остальных зверей и примерно в час будем готовы есть шашлыки. Баня тоже приветствуется. Любите париться, мальчишки?

— Я люблю, — моментально ответил Степа, видимо ради которого все и затевалось. — Помнишь, пап, как ты меня маленького париться учил?

— Я тоже люблю, — заявил Матвей. — У меня у тетки в доме тоже баня есть. Меня там всегда парили, когда мы с мамой к ней ездили.

— А я не знаю, — чуть смущенно заметил Гришка. — Я никогда в настоящей бане не был.

— Вот и попробуешь, — засмеялся Лавров. — Я парильщик со стажем, так что всем жару задам. Лиля, вы пойдете в баню?

Лиля на мгновение представила деревянные полки, пышущие жаром, влажное тепло, поднимающееся от раскаленных камней в печи, ровное гудение дыма в железной трубе, потрескивание дров, томную негу, в которую погружается тело, отведавшее хлесткий веник, обрушивающийся вслед за этим на голову поток ледяной воды, и даже застонала от предвкушения возможного удовольствия. Она очень любила баню, вот только возможность побаловать себя таким образом появлялась у нее нечасто.

— Давайте обязательно пойдем в баню, — попросила она таким же жалобным голоском, как раньше Матвей, и все, даже женщина в сапогах, засмеялись над ней, правда, совсем не обидно.

Страусы оказались похожими на важных дам, томно прикрывающихся веерами и курсирующих по бальной зале туда-сюда. Им насыпали корм, и они, тут же растеряв всю свою важность, метнулись к кормушкам, отталкивая друг друга длинными шеями. Маленький страусенок все оказывался позади, будучи не в силах пробиться сквозь плотную толпу, и Матвей, заметив это, засопел встревоженно.

— Маленькие никому не нужны, — горько сказал он. — Смотрите, как они к нему относятся, как моя тетка ко мне. Он всем мешает, и его никто не любит.

— Я тебя люблю, — сказала Лиля, прижимая мальчика к себе. — И всегда буду любить. Ты мне веришь?

— Верю, — ответил он, украдкой вытер глаза и с преувеличенной независимостью стал наблюдать, как страусенок примерился и шмыгнул в просвет между двумя взрослыми птицами и жадно припал к кормушке.

— Всем хватит, — заметил высокий худой мужчина, засыпавший корм птицам. — Это же, как в жизни. Более наглые впереди, по головам идут, а более умные сзади подходят, когда очередь рассосется, и свое берут. Наглость — не признак ума. Скорее, наоборот.

Философствующий фермер. Лаврова это насмешило, но не сильно. Он уже давно заметил, что самым острым практическим умом обладают как раз люди дела. Не те, кто просиживает штаны в роскошных кабинетах, а те, кто с утра до вечера пашет, потом и кровью зарабатывая на хлеб насущный.

Яичница пылала жаром. На огромной сковородке Марья Алексеевна, та самая, в сапогах, пожарила три страусиных яйца, которыми они наелись до отвала. Еда была такой вкусной, что Матвей даже тщательно вытер сковородку корочкой черного хлеба.

— Нас нормально кормят, — заверил он, увидев жалостливый взгляд Марьи Алексеевны, — просто вкусно очень. «Вкушно ошен», — так это прозвучало из-за того, что он говорил с полным ртом.

Лиля получила удовольствие от домашнего творога. Крупные зерна, мягкие, рассыпчатые, просто таяли во рту. Жирная сметана оставляла дорожку в пищеводе, будто смазывая его изнутри. Прозрачный мед, не янтарный, а светло-желтый, нежный, пах всеми цветами летнего луга. На этот мед, налитый в прозрачную стеклянную плошку, даже смотреть было сладко и солнечно.

Чай оказался крепким и горячим. Он тоже пах летом и травой, и с каждым глотком Лиля все больше представляла себя лежащей на деревенском сеновале. В детстве она любила залезать на сеновал в деревне у бабушки, куда ее возили на каникулы. И воспоминания о бане были родом оттуда же, из детства. Бабушка рано умерла, и связанное с ней ощущение деревенского счастья и безмятежности закончилось.

Взрослая самостоятельная женщина, подполковник юстиции Лилия Ветлицкая никому не могла рассказать о своей главной детской мечте, пока так и оставшейся нереализованной. Больше всего на свете она мечтала завести кур. Разноцветных пеструшек в коричневую крапинку, словно бусины рассыпающихся по траве перед деревенским домом. Кур тоже держала бабушка, и маленькая Лиля часами могла наблюдать за их возней, придумывая истории в духе «Черной курицы». Понятно, что это была ее любимая книжка. Для взрослой Лили квохчущие во дворе птицы были признаком стабильности и спокойствия. Вот только в ее суматошной жизни не было ни того, ни другого, впрочем, как и кур.

На ферме куры были те самые, из детства. Лиля, повязав голову снятым с шеи шелковым платком на деревенский манер, долго смотрела, как они бродят по двору, заполошно вскидывая крылья при приближении степенно вышагивающего петуха. Петух был таким важным, что напоминал индюка. И смотрел на кур сверху вниз, словно он был падишахом в окружении наложниц в пестрых костюмах.

После кур пошли к осликам, живущим за крепко сбитой деревянной перегородкой. Один ослик был побольше, другой поменьше. Их разрешали кормить, Лавров достал пакетик с какими-то твердыми травяными трубочками, оказавшимися специальным кормом для коз, и высыпал по чуть-чуть в мальчишечьи подставленные руки, сложенные лодочкой.

На лице Матвея и Степы был написан неприкрытый восторг, Гришка казался похож на первооткрывателя, исследующего неизведанные земли. Ослики вытягивали морды между досками, тыкались мокрошлепыми губами в детские ладошки, аккуратно брали еду, чуть прикусывая тонкие пальцы. Щекотно, не больно.

Лиле вдруг так сильно захотелось попробовать, каково это — ощущать мягкую шерсть под своими пальцами, влажность губ, собирающих последние крошки, нежную косоватость взгляда доверчивых глаз из-под длинной челки, будто говорящих «знаю-знаю, ты меня не обидишь».

Будто прочитав ее мысли, Лавров шагнул к ней и протянул пакетик. Лиля послушно подставила руку, в которую он высыпал корм, и подошла поближе. Маленький ослик, отвернулся от мальчишек и послушно подошел к ней, высматривая лакомство. Она протянула руку и счастливо засмеялась, почувствовав аккуратное, нежное прикосновение.

Лавров искоса наблюдал за ее раскрасневшимся лицом, непослушной прядью волос, выбившейся из-под косынки, горящими глазами. Она была совсем другой, не такой, как в кабинете у Бунина или на месте преступления. Более свободной, что ли. И такой своей, что у него даже кончики пальцев закололо от невыносимого желания погладить ее по щеке, которая казалась бархатной на весеннем легком ветру.

В баню пошли по очереди. Сначала Лавров от души, но осторожно попарил мальчишек, которые визжали и смеялись, когда он охаживал их веником, вылил на них по ведру прохладной, но не ледяной воды, отправил их в фермерский дом пить чай и сам залез на полок, прогреться и прогнать из головы непонятно откуда поселившийся там туман.

В жарко натопленной бане он впервые за долгое время позволил себе расслабиться. Сведенные мышцы понемногу отпускало. Скрученные в проволоку нервы уже не звенели и, погружаясь в полудрему, Лавров с удивлением подумал, что за два года жизни в мамином доме почему-то ни разу не догадался затопить баню.

Он перевернулся на живот, подложив под голову руки, и незаметно для себя уснул, и снилась ему Лиля Ветлицкая, которая шла к нему по деревенскому двору, обнаженная и прекрасная. У нее было совершенное тело, на которое хотелось смотреть, не отрывая глаз, гладить одним движением от изумительной шеи до тонких аристократических лодыжек, прижимать к себе, вминать под себя, пронзать, чтобы она кричала и плакала, но не от боли, а от счастья.

Лавров проснулся от того, что ему стало неудобно лежать на твердых досках. Жар желания, бушевавший в нем, был сильнее жара натопленной русской бани. Он перекатился на спину и скосил глаза, чтобы оценить масштабы настигшего его бедствия. Два года у него не было женщины. После предательства Веры он не мог смотреть ни на одну из них. Все женщины казались ему коварными, расчетливыми тварями, думающими только о деньгах.

Как-то ему попался на глаза фантастический фильм «Похитители сущностей». Лавров не любил фантастику, но от скуки и безделья в последнее время смотрел все подряд, не особенно вдумываясь в смысл. Этот фильм его зацепил. Речь в нем шла об инопланетных существах, внешне полностью копирующих людей, но не имеющих души, а вместе с ней и базовых нравственных понятий. Любовь, стыд, страдания, терзания были им неведомы. А потому встреча с ними была непредсказуема и страшна. Нападая на человека, они похищали его сущность, оставляя лишь пустую оболочку, также неспособную чувствовать.

Женщины стали для Лаврова чем-то вроде похитителей сущностей, инопланетными существами, лишенными души. Исключение составляла только мама, до сих пор убивавшаяся по отцу, так и не принявшая его смерть. И Лиля Ветлицкая, которая была слишком земной и в то же время очень эмоциональной, чтобы казаться бездушной инопланетянкой.

Желания, которые она вызывала в Лаврове, тоже были очень земными, настолько земными, что он уже изнемогал от неистового буйства плоти. Пробормотав замысловатое ругательство, он соскочил с полки и, зачерпнув ковшиком ледяную воду из стоявшей в предбаннике кадушки, с размаху плеснул ее себе в пах. Холод обжег его, заставив задышать открытом ртом. Зато стало легче.

Облившись еще раз, теперь уже с головы до ног, Лавров выскочил в предбанник и стал одеваться. В голове прояснилось. Ему вдруг показалось, что в фермерской бане, в которую он попал по воле случая, он смыл с себя все плохое, что случилось с ним за последние два года. Старый Лавров утек вместе с грязной водой в водосток в полу, а новый Лавров, в жизни которого теперь все должно было быть хорошо, толкнул деревянную дверь и вышел на широкий, засыпанный чистой соломой двор, полной грудью вдохнул прозрачный апрельский воздух и зашагал в сторону дома, где его наверняка уже ждали.

В избе, такой же основательной, просторной и вылизанной, как все кругом, пахло горячими сладкими плюшками и маринованным мясом. От этого аромата у Лаврова что-то сдвинулось в голове, а рот моментально наполнился слюной.

— Проходи, — приветствовал его фермер, которого звали Федором. — Сейчас я на терраске мангал разведу и мясо пожарю, а то, вон, мальцы есть хотят. — Гриша, Степа и Матвей действительно напоминали троицу голодных щенков, преданно глядящих на хозяина, не перепадет ли косточка.

— Я помогу, — щурясь от неловкости, сказал Лавров. Отправляясь в контактный зоопарк, он не был готов к тому, что за ними тут будут так ухаживать.

— Да ладно, ты ж из бани, так и простыть недолго, — Федор усмехнулся добродушно и, словно прочитав лавровские мысли, сказал: — Ты не думай, так-то у нас застолье и баня в обязательную программу не входят. Просто мальцы ваши уж очень моей Марье в душу запали. Свои-то дети выросли, живут далеко, внуков не чаще раза в год видим. Вот она и раскисла малость. Сразу ж видно, что вы люди хорошие. Вон, сироту привечаете. Так что вас уважить, все равно что ангела поцеловать.

Марья Алексеевна увела в баню Лилю, и Лавров моментально расстроился. В ее отсутствие он чувствовал себя так, как будто у него отрезали ногу или руку. Высушив у печки голову (нет, надо подстричься, негоже в таком виде перед Лилей выхаживать), он оделся и вышел на улицу, чтобы все-таки помочь Федору с шашлыком. Мальчишки увлеченно смотрели какое-то кино по телевизору, им он был сейчас совершенно не нужен.

Угли раскалились докрасна, поднимающегося над решеткой жара было в аккурат достаточно для того, чтобы мясо быстро пожарилось и не высохло. Федор ловко управлялся с шампурами, Лавров действительно был ему совершенно не нужен и, чтобы не путаться под ногами, он сбежал с крыльца. Ноги сами привели его к бане, за дверью которой слышалось оживленное шебуршание. Не отдавая себе отчет, что он подслушивает, Лавров замедлил шаг и навострил уши. Дверь открылась, чуть не стукнув его по носу, и на пороге появилась распаренная и счастливая Лиля.

— Боже мой, как хорошо, — воскликнула она, блаженно улыбаясь. — Я с детства помню, что этот момент, когда из жаркой бани выходишь на улицу, он самый лучший. Просто чудо, как хорошо. — Она подняла руки, будто пытаясь обнять воздух, Лаврова и всю картинку вокруг. — Я так есть хочу, Сергей, вы бы только знали. Барана бы съела, честное слово. А вы?

Он сделал шаг, всего один лишь шаг, разделяющий их, прижал ее к себе, обхватив руками так, словно хотел вобрать ее в себя. Всю целиком. Лиля слабо пискнула и прижалась щекой к его свитеру под распахнутой кожаной курткой.

— Я боюсь, — пожаловался Лавров. Почему-то ему было совсем не стыдно жаловаться.

— Меня? — деловито уточнила она и, задрав голову, уставилась ему в лицо невообразимыми бездонными глазами, в которых отражалось небо.

— Скорее себя, — признался он. — Я уже забыл, как все это делается. У меня так давно никого не было, что я все время боюсь сказать или сделать что-нибудь не то. Что-то такое, что отвернет тебя от меня. И я уже не смогу тебя вернуть.

— У тебя до меня вообще никого не было, — сообщила она, все так же глядя ему в глаза. — И у меня до тебя никого не было. Наши прошлые жизни вообще не в счет, понимаешь. Есть наши дети, это да. А больше ничего не было. Все только начинается. И даже не надейся, что я куда-нибудь исчезну. А если попытаешься исчезнуть ты, то я тебя просто убью.

— Сядешь, — Он неожиданно развеселился, уж больно воинственно она выглядела. С тюрбаном из полотенца на голове, умытая, не накрашенная, она казалась удивительно молодой. Просто девчонкой. — Ты не волнуйся, Лиля, я не буду исчезать. Только если ты сама этого захочешь.

— Не захочу. Ты знаешь, все окружающие привыкли, что я сильная, что я сама со всем справляюсь, что я все могу. Одна. А я устала быть одной, Сергей. Мне так хочется спрятаться за чью-то широкую надежную спину. Мне даже самой себе стыдно признаться в этом желании, но оно не проходит. Оно разрастается во мне, как раковая опухоль, и сжирает остатки сил. Понимаешь?

— Понимаю. Вот только, — Лавров замялся, — я не уверен, что могу быть опорой. В последнее время я показал себя, как бы помягче выразиться, не совсем надежным. Сам спрятался за мамину спину и только сейчас понимаю, что это стыдно. Быть не мужиком.

— Нет, Сережа. — Она зябко повела плечами, и он накрыл ее полами своей расстегнутой куртки. — Ты надежный. Ты очень-очень мужик, иначе я бы не хотела тебя так сильно, практически до одури. Вот я смотрю на тебя, и у меня ноги подкашиваются. А то, что с тобой случилось… Это была болезнь. Тяжелая изнуряющая болезнь, которая, наконец, прошла. Ты пошел на поправку, разве ты этого не чувствуешь?

— Чувствую, — признался Лавров. — И меня в дрожь кидает от мысли, что для того, чтобы я очнулся, нужна была Верина смерть. Неправильно это. Жестоко.

— Жизнь вообще жестокая штука. Мы с тобой знаем это особенно хорошо благодаря нашей профессии. Знаешь, что… — Он вопросительно посмотрел на нее. — Пошли в дом, а то я замерзла.

— Можно я тебя поцелую? — спросил Лавров и, не дожидаясь ответа, примкнул к ее губам, мягким, податливым и доверчивым.

От поцелуя зашумело в ушах, ноги сразу стали ватными, и вернулось сумасшедшее желание, которое он смыл, было, ледяной водой. Оно не ушло, просто спряталось, притаилось глубоко внутри и сейчас вот вернулось, выпущенное на свободу. Чуть слышно застонала Лиля, и Лавров понял, что она сейчас испытывает то же самое, и от этого понимания вдруг лопнула натянутая внутри него стальная струна, разлетелась брызгами ледяная стена обороны от окружающего мира, которую он упорно возводил с того момента, как Вера сказала ему, что уходит.

Холодные колючие осколки рассыпались, чуть царапая кожу, но под этим ледяным дождем было хорошо и радостно, и радость эту можно было пить, как он пил сейчас с Лилиных прохладных на апрельском ветру губ. И синева неба вокруг, и шум столетней лиственницы, растущей рядом с баней, и даже тактичное покашливание топчущейся на пороге Марьи Алексеевны, боящейся спугнуть их своим появлением, только подчеркивали острое чувство счастья, наполнявшее Лаврова. Если бы месяц назад ему бы кто-нибудь сказал, что он может быть так неприлично счастлив, он бы ни за что не поверил.

* * *

Если бы еще месяц назад кто-нибудь сказал, что можно быть такой счастливой, она бы ни за что не поверила. Вся боль и грязь оказались смыты, как и не было их в ее жизни. Просыпаясь по утрам, она тут же начинала петь что-нибудь незатейливое. И, собираясь на работу, прихорашиваясь перед зеркалом, думала только о том, что все хорошо, а будет еще лучше. Все химеры разогнаны по своим пыльным углам, все страхи побеждены, вся несправедливость исправлена.

Она никому не собиралась отдавать того, что по праву принадлежало ей. И каждого, кто посягал на ее собственность, неизменно ждало наказание. Двое уже наказаны. Теперь очередь еще двоих. И им она приготовила участь гораздо более страшную, чем смерть.

Она вовсе не считала себя жестокой. Отнюдь. Жестокой была жизнь, неизменно отнимавшая у нее все, что было ей дорого, и оставляя взамен эрзац чувств, интересов, ценностей. Она лишь восстанавливала справедливость, а для этого годились абсолютно все методы.

Она вспомнила, как ходила в университет, чтобы взглянуть на Митькину новую пассию. Надо же, столько лет держался, и вот на тебе. Попался в капкан классического изречения «седина в голову, бес в ребро». А зря. Не изменил бы жене, и эта молоденькая влюбленная курочка с широко распахнутыми наивными глазами осталась бы жива-здорова. Всю жизнь бабы страдают от любви к нему. Уксус пьют, вены режут, теперь вот с крыши кидаются… Вспомнив про разрезанные вены, она даже захихикала невольно. Нет, все-таки Митька — неумный человек. Как он мог поверить, что его нежная женушка действительно способна лишить себя своей драгоценной жизни? Не раскусить, что это всего лишь игра, представление для доверчивой публики, мог только форменный идиот. Что ж, Митенька — не птица Говорун, никогда не отличался умом и сообразительностью. Если все и дальше пойдет так, как идет, то будет этому Муку наука.

Он ответит за все, что сотворил. А она наконец-то освободится от него. В ее зависимости от него, звука его голоса, его широких шагов, которую она никак не могла избыть, крылось что-то болезненное. Никакие успокоительные таблетки не помогали, а перед психотерапевтами и психиатрами она испытывала такой глубокий ужас, что скорее бы тоже спрыгнула с крыши, чем доверила им свою сокровенную тайну. На секунду она прикрыла глаза, представляя расстилающуюся под ногами бездну, и невольно передернулась. Нет, все-таки вены не так страшно. Просто усыпаешь в теплой воде, и все.

Тело налилось слабостью, она просто физически почувствовала, как перестают слушаться руки и ноги, и чуть не упала на пол, как куль с тряпьем, но все-таки успела взять себя в руки. Не-е-ет. Она не слабое никчемное создание, которое привык видеть возле себя Митька. Она сильная волевая женщина, которой все под силу. Она добивается всего, к чему стремится. И чтобы доказать это всем окружающим, а в первую очередь самой себе, осталось сделать совсем чуть-чуть. И вот тогда она наконец-то станет свободной.

Улыбаясь краем губ, от чего ее улыбка становилась похожей на звериный оскал, она ловко и споро собирала букет, который намеревалась отправить помощнику руководителя следственного управления Лилии Ветлицкой. Нет, не зря когда-то давным-давно она научилась делать букеты. Следовательша никак не могла поймать убийцу, хотя в последнее время ее действия, как в детской игре, скорее можно было оценить как «горячо», а не «холодно». Ей нужно было немного помочь, подтолкнуть в правильном направлении, а главное, привести в соответствующее расположение духа.

Тщательно упакованный в плотную бумагу букет желтых гвоздик был зашифрованным посланием, которое эта Ветлицкая не сможет перевести с языка цветов иначе, чем «ты разочаровала меня». Кстати, это правда. Она действительно разочарована тем, что Митька до сих пор на свободе. Что ж, в самое ближайшее время она это исправит.

Глава десятая. Вдовий цветок

За любовь приходится расплачиваться в рассрочку, да и то большей частью, когда любовь, увы, уже закончилась.

Коко Шанель

Желтые гвоздики, водруженные на сейф, ставший законным местом, царапали глаз, и не было ничего красноречивее их немого укора. Занимаясь делами, которых накопилось так много, что, казалось, что их не переделать никогда, Лиля то и дело косилась на букет, свидетельствующий о ее непрофессионализме.

Да-а-а… Докатилась ты, подполковник Ветлицкая. Даже преступники в тебе разочаровываются, что уж о добропорядочных гражданах говорить. Впрочем, за нераскрытые убийства начальство на ежеутренних планерках снимало стружку не с нее, а с Бакланова, и Лиля, при всей своей нелюбви к нему, уже начинала жалеть незадачливого следователя.

Ребята из оперативной группы тоже не выглядели разочарованными. На короткие летучки они собирались почти каждый день, и ее, Лилины, предложения и мысли вовсе не были лишними, не выбивались из общего хора. Она была здесь среди своих, полноценным членом отличной команды, и эта команда тяжело, медленно, блуждая в полном тумане, но все-таки продвигалась вперед в своем непростом расследовании.

Туман рассеивался. Это Лиля даже не видела, а скорее ощущала. Все ее органы чувств были обострены сейчас до предела, улавливая малейшие изменения окружающего пространства. То ли интересное уголовное дело было тому виной, то ли весна, то ли любовь. Она была влюблена и немного пугалась этого прекрасного, но давно забытого чувства. Работать вместе с Сергеем было здорово. Он действительно был первоклассным опером, запоминающим детали, ловко выстраивающим причинно-следственные связи, не упускающим из виду ни одной мелочи. Его умению систематизировать информацию Лиля даже завидовала.

— Ну, Серега, у тебя в голове уникальная система хранения существует, — смеялся Ванька Бунин. — Каждая вещь на своем месте, все по полочкам разложено и соответствующим ярлыком снабжено. Мы бы без тебя вконец запутались уже.

— Я таблицы составляю, — признался Лавров, довольный неожиданной похвалой. — Это меня так когда-то давно мой первый учитель научил. Майор Варфоломеев, к которому я попал на практику. Всю имеющуюся информацию систематизировать в виде таблиц. А так как у меня хорошая зрительная память, то я просто запоминаю потом их, и все. Они встают у меня перед глазами в любой нужный момент.

Лиля, вернувшись на работу, попробовала сделать так же, и ей понравилось. Действительно удобно. И как она сама до этого не додумалась? Майора Варфоломеева она тоже помнила, когда она только пришла в прокуратуру после института, он еще работал. Это был человек-легенда, раскрывавший самые сложные дела, проводивший головокружительно опасные задержания и лично знающий всех главарей областного преступного мира. Варфоломеева уважали даже бандиты, уважали и не трогали. Когда однажды кто-то из молодых залетных ранил майора в перестрелке, его тут же наказали по всей строгости, не закона, конечно, а по понятиям, а Варфоломееву носили в больницу апельсины, которых днем с огнем в магазинах было не достать. Апельсины он благосклонно принимал, но раздаривал медсестричкам. Сам не ел, считал неправильным.

Лиля закончила очередную таблицу, в которой систематизировала все, что знала по «цветочному делу», и откинулась на спинку стула, расправляя затекшие плечи. Взгляд ее снова упал на желтые гвоздики.

— Розовые розы Светке Соколовой, — запела она модный шлягер из своего далекого детства. — Господи, я же больше никогда не смогу смотреть на цветы и не искать в них скрытый смысл. Глупость, конечно, но от этой мысли становится обидно. Я же женщина, мне положено любить цветы и благосклонно принимать их от поклонников, желающих усладить мой взор. А я никогда их не любила, а сейчас просто смотреть на них не могу. Боже мой, когда в последний раз мне дарили цветы? Не дежурные гвоздики от коллег на Восьмое марта, не стандартные розы от подруг на день рождения, а что-нибудь этакое, романтическое. Ветлицкий перестал покупать мне букеты сразу после свадьбы. Я тогда сама его об этом попросила. Мы пришли на рынок, чтобы запастись продуктами. Курицу купили, она на рынке была дешевле, чем в магазине, картошки, капусты. И денег осталось всего чуть-чуть. И Аркашка тогда метнулся к цветочным рядам, чтобы купить мне розы, а я его остановила. Сказала, давай лучше купим яблоки. И мы купили их, и он больше никогда не пытался подарить мне цветы. Всегда покупал фрукты или торт, или мраморную говядину, или еще что-нибудь унитарное. Что можно съесть, выпить, поставить на телевизор. И ведь никто, кроме меня, не был в этом виноват.

Лиля вытерла внезапно набежавшие слезы. Ей вдруг стало отчаянно жалко себя, непутевую, утратившую всю женственность на своей тяжелой, временами грязной, совсем не женской работе.

«Вот закончим это дело, и я научу Гришку дарить мне цветы, — подумала она. — И Матвея научу тоже. Господи, надо же как-то выбрать время и съездить в интернат, чтобы начать собирать документы на усыновление. И адрес тетки его нужно взять обязательно. Поговорить с ней, раз мальчик так переживает, что она не даст согласие на усыновление. Какой бы эта женщина ни была, но она — его единственная кровная родственница, негоже начинать нам новую жизнь с войны с ней. Попытаюсь договориться миром, в конце концов, я всегда славилась умением отлично проводить допросы». — Она невесело усмехнулась.

Дверь кабинета открылась, и показалась голова Лаврова. Точнее, голова была похожа на лавровскую, но что-то с ней было не так.

— Можно к тебе? — застенчиво спросила голова лавровским голосом, и Лиля кивнула, улыбнувшись про себя его деликатности, никак не сочетавшейся с крепким большим телом.

Лавров, весь, целиком, просунулся в дверь и занял ее небольшой кабинет. Руки он держал за спиной, но Лиля не обратила на это ни малейшего внимания, как зачарованная рассматривая его новую прическу. Да-да, Лавров подстригся. Неаккуратные светлые лохмы, падавшие на глаза и плечи, куда-то исчезли, открыв взору высокий умный лоб, аккуратные уши и крепкую шею. Короткая аккуратная стрижка, почти ежик, удивительно ему шла, делая его моложе лет на десять, не меньше.

То, что Сергей был привлекательным мужчиной, Лиля понимала и раньше, иначе почему ее тянуло бы к нему с такой страшной силой, но то, что он красив той настоящей мужской красотой, которая заставляет женщин оглядываться на улице и томно закатывать глаза, она увидела только сейчас. Высокий, крепкий, хорошо сложенный, чуть излишне полноватый, но это поправимо. У него было благородное, тонко слепленное лицо, красивые руки (при знакомстве Лиля всегда обращала внимание на руки), длинные ноги и аккуратный упругий зад. На этом месте подполковник юстиции Ветлицкая густо покраснела.

На ее внезапную стыдливость он не обратил внимания. Скорее всего потому, что сам волновался не меньше. И с чего бы это… Достав руки из-за спины, Лавров протянул Лиле немыслимой красоты букет. Такого она действительно никогда не видела. Он с трудом поместился в ее дрожащих руках. Завернутый не в бумагу, а в ткань (кажется, это был лен), он казался каким-то произведением искусства. В нем не было красных роз или скучных гвоздик, в нем вообще не было ни одного цветка, название которого Лиля могла бы определить с ходу.

Хотя нет, одна роза все-таки была. Чайная, крупная, с тонкими бархатистыми лепестками, прятавшими внутри бутона тайные капли воды. Или это были чьи-то слезы… В букете объединилось необъединяемое. Присмотревшись, Лиля увидела ландыши, василек, колокольчики и опознала что-то, очень похожее на чертополох. Все. На этом ее знания флоры заканчивались.

— Что это? — тонким чужим голосом спросила Лиля. — Сережа, это же какая-то невозможная прелесть, где ты это взял?

— В «Мире цветов», — ответил он и, увидев, что она чуть заметно вздрогнула, поспешно объяснил: — Я наблюдал за Ковалевым и его женой, мне нужно было прикрытие, так что я каждый день покупал какие-то дурацкие букеты, которые потом раздаривал Степкиным учительницам. А потом я познакомился с Алей, мы разговорились, и она предложила мне сделать особенный букет для особенной для меня женщины. Я представлял тебя, когда делал заказ.

— Аля? Кто такая Аля?

— Жена Ковалева, совладелица магазина. Она, конечно, не совсем от мира сего, но флорист от бога. Я описал ей тебя, и она составила мне такой букет. Вернее, она его придумала, а забрал я его только сегодня, когда она собрала все нужные растения.

— Боже мой. — Лиля прижала букет к груди и взяла себя ладошками за щеки, очень горячие. — А я даже не знаю, как это все называется. Сережа, я никогда-никогда не видела таких цветов и не знала, что обычный букет может быть таким красивым.

— Это не обычный букет, — поправил ее Лавров. — Я же тебе сказал, что это букет для особенной женщины.

— Я — особенная женщина?

— Для меня да. Ты самая прекрасная и желанная женщина в мире. Я счастлив, что встретил тебя.

— И какие это цветы? — Лиле нужно было время, чтобы оправиться от смущения, вызванного его словами. Никогда-никогда Аркашка не говорил ей, что она желанная. Он и что красивая не говорил, да и в любви признался всего один раз, когда делал предложение. Сказал: «Я тебя люблю, давай поженимся», и все. Ее бывший муж был вообще не щедр на сантименты.

Лавров понял, что Лиле нужна эмоциональная пауза, а потому преувеличенно деловым голосом заговорил, тыкая длинным пальцем куда-то внутрь букета:

— Вот это лотос, вот это чертополох, вот акация, а эти цветы называются непонятно — птицемлечник арабский. Ну, розу, колокольчики, васильки и ландыши ты, я думаю, сама узнала. Так что ничего сложного, но все вместе удивительно гармонично. Эта Аля Ковалева все-таки чертовски талантливая. Она способна собрать букет, как рассказать историю. Такую, что заслушаешься.

Что-то важное мелькнуло у Лили в мыслях, но тут же ушло. Ее голова была занята запоминанием незнакомых слов. Как он сказал, «птицемлечник арабский». Ей же обязательно нужно будет в Интернете перевести эти названия языка цветов. То, что в подаренном букете было зашифровано послание, красивое, полное надежд любовное послание, она даже не сомневалась и только хотела «прочесть» его побыстрее.

У нее затрезвонил телефон, и она, все еще не в силах расстаться с волшебным букетом, одной рукой, не глядя, нажимала на кнопки. Звонил Ванька Бунин.

— Лиля — сказал он, и голос у него был какой-то странный, сосредоточенный и злой одновременно. — Пришел ответ из Вельска. Лучшая подруга Дины Костровой действительно знает, как звали любовника погибшей. Дина делилась с ней и счастьем, когда влюбилась, и горем, когда рассталась со своим ухажером.

— Ну, не тяни же, — не выдержала Лиля, сердце которой вдруг зашлось в ужасе от того, что любовником Дины может оказаться Лавров. Пожалуй, этого известия она точно не переживет. Ноги у нее стали ватными и непослушными. Сергей вопросительно смотрел на нее, встревоженный паникой, проступившей на ее лице. — Я так понимаю, что раз ты так торжественно начал, значит, я должна его знать.

— Конечно, ты его знаешь, — сообщил Иван, не подозревая о терзавших ее демонах. — Мы все его хорошо знаем. Это Дмитрий Валентинович Ковалев, собственной персоной.

* * *

Лавров, чуть нахохлившись, сидел на заднем сиденье служебного «уазика», на котором опергруппа выехала на задержание Дмитрия Ковалева. Он никак не мог поверить, что бессердечный убийца, лишивший жизни шести человек, это тот седовласый импозантный мужчина, которого он впервые увидел на конкурсе красоты для толстушек и которого «пас» на прошлой неделе.

Немалый опыт оперативной работы (а Лавров знал, что в прошлой своей жизни он был очень неплохим оперативником, отличным даже) свидетельствовал о том, что Ковалев не похож на преступника, не может им быть. Однако обстоятельства говорили о том, что, задумав избавиться от надоевшей ему любовницы, он сочинил красивую, но жестокую историю с цветами, которую воплотил в жизнь. Точнее, воплотил в смерть.

На оперативной работе нужно уметь отключать эмоции. Это Лавров тоже когда-то знал очень хорошо и еще не успел забыть. Однако сейчас ему было очень жаль «маленькую хозяйку большого дома», райскую птичку Алю Ковалеву, которой остаток жизни предстояло провести с мыслью, что ее муж — убийца.

Похоже, сидящая рядом с ним Лиля думала о том же самом.

— Я ни разу всерьез не рассматривала его как подозреваемого, — призналась она. — Да, давала указание проверить круг его знакомств по первым убийствам, но на самом деле не подозревала. Ребята, может, занимаясь пресс-релизами и раздачей официальных комментариев, я кончилась как профессионал?

Лавров нашел на сиденье ее руку и пожал утешающе.

— Лилька, душа моя, не говори ты глупостей, — повернулся с первого сиденья Бунин. — Это может ни о чем не говорить, а может говорить лишь о том, что гражданин Ковалев ни в чем не виновен. Ну был он любовником этой барышни, и что? Это же не преступление. Сейчас тряхнем его, помещение магазина осмотрим, либо найдем улики, либо какие-то доказательства его невиновности. А может, и ничего не найдем. Тогда привезем его в отдел и будем крутить, пока ясность не появится. Тут два из одного, либо он — убийца, либо его кто-то хочет жестко подставить.

— Да, такую версию тоже нельзя сбрасывать со счетов, — задумчиво согласилась Лиля. — Может быть, его жена узнала, что у него роман с этой Костровой, и решила отомстить. Вон, Сергей говорит, что она чертовски талантливая. — Лиля вдруг обернулась к Лаврову:

— Правда, Сережа, ты сказал, что эта Аля способна собрать букет, как рассказать историю. Такую, что заслушаешься. Я еще тогда подумала о том, что нам как раз рассказывают историю, вот только смысла ее мы понять пока не в состоянии.

— Не знаю, — медленно произнес Лавров. — Мне она показалась трогательной и беззащитной маленькой девочкой, попавшей во враждебный взрослый мир. Знаете, есть такие люди, которые вообще не приспособлены к жизни в современных реалиях. Их нужно холить, лелеять, оберегать, как детей.

— Не завидую я Ковалеву, — сообщила Лиля. — Это же ужас, с такой женщиной жить. Не жена, а дите неразумное. Может, поэтому у них и детей нет, потому что в их семье роли так с самого начала распределились, что она Ковалеву и за жену, и за ребенка?

— Извращение какое-то, — в сердцах заявил Бунин. — Я свою Ирку берегу, надрываться не даю, все тяготы стараюсь на себя брать, но она — взрослая самодостаточная женщина. Работа у нее любимая, зарабатывает она неплохо. Готовит, стирает, уборку делает, ребятенка нашего нянчит. Я ж на работе всегда, так она одна все успевает.

— Люди разные, Вань. — Лиля пожала плечами. — Одному нравится поп, другому попадья, а третьему свиной хрящик. Может, ему и нужна именно такая женщина. Он и с Костровой связался по такому же принципу — молодая, неопытная, наивная, инфантильная девочка, для которой он сразу стал чуть ли не Богом. Мужчины же своим пристрастиям не изменяют никогда. Каждая новая женщина все равно похожа на ту, единственную. Имена могут меняться, возраст, типаж никогда.

— Нет, — выпалил Лавров, и Лиля, поняв ход его мыслей, успокоительно похлопала его по плечу.

— Нет, Сережа, у тебя другой случай. Я — полный антипод твоей женушки. Просто я у тебя — та единственная, которая тебе нужна. А она была ошибкой молодости. И все твои возможные следующие женщины будут похожи на меня, а не на нее. Так что успокойся.

— Ого. — Иван снова обернулся и многозначительно подмигнул Лаврову: — Во как у вас далеко все зашло. А я рад, ребята, если честно.

— Не будет у меня никаких следующих женщин, — буркнул Лавров.

— Конечно, не будет, потому что если ты только попробуешь уйти налево, то я тебя убью, так и знай. И цветочек на твоем остывающем трупе оставлю. Мак обыкновенный. Вечный сон.

— Агрессивная ты какая, Лилька. Страшно даже с тобой рядом находиться, а притворялась такой доброй и мягкой. — Бунин выпучил глаза и скорчил рожу. Все рассмеялись.

Машина остановилась у входа в магазин «Мир цветов», и троица сыщиков тут же стала серьезной. По тротуару уже нетерпеливо прохаживался Егор Бакланов, лицо процессуальное, привезшее с собой постановление на обыск и задержание. Лилия Ветлицкая даже в азарте расследования никогда не нарушала закон.

Подъехала вторая машина с Лешей Зубовым и тремя молодыми сотрудниками полиции, в задачу которых входил обыск помещения. В полном молчании все зашли в магазин и проследовали к стойке заказов. Лавров подсознательно искал глазами Алю Ковалеву, но ее нигде не было видно.

— Дмитрий Валентинович на месте? — строго спросил Бакланов у испуганной девчушки за стойкой.

— Нет, в совхоз уехал, обещал к пяти вернуться. — Лиля посмотрела на настенные часы, показывавшие без двадцати пять.

— Отлично, пока осмотрим магазин, — решил Бакланов. — Зовите понятых.

Привычную процедуру Лиля практически пропускала мимо сознания. Ей было гораздо интереснее изучить необычный интерьер этого места. Она редко покупала цветы и давно здесь не была, поэтому окружающее ее пространство было непривычным. Стеклянные пирамиды, шары и кубы с цветами, современные картины в легких, словно воздушных рамах, изогнутые спинки стульев, потолочные люстры, похожие на брызги шампанского. Магазин располагался в здании девятнадцатого века, и его убранство контрастировало с каменной кладкой стен, обнаженных, лишенных привычной штукатурки, покрытых въевшейся пылью веков, и в то же время создавало неповторимую гармонию прошлого и будущего.

Все здесь было продумано до мельчайших деталей, с любовью прописано настоящим мастером, и Лиля, знавшая, что интерьером занималась Аля Ковалева, не могла не признать потрясающего таланта этой женщины, которую она никогда не видела.

Она вспомнила подаренный ей букет. Ландыш, лотос, чайная роза, василек, колокольчик, акация, чертополох и непонятный птицемлечник арабский. Ничего более гармоничного и изящного не видела Лилия Ветлицкая в своей жизни. Букет, и еще этот магазин. Ей вдруг захотелось посмотреть на убранство ковалевского дома.

Из мыслей ее вырвал резкий, какой-то горловой возглас Бакланова. Он подскочил к шкафу с резными шкатулками и расписными записными книжками, стоившими целое состояние. Чтобы купить записную книжку, Лиле нужно было работать неделю, а чтобы шкатулку — почти месяц.

Сейчас одну из таких шкатулок держал в руках мальчик-полицейский, недавно пришедший на стажировку. Вокруг нее сгрудились Бакланов, Бунин, Зубов и понятые. Вытягивая шеи, как гуси на водопое, они пялились внутрь. Лиля кивнула Лаврову, и они подошли поближе. На дне шкатулки была уложена бархатная подушечка для драгоценностей, а под ней шесть непарных сережек: крупный гвоздик — голубой топаз, окруженный россыпью мелких бриллиантов, пластмассовая сережка, символизирующая солнце, массивная серебряная серьга с северной чернью, аметист в золотом цветке, простенький золотой шарик на гнутой дужке и черная жемчужина в бриллиантовой россыпи. Это были серьги, вынутые из левого уха жертв.

Бунин длинно присвистнул.

— Да уж, на такой улов трудно было даже надеяться, — сказал он. — Теперь разговор с господином Ковалевым у нас будет более предметным, а главное — гораздо более серьезным.

У Лили неожиданно зачесались глаза, в них будто песка насыпали.

«Аллергия на цветы у меня, что ли? — уныло подумала она. — Или аллергия на известие, что убийства совершил все-таки Ковалев? Ну почему, почему, я вопреки всему не верю, что это он? У меня интуиция уснула вечным сном или, может, наоборот, проснулась».

Звякнул китайский «шум ветра», висящий над входом, и в магазин зашел Ковалев. Увидев их группу, он остановился в недоумении, которое, впрочем, тут же сменилось сильным раздражением.

— Что вам здесь надо? — отрывисто спросил, чуть ли не пролаял он. — Мы еще от прошлых убытков не восстановились, связанных с вашим злосчастным расследованием, а вы сейчас новые неприятности решили мне учинить?

Действительно, за то время, которое опергруппа была в магазине, в него пытались войти несколько покупателей, но их непреклонно выпроваживал один из молодых полицейских.

— Дмитрий Валентинович. — Бакланов прокашлялся и подошел к Ковалеву поближе, сделав знак полицейским встать у того за спиной и отрезать ему путь к возможному побегу. — Мы хотели бы с вами поговорить.

— О чем же? — Голос Ковалева был сух и надменен. Он выглядел королем, разговаривающим с непослушной челядью, и Лиля вдруг подумала, что никогда не умела вести себя с таким непоколебимым достоинством.

— Для начала о ваших взаимоотношениях с Диной Костровой, убитой несколько дней назад.

С Ковалева мигом слетел весь его лоск. Казалось, что легкое дуновение ветра от шевелящихся губ следователя разом унесло все его высокомерие. Он даже как будто стал меньше ростом.

— Вы знаете про Дину? — помертвевшими губами спросил он.

— Знаем. И про Дину, и про остальных.

— Каких остальных? Я никогда не изменял Але. Ну, то есть до случая с Диной. Поэтому никаких остальных нет и не может быть.

— Не притворяйтесь, Дмитрий Валентинович. — Бакланов поморщился. — Я имею в виду остальных жертв, которых вы убили для того, чтобы запутать следствие и «прикрыть» убийство Костровой.

— О чем говорит этот человек? — осведомился Ковалев почему-то у Лили. — Я вас знаю, мы виделись на конкурсе красоты.

— Да. Напоминаю, что я помощник руководителя следственного управления, — сообщила Лиля. — А Егор Николаевич — мой коллега, следователь, который ведет дело о так называемых «цветочных убийствах».

— Вы что, подозреваете, что это я? — В голосе Ковалева прозвучало столь искреннее возмущение, что он вдруг ненадолго стал похож на себя прежнего. — Вы с ума сошли. Я убил всех этих женщин? И я убил Дину? То есть да, я убил Дину, я это понимаю, но все остальные-то тут при чем?

— То есть вы признаетесь в убийстве Костровой? — спросила Лиля, Бакланов бросил на нее неприязненный взгляд.

— Не в том смысле, который вы вкладываете в это слово. — Ковалев пожал плечами. — Я расстался с ней, и я знаю, что девочка страдала. Мне было жаль ее, я чувствовал себя скотиной, но причинить боль жене я не мог ни при каких обстоятельствах. Кто-то должен был страдать, и я решил, что это будет Дина. Дина, не Аля. Только не Аля. Девочка сбросилась с крыши, боже мой, этот грех будет на мне до конца моих дней.

— Она не бросалась с крыши, — сухо сообщил Бунин. — Ее столкнули с крыши. Положили букет ноготков в карман, вынули сережку из уха.

— Боже мой, какую сережку? Я ничего не понимаю. — Ковалев сжал виски длинными тонкими пальцами, и Лиля совершенно не к месту подумала, что у него красивые руки.

— Вот эту. — Бакланов достал из шкатулки черную жемчужину и протянул ее на ладони Ковалеву. Свет от удивительных люстр заиграл на бриллиантовых гранях, казалось, сноп искр полетел вокруг, напоминая зажженный бенгальский огонь. — Узнаете?

— Да, конечно, узнаю. Это я дарил Дине. Откуда это у вас?

— Оттуда же, откуда и все остальное. — Бакланов вернул сережку в шкатулку и протянул ее вперед, открывая взору все содержимое. — Дмитрий Евгеньевич, как вы объясните, что в помещении вашего магазина при свидетелях были обнаружены сережки, снятые с тел шести жертв?

— Нашли? У меня в магазине? — Он переводил взгляд с одного незваного гостя на другого, и непонимание сменялось в его глазах страхом, страх перерастал в ужас, и в конце концов, в них уже плескалось безумие.

— Я не убивал, — прошептал он. Лиле казалось, что на ее глазах этот человек постарел на двадцать лет. — Я не знаю, как это доказать, но я никого не убивал. Я не способен на это. Физически не способен. А раз я этого не делал, значит, меня кто-то подставил. И сережки в магазин подбросили.

— У вас есть враги, Дмитрий Валентинович? — В голосе Бакланова слышалась нескрываемая издевка. — Такие враги, которые способны совершить шесть убийств только для того, чтобы подставить вас? Кому же вы насолили так сильно? И если вы сейчас начнете придумывать ответ на мой вопрос, то заодно потрудитесь еще сочинить, у кого есть ключи от вашего магазина, чтобы подкинуть вам улики.

Вцепившись в голову двумя руками, как будто его терзала сильная боль, Ковалев глухо застонал, а потом вскинул на Лилю свои безумные глаза. Они были страшные, мертвые, подернутые поволокой, как бельмами.

— По упорству твоему и нераскаянному сердцу, ты сам себе собираешь гнев на день гнева и откровения праведного суда от Бога, который воздаст каждому по делам его, — произнес он. — Так сказано в Библии, в послании апостола Павла к римлянам. Что ж, я всегда знал, что рано или поздно это произойдет. Я жил в ожидании воздаяния, и вот оно пришло.

— Что вы имеете в виду? — не выдержала Лиля, которой было невыносимо смотреть, как он мучается.

Ковалев снова застонал, прикрыв глаза, поднял руки, но не донес их до головы.

— Это Лёка. Я знаю, это Лёка, — глухо и не очень разборчиво произнес он, и на этих словах как подкошенный рухнул на пол, прямо к Лилиным ногам. Она присела, приподняв его голову. — Пожалуйста, предупредите Алю. Теперь придет ее черед. Лёка не остановится. Она всегда все доводила до конца. — И потерял сознание.

* * *

Лиля, Лавров и Бунин стояли на тротуаре перед «Миром цветов» и провожали взглядом сияющую тревожными огнями «Скорую помощь», которая встроилась в поток машин и, завывая, двинулась в направлении областной больницы. Лица у них были растерянные. То, что главного подозреваемого в деле о цветочных убийствах увезут с диагнозом «инсульт», не входило в их планы.

После того как Ковалев потерял сознание, происходящие события воспринимались Лилей, как сменяющиеся картинки в калейдоскопе. Бескровное, ассиметрично перекошенное лицо Ковалева, холодные руки врача «Скорой», подносящие к его носу ватку, смоченную нашатырем. Резкий запах, плывущий по магазину, чужой здесь, контрастирующий с элегантным совершенством интерьера. Испуганное лицо продавщицы. Злое — Бакланова. Замкнутое — Лаврова.

После того как Дмитрий Ковалев пришел в себя, он уже не говорил, а лишь мычал что-то нечленораздельное. Правая половина тела у него была парализована.

— Когда он начнет говорить? — спросил Бакланов у врача. Тот хмуро посмотрел на оперативно-следственную бригаду.

— Я не уверен, что он будет жить, — сообщил он довольно нелюбезно. — Так что вопрос ваш оставлю без ответа. Мы сейчас заберем его в больницу, в реанимацию. Связывайтесь с завотделением.

— Сегодня?

— Завтра. А лучше через неделю. Хотя. — Он покосился на Ковалева, которого фельдшер укладывал на носилки. Ему помогал один из полицейских. — Прогноз скорее неблагоприятный.

— Черт. — Бунин стукнул кулаком по колену. Машину с красным крестом на белом боку было уже не видно и не слышно в потоке машин. — Черт, черт, черт. Не хотелось бы, чтобы эта сволочь ушла от наказания.

— А что это он бубнил про какую-то Лёку? — спросил Зубов. — Мол, это она придумала, она не остановится.

— Почему про какую-то? — удивился Лавров. — Лёка вполне может быть мужчиной.

— Вряд ли, — задумчиво произнесла Лиля. — Лёка — это уменьшительно-ласкательная форма от женского имени. Ольга или Елена.

— Или Валерия. — Зубов ехидно покосился на Лаврова. — Серега, у тебя матушку никто, случайно, Лёкой не называл? — Сергей заиграл желваками на щеках. Лиля успокоительно взяла его за руку. — Или Лилия. — Тут он уже засмеялся в голос.

— Или Алексей, или Александр, — вздохнув, сказал Лавров и, не сдержавшись, добавил: — Дать бы тебе в морду, Зубов.

— Нет, Ковалев ясно сказал, что ОНА все доводит до конца, — вмешалась Лиля. — Так что Лёка — несомненно, женщина. И еще Ковалев попросил предупредить его жену, так что та, скорее всего, должна знать, что это за опасная Лёка такая.

— Тогда поехали к Ковалеву домой? — Бунин вопросительно поднял бровь. — Тем более надо жене сообщить, что муж в больнице.

— Да, поехали. — Лиля решительно направилась к машине. — В этом деле уже хочется хоть что-нибудь понять. В материалах есть, как зовут эту самую Алю?

— Александра Владиславовна Ковалева, — сообщил Бакланов скучным голосом, посмотрев в какие-то бумажки, которые носил с собой.

— Александра — это же Саша, в крайнем случае Шура. Почему он зовет ее Алей? — спросил Бунин.

— Какая разница. — Бакланов пожал плечами. — У меня был один знакомый, которого все знали как Валентина Васильевича, но жена при этом всю жизнь звала его Валерой.

— Мне почему-то кажется, что это важно, — признался Бунин. — Вот просто зудит что-то под ложечкой. У меня там живет интуиция.

— Важно, значит, спросим, — покачала головой Лиля. — Александра Владиславовна, ну надо же. Язык сломаешь, пока выговоришь. Давайте, мальчики, по коням.

До квартиры Ковалевых они доехали в полном молчании. Говорить отчего-то не хотелось. На всех вдруг навалилась та каменная усталость, которая копится очень долго, исподволь наполняя собой тело, а потом коварно набрасывается из-за угла, не давая пошевелить руками и ногами, открыть рот и, кажется, даже дышать.

В подпрыгивающей на разбитых весенних улицах машине (в их городе почему-то каждый год снег сходил вместе с асфальтом) Лиля даже задремала, но мигом проснулась, когда машина затормозила перед небольшим уютным особнячком, расположенным прямо на набережной Волги. Цена на землю в этом месте была астрономической, построиться здесь было под силу только очень состоятельным людям, и Лиля в очередной раз подумала, что цветочный бизнес — все-таки крайне прибыльное дело.

Входная дверь почему-то оказалась открытой. Сыщики немного потоптались на крыльце, но все-таки зашли внутрь.

— А вдруг эта самая Лёка тут уже побывала? — зловещим шепотом спросил Зубов. — Сейчас найдем еще один труп с цветочком.

— Типун тебе на язык. — Лиля вдруг почувствовала, как между лопатками у нее потекла струйка пота.

На первом этаже было пусто, темно и отчего-то холодно. Потухший камин с кучкой золы внутри оказался полностью остывшим. Батареи не работали. Лавров проверил это по привычке не упускать из виду ни одной мелочи. Гостевая ванная комната оказалась пуста. В кухне-столовой, гостиной и кабинете, заставленном огромными библиотечными шкафами, — ничего. Здесь также была еще оранжерея, в которой росли невиданные растения. Вот здесь температура была высокой, горели электрические лампочки под потолком, создавая нужный уровень освещения, специальное устройство распрыскивало воду, обеспечивая необходимую влажность. Цветы в этом доме знали и любили.

Интерьер во всех помещениях был стильный и необычный. Александра Ковалева, Аля, обставляла свою квартиру с тем же присущим ей вкусом, что и магазин. Здесь хотелось жить, читать книги, есть вкусную еду за неправильной формы столом, пить вино из пузатых бокалов за высокой барной стойкой, смотреть огромный, во всю стену, домашний кинотеатр.

Вверх уходила широкая, казавшаяся бесконечной, лестница с коваными перилами. На них тоже цвели невиданные цветы и порхали дивные птицы. Разглядывая их, сыщики поднимались на второй этаж.

— Ау, есть тут кто? — позвал Бунин. — Александра Владиславовна, вы где? — Имя с отчеством действительно дались ему с трудом. Никто не отозвался.

Огромная спальня с широкой кроватью. Такой, что на ней запросто можно было уложить четырех человек. Гардеробная с ровными рядами женской одежды и выстроенными в ряд туфлями. Пар сто, не меньше. Изящный столик с резными ножками, на нем коробочки с украшениями, флаконы с косметикой и духами. Такое же изящное креслице с брошенным на него воздушным ворохом кружев, то ли халатик, то ли пеньюар, при виде которого Зубов отчего-то сильно покраснел.

— Кровать огромная, а комната чисто женская, вы не находите? — спросила Лиля. — Ни малейшего намека на присутствие мужчины. Ни брошенной газеты, ни пульта от телевизора.

Они толкнули дверь в комнату напротив. Здесь тоже стояла кровать, правда, односпальная, шкаф с мужскими костюмами, рубашками, джинсами и джемперами. Валяющиеся газеты, бумаги, открытый ноутбук на столе, одинокий носок под столом. Вот эта комната была несомненно мужской.

— Так и запишем, — пробормотал Бунин. — Они спят в отдельных спальнях. Что, согласитесь, странно, потому что все окружающие говорят о них взахлеб как об очень гармоничной и любящей паре.

Следующая за спальней Ковалева дверь оказалась в его ванную. Флакон с пеной для бритья, незакрытый тюбик зубной пасты, следы, оставленные мокрыми ногами и высохшие в виде некрасивого налета на серой плитке пола.

Дальше располагались постирочная, гостевая спальня, хозяйственная комната с пылесосом, гладильной доской и отпаривателем для одежды. Больше на втором этаже ничего и никого не было.

— А где ванная комната этой Али? — спросил Бунин. Голос у него звучал напряженно.

Сыщики снова вернулись в спальню Александры Ковалевой, из которой нашелся задвинутый элегантной ширмой вход в ванную комнату. Помещение казалось раза в три больше, чем мужская ванная. Плитка на полу здесь имитировала вход в море. Вся ванная по замыслу дизайнера была выполнена в морском стиле. В ней ощущалось много солнца, соленого ветра, холодных колких брызг. Стеклянная душевая кабина, раковина в виде настоящей морской раковины, небольшой бассейн, выложенный натуральным камнем. Огромный аквариум вдоль боковой стены, с плавающими в нем крупными разноцветными рыбами, чувствующими себя так же вольготно, как в морских глубинах.

Где-то у противоположной стены угадывалась ванна — высокая, поднимающаяся от пола на несколько кафельных ступеней. Шторка над ней — огромный белый парус, словно надутый попутным ветром, довершала сходство с кораблем, который так и хотелось взять на абордаж. Это была самая необычная и стильная ванная комната, которую когда-либо приходилось видеть Лиле. Александра Ковалева, несомненно, была очень талантливым человеком.

Лиля подошла поближе и, поднявшись на цыпочки, заглянула за борт ванны-корабля. В начинающей остывать ярко-алой воде лежала маленькая, похожая на уснувшую птичку женщина. Ее руки с перерезанными запястьями были сложены на груди и держали что-то зеленое. Затаив дыхание, Лиля поднялась на несколько ступеней и поняла, что именно. Это был срезанный почти у самого основания кустик алоэ, знак траура, вдовий цветок.

— Чтоб тебе, Зубов, гореть в аду, — мрачно сказала она. — Накаркал.

На этих ее словах женщина в ванне вдруг открыла глаза, бездонные, фиалковые омуты, в которых хотелось утонуть, застонала чуть слышно и безрезультатно попыталась сесть.

— Она жива. — закричала Лиля. — Егор, срочно вызывай «Скорую». Ваня, Сережа, ее нужно достать из воды и перевязать. Зубов, рви полотенца на узкие полосы, быстро.

Ее слушались так, как будто она была полководцем, всю жизнь отдававшим приказы. Через полчаса весь кошмар был уже позади, и приехавшая «Скорая» увезла Александру Ковалеву в больницу. Крови она все-таки потеряла много.

Лиля в ощущении дежавю стояла на крыльце ковалевского дома и, как и часом ранее, вместе с коллегами смотрела вслед уезжающей машине с мигалкой.

— Интересно, это была попытка убийства или самоубийства?

— Вряд ли убийство. — Лиля вздохнула и обхватила себя руками за плечи, словно замерзла. — Мы же исходим из того, что убийца Ковалев, а он просто бы не успел перерезать вены жене. Она пролежала в воде не больше часа, а скорее всего меньше. В это время он уже был в магазине.

— А если убийца — не он, а эта самая неизвестная науке Лёка, след которой теперь оборвался?

— Нет, думаю, что, скорее всего, это самоубийство. — Лавров обнял Лилю, чтобы согреть. — Я, когда ей руки перевязывал, обратил внимание — она уже резала вены раньше. У нее белые полоски на запястьях, такие остаются после заживших порезов. И в повседневной жизни она носила широкие браслеты на каждой руке. Я думал, что это у нее стиль такой необычный, а на самом деле она прятала шрамы.

— Но Лёку-то все равно нужно искать. — Бакланов начал злиться. Он всегда злился, когда что-то не укладывалось в придуманную им схему.

— Нужно, никто не спорит, — миролюбиво сказала Лиля. Она так устала, что у нее даже голова закружилась. — Ковалев так говорил, как будто сделал этой Лёке что-то плохое, но очень давно. Нужно искать в их прошлом, Ковалева и его жены. Эта Лёка обязательно должна где-то всплыть. Скорее всего, это кто-то из их юности.

— Так то когда было? — уныло сказал Зубов.

— Хоть при царе Горохе, — жестко ответил Бунин. — Надо — значит, будем искать.

Глава одиннадцатая. Букет надежды

Женщины слишком долго помнят неподаренные розы.

Вера Камша

Матвей вылез из рейсового автобуса и деловито осмотрелся. Эх, жаль, часов нет. Хорошо бы понять, сколько времени. Из интерната он ушел сразу после завтрака, то есть примерно в полвосьмого. Уроки начинались в восемь. Математичка или русичка сразу бы увидели, что его нет, но сегодня первым уроком была физкультура, а отношения с ней у Матвея складывались «на вы». Физрук, как пить дать, решит, что он опять прогуливает, и с места в карьер сообщать никуда не станет, дождется конца уроков, чтобы наябедничать воспитательнице. Так что сорок пять минут форы у Матвея точно было.

За это время он успел добраться до вокзала, купить билет до отворотки на тридцать третьем километре московского шоссе, дождаться рейсового автобуса и с независимым видом усесться на заднем сиденье, стараясь не привлекать внимания. Впрочем, на этом автобусе частенько ездили школьники, теткин коттеджный поселок, а за ним еще один, побольше, были достаточно густонаселенными. Конечно, в основном чад предпочитали возить на машинах, но иногда дети все-таки пользовались автобусами, это Матвей помнил из прошлой жизни, когда ездил к тетке в гости вместе с мамой.

Он закрыл глаза и попытался вызвать в памяти мамин образ. Он уже стал забывать, какой она была. Нежный голос и ласковые руки помнил, а вот черты лица начинали расплываться в памяти, смазываться, таять, поверх них всплывали другие глаза, другой лоб, иные губы. И вместо мамы Матвей видел тетю Лилю, впрочем, чем-то неуловимо на маму похожую. По крайней мере, руки у нее были такие же ласковые, голос такой же нежный, а глаза такие же ясные, как у мамы.

Подошла кондукторша, проверила билет.

— Ты что, школу прогуливаешь? — строго спросила она.

— Нет, у меня вторая смена, — нашелся Матвей. — Я у бабушки в городе ночевал, сейчас домой еду в коттеджный поселок, другие учебники взять и форму спортивную. Физкультура у нас сегодня.

— До чего родители все-таки пошли безголовые, — проворчала кондукторша. — От горшка два вершка, а один раскатывает. Вот высадить надо тебя за то, что в транспорте без сопровождения взрослых едешь. Двенадцати лет ведь нету тебе?

— Нету, мне десять, — честно признался Матвей и сделал умильное лицо. — Тетенька, не высаживайте меня, я знаю, куда ехать. Меня часто одного родители отпускают, я самостоятельный.

— Ишь ты, самостоятельный, — проворчала женщина, но отстала.

До нужной ему остановки автобус доехал минут за двадцать. По всему выходило, что ненавистная физкультура уже кончилась, а значит, следующий учитель в любой момент мог спохватиться, что Матвея сегодня на уроках нет совсем. Конечно, он никому не говорил, куда собрался, а в городе его могли искать до посинения, но все-таки лучше было поторапливаться. О его побеге могла узнать тетя Лиля, а волновать ее Матвею совсем не хотелось.

Привезший его автобус, кряхтя и переваливаясь с боку на бок, как одышливая старушка, поехал дальше, фыркнув напоследок облаком сизого дыма. Матвей даже закашлялся. На остановке, кроме него, никто не сошел. Это было не очень здорово, потому что до коттеджного поселка идти нужно было километра четыре, и оставаться одному на пустынной дороге, то и дело ныряющей в лес, Матвею было страшновато.

Потоптавшись на остановке, он закинул за спину школьный рюкзачок, который прихватил с собой для конспирации, и двинулся по узкой прилегающей к федеральной трассе дороге. Дело, которое ему предстояло, было настолько важным, что бояться было некогда.

Минут через пять его обогнала машина, потом еще одна. Третья, проехав вперед, остановилась и начала сдаваться задом, приближаясь к мальчику.

— Подвезти, пацан? — из приоткрывшейся двери высунулся водитель, молодой парень в бейсболке, одетой задом наперед.

Искушение не тащиться пешком, а доехать до нужного места на машине, было велико, но Матвей ему не поддался. Он знал, что бывает с детьми, доверившимися случайным попутчикам.

— Нет, спасибо. — Он махнул рукой, стараясь не выдать своего разочарования. — Мне недалеко. Я дойду.

— Смотри, как знаешь. — Водитель спрятался обратно, как черепаха в панцирь. Хлопнула дверь, и Матвей снова остался один на дороге. Почесав нос, он опять вздохнул и пошел дальше.

Позади осталось не больше километра (чтобы хоть немного развлечься, он считал шаги и переводил их в метры, как когда-то учила мама), когда сзади снова зашуршали шины останавливающейся машины, Матвей опасливо обернулся, просиял от радости, а потом похолодел от испуга. Это была красная «Шкода» тети Лили, из которой уже выскочила и она сама.

— Матюш, господи, ты что меня так пугаешь? — воскликнула она, и подбежала к нему, и обняла, и серьезно, хотя и ласково посмотрела ему в лицо. — Матвей, ты же уже не маленький. Разве так можно поступать?

— Тетя Лиля, — он очень старался не заплакать, хотя получалось плохо, — мне было очень нужно повидаться с теткой. Если она меня вам не отдаст, я с крыши прыгну. Я ей так и хотел сказать, что пусть забирает мою квартиру, не нужна она мне, только чтобы я с вами был. Я из интерната сбежал, чтобы с ней поговорить. А то потом поздно будет, вам откажут, и все. И на этом все кончится. — Тут он все-таки не выдержал и расплакался.

— Глупенький. — Лиля обняла его, и даже побаюкала немного, как маленького. — Матвей, посмотри на меня. — Он послушно поднял на нее свое зареванное лицо. — Я умею разговаривать с людьми, Матвей. Я точно знаю, что твоя тетка подпишет все необходимые разрешения только от того, что я с ней поговорю. Я, конечно, виновата, что до сих пор этого не сделала, просто у меня на работе такое сумасшествие сейчас, что времени ни на что не хватает. Но я уже собрала все необходимые документы. Почти все, — поправилась она и покраснела. Свидетельства о браке у нее не было, а новая директриса интерната прямо сказала, что без мужа ей лучше не надеяться на усыновление.

— Вот что, — Лиля решительно выпрямилась и подтолкнула Матвея к машине, чтобы не думать про свое семейное положение и связанные с ним робкие надежды (перед глазами всплыл Лавров, и Лиля покраснела пуще прежнего), — уж коли ты все равно прогуливаешь уроки, а я все равно сбежала с работы, чтобы тебя найти, поехали сейчас вместе переговорим с твоей теткой. И дело будет сделано, и ты перестанешь психовать. Я так понимаю, тут недалеко. Покажешь дорогу?

— Конечно, покажу. — Матвей, от которого не укрылось ее внезапное смущение, радостно засмеялся. — Тут еще километра два с половиной, три. На машине-то мы быстро доедем. А как ты вообще узнала, что я тут?

— У вас физрук заболел, урок отменили, пришла учительница географии, обнаружила, что тебя нет. Мальчики не знали, где ты, и только один твой одноклассник видел, как ты перелезал через забор. Так как в интернате все знают, что я хочу тебя забрать, то воспитательница и новая директриса решили, что ты ко мне пошел. Позвонили мне. Я сначала испугалась, а потом поняла, что, кроме тетки, тебе некуда было деваться. Я сразу догадалась, что ты намылился именно к ней, серьезные вопросы решать. Отпросилась у начальника, прыгнула в машину и вот, как видишь, не ошиблась. Матвей, ты так больше никогда не делай. — Голос ее стал серьезным. — Маленький мальчик один на пустынной дороге. Да с тобой все, что угодно, могло случиться. И как бы мы с Гришкой жили после этого? Ты же уже наш. Совсем наш. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Матвей, у которого от ее слов комок встал в горле, не давая говорить.

Какое-то время они ехали молча. Машина то ныряла в лес, сквозь который проходила дорога, то вновь выбегала к полям, на которых уже начала зеленеть трава. Впереди был виден небольшой подъем в горку. Как знала Лиля, изучившая карту, практически сразу за ним по левой стороне дороги должен был открыться вид на коттеджный поселок, в котором жила двоюродная тетка Матвея. Неожиданно машина чихнула раз, второй, третий, затем зашлась в припадочном кашле и остановилась.

— Этого еще не хватало. — Лиля заглушила мотор, вылезла из машины и открыла капот. Матвей деловито встал рядом с ней.

— Что-то сломалось?

— Понятия не имею, — честно призналась Лиля. — Я в машине могу только воду залить и колесо попинать. В остальном ничего не понимаю. А ты?

— И я, — уныло сказал Матвей. — Обидно, тут ехать-то осталось всего ничего.

— Вот что, — приняла решение Лиля. — Давай аккуратно скатим машину на обочину, запрем ее и пойдем в поселок пешком. Я Сергею Лаврову позвоню (она постаралась выговорить это имя как можно беззаботнее), пока мы с твоей тетушкой разговариваем, он приедет и посмотрит, что с машиной. Он тут недалеко живет, в следующем поселке, это еще километра два, наверное.

— Давай, — согласился Матвей. Вдвоем они аккуратно откатили легкую «Шкоду» в сторону, чтобы она никому не мешала, Лиля вытащила с заднего сиденья свою сумку, Матвей снова нацепил на спину рюкзак, пискнула кнопочка сигнализации, машина послушно моргнула и погрузилась в сон.

— Ну что, путешественник, пошли, — скомандовала Лиля, протягивая мальчику руку.

Они прошли совсем немного, но, поднимаясь в горушку, немного запыхались. Лиля остановилась перевести дух, достала из сумки бутылку с водой, дала попить Матвею, затем сделала пару глотков сама. На пригорок рядом с ними взлетел, рыча и отплевываясь, большой черный автомобиль. Серьезный, как все мужские автомобили. Взлетел и остановился. Лиля на всякий случай снова взяла Матвея за руку.

— Здравствуйте, Лилия Юрьевна. — Из машины вылез крупный мужчина средних лет. Матвей мог голову дать на отсечение, что где-то видел его раньше, но никак не мог вспомнить, где именно.

— Илья? — В голосе Лили звучало неприкрытое изумление. — Вот уж не ожидала. А ты что тут делаешь?

— Так домой еду. — Мужчина улыбнулся, блеснув белыми крепкими зубами. — У меня тут дом неподалеку.

— В поселке? — Лиля кивнула в сторону аккуратных коттеджей, которые уже были видны впереди по левой стороне.

— Нет, напротив. — Парень показал направо. Там, довольно далеко от дороги, на небольшом возвышении стоял большой дом за высоким забором. Рядом виднелись покосившиеся, полуразвалившиеся деревянные домишки. Деревня, в которой располагался дом, была явно нежилой.

— Ты тут живешь? — Теперь было видно, что Лиля удивилась. — Странный у тебя выбор.

— Да ничего странного, это деревня, в которой бабушка моя жила. — Мужчина снова улыбнулся. — Я всегда хотел за городом жить, а цена на землю, сами знаете, кусается. Тут в поселке, — теперь он кивнул в сторону домов, которые были целью путешествия Лили и Матвея, — до пятисот тысяч за сотку доходит. А у меня там в деревне все свое. Электричество подведено, скважина выкопана. Я старый дом снес, а новый построил.

— Сам?

— Да. Я руками все умею делать. Сам сруб ставил, сам под крышу заводил. И внутреннюю отделку, и наружную обшивку, и монтаж всего оборудования. Я, Лилия Юрьевна, вообще рукастый. — Он засмеялся. — А вы думали, я только с камерой бегать могу?

— Не хотела тебя обидеть, Илюша, — теперь уже Лиля тоже засмеялась. — Матвей, давай я тебя познакомлю. Это оператор с канала «Город», его зовут Илья Широков, и он — единственный, у кого я в кадре получаюсь красавицей, а не квазимодой.

— Ты вообще красавица, — сообщил Матвей, а Широков согласно закивал, полностью поддерживая точку зрения мальчишки.

Вот теперь Матвей его узнал. Этот оператор крутился на конкурсе красоты для толстушек, куда Матвея назавтра после знакомства затащила тетя Лиля. Да и в интернате он тоже этого мужика видел. Директриса, бывшая директриса, которую убили, любила, когда к ним приезжало телевидение, и этот оператор приезжал отчего-то чаще других.

— Илья, а раз у тебя руки к месту, может, ты мою машину посмотришь? Она там недалеко, под горкой.

— Красная такая? Так это ваша. Я думал, кто машину в чистом поле оставил. Конечно, посмотрю. Если что-то несерьезное, так сразу и наладим, а нет, так я вас отвезу, куда вам надо. А с машиной попозже разберусь. Садитесь, сейчас развернемся.

— Спасибо, Илья, — искренне поблагодарила Лиля и полезла на высокую подножку. Матвей, волоча за собой рюкзак, нырнул вслед за ней в теплое чужое нутро большой машины. Он не мог объяснить почему, но происходящее ему не нравилось.

* * *

В Лилиной машине «полетел» ремень генератора. Именно такой диагноз поставил Илья, покопавшись под капотом ровно одну минуту.

— И что же делать? — растерянно спросила Лиля.

Со всеми житейскими трудностями она легко справлялась сама, могла без мужской помощи организовать ремонт, переезд, отпуск и ликвидацию стихийного бедствия, вот только, когда ломалась машина, почему-то сразу становилась беспомощной, как младенец. В такие минуты Лиля сама себе напоминала блондинку, живущую по формуле: «я девочка, я не хочу ничего решать, я хочу новое платье».

Платье в данный момент она не хотела, зато мечтала о том, что неведомый ей ремень генератора материализуется откуда-то из воздуха, машина сама собой починится, и можно будет ехать дальше.

— Вот что. — Широков захлопнул капот и отряхнул руки. — Лилия Юрьевна, я предлагаю доехать до моего дома. У меня есть старый ремень, который я поставлю на ваш автомобиль, и вы вполне сможете без приключений добраться до города, а там до станции техобслуживания.

— Нет, Илья, это, наверное, неудобно. И потом, этот ремень, он же денег стоит.

— Да бросьте вы, Лилия Юрьевна. Живу я один, так что ваш визит никого не отвлечет и не расстроит. Ремень я вам просто одолжу, а потом вы мне его вернете. Мы со Сколкиным к вам в управление, как на работу ходим. Вот и отдадите при случае.

— Что ж вы один живете, Илья? Неужели не нашлось женщины, которая оценила бы вас по достоинству? — Настроение у Лили было хорошее, поэтому и разговаривала она игривым тоном, который обычно не позволяла себе с малознакомыми людьми.

— В разводе, — коротко ответил он. — Дом, конечно, не мой. Мы его вдвоем с сестрой строили. То есть строил, конечно, я, а деньги давала она, она более моего зарабатывает. Но сестра тут только наездами бывает, а я постоянно живу. Не могу я в каменных джунглях. Да и квартиру пришлось жене оставить. Так что все к лучшему сложилось.

За разговорами они почти доехали до нужного места. С асфальтовой дороги свернули на примыкающую узкую гравийную отворотку, чуть ли не тропинку, которая чуть поднималась в горку, где стоял массивный деревянный дом, выкрашенный морилкой в темный цвет. Под красной черепичной крышей он производил мрачное впечатление — здоровенный, закрывающий солнце, из широких круглых бревен. Вокруг тропы, по которой они ехали, лежали огромные каменные валуны, от чего пейзаж вокруг становился фантастическим и немного пугающим.

— Ледник шел, — коротко пояснил Широков, перехватив Лилин заинтересованный взгляд.

Мертвая часть деревни, с развалившимися и сгоревшими остовами домов, осталась справа. Дом Широкова стоял на самом краю поселка, на отшибе, как говорили раньше. Гравийная дорожка привела их к высокому темно-красному забору с массивными металлическими воротами. По верху забора шли острые пики, грозяще потерей штанов любому желающему через него перелезть.

— Когда в такой глуши живешь, остерегаться чужаков надо, — бросил Илья, снова перехватив взгляд Лили, брошенный на пики. — Вы посидите в машине, пожалуйста. Я собак в клеть загоню.

— Собак?

— У меня два ротвейлера. Настоящих, тренированных. Я когда уезжаю, отпускаю их по двору бегать. Лучшая защита от непрошеных гостей. Сейчас, подождите минуточку.

У Лили по спине побежали мурашки, и она взяла Матвея за руку. Собак она не боялась и всегда находила с ними общий язык, но тренированные ротвейлеры действительно представляли из себя реальную угрозу.

Широков исчез внутри двора, что-то прокричал, лязгнуло железо, и, широко открыв ворота, он вскочил обратно в машину и лихо зарулил во двор.

— Можно выходить, — сообщил он и скрылся из виду, чтобы закрыть ворота.

Лиля опасливо спустилась с подножки во двор. Он был большим и очень чистым. Вдалеке виднелся сарай, такой же основательный, как и дом. Справа от входа изрядную часть двора съедал сетчатый вольер, в котором, злобно рыча, бродили два огромный пса, косясь на хозяина и его гостей. Засов на вольере был плотно заперт, так что Лиля разрешила Матвею тоже выйти из машины.

Посредине двора чьи-то знающие руки разбили чудесную клумбу — большую, многоярусную, уже покрытую какими-то синенькими цветочками, напоминающими то ли ирисы, то ли подснежники. Чуть дальше виднелась большая теплица, в которой тоже росли цветы.

— Сестра увлекается. — Широков продолжал читать Лилины мысли и отвечать на вопросы, которые она даже не задавала вслух. — Я-то к этому равнодушен, а она на цветах помешана просто. Я не возражаю, хоть и гламур это. Дом же не только мой, но и ее тоже.

За домом забор из металлопрофиля переходил в каменный, увитый плетями дикого винограда, на которых уже проклевывались первые листочки. У дальнего края стояла баня, такая же основательная, как и другие постройки. За баней в стене виднелась небольшая калитка, что-то вроде черного хода, закрытая на засов.

— Спуск к речке, — прокричал Широков. И Лиля даже засмеялась тому, как ловко у него получается вести с ней разговор, в котором одна сторона задавала вопросы, не открывая рта. — Проходите в дом. Сейчас я чайник поставлю и, пока он кипит, найду все, что нам нужно, чтобы починить вашу машину.

— Может, не надо чаю? — засомневалась Лиля.

Отвечать на этот ее вопрос Широкову не пришлось. За него это сделала природа. Внезапно задул сильный ветер, тучи на небе плотно закрыли солнце, на землю упали первые крупные капли весеннего дождя.

— Да сейчас дождь будет, — кивнул на небо Широков. — Проходите в дом, Лилия Юрьевна, и ты, мальчик, тоже. Чайку попьем, дождь переждем и поедем.

Признавая его правоту, Лиля зашла внутрь дома и сняла ботинки. Матвей последовал ее примеру. Он был молчалив и тих. И Лиля даже удивилась мимоходом, что это с ним, но тут же решила, что он переживает перед предстоящей встречей с теткой.

— Долго машину чинить? — спросила она. — Может, вы, Илья, нас отвезете в коттеджный поселок, который напротив, у нас там дело. А к машине мы потом пешком придем.

— Да разберемся по ходу, не берите в голову. — Широков махнул рукой и скрылся в недрах большой просторной кухни. — Проходите сюда, Лилия Юрьевна, а сын ваш пока может в гостиной телевизор посмотреть. Ты не стесняйся, мальчик. Проходи, делай, что хочешь. Тут все можно.

Лиля не стала его поправлять, что Матвей ей вовсе не сын, и он обрадовался так сильно, что даже задохнулся от своей нечаянной радости. Пристроив свой рюкзак на вешалку в прихожей, мальчик прошел в комнату. Он слышал, как смеялась на кухне Лиля, как деловито и обстоятельно звучал голос оператора Ильи, как уютно шумел чайник. Радость схлынула, зато неведомое ему раньше чувство острой опасности поселилось где-то в глубине живота, вызывая тошноту. Матвей даже подышал широко открытым ртом, надеясь, что тошнота уйдет. Но она становилась все сильнее.

Из этого дома нужно было уходить. А главное — уводить Лилю. Это Матвей понимал совершенно четко. Черт, если бы у него был мобильный телефон, то он позвонил бы… Кому бы он позвонил? Наверное, папе Степки, дяде Сереже Лаврову. Хотя Матвей все равно не знал его номера. Как было бы здорово, если бы дядя Сережа сейчас был здесь. Он же живет недалеко, тетя Лиля сказала.

Чувство тревоги не отпускало. Матвей и сам не знал, чего он так боится. Встретившийся им на дороге дядька был не страшным. Тревога была вызвана не встречей с ним. Ее источник крылся здесь, в доме.

Включив телевизор, который заглушил звуки из кухни, мальчик стал обходить комнату, пытаясь понять, что в ней не так. Белые тюлевые шторы на окнах. Деревянная мебель, как нельзя более подходящая к самому дому — сосновый буфет с массивными чашками, дубовый стол, резные спинки стульев.

На стенах висели фотографии, и Матвей подошел поближе, чтобы их разглядеть. Когда-то у него тоже были семейные фотографии, на которых был изображен он сам и мама. Альбомы остались в той квартире, которую сдавала тетка, и Матвей переживал, что чужие люди выбросят их за ненужностью.

На одной из фотографий Илья Широков стоял за треногой телекамеры и снимал ледоход на реке. На другой он широко улыбался, обнимая за плечи маленького мальчика, видимо, сына, оставшегося после развода жить с матерью. На третьей ел шашлыки в компании каких-то незнакомых людей. На четвертой обнимал за плечи пожилых мужчину и женщину, видимо, родителей. Фотографий было много. Илья Широков на них ел, пил, улыбался, спорил, снимал, разговаривал с разными людьми, лица которых Матвей сейчас рассматривал с каким-то болезненным любопытством.

У одной из фотографий он остановился как вкопанный. Изображенного на ней человека Матвей знал, точнее, один раз видел, но сейчас узнал. И от этого человека, несомненно, и исходила угроза, будто разлитая внутри этого дома. Нужно было срочно предупредить Лилю. Матвей был умным мальчиком, жизнь заставила его рано повзрослеть и все время быть начеку. Находясь рядом с Лилей, он слушал ее разговоры. Он знал, что вместе с Лавровым она ищет убийцу, забравшего жизнь у Степиной матери, Колпиной и еще нескольких человек. Каким-то шестым чувством, доселе неизведанным, но острым, Матвей понимал, что на фотографии именно убийца, и Лиле следовало про это знать.

На цыпочках он вышел в прихожую, быстро натянул потертые кроссовки, накинул на плечи рюкзачок, сделал шаг в сторону кухни и понял, что опоздал. Из-за звука громко работающего телевизора он не слышал ни шума подъезжающей машины, ни звука открывающейся двери. Человек с фотографии был уже в доме.

Стараясь действовать беззвучно, Матвей приоткрыл входную дверь и выглянул во двор. Собаки по-прежнему сидели в вольере, так что путь к воротам был открыт. Матвей заколебался. Он не мог бросить Лилю в беде, а в том, что ей угрожает опасность, он не сомневался. Но и помочь он ей тоже не мог, худенький десятилетний мальчишка. Выход был только один — найти и привести сюда Лаврова. Вот только для этого нужно было выбраться из этого дома, не привлекая внимания. А для этого нужно было хорошенько подумать, чтобы не наделать глупостей.

Он прикинул расстояние от крыльца до ворот. Залают собаки, если он бросится отпирать засов? Несомненно. Вниз к дороге ведет только та узкая тропинка, по которой они приехали. Если его хватятся, то бросятся в погоню и обязательно поймают до того, как он успеет добраться до Лаврова. Тогда надо действовать иначе. Мальчик тихонько вздохнул и стремглав ринулся к воротам. В голове у него возник четкий план.

Отодвинув щеколду и толкнув калитку, чтобы она открылась настежь, он вовсе не стал выскакивать на улицу и бежать со всех ног. Не обращая внимания на истошно залаявших собак, он, наоборот, метнулся обратно ко входу в дом, заскочил в первую попавшуюся комнату и спрятался на подоконнике за шторой.

— Кто там у тебя? — услышал он резкий, отрывистый голос убийцы.

— Мальчишка, она с мальчишкой приехала.

— Идиот, что же ты сразу не сказал. Его надо догнать. А ты, тварь прокурорская, давай, двигай к выходу, и без фортелей, а то пристрелю. Сама понимаешь, мне терять нечего.

— Оставь в покое ребенка, — это сказала Лиля, и Матвей чуть не заплакал, что она в такую минуту думает о нем.

— Извини, подруга, не могу. Он слишком много знает. Но ты не переживай, больно вам не будет, ни тебе, ни ему. Сейчас я вас свяжу и оставлю тут до вечера. Так что до темноты поживете еще.

— Зачем? — Голос Лили был неестественно спокоен.

— Так мизансцену надо выстроить. — Убийца коротко хохотнул. — Алиби себе обеспечить. Придумать, как и где вас убрать, чтобы на меня никто не подумал.

— Конечно, тебе хотелось, чтобы подумали на Ковалева. Да?

— Если он сдохнет в своей реанимации, то так и будет. — В голосе полыхнула ненависть и тут же угасла. — Вы с мальчонкой никакого отношения к ковалевским преступлениям не имеете. С вами произойдет несчастный случай. Так бывает. Ну что, поймал? — Последнее уже относилось к вернувшемуся Широкову.

— Его нигде нет.

— Что за ерунда, он не мог далеко убежать. Собаки подняли шум сразу, и дорожка тут только одна. Он даже до трассы вряд ли успел бы добраться.

— А я говорю, что его нигде нет. — В голосе оператора слышалась близкая истерика. — Ты вообще что творишь? Ты во что меня втягиваешь, падла?

— Молчи, урод. — Убийца перешел на визг, и Матвей на время даже перестал разбирать слова. — Вот что, я знаю, что я с вами сделаю. С вами со всеми.

Раздался глухой удар, стон, кажется Лилин, звук падения тела, грохот перевернувшейся табуретки и новый вскрик Широкова:

— Не надо. Прекрати! Прекрати, я сказал!

Еще один удар, снова стон, теперь мужской. Снова падение, сопение, затем выдвинули ящик стола, скрипнула буфетная дверца. Матвей, весь превратившийся в слух, пытался представить, что сейчас происходит на кухне. Больше всего на свете он мечтал оказаться как можно дальше от этого места, но он все рассчитал правильно, пока убийца здесь, бежать нельзя. Его сразу же поймают, и тогда ни у него, ни у Лили не останется ни малейшей надежды на спасение. Нужно ждать, пока убийца уедет отсюда, чтобы хорошенько приготовиться. И уже тогда выбраться из дома и броситься на поиски Лаврова. До вечера есть время. До вечера их убивать не будут.

Мальчику требовалась вся его выдержка, чтобы сидеть неподвижно. Он слышал, как убийца ходит взад-вперед, под тяжелыми шагами скрипели деревянные половицы. Что-то зашуршало, затем тяжелое проволокли ко входу. Бум-бум-бум, отозвались ступеньки крыльца. Через открытую форточку было слышно, как лязгнула щеколда, то ли на сарае, то ли на бане. Нет, на бане не было замка, вспомнил Матвей. Значит, все-таки сарай. Снова шаги, снова шуршание чего-то, волочимого по полу. Бум-бум-бум, бряк, звяк. Каким-то открывшимся седьмым чувством Матвей понял, что Лилю и Илью связали и перетащили в сарай до вечера.

Лязг щеколды, закрывающей собачий вольер. Открывающиеся ворота, шум заведенного двигателя. Кажется, уезжает. На всякий случай он выждал еще немного и выбрался из своего укрытия. Входная дверь была заперта, дом пустынен. Часы над столом в кухне показывали начало двенадцатого. Ну надо же, времени прошло всего ничего, а кажется, что он провел в этом проклятом доме полжизни.

Матвей выглянул в окно кухни. По двору бродили выпущенные на свободу ротвейлеры. Так, этим путем бежать точно не получится. Мальчик вернулся в комнату, в которой прятался, влез на подоконник и осмотрел открытую форточку. Через нее у него был шанс выбраться на задний двор и успеть добежать до запасной калитки в стене до того, как собаки его учуют. Глубоко вздохнув от того, что он зря не любит физкультуру, Матвей снял свой рюкзачок, отбросил его в угол, чтобы не мешал, и сосредоточенно полез через форточку наружу.

Выбраться тихо у него не получилось, потому что в последний момент он не удержался руками за наружный подоконник и упал на мягкую, влажную после недавнего дождя землю. Прислушиваться к себе было некогда, произведенный им шум наверняка услышали ротвейлеры. Мальчик быстро вскочил и бросился к спасительной калитке, щеколда на которой, к счастью, легко поддалась под его трясущимися пальцами. Он уже слышал жаркое дыхание и громкий рык за своей спиной, но все-таки успел выскочить наружу и захлопнуть калитку. Истошно лаяли собаки за забором, и Матвей лишь надеялся, что убийца уехал уже достаточно далеко, чтобы услышать их призыв. Терять время было нельзя и, не отряхиваясь, мальчик побежал по тропинке вниз, к реке, надеясь, что рано или поздно все-таки выберется на дорогу.

До теткиного поселка было недалеко. Минут десять, не больше. Но, немного подумав, Матвей принял решение туда не идти. Тетка вряд ли стала бы ему помогать. Не такой она человек. Ему нужен был Лавров, никто, кроме Лаврова, поэтому Матвей припустил к тому поселку, в котором жил он, хоть это и было гораздо дальше.

Он не мог объяснить, почему, но он предчувствовал дальнейшие поступки убийцы. Откуда-то мальчик знал, что тот как раз поехал к ближайшему населенному пункту, полагая, что мальчик будет искать помощи там, куда лежал их с Лилей путь. Матвей был для убийцы ненужным свидетелем. И это означало только одно — мальчика будут искать, чтобы отправить в сарай к Лиле и Широкову.

* * *

Лиля пришла в себя и не сразу поняла, где находится. Темнота вокруг рассеивалась тонкими лучиками солнечного света, проникающего через щели в досках. В лучиках плясали пылинки, точно так же, как это бывало в Лилином детстве, когда она, лежа на сеновале, лениво рассматривала их неспешный танец. Это было счастливое воспоминание — бабушкин сеновал, колкие высохшие травинки, пахнущие солнцем и немного выгоревшей, но не до конца утраченной свежестью.

В нынешнем ее положении счастьем не пахло ни капельки. Помотав головой, чтобы скинуть сонную одурь, Лиля попыталась выстроить цепочку событий, приведшую ее туда, где она сейчас находилась. Кстати, а где она? Она оглядела помещение вокруг. Лопаты, что-то похожее на верстак с инструментами, какие-то ведра. Скорее всего, она в сарае. Том самом сарае, который она заметила на участке Ильи Широкова, когда только выпрыгнула из машины. Вряд ли ее успели куда-то увезти.

Лиля попыталась посмотреть на часы, чтобы понять, сколько времени провела без сознания, но не смогла. Руки ее были крепко связаны за спиной. Ноги (она попыталась подтянуть их к подбородку) тоже. Она лежала на грязном полу, связанная и с заклеенным скотчем ртом. Убивать ее здесь не стали, слишком опасно. Значит, убийца вырубил ее, ударив пистолетом по голове, связал и закрыл в сарае, чтобы успеть подготовить мизансцену для ее последующего убийства. Лиля не тешила себя надеждой, что ее собираются оставить в живых.

Она никак не ожидала узнать, кто убийца, на веселенькой залитой светом кухне широковского дома. Впрочем, встретить ее здесь в планы убийцы тоже точно не входило. Как там говорят, хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах? Неизвестно, как богу, но Лиле было совсем не смешно.

Больше всего она волновалась за Матвея. Зная высокохудожественную натуру убийцы, можно было предположить, что в очередной гениальной инсценировке будет уготована роль им обоим — и Лиле, и мальчику. Он — свидетель, его тоже необходимо устранить. Когда? Где? На этот вопрос у Лили не было ответа.

Она снова оглядела сарай вокруг в поисках Матвея. У противоположной стены сарая, там, куда сквозь щели не проникал хилый свет, лежал какой-то неподвижный куль, правда, слишком большой, чтобы оказаться ребенком. Да это же Широков.

Мысль, что Илья не стал помогать убийце и из соучастника превратился в жертву, почему-то Лилю обрадовала. У убийцы не было помощника. Ликвидировать их в одиночку было гораздо сложнее. Выбрать безлюдное место и надежный способ убийства, подготовить реквизит, обеспечить свое алиби, доставить жертв на будущее место преступления… Все это требовало времени, которое в данный момент работало на Лилю. Черт, понять бы еще, что с Матвеем. Она застонала, чтобы привлечь внимание Ильи, но тот не шевелился. Интересно, живой или нет?

Голова, на которую обрушилась рукоять пистолета, болела. К горлу подкатывала тошнота, связанные руки начали неметь. Пошевелив пальцами, чтобы хоть как-то разогнать кровь, Лиля судорожно придумывала выход. На работе ее не хватятся достаточно долго. Она отпросилась по личным делам, поэтому бить тревогу коллеги вряд ли начнут. Маму и Гришку она давно приучила не дергать ее по пустякам, поэтому те заволнуются лишь к вечеру, когда она не придет домой. Оставалась надежда только на Лаврова, который захочет услышать ее голос, не дозвонится и поймет, что случилось несчастье. Логическая конструкция выглядела достаточно шатко, но другой надежды у Лили не было.

Что она будет делать, если Лавров ее не хватится? Что она будет делать, если он не догадается, где она? А он не догадается, потому что это невозможно. В этот дом они с Матвеем попали совершенно случайно. Значит, вечером вернется убийца, чтобы свершить задуманную им казнь? Какую? Лиля задумчиво перебирала возможные варианты. Добровольно они с Широковым в машину не сядут. Это точно. Затащить в машину два тяжелых бесчувственных тела в одиночку затруднительно, их и до сарая-то дотащили с большим трудом. Значит, скорее всего, убивать их будут именно здесь, в доме.

Застрелят? Вряд ли. Раз не убили сразу, значит, стрелять не будут. Скорее всего, их смерть будет инсценирована как несчастный случай? Автокатастрофа? Сложно. Бытовая ссора? Никто не поверит. Пожар? А вот это вполне может быть.

Лиля даже представила себе, как все будет выглядеть со стороны. Одинокая женщина приезжает вместе с ребенком в дом к разведенному мужчине, которого давно знает. Конечно, никто и никогда не слышал, что между ними что-то есть, но оно и понятно. При Лилиной должности держать язык за зубами и не распространяться о своей личной жизни — явление вполне нормальное. В детдоме знают, что она решила усыновить Матвея. Ей сказали, что для этого нужен статус замужней женщины, а это значит, что она могла приехать к своему любовнику Широкову, чтобы познакомить его с мальчиком и договориться о будущей свадьбе. Логично?

Вполне.

Дальше они ужинают, может быть, выпивают и ложатся спать, а на газовом котле, стоящем в кухне, соскакивает шланг. Мальчик встает ночью в туалет, щелкает выключателем, случайная искра, и дом взлетает на воздух. То, что перед сном их накачали снотворным или ударили по голове, не докажет ни одна экспертиза. Соседей нет, пожар, да еще ночью, заметят не скоро, так что к тому моменту, как сюда приедут пожарные, от них не останется ничего, кроме обугленных костей. Уж об этом-то убийца позаботится.

У Лили невольно потекли слезы. Она старалась, но не видела пути для спасения. Господи, где Матвей? Почему его не принесли в сарай? Может быть, мальчик уже мертв? Или ему удалось сбежать, и он сможет привести помощь?

От слез моментально заложило нос и стало трудно дышать. Рук Лиля совсем уже не чувствовала и вдруг испугалась, что они отсохнут и их придется ампутировать.

— Дура, — поругала она саму себя. — Тебя, скорее всего, убьют этой ночью, а ты боишься без рук остаться.

В своем углу заворочался, глухо застонал Илья. Лиля помычала, привлекая его внимание, но он снова затих. Она попыталась встать на коленки и подползти к нему, но упала и больно ударилась лбом о стоящие рядом острые грабли. Лиля почувствовала, как рассекается кожа на лбу, теплая струйка потекла, заливая глаза и отекший от слез нос, в который ударил запах крови. Ее крови. Внезапно ей стало страшно. Паника на мгновение накрыла ее с головой, выталкивая воздух из сжавшихся легких. Лиле показалось, что она сейчас задохнется. Она надула щеки, чтобы попытаться сдуть клейкую полоску, стянувшую ей рот, но, естественно, ничего не получилось.

«Я не должна паниковать, — подумала она. — Я взрослая женщина. Я следователь. Я ничего не боюсь. Меня обязательно спасут. Меня будет искать Сережа, и он меня найдет. Я знаю».

Чтобы отвлечься от накрывшего ее ужаса, она начала вспоминать букет, недавно подаренный Лавровым. Его собрала талантливая маленькая женщина Александра Ковалева, которая так боялась жизни, что предпочла с ней расстаться. В отличие от нее Лиля собиралась цепляться за жизнь до последнего.

Что было в том букете? Ландыш, лотос, чайная роза. То есть надежность, чистота и удивительная красота, вот что видел в Лиле Лавров. Вот что он попросил отразить в своем цветочном послании. Лиля невольно улыбнулась склеенными губами и чуть поморщилась от боли. Птицемлечник арабский и чертополох. То есть надежда на будущее и благородство черт и внутреннего мира. Вот сейчас она не отказалась бы от целой охапки этого самого птицемлечника. Что ей особенно необходимо, так это надежда на будущее. Акация как символ тайной любви. Лиля улыбнулась, любовь Лаврова к ней больше не была для нее тайной. Василек как знак того, что Лиля изящно сложена. Колокольчик как напоминание, что Сергей думает о ней. Много бы она дала, чтобы в эту минуту так оно и было.

От приятных мыслей ее отвлек какой-то посторонний звук. Сначала Лиле показалось, что это снова выпал из своего забытья Широков. Она опять замычала в надежде, что он ее заметит, однако в тот же момент с ужасом поняла, что посторонние звуки доносятся из-за запертой двери сарая. Там во дворе кто-то был.

Раздался хриплый лай, рычание, нечеловеческий крик, переходящий в вой. Выстрел, за ним второй. Заскулили собаки, и стало тихо. Лиля почувствовала, что у нее на голове волосы от ужаса становятся дыбом. По двору кто-то бежал, причем шаги явно приближались к сараю. Она вжалась в пол, стараясь стать как можно менее заметной. Заскрежетал замок, дверь распахнулась, внутрь хлынул яркий поток дневного света. И в этом заливающем глаза свете Лиля вдруг увидела Лаврова. Он был похож на Бога, спешащего к ней из яркого облака в конце тоннеля. Лиля зажмурилась от внезапно хлынувших из глаз слез и просто физически почувствовала, как напряжение последних часов отпускает ее. Мужчина, которого она любила, нашел ее и пришел за ней. Она была спасена.

Глава двенадцатая. Портулак — цветок грусти

Иногда влюбляешься благодаря мелочам, порою глупым, и даже тем, которые иногда раздражают.

Ингрид Бергман

Почему-то сегодня Лаврову в его будке было особенно маетно. День казался текучим и жирным, как подсолнечное масло. «Аннушка уже пролила масло», — подумалось ему, и сразу испортилось настроение. Отчего? Почему? Солнце, заглядывавшее в окна, отдавало жирным блеском, от которого резало глаза, поэтому, когда начался дождь, Лавров даже немного обрадовался. Стало легче дышать, хотя непонятная тревога по — прежнему давила на грудь.

«Грудная жаба у тебя, Лавров». Тяжело вздохнув, чтобы вогнать побольше воздуха в легкие, он встал из-за стола и тяжелыми шагами начал мерить маленькую будку, в которой чувствовал себя, как в клетке.

— Уволюсь, — решил он. — Завтра же спрошу Ваньку, возьмет он меня обратно в отдел или нет. Просиживать штаны больше сил нет, ей-богу. Как я тут вообще выдержал полтора года, теперь и сам не понимаю.

Словно в ответ на его мысли зазвонил мобильник. Дисплей показал короткое «Бунин».

— Привет, Иван. Только про тебя подумал.

— Привет, Серега. — Голос майора звучал деловито и сосредоточенно. — У меня новости. Александра Ковалева пришла в себя настолько, что врачи разрешили снять с нее показания. В общем, мы теперь знаем, кто такая Лёка.

— И кто же?

Выслушав ответ, Лавров некоторое время молча разглядывал поцарапанное стекло, накрывавшее колченогий стол, перед которым он уселся, чтобы поговорить по телефону. Такого он не ожидал. Пожалуй, это был последний человек, которого он заподозрил бы в убийстве. Да и не только он. Помнится, Леха Зубов тоже говорил, что можно смело вычеркивать его из круга подозреваемых. Поди ж ты…

— Да-а-а, давно уже пора принять, что то, чего не может быть, случается во сто крат чаще, — скрипуче рассмеялся Лавров. — Лиля знает?

— До нее дозвониться невозможно, — с досадой сказал Бунин. — В управлении сказали, что она по семейным делам уехала, но ни мама, ни Гришка не знают, где она может быть.

Сердце Лаврова ухнуло куда-то в желудок.

— Может, в интернат поехала? — предположил он. — К Матвею. — И чувствуя непонимание Ивана, объяснил: — Она мальчишку собралась усыновлять. Ты позвони туда на всякий случай.

— Слушай, дело-то серьезнее, чем кажется на первый взгляд, — сообщил ему Бунин, перезвонив минуты через три. — В интернате их нет. Более того, Матвей ваш оттуда утром сбежал. Они сообщили об этом Ветлицкой, она сказала, что знает, куда он мог отправиться, и сейчас за ним съездит.

— Во сколько это было?

— В том-то и дело, что около девяти утра.

— А сейчас уже больше полудня. Куда они могли отправиться, да так, чтобы телефон не брать? Вань, что-то мне это все не нравится.

— И я об этом. Ты вот что, Лавров, ко мне приехать можешь?

— Смогу. Сейчас со сменщиком договорюсь, чтобы он один подежурил, и приеду.

Он нажал на красную кнопку на телефонном аппаратике и несколько раз глубоко вздохнул, прогоняя разрастающийся в груди страх. Да что там страх, ужас. Он знал, что Лиля попала в беду. Чувствовал с самого утра, еще не отдавая себе в этом отчета. И это знание парализовывало его, не давая действовать.

На всякий случай он набрал ее номер. Телефон абонента был выключен. Господи, когда он доберется до этого абонента, он схватит ее за плечи и вытрясет из нее душу за то, что она его так пугает. Если он доберется до абонента. Если к тому моменту, когда он доберется до абонента, тот будет еще жив.

Лавров зарычал как раненый зверь. Его напарник ушел обходить периметр и, видимо, где-то пережидал начавшийся дождь. Охранников в поселке привечали и подкармливали, чтобы бдительнее следили за оставленными без присмотра домами, когда хозяева, к примеру, уезжали в отпуск. Поэтому напарник Мишаня сейчас мог сидеть и пить чай с плюшками в любом из трех десятков домов поселка.

Вообще-то у них было не принято уходить больше чем на полчаса. Мишани не было минут пятнадцать, значит, ждать еще столько же. Лавров заметался по будке, проклиная эти пятнадцать минут, задерживающие его, отделяющие его от Лили. Может быть, навсегда.

Десять минут, пять. Невидящими глазами Лавров смотрел в окно. Дождь уже кончился. От влажной земли поднимался чуть видный пар, и сквозь него к шлагбауму от дороги со всех ног бежал маленький мальчик. Приглядевшись, Лавров понял, что это Матвей. Уронив стул, он вскочил и выбежал на крыльцо.

— Матвейка, — со всех ног бросился он навстречу мальчишке. — Ты откуда тут? Где Лиля?

— Беда, дядя Сережа. — Мальчик так запыхался, что фактически не мог говорить. — Там убийца запер Лилю в сарае.

— Где? Толком говори. Отдышись, ну.

— Мы ехали на машине, и она заглохла. Это я виноват, я сбежал к тетке, а Лиля меня нашла, и мы поехали. А потом остановились. И он нас подвез.

— Он? Кто он? Я ничего не понимаю. — Лавров тряс мальчишку, как грушу, у того даже голова моталась на тонкой шейке.

— Оператор.

— Боже мой, какой оператор?

— Дядя Сережа, я потом объясню, это неважно. Нужно ехать к Лиле. Убийца может вернуться, и тогда она умрет. Дом большой справа от дороги, знаете, напротив предыдущего поселка.

— В нежилой деревне? Да, знаю.

— Это его дом, оператора. Лиля там, в сарае. Быстрее, дядя Сережа. Убийца — это…

— Я знаю, кто убийца. — Лавров махнул рукой, перестал трясти мальчишку и бросился в сторону припаркованной рядом с будкой машины. Хорошо, что сегодня утром, отвезя Степку в школу, он не стал загонять ее в мамин двор. Навстречу спешил Мишаня, явно не понимающий, что происходит. Лавров остановился, подумал и бросился обратно к будке.

— Вот что, Матвей, я возьму своего напарника с собой. Вдвоем сподручнее. Вдруг эта сволочь действительно вернется. А ты побудь здесь, если надо, будешь шлагбаум поднимать-опускать. Вот кнопка. Я тебя запру на всякий случай. Ты не бойся, тебя тут никто не достанет. И никуда не выходи. Понял? А мы скоро вернемся. Мишаня, за мной пошли, подсобишь.

Недоумевающий Мишаня с изумлением посмотрел, как Лавров запирает дверь будки охраны, и послушно уселся на переднее сиденье автомобиля.

До мрачного дома, стоявшего на отшибе в разрушенной деревне, Лавров доехал минуты за три, не больше. Когда машина, визжа покрышками, входила в повороты, Мишаня только бледнел все больше и вжимался в кресло.

— Ты б хоть сказал, куда мы едем, — выдавил он из себя, когда они подлетели к запертым высоким воротам, за которым глухо лаяли собаки.

— Там женщина, которую я люблю. Ее хотят убить. Заходим, находим, увозим. Если надо, задерживаем убийцу. Все. Вопросы есть?

— Я собак боюсь, — жалобно сказал Мишаня. — И вообще, Серега, может, это, в милицию позвоним.

— Полиция у нас, Мишаня, нынче, — любезно сообщил Лавров. — И позвонить мы туда обязательно позвоним. Мы же с тобой не Джеймсы Бонды. Вот только Лилю найдем, и сразу же позвоним, я тебе обещаю.

Ворота оказались запертыми.

— Давай через верх, — скомандовал Лавров и, подтянувшись на руках, повис на воротах.

— Ага. — Мишаня снизу опасливо глядел на острые пики. — Я ж там штаны порву. Это в лучшем случае.

— Я тебе новые куплю, Мишка. Ну или жди, пока я тебе ворота изнутри открою.

Одним махом он взлетел на забор, в кровь обдирая руки. Затрещала застрявшая на острие ткань, но он не обратил на это ни малейшего внимания. Спрыгнул, бросился к калитке и оттащил тяжелый засов, краем глаза заметив позади себя какое-то движение.

Повернувшись навстречу неведомой опасности, Лавров увидел, что прямо на него летит огромный ротвейлер. Он не лаял, и Лавров счел это плохим признаком. Пес был настроен не пугать, а убивать, и Лавров инстинктивно упал на землю, свернувшись клубком и защищая живот, лицо и горло. Во двор протиснулся бледный Мишаня, и тут же упал от атаки второй собаки.

Нечеловеческий визг разорвал тишину двора. Лавров выглянул из-под руки, закрывающей лицо, и увидел, что ротвейлер вцепился Мишане в ногу. Штанина начала моментально набухать от крови. У самого Лаврова, кажется, была разодрана левая рука. Боль вернула ему способность соображать. Он выхватил из-за пазухи пистолет, разрешение на ношение которого выдавали всем охранникам их фирмы при устройстве на работу, и выстрелил. Первой мишенью стала псина, терзающая Мишаню. Она заскулила, отпустила ногу и обмякла. Вторая пуля освободила самого Лаврова. Он поднялся на ноги и, шатаясь, пошел в сторону видневшегося невдалеке сарая, на ходу доставая телефон.

— Вань, я нашел Лилю, — коротко сказал он, когда ему ответили. — Ты запиши координаты и дуй сюда с оперативной бригадой. И да, «Скорую» вызови, тут моего напарника собака погрызла. — За его спиной тоненько матерился и выл от боли Мишаня.

«Зачем я его взял, — отстраненно подумал Лавров. — Он же пострадал из-за меня. Хотя если бы я был один, то у меня не было бы шансов спастись сразу от двух собак. И тогда у Лили шансов бы тоже не было».

На этой мысли он подошел к сараю, отодвинул засов, шагнул внутрь и увидел на полу связанную Лилю с заклеенным скотчем ртом. Из ее широко распахнутых глаз потоком лились слезы.

— Лиля. — Лавров бросился к ней. От бешенства у него даже в глазах потемнело. Усадив Ветлицкую так, чтобы она спиной опиралась на его прокушенную левую руку, и с трудом удержавшись, чтобы не взвыть от боли, правой он начал аккуратно отрывать скотч с ее нежных губ. На клейкой ленте оставались частички кожи, Лиле, наверное, тоже было больно, но она молчала, впившись в Лаврова глазами. — Сейчас-сейчас, потерпи немножко, сейчас все будет хорошо, — бормотал он.

— Сережа, — его имя она произнесла сразу, как только смогла говорить, еле шевеля еще непослушными, чуть распухшими губами. — Ты меня нашел. Господи, какое счастье, что ты меня нашел. Матвей… Нам нужно спасти Матвея.

— С ним все в порядке, — успокоил ее Лавров и прикоснулся губами к виску, на котором тоненько билась голубоватая жилка. — Это он меня послал сюда. Он молодчина. И выбраться смог, и меня найти догадался. Теперь все хорошо будет, Лиля.

Она напряженно вглядывалась в темноту сарая в дальнем углу.

— Там Илья Широков, — сказала она, так и не сумев ничего разглядеть. — Оператор с канала «Город». Это его дом, и думаю, что ему нужна помощь. Ты в жизни не поверишь, кто убийца. Это…

— Я знаю, — коротко сказал Лавров. — Ты не волнуйся, возмездие будет неотвратимым и жестоким. За все.

— Откуда знаешь? — недоверчиво спросила Лиля. — Я вот так себя корю, что не смогла вычислить убийцу. На поверхности же все лежало. Я не смогла, а ты справился, да?

— Все проще. — Лавров бережно поднял ее на ноги и повел к выходу на улицу. — Александра Ковалева пришла в себя и все рассказала. Ты посиди на свежем воздухе, пока я с твоим Широковым разберусь. Он точно ни при чем, а то я и стараться не буду?

— Точно. — Лиля вздохнула по-старушечьи, жалостливо. Так вздыхают, приговаривая: «эхе-хе, грехи мои тяжкие». Правда, она приговаривать на стала, обошлась вздохом. — Для него это было такой же неожиданностью, как и для меня.

— Ладно, разберемся. — Лавров выглянул наружу, чтобы убедиться, что Мишаня в порядке, собаки не воскресли в одночасье, и Лиле ничего не угрожает. — На, держи пистолет, вдруг вернется. Если что, стреляй сразу на поражение.

— А как же предупредительный в воздух, капитан? — жеманно спросила Лиля и засмеялась. Ей почему-то стало очень весело, хотя обстоятельства к веселью располагали мало.

— Так я ж не капитан, я так, дружинник. — Ответная усмешка Лаврова вышла, наоборот, невеселой. Голос ржаво проскрипел в сыром воздухе и растаял, не подхваченный эхом. — Я эту сволочь ни о чем предупреждать не буду. Я ее на куски разорву.

Он снова скрылся в сарае, уверенный, что услышит звук открываемой калитки и успеет среагировать на возможное возвращение убийцы. В том, что Лиля до последнего не станет стрелять в живую мишень, он не сомневался.

Лежащий ничком связанный Широков, чей рот был заклеен такой же полосой скотча, как и у Лили, по-прежнему был недвижим. Лавров перевернул его на спину, развязал руки и ноги и рванул липкую ленту на лице. От боли оператор дернулся и очнулся.

— Где я? — Он озирался вокруг, словно не узнавая родного сарая. — Где Лилия Юрьевна и мальчик? Они живы?

— Все живы, парень. — Лавров успокаивающе похлопал Широкова по плечу. — Чем тебя вырубили?

— Рукоятью пистолета. Я не знал про пистолет, честное слово. Я не понимаю, откуда он мог взяться. У нас никогда не было пистолета. И Лилию Юрьевну я не специально в дом привез. Вы мне не верите?

— Да верю я тебе, верю. В этой жизни далеко не все неожиданности приятные. Даже детская. А уж про такую штуку, как убийство, и вообще говорить не приходится. У тебя голова-то как? Идти сможешь? Я «Скорую», вызвал, так что скоро подъедет.

Издалека действительно уже доносился вой сирены. Лавров поежился, он с детства ненавидел этот звук, который появлялся как предвестник чьей-то беды. Он помнил, как еще ребенком при появлении «Скорой помощи» всегда скрещивал пальцы на руке, чтобы отвести несчастье. Ему казалось, что таким нехитрым способом можно заставить колокол звонить не по себе. Однако не получилось.

Так же завывала сирена, когда «Скорая» увозила отца. Обширный инфаркт не оставил шансов на спасение ни отцу, ни оставшейся вдовой маме, ни ему, Лаврову, который с уходом отца, казалось, потерял часть внутреннего стержня. Несправедливым был этот ранний уход, нечестным, неправильным. И скрещенные пальцы нисколько не помогли отвести беду. Зря Лавров старался.

Сейчас звук сирены нес не горе, а спасение. Услышав его, приободрились и Широков, и несчастный Мишаня, который уже не катался по земле, а сидел, опершись на корявый ствол яблони, с ужасом поглядывая на трупы застреленных собак. Лавров открыл ворота, и «Скорая» влетела во двор.

— Что тут у вас? — недовольно спросила вылезшая из машины докторица, обошедшая мертвых псов по небольшой дуге. Пожилая, полная, с отросшей химией на голове и привычно недовольным взглядом.

— У нас тут двое покусанных и двое предположительно с сотрясением мозга, — любезно доложился Лавров. — Предлагаю установить очередность осмотра. Сначала дама, потом хозяин этого гостеприимного дома, — он коротко кивнул в сторону притихшего Широкова, который мрачно смотрел на своих собак, которые были больше не в силах его защитить. — Затем вон тот мужчина под деревом, и на закуску я. Хотя у меня, скорее всего, парочкой швов обойдется.

— Ты ранен? — в ужасе спросила Лиля.

— Встретился с одной из этих милых собачек. — И увидев ее побелевшее лицо, Лавров поспешно добавил: — Да не бери ты в голову, царапина. Мишке больше досталось.

— Ничего себе, все людям, — просипел из-под яблони Мишаня и криво улыбнулся.

— Мы в полицию сообщим, — сказала врач. Она заметила пистолет в руках Лили и теперь косилась уже на него. — Мы обязаны.

— В полицию мы уже сообщили, — сказала Лиля. — Я — помощник руководителя следственного управления. Меня зовут Лилия Ветлицкая. Сережа, у меня в сумке удостоверение, вот только я не знаю, где сумка.

— В прихожей, — подал голос Широков. — Лилия Юрьевна, вы оставили ее в прихожей.

— Я принесу. — Лавров зашагал к дому. — Предлагаю всем пройти внутрь, потому что осматривать пациентов на сырой земле хорошо только в войну, а у нас, слава тебе господи, мирное время.

— Надо Матвея забрать, — сказала Лиля. — Он там один, тревожно мне.

— Я его в будке своей запер, там безопасно, да и дома жилые рядом, — успокоил ее Лавров. — Сейчас ребята приедут, я им вас передам и съезжу. С мальчишки тоже показания же снять надо. И не тревожься. Убийцу в розыск объявили сразу после того, как с Ковалевой поговорили, то есть, — он посмотрел на часы, когда-то давным-давно подаренные отцом, — уже часа полтора как. Возможно, ребята на задержании, потому и сюда не торопятся.

После осмотра Лили Лавров совсем успокоился. Нанесенный ей удар даже не вызвал сотрясения мозга. Лилия Ветлицкая определенно в рубашке родилась. Состояние Широкова было немного серьезнее. Врач, осмотрев его, хмуро предложила госпитализацию и обследование на томографе. Оператор шатался, держался руками за голову и иногда чуть слышно стонал.

У Мишани обнаружились лишь глубокие царапины от собачьих когтей и зубов, а у самого Лаврова всего одна неглубокая рана, на которую действительно требовалось наложить два шва.

— Вы меня забинтуйте пока, — попросил он докторшу. — А когда все закончится, я обязательно в травмпункт заеду. Договорились?

Отсутствие опергруппы во главе с Иваном Буниным начинало его удивлять. Иван достал телефон, чтобы набрать номер майора, но не успел. Телефон в его руке зазвонил сам.

— Да, мама, — сказал Лавров в трубку, мельком взглянув на экран. — Что значит вам нужна помощь? И вам, это кому? Что? Сейчас буду.

Отключив телефон, он шагнул в сторону Лили и вынул из ее пальцев пистолет, который она все еще держала в руках.

— Матвей в нашем доме, вместе с моей мамой, — сказал он каким-то неестественным, словно замороженным голосом. — А убийца во дворе. Найди свою сумку и телефон и беспрестанно звони Бунину. Я поехал. — И, не дожидаясь ее ответа, выскочил во двор, затем за ворота, прыгнул в машину и умчался, вновь взвизгнув тормозами.

* * *

Сидеть в будке было скучно. Дождь прошел, и солнце заливало маленькое закрытое помещение через давно не мытые стекла, нагревая обшитые пластиком стены. Приезжали и уезжали машины, но, во-первых, их было немного, а во-вторых, жильцы предпочитали открывать шлагбаум самостоятельно.

Матвей покрутил головой в поисках хоть какой-нибудь книжки. Но их в будке не было. Усевшись на кончик стула, мальчик начал раскачиваться взад-вперед, вспоминая события, свидетелем которых он стал совсем недавно. Внезапно ему стало страшно, так страшно, как не было с тех пор, как он узнал, что мама умерла.

Он видел убийцу и теперь всей кожей чувствовал, что его будут искать, чтобы избавиться от нечаянного свидетеля. Тети Лили и большого дядьки-оператора, скорее всего, уже не было в живых. Дядя Сережа опоздает, а пока он ездит, убийца придет сюда, чтобы избавиться от него, Матвея.

Чтобы унять зарождающийся где-то в желудке животный страх, Матвей попробовал рассуждать логически. Если бы он целенаправленно не искал Лаврова, который жил в дальнем от страшного дома поселке, то ни за что бы не побежал по дороге. Скорее всего, он направился в виднеющийся с трассы населенный пункт, в котором жила тетка. А это значит, что убийца тоже придет к такому же выводу. На этом месте мальчишка немного приободрился.

На въезде в теткин поселок тоже есть будка охраны, а значит, там скажут, что мальчик в поселок не приходил. И это тоже понятно. На этом месте Матвей немного расстроился. Что предпримет преступник — поедет на трассу, решив, что сбежавший пацан побежит на автобус в город, или выберет поселок Лаврова? От ответа на этот вопрос зависела жизнь.

Матвей не знал, что такое интуиция, но просто физически ощущал приближение опасности. Казалось, внутри его головы поселился какой-то новый, доселе неизвестный ему человек, заставляющий его читать мысли убийцы. Он будто бы находился с убийцей на одной волне и пугался того, что и его мысли так же открыты чужому страшному человеку, который устроил на него охоту.

Матвей соскочил со стула, подошел к двери и попытался ее открыть, хоть и помнил, что уходящий Лавров запер ее. Как и следовало ожидать, она не поддалась. Матвей выдвинул ящики у стола и стоящей в углу тумбочки, на которой красовался замызганный чайник. Запасного ключа там не было. В глубокой задумчивости мальчик поднял глаза на форточку в окне и принял решение. Уже во второй раз за сегодняшний день ему приходилось вылезать из западни именно через форточку. Вытянувшись в струнку, он быстро и ловко полез наружу, не удержался на гладкой стене будки и шлепнулся на песок, утрамбованный вокруг, вскочил, отплевываясь, и снова завертел головой.

Направо уходила дорога к трассе. Бежать по ней было нельзя, если убийца придет, то именно оттуда, с той стороны. Оставалось искать спасения здесь, в поселке. Матвей повернул налево и побежал по главной поселковой улице, внимательно разглядывая дома. Большинство из них было огорожено глухими заборами. В разгар рабочего дня шансов попасть внутрь, когда хозяева на работе, практически не было.

Увидев отворачивающую от центральной улицы дорожку, Матвей повернул и теперь быстрым шагом шел по ней, продолжая оценивать здания и дворы вокруг. Из одного домика с деревянным забором, сквозь который можно было разглядеть, что происходит внутри, вышла женщина с ребенком на руках. Подошла к стоящей под навесом коляске, бережно уложила своего малыша, подоткнула одеяло и собралась обратно в дом.

Матвей хотел крикнуть, но не издал ни звука. Убийца, идущий по его следу, был жесток и коварен. Если его вычислят, то подвергать опасности жизнь малыша нельзя, никак нельзя, в этом мальчик был полностью уверен. Проследив, как закрылась дверь за скрывшейся в доме женщиной, он пошел дальше.

Через два сплошных забора вновь попался сквозной, кованый, витой, очень красивый. За ним во дворе обнаружилась огромная, уже цветущая, несмотря на раннюю весну, клумба, а посредине нее женщина, которую Матвей тут же узнал. Бабушка Степки, мама дяди Сережи. Он напрягся, пытаясь вспомнить, как обращались к этой женщине на конкурсе красоты, где они впервые увиделись. Точно. Валерия Сергеевна.

— Валерия Сергеевна, — окликнул он. Женщина повернулась на голос и приложила руку ко лбу, как козырек от солнца. — Здравствуйте, Валерия Сергеевна. Я Матвей, друг вашего Степы. Меня дядя Сережа хорошо знает.

— Здравствуй, Матвей. Я тебя помню. Что ты тут делаешь?

— Мне нужна помощь. — Мальчик чувствовал, что сейчас расплачется, так велико было охватившее его напряжение. — За мной гонится убийца. Тот самый, который убивал женщин и раскладывал цветы.

— Убийца Веры? — От лица Валерии Сергеевны, казалось, разом отхлынула вся кровь. — Гонится за тобой?

— Да, убийца Степиной мамы. Пожалуйста, спрячьте меня, только это, наверное, может быть опасно. — Матвей считал, что должен быть честным со Степиной бабушкой. Легкая улыбка тронула ее губы, и она внезапно стала казаться гораздо моложе.

Отбросив тяпку, которую она держала в руках, Лавра величественно выпрямилась и подошла к калитке, запуская Матвея внутрь.

— Заходи, — сказала она. — Что-нибудь придумаем. Ты почему к Сергею на вахте не зашел?

— Я зашел. — Матвей чувствовал, как его глаза против воли наполняются слезами. — Там Лилю убивают. Я сказал дяде Сереже, и он с напарником туда поехал. А я остался.

— Что-то совсем мой сын теряет хватку, — грустно сказала Лавра, подтолкнула Матвея ко входу в дом и тщательно заперла сначала калитку, а потом и входную дверь. — Мы ему, конечно, сейчас позвоним, вот только ему может оказаться совсем не до нас. Но ты не волнуйся, мальчик, мы и сами справимся.

На глазах у изумленного Матвея она подошла к картине, висящей на стене в прихожей, и потянула за ее край. Картина мягко отошла в сторону, открыв взгляду вмонтированный в стену сейф. Достав ключ и поковырявшись в замке, Валерия Сергеевна открыла дверцу и вытащила охотничье ружье.

— Мой муж, царствие ему небесное, был сугубо мирным человеком, — пояснила она. — Ботаник, в прямом смысле этого слова. Но у него было хобби, которое меня страшно раздражало, а его необычайно увлекало. Он был охотником до мозга костей, он даже умер в лесу, на охоте. Господи, какое счастье, что я не продала этот дурацкий карабин.

Она достала еще и патроны и лихо зарядила ружье. Матвей продолжал смотреть на нее во все глаза. У Степки оказалась не бабушка, а лихой рейнджер, честное слово.

— Так, — рейнджер посмотрела на него, — следить за диспозицией противника будем в окно кухни, оно выходит на двор. И калитку видно. Только ты, будь другом, в окне не маячь, договорились?

— Договорились, — прошептал Матвей, которому стало спокойнее от того, что Валерия Сергеевна с ходу ему поверила. Он знал, что развязка приближается. Своим внезапно открывшимся внутренним зрением он видел, как убийца идет по главной улице, сворачивает на проулок и приближается к их забору. Лавра стояла в простенке между окнами и через занавеску смотрела в окно, внимательно, не отрываясь. Матвей на коленках подполз в ней и тоже выглянул в окно. Убийцу, задумчиво оглядывающего их двор через витой рисунок забора, они увидели одновременно.

— Так это же женщина, — изумленно воскликнула Лавра.

— Да, — согласно кивнул мальчик.

Женщина, целящаяся сейчас из пистолета в замок на калитке, была та же самая, что и на фотографии, которую он увидел в доме Широкова. Нет, не зря она сразу показалась ему смутно знакомой. Где-то они виделись, в этом мальчик был уверен.

Там, в доме, он скользнул нетерпеливым взглядом по остальным фотографиям и нашел ее снова. В этот раз она смотрела прямо в объектив. Уже немолодое, но достаточно привлекательное лицо. Чуб волос, высоко поднятый надо лбом. Серьезные и какие-то недобрые глаза. Такие вызывают оторопь, даже если случайно скользнут по тебе взглядом.

Скользнут взглядом… Матвей будто почувствовал на себе этот случайный, но цепкий и внимательный взгляд. На мгновение он перенесся в темный коридор административного здания их интерната. Вот он бежит вприпрыжку по коридору в сторону компьютерного класса, где забыл книжку. Звук его шагов отдавался глухим эхом. Он повернул за угол, чтобы пробежать мимо директорского кабинета, и вдруг со спины увидел женщину, которая стояла у двери. На звук эха она на мгновение повернула голову и машинально посмотрела, кто это. Точно. Когда он сказал Лиле, что видел ее со спины, он ошибся. Пусть совсем недолго, но он видел и это лицо, и этот чуб волос, и этот немигающий взгляд, как у волчицы.

Тогда в коридоре он не остановился, а продолжил свой бег, добрался до цели, схватил книжку и пустился в обратный путь. Женщины у двери уже не было, и он тут же забыл про нее, мечтая добраться до спальни и углубиться в чтение.

Сегодня он ее узнал. На фотографиях в доме Ильи Широкова была изображена та самая женщина, которая приходила к Ирине Тимофеевне Колпиной незадолго до того, как ту нашли убитой. И именно с этой женщиной был связан съедающий Матвея изнутри совсем недетский страх. Раздался пистолетный выстрел, затем второй, и женщина, недобро улыбаясь, вошла во двор.

Лавра, оценив ситуацию, достала из кармана мобильник и, не глядя, набрала номер.

— Сережа, это я, — сказала она, когда ей ответили. — Нам нужна твоя помощь. Нам — это значит мне и Матвею. Мы прячемся в доме, у нас во дворе убийца Веры. Она пришла за Матвеем. Я достала папино ружье, но ты все-таки поторопись.

* * *

Все шло наперекосяк. Не так, как должно было быть. Лёка снова и снова возвращалась мыслями к своему плану, такому четкому, ясному и понятному, что запутаться в нем, казалось, было просто невозможно. И тем не менее где-то этот план дал сбой, который привел к провалу.

«Еще никогда Штирлиц не был так близок к провалу», — вспомнилось ей, и она нехорошо, по-волчьи, улыбнулась. Митю должны были арестовать за убийства. Это было абсолютно очевидно. Он избавился от молоденькой любовницы и, чтобы спрятать лист в лесу, придумал историю с маньяком. У Митьки с детства были проблемы с сердцем, а жизнь с такой взбалмошной истеричкой, как Сашка, вряд ли походила на курорт, поэтому он должен был умереть от инфаркта либо сразу при аресте, либо в тюремной камере.

У него случился инсульт, что не меняло дела, но Ковалев не умер. Он лежал в реанимации городской больницы, и это было плохо, неправильно. Сашку, которая повторно попыталась покончить с собой (что поделать, у девочки всегда была нестабильная психика), успели откачать, и кто-то из них двоих вполне мог догадаться о скромном вкладе Лёки в их судьбу.

Впрочем, их слова ничего не значили. Следов она не оставила, в этом Лёка была уверена. То, что она — родственница одной из жертв — это просто случайность, которая ничего не доказывает. А вот то, что она не ликвидировала мальчишку, который случайно увидел ее в коридоре интерната, это плохо, очень плохо.

Почему-то она была уверена, что щенок, по следу которого она сейчас шла, именно тот, из интерната. Откуда он взялся, почему вместе со следовательшей оказался в доме Илюхи, этого она не понимала. Лёка приехала к брату, чтобы отбыть обязательный номер и узнать свежие сплетни. Работающий на телевидении Илья рассказывал много интересного, именно из этих рассказов она почерпнула все необходимое для реализации плана.

Войдя в дом, она увидела Ветлицкую и остолбенела. Та не могла тут находиться, а главное, не должна была увидеть в этих стенах ее, Лёку. Впрочем, и в том, что они с Ильей брат и сестра, тоже не было бы ничего страшного.

Эх, как не вовремя у нее сорвало резьбу при виде Ветлицкой. Лёка запаниковала, хотя прекрасно знала, что еще ни одна паника не приводила к положительному результату. Она сорвалась, наговорила глупостей, выдав себя, а затем выхватила пистолет, купленный по случаю несколько лет назад и придававший каменной уверенности в себе, и ударила Ветлицкую по голове. Илья закричал, тонко, по-заячьи, он всегда был тряпкой и трусом, здоровый крепкий лоб, смелости которого только и хватало на то, чтобы выковыривать беззащитную черепаху из костяного панциря. Карьеры не сделал, семью не сохранил, живет бирюком в стоящем на отшибе доме, построенном на деньги сестры. Слабак, сопля.

— Мальчик, — задыхаясь, произнес Илья, с ужасом глядя на распростертое у его ног тело Лилии Ветлицкой. — Мальчика не трогай, он же ребенок.

— Какого мальчика? — с изумлением спросила Лёка, решив, что брат от увиденного подвинулся рассудком. — Эта стерва что, беременная?

— Она не одна, она с мальчиком лет десяти. Он детдомовский. Лёка, ты что делаешь? Зачем ты ее ударила?

Услышав про детдомовского мальчика, Лёка просто остолбенела. В мозгу у нее щелкнуло. Она тут же вспомнила темный коридор, худенькую фигурку, тенью проскользнувшую по нему, огромные глазищи, вскинутые на нее.

Она понимала, что теперь выскочить из этой истории без потерь не получится. Ее вычислили, хотя это казалось невозможным, а значит, времени у нее осталось совсем немного. Час, быть может, два, три. За это время нужно успеть покарать тех, кто вмешался в ее замысел.

Первым делом мальчика, который сбежал, пока ее тютя-брат отвлекал ее внимание пустыми разговорами. Нет мальчика, нет доказательств ее вины. А уже затем избавиться от Ветлицкой и Ильи, которые лежат связанными в сарае. Боже мой, этот тюфяк даже не сопротивлялся, молча дал ударить его в висок рукояткой пистолета. Что ж, он сам виноват в том, что будет с ним дальше. Сарай, естественно, придется сжечь. Дом на отшибе, соседей нет, пока заметят огонь и вызовут пожарных, все уже будет позади. Если получится, то никто ничего не докажет. Ну переживет она пару неприятных допросов, как ближайшая родственница владельца дома, так она не Митька, у нее сердце выдержит, и не такое выдерживало.

Память услужливо подбрасывала картины, которые она много лет пыталась забыть. Старый ресторан с пыльными портьерами и нечистой скатертью. Жирно плещущуюся водку в мутной рюмке. Лицо Митьки, его рот, выплевывающий мертвые страшные слова о том, что они с Сашкой решили пожениться. Острый запах уксуса, от которого замирает дыхание. Жестокий огонь внутри, а потом боль, боль, боль, ничего, кроме боли.

Лёка мотнула головой, отгоняя наваждение, и пошла дальше. Сначала она заехала в ближайший к Илюхиному дому поселок. Охраннику на вахте она сказала, что у нее сбежал из дома племянник и что он может быть здесь, потому что в поселке у него живет одноклассник. Выяснилось, что сюда одинокий незнакомый пацаненок без сопровождения взрослых не прибегал.

Он мог отправиться в сторону трассы, чтобы вернуться в город и позвать на помощь, но откуда-то Лёка знала, что он этого не делал, а повернул в другую сторону, вдоль реки добравшись до коттеджей, стоящих чуть дальше в горку. Она доехала дотуда. Будка охранников оказалась пустой, и Лёку толкнуло нехорошее предчувствие. Бросив машину у шлагбаума, она пролезла под ним и быстро пошла вдоль улицы, озираясь. Мальчишка был где-то тут. Она чуяла его, как собаки свежий след раненой лисицы.

Лёка уверенно шла вперед и свернула в бросившийся под ноги проулок. Ей казалось, что внутренний голос в ее голове подсказывает ей, куда идти. Между ней и проклятым мальчишкой как будто существовала какая-то невидимая миру связь. Она чувствовала, как он проходил мимо закрытых глухих заборов, как остановился перед забором деревянным, за которым у веселенького уютного крыльца стояла детская коляска. В этом доме были люди, но мальчишка, нуждающийся в помощи, не мог обратиться к ним, не подставив под удар ни в чем не повинного малыша. Не такой у этого щенка был характер. Значит, он пошел дальше.

Еще один глухой забор остался позади, а затем внутренний зов заставил Лёку остановиться у витого кованого забора, за которым цвела невиданной красоты клумба. На аккуратной песчаной дорожке валялась брошенная явно впопыхах тяпка. Лёка осмотрела дом и нехорошо усмехнулась. Это знак свыше, что финальный акт задуманной ею трагедии тоже пройдет среди цветов. Это хорошо. Это правильно. Это красиво. Особенно кстати придется выращенный чьей-то заботливой рукой портулак, цветок грусти.

В фасадном окне что-то мелькнуло, и Лёка снова усмехнулась. Прицелившись, она выстрелила в электронный замок, запирающий калитку. Та бесшумно распахнулась, приглашая войти. Лёка аккуратно притворила ее за своей спиной и шагнула к крыльцу.

* * *

Уже второй раз за сегодняшний день ужас за судьбу близкого человека гнал Лаврова вперед. С Лилей все обошлось, и он было выдохнул, потому что без нее не смог бы жить дальше. Теперь в опасности был Матвей, и Лавров знал, что если с мальчиком что-то случится, то Лиля ему этого никогда не простит. Он не должен был оставлять мальчишку одного. Он не подумал. И, случись что, он будет наказан по заслугам.

Лавров и сам привязался к мальчишке. Тот был смышленым и добрым, трогательно заглядывал в глаза взрослым, ластился, пытаясь избыть свое сиротство, искренне бросался на защиту тех, кого считал своими. Лавров вспомнил, как прыгала нижняя губа Матвея, когда он прибежал к нему с известием, что Лиля в беде. Маленький, напуганный, но уже настоящий мужчина, с которым не страшно идти в одной связке.

Лавров знал, что будет в случае, если он сейчас успеет. Он женится на Лилии Ветлицкой, и они усыновят мальчика. Будут жить счастливо и воспитывать троих сыновей — Гришу, Степку и Матвея, а если повезет, то и четырех. Лаврову вдруг очень захотелось, чтобы Лиля родила ему еще одного сына. Надсадно заболело сердце, о наличии которого Лавров теоретически знал, конечно, но никогда не проверял на практике.

Сейчас сердце тяжело стучало в левой стороне груди, отдавая в локоть. На секунду Лаврову стало страшно, что он умрет от инфаркта, как отец, прямо сейчас, здесь в машине, и уже тогда никто не поможет Матвею, да и маме тоже. Там же еще мама. Страх вспыхнул снова, заливая грудь, голову, глаза и даже рот. Вспыхнул и погас. Лавров решительно выбросил из головы глупости. Действовать, а не рефлексировать, как он это умел когда-то, вот что нужно было сейчас. И откуда-то пришла уверенность, что он сможет.

Гравий под колесами, казалось, в одну секунду превратился в серое пятно асфальта и тут же в песчаный съезд в поселок. Лавров и не заметил, как доехал. Страх сменился решительностью. Сейчас он видел все окружающее как через прицел пистолета. Четко, сфокусированно, так, как нужно, чтобы выстрел был точным.

Поднялся и опустился шлагбаум за спиной. Лавров промчался по главной улице, но поворачивать к дому не стал. Бросил машину у края придорожной канавы и дальше пошел пешком. Калитка во двор была притворена, но не заперта. Дверь в дом нараспашку. На долю секунды мелькнула мысль, что он опоздал, но Лавров тут же прогнал ее и снова сосредоточился на звуках окружающего мира. В них не было ничего тревожного. Обычное пенье птиц, шорох ветвей, где-то играла чуть слышная музыка, неподалеку заплакал проснувшийся ребенок. И тут разноголосая безмятежность была вспорота звуком выстрела. Стреляли в его, лавровском доме.

Он понимал, что во дворе сам станет прекрасной мишенью, поэтому прыгнул от калитки на середину песочной дорожки, перекатился через спину, как их когда-то давно учили на занятиях по рукопашному бою, вскочил на ноги, снова прыгнул, теперь уже оказавшись за защитой металлической двери, и опять прислушался.

Из дома доносился равномерный тихий писк, как будто скулил щенок. Тихо войдя в прихожую, Лавров услышал, что это не писк, а неразборчивое бормотание на одной высокой ноте. Кто-то говорил, причем очень жалобно, как будто упрашивал. И этот голос не был похож на мамин или Матвея. Держа пистолет наготове, Лавров дошагал до комнаты. Ему казалось, что он готов ко всему, но открывшаяся его глазам картина все равно ошеломила своей неестественностью.

На толстом персидском ковре, который мама лет пять назад привезла из Турции практически на себе и которым страшно гордилась, лежала, скорчившись, незнакомая, уже не очень молодая женщина. Одна ее нога была вывернута в столь неестественном положении, что сразу становилось понятно — женщине прострелили коленную чашечку. Пробитую пулей правую руку она прижимала к себе левой и тонко, на одной ноте просила:

— Пристрелите, пожалуйста. Добейте. Больно. Я не смогу. Я не хочу, чтобы снова больно. Я не вынесу тюрьмы. Господи, как больно.

Чуть в стороне валялся пистолет, до которого раненой женщине больше, похоже, не было никакого дела. Ковер под ней потихоньку пропитывался кровью, и Лаврова внезапно охватила ярость. Мамин ковер теперь придется просто выбросить, а она его так любила. Мама! Лавров поднял глаза со скрюченной фигуры на ковре и, мимоходом удивившись тому обстоятельству, что его зрение словно стало фрагментарным, фасеточным, как у стрекозы, сначала увидел вжавшегося в оконный простенок Матвея, а затем уже маму. Целая и невредимая Валерия Сергеевна стояла в углу комнаты и держала в руках ружье.

— Мама, так это ты стреляла? — глупо спросил Лавров, которого накрыла волна непередаваемого облегчения, смешанного с неверием и немножко восхищением. Каждый раз, когда ему казалось, что его мама ничем не может больше его удивить, она в два счета доказывала, что это не так.

— Конечно, я. — Валерия Сергеевна царственно повернула голову, показывая небывалое достоинство. — А что, я должна была ждать, пока нас убьют? Как только эта, — она кинула презрительный взгляд в сторону лежащей на ковре женщины, — появилась на пороге, так я сразу и выстрелила. Сначала в руку, чтобы выбить пистолет, а потом в ногу, чтобы она не могла к нам приблизиться. Для рукопашной я, как ты знаешь, уже стара.

— Мама… Да ты у меня снайпер, — искренне восхитился Лавров. — Не уверен, что впопыхах мог бы выстрелить так же точно.

— Я не снайпер, — ответила Валерия Сергеевна и наконец-то опустила ружье. — Пусть в целях самозащиты, но я не могу убить человека, даже если он с оружием пробрался в мой дом, чтобы нанести вред моим близким. Поэтому я попала туда, куда хотела попасть, вот и все. Ты же помнишь, что твой отец всегда восторгался, что, стреляя по уткам, я всегда попадаю. Она крупнее утки.

— Матвейка, ты-то как? — спросил Лавров, снова поворачиваясь к мальчику. Тот оторвался от стены, с которой, казалось, пытался слиться, и бросился Лаврову в объятия. Слезы градом стекали по худенькому, бледному личику.

— Я нормально, я только очень испугался. Дядя Сережа, вы спасли тетю Лилю?

— Я ее нашел, с ней все хорошо, малыш. — Лавров крепко-крепко прижал Матвея к себе, как будто тот мог убежать. — С нами со всеми теперь все будет хорошо.

С улицы послышался звук визжащих шин, топот ног по дорожке, затем по коридору, и в комнату ворвались Иван Бунин, Дмитрий Воронов и Лилия Ветлицкая.

— Фу-у-у, — мигом оценив обстановку, выдохнул Иван. — Баста, карапузики, кончилися танцы. Что, гражданка, как вас там, Лёка, кажется? Не думали ведь вы, что все так получится? Убеждены были, что обведете нас вокруг пальца? От гордыни это все, от вашей непомерной гордыни. От нее всегда в жизни одни неприятности.

— Ненавижу вас. Всех ненавижу. И не жалею ни о чем. — От лежащей на полу женщины полыхнуло такой ненавистью, что хотелось отшатнуться. Впрочем, она тут же снова свернулась клубочком, баюкая раненую руку, и затянула на прежней тонкой ноте: — Больно, больно, больно…

— Ясно с ней все, — вздохнул Иван. — Ну что, орлы и, — он покосился на молчаливую Лилю, — орлицы. Вызываем «Скорую», грузим подозреваемую и в тюремную больничку увозим. Молодец ты, Лавров, все-таки поймал убийцу своей бывшей жены.

— Это не я, это мама. И Матвей, — признался Лавров и широко, по-мальчишески улыбнулся счастливой и немного смущенной улыбкой. Впервые за два года на душе у него было легко.

Эпилог. Белая роза — эмблема любви…

Женщины — это не слабый пол. Слабый пол — это гнилые доски.

Фаина Раневская

Лиля пошевелила пальцами и с удовлетворением поняла, что они ее почти не слушаются. Пальцы были в тесте. Она месила уже третью порцию, щеки, лоб и кончик носа у нее были щедро припудрены мукой. Она примерилась на глазок и бросила в кастрюлю еще горсть муки, уменьшая вязкость теста.

— Мы не сожрем столько, — авторитетно заявил Лавров, глядя на две огромные доски, на которых лежали готовые к варке манты.

— Мы — сожрем. — Бунин отложил скалку и строго посмотрел на Лилю: — Ну, скоро ты, а то у меня фронт работ освободился?

— Сейчас, Ванечка, — виновато подхватилась она. — Заканчиваю уже.

Собраться вместе после законченного расследования и сообща сначала лепить, а потом есть манты, было ее затеей. Весело пыхтела паром стоящая на плите мантовница. Она месила тесто, Иван его раскатывал, Валерия Сергеевна отвечала за начинку, Воронов и Зубов лепили манты, и получалось у них ровно и складненько. В большой комнате Степка, Гриша и Матвей смотрели какой-то увлекательный фильм про динозавров. В общем, у всех было дело, и всем было хорошо.

На подоконнике в кухне стоял огромный букет белых роз. Лавров, пару дней назад делая предложение, решил не мудрствовать и на язык цветов не переходить. И так он уже надоел до чертиков.

Переживать недавний ужас не хотелось, но Лиля знала, что разговор о Лёке и совершенных ей злодеяниях все равно зайдет обязательно. Такие уж они все были люди. Никогда не оставляли даже малейшей недосказанности.

— Как это ты добилась, что она раскололась? — разговор первым начал Зубов, ничуть не стесняющийся того, что может обращаться на «ты» к великой и ужасной Лилии Ветлицкой, подполковнику юстиции. Но теперь его фамильярность Лилю вовсе не коробила.

— Это не я. — Лиля таинственно улыбнулась и покачала головой. Легкое облачко муки поднялось с ее щек. — Она все рассказала, но не мне. — И замолчала, чтобы поддразнить ребят.

— А кому? — первым не выдержал, естественно, Зубов. Лиля снова улыбнулась. Молодой еще, горячий, но учится, всему учится…

— Лагранжу, — наконец смилостивилась она. — Понимаете, все, что случилось, это последствия психологической травмы, которая была нанесена Лёке в детстве.

— То есть ты хочешь сказать, что психиатрическая экспертиза признает ее невменяемой, и ей все сойдет с рук? — вдруг заволновался Воронов.

— Экспертизы еще не было, — Лиля понизила голос и притворила дверь в кухню, чтобы мальчишки не услышали, о чем они говорят. Они и так еще не совсем оправились от этой истории. — Экспертизы не было, но Лагранж уверяет, что Лёка абсолютно вменяема. Психотравма не приводит к сумасшествию, если ты об этом. А вопрос, что есть норма, он вообще открытый. Никто из нас не может быть уверен, что полностью нормален, ни ты, Леша, ни я, ни, вон, Лавров. — Ее взгляд, брошенный на Сергея, моментально потеплел. Она будто погладила его глазами, и он улыбнулся в ответ легко и открыто.

— Расскажи всем, Лиль, — попросил он в ответ. И она рассказала.

Оля Широкова родилась нежеланным ребенком. Ее мама была уверена, что незапланированное рождение старшей дочери испортило ей молодость, а вместе с ней и жизнь. Дочку она не то чтобы не любила, но держалась с ней строго и холодно, шпыняла по пустякам и ни разу не приласкала.

На контрасте Оля, или как ее звали в семье, Лёка, особенно тянулась к своей тете Миле, старшей сестре мамы. Та, одинокая и бездетная, страстно любила детей, поэтому охотно общалась с племянницей, а когда в семье Широковых родился младший сын Илья, в отличие от Лёки желанный, то и вовсе забрала племянницу жить к себе.

Те годы, которые Лёка провела рядом с Милой, были самыми счастливыми в жизни девочки. Но, когда ей исполнилось двенадцать лет, Мила внезапно вышла замуж за пожилого вдовца с тремя детьми и уехала из областного центра в глубинку, фактически бросив Лёку, вернув ее родителям, как ненужную куклу.

Предательство тетки Лёка переживала остро и болезненно. Ей казалось, что она больше никогда в жизни не сможет никому доверять. Но в институте в ее жизнь вошла Сашка, Александра, Аля, и девушки стали неразлейвода. Их дружбу, казалось, не может разрушить ничто, включая цунами. Но девушки полюбили, и так случилось, что одного и того же человека. В этом не было ничего удивительного, потому что они вообще были очень похожи внутренне. Им нравилась одна музыка, одни книги, они одинаково ощущали запахи, любили грозу и не терпели снег. И Дмитрия Ковалева обе полюбили глубоко и искренне. Только одна безответно.

То, что Митя выбрал Сашку и хочет на ней жениться, стало для Лёки вторым ударом, который она компенсировать уже не смогла. Сначала девушка попыталась покончить с собой, выпив уксусной эссенции, но ее спасли, и она долго лечилась от последствий химического ожога пищевода. Операции следовали одна за другой с небольшими перерывами. Из-за попытки суицида Лёка попала в психиатрическую больницу, правда, ненадолго, потому что нуждалась в очередной операции.

Она терпела мучительные манипуляции, неласковые руки медсестер, осуждающий взгляд матери. В ее жизни не было ничего, кроме боли. Физической и душевной. И последняя разъедала ее изнутри сильнее любой кислоты.

Выдержать боль помогала только ненависть. Цельная, сильная, выкристализовавшаяся ненависть, которая давала силы справиться с атаками боли, потому что дарила надежду на будущее. В этом будущем Лёка должна была отомстить. Объектов для ненависти было три — Мила, Сашка и Митя, и покончить с ними нужно было одним ударом, но так, чтобы они тоже мучились так же сильно, как она, Лёка.

Она никуда не спешила, признавая мудрость пословицы «месть — это блюдо, которое подают холодным». Ей нужно было, чтобы ее враги не помнили о том, что натворили, расслабились, перестали следить за ней, поверили, что она их если не простила, то хотя бы забыла.

За те годы, что Лёка придумывала, оттачивала и шлифовала свой план мести, она успела выйти замуж и стать Яковлевой, родить сына, похоронить родителей, а потом и мужа. Череда жизненных событий проходила сквозь нее, не задевая внутренних струн души. Она воспитывала сына так же механически, как чистила зубы или перебирала гречку. В ее сердце больше не было места любви. И ни при каких обстоятельствах она не могла себе позволить привязаться к какому-нибудь человеческому существу снова. Даже к собственному ребенку.

Когда здоровье позволило работать в полную силу, она открыла собственный бизнес. Он ширился и рос, она подняла из руин крупный машиностроительный завод, дела у нее шли сначала хорошо, а потом все лучше и лучше. Деньги не приносили ей удовлетворения, но могли пригодиться в осуществлении будущих планов, поэтому она зарабатывала их упорно и обстоятельно.

Овдовела и вернулась в город Мила, которой зловредный, но справедливый бог так и не дал собственных детей. Поселилась в своей однокомнатной квартире, устроилась на работу в ту же школу, что и до отъезда, попыталась примириться с обиженной племянницей. Лёка особо близко к себе не подпустила, но и стены между собой и теткой возводить не стала. Она жила и ждала, пока сможет осуществить свою месть.

С годами это превратилось в игру. Перед сном Лёка представляла свой план в мельчайших деталях, а потом засыпала крепко-крепко, без сновидений и просыпалась утром бодрой и отдохнувшей, включалась в круговерть повседневных дел, в которых никак не находилось время, чтобы перевести теорию в практику. Наверное, она так бы и не решилась ни на что, если бы совершенно случайно не узнала, что Митя Ковалев завел себе молоденькую любовницу.

За Митей и Сашкой она не то чтобы следила, но и не выпускала из виду. К примеру, подкупив уборщицу, сделала себе дубликаты ключей от магазина и частенько проникала туда по ночам, вдыхая запах цветов, в мельчайших деталях представляя, какой могла быть ее жизнь, если бы хозяйкой этого магазина стала она, и, растравляя себя все больше, понимала, что никогда бы это место не стало таким стильным и манким, если бы не талант Сашки.

Известие о Дине, которую она увидела, в очередной раз следя за Митей, сдвинуло тектонические слои в ее голове, и она начала с маниакальным упорством воплощать свой жуткий план в жизнь. Митя и Сашка занимались цветами, поэтому главным реквизитом для своего смертельного спектакля она выбрала цветы.

У дома брата она выращивала самые диковинные растения, к цветам она относилась с болезненным пристрастием, потому что они были связаны с Ковалевыми. И собственная теплица пригодилась ей в реализации ее давно продуманного до мелочей плана.

В него входило покарать Милу, скрыть ее убийство среди других, а вину попытаться повесить на Митю. Все эти годы Лёка не зря не выпускала чету Ковалевых из поля своего зрения. Она знала, что после того анонимного звонка с сообщением об измене мужа, который Лёка же и подстроила, Сашка пыталась покончить с собой, что Мите нелегко приходится с его талантливой, но слишком капризной и непредсказуемой женой, что у него начались проблемы со здоровьем.

Она просчитала, что Ковалев наверняка не перенесет ареста и обвинений в шести убийствах, а Сашка, не вынеся ужаса, повторно попытается добровольно уйти из жизни. Всего-то и нужен будет еще один телефонный звонок, чтобы эта стерва знала, что виновна в смерти шести человек. Впрочем, даже если она и не наложит на себя руки, то будет жить в своем внутреннем аду до конца своих дней. Ну и пусть. Пусть испытает ту же боль и отчаяние, которые довелось испытать Лёке.

Главной жертвой, необходимой для выстраивания нужной мизансцены, становилась Митькина любовница, молоденькая дурочка, смотревшая на него с собачьим обожанием. Второй жертвой, естественно, становилась ненавистная предательница Мила, остальных необходимо было подобрать, причем так, чтобы следы вели к Митьке, но уж никак не к ней, Лёке.

Неожиданно пригодился брат, тупая, ленивая, никчемная скотина, матушкин любимчик, ничего не добившийся в жизни. Работая оператором на телевидении, он во время визитов сестры любил рассказывать разные случаи из передач и сюжетов, которые снимал. Так родилась концепция — наметить в жертвы тех, кого показывали по телевидению.

Необходимые люди, как актеры второго плана, подобрались быстро. Всего Лёка выбрала двенадцать человек, но подобраться близко, чтобы нанести удар без риска быть пойманной, смогла только к четырем. Впрочем, и этого ей было достаточно. Вполне хватало для завершения замысла.

Ей не было жалко этих случайных жертв — красивую изменницу, тщеславную толстушку, подлую директрису интерната, угасающую от неизлечимой болезни тетку. Они получали то, что заслужили. Да и вообще, ее ведь никто никогда не жалел, чем они лучше? Так машина убийства была запущена, по городу поползли слухи о «цветочном маньяке», и над головами Дмитрия и Александры Ковалевых была занесена острая секира правосудия.

Ей доставляло болезненное удовольствие заказывать букеты для жертв именно на их сайте. Большую часть доставлял курьер «Мира цветов», некоторые Лёка приносила с собой, как цветок лайма или лядвенец, выращенные ею. Добывая букет амарантов, которые по ее заказу доставили в кафе, она притворилась мужчиной, чтобы еще больше запутать следствие. После многочисленных операций голос у нее был низким, легко трансформировавшимся в мужской. Забрать букет у бармена должна была женщина, и Лёка сделала это сама, немного изменив внешность и будучи уверенной, что ее не смогут выследить.

Всегда тщательно готовившаяся к преступлениям, Лёка не оставляла следов. Она продумывала каждый свой шаг, перекрывая лазейки случайностям. И все-таки не убереглась от внезапной встречи с Матвеем в темном коридоре интерната. Главная ее ошибка заключалась в том, что она не сочла эту встречу угрозой. Шансов, что детдомовец еще когда-нибудь встретится с ней, удачливой бизнес-леди, а встретившись, свяжет ее с убийством Колпиной, практически не было. Один на миллион. Кто ж знал, что именно он и выпадет Лёке только из-за того, что на пустынной дороге у следователя Ветлицкой сломается ее чертова машина.

— Ну вот и вся история, — закончила свой рассказ Лиля, машинально наблюдая, как Валерия Сергеевна выкладывает на большую тарелку сварившиеся манты. — Александру Ковалеву уже выписали из больницы, жизни ее мужа тоже ничего не угрожает, он пошел на поправку, а Ольга Широкова-Яковлева скоро предстанет перед судом. Бакланову осталось только закончить все формальности с бумагами.

— А вот и не вся история. — Лавров шагнул вперед, обнял Лилю и легонько поцеловал в запачканный мукой нос. — Ты еще забыла сказать всем, что мы с тобой подали заявление в ЗАГС и сдали документы на усыновление Матвея.

— Да вы что, — ахнул Воронов, а Бунин, давно догадывавшийся, что так все и будет, лукаво усмехнулся и достал из своего портфеля бутылку дорогого коньяка.

— За это надо выпить, — сказал он, а все остальные хором подхватили дурацкую, но позитивную присказку:

— А мы не возражаем!

Примечания

1

Fleur — цветок (фр.).

2

У. Шекспир «Гамлет».

3

И. Ильф и Е. Петров «Золотой теленок».

Content

Людмила Мартова
«Смерть» на языке цветов

Глава первая. Горшок с гортензиями

Глава вторая. Когда зацветает лайм

Глава третья. Аромат тигровой лилии

Глава четвертая. Каштаны из огня

Глава пятая. Кровавый амарант и желтый лядвенец

Глава шестая Цветы зла

Глава седьмая. Эзопов язык

Глава восьмая. Пион на рассвете

Глава девятая. Разочарование желтых гвоздик

Глава десятая. Вдовий цветок

Глава одиннадцатая. Букет надежды

Глава двенадцатая. Портулак — цветок грусти

Эпилог. Белая роза — эмблема любви…

Примечания