Игорь Ландер

Покушение на Сталина: дело Таврина — Шило

От автора

В истории советских органов госбезопасности есть несколько операций, являющихся своего рода «священными коровами» ведомства. Их всегда именовали образцовыми, безукоризненными, опередившими время и даже вошедшими в учебники истории всех спецслужб мира, как будто кто-то взял на себя труд проверить оглавления каждого из них. На этих операциях воспитывались многие поколения чекистов, они обязательно фигурировали в экзаменационных вопросах по спецдисциплине СД-11 («История советских органов государственной безопасности»), по ним написаны бесчисленные закрытые курсовые проекты, дипломные работы, диссертации, опубликованы закрытые и открытые книги и журнальные статьи, сняты фильмы. Их, безусловно, позволялось разбирать, анализировать и даже критиковать — но лишь слегка, да и то преимущественно в недоступных широкой публике изданиях. «Священная корова» на то и священна, что при всех обстоятельствах она остается непогрешимой, и мелкие пятнышки на априори безупречной шкуре не в силах затмить ее главную светлую суть.

Таких операций не так уж много. Любой мало-мальски знакомый с темой читатель без труда назовет раскрытие «заговора послов», операции «Трест», «Синдикат-2», «Монастырь»/«Березино»/«Курьеры» и еще несколько наименований из того же списка. Рассматриваемая в данной книге история к таковым не относится и стоит особняком, хотя бы потому, что она не являлась операцией как таковой, однако в официальной и околоофициальной истории упоминается весьма часто и всегда в положительном ключе.

Речь идет о знаменитой сорванной 5 сентября 1944 года попытке покушения германской спецслужбы на Верховного Главнокомандующего Красной Армии И. В. Сталина. «Парадная» версия событий, впервые обнародованная в открытых источниках в 1965 году, до настоящего времени изменилась не слишком. Канва излагается следующим образом: саратовский бухгалтер-растратчик (или, по другой версии, проигравшийся в карты нежинский инспектор-растратчик) Петр Иванович Шило, в 1932 году совершивший побег из следственного изолятора, позднее еще дважды арестовывавшийся и вновь дважды бежавший, в августе 1941 года под именем Петра Ивановича Таврина был призван в Красную Армию, где дослужился до звания старшего лейтенанта и должности командира пулеметной роты. В мае 1942 года контрразведка заподозрила его в использовании чужой фамилии. Узнав об этом, в страхе перед неминуемым разоблачением он ушел в разведку через линию фронта, перебежал к немцам и после пребывания в лагерях военнопленных был завербован разведывательно-диверсионным органом СД «Цеппелин». После завершения подготовки технологично экипированный Шило-Таврин (портативный гранатомет скрытого ношения, известный как «Панцеркнакке», радиоуправляемая мина, пистолет с отравленными разрывными пулями) вместе с женой Лидией Шиловой (Адамчик) в ночь на 5 сентября 1944 года вылетел в район Ржева на специальном транспортном самолете. Штурман сбился с курса, самолет попал под огонь зенитных батарей и совершил вынужденную посадку в Кармановском районе Смоленской области. Террористы выкатили наружу оставшийся неповрежденным мотоцикл, загрузили его снаряжением и отправились в Ржев, откуда планировали попасть в Москву. Однако по дороге их остановил патруль, поднятый по тревоге после получения сообщения об обстреле и посадке немецкого самолета. Не оказавшие сопротивления Таврин и Шилова были раскрыты, задержаны и прямо на месте дали признательные показания. После этого их отправили в Москву, где задействовали в радиоигре с «Цеппелином», а в 1952 году судили и расстреляли.

Примерно такое краткое содержание «дела Таврина» обычно приводится в канонических источниках. Уже отмечалось, что операцией как целенаправленным и связанным комплексом оперативных мероприятий дело это не является, хотя отдельные авторы иногда классифицировали его именно так. В сравнении с изощренными агентурно-оперативными комбинациями срыв покушения выглядит весьма примитивно, да и попал он на периферию заповедника «священных коров» единственно по причине уж очень крупной цели, на которую немцы нацеливали своего агента. Впоследствии, вероятно, к последнему фактору добавилось также и пребывание на высоком посту заместителя председателя КГБ СССР с 21 ноября 1978 по 1 августа 1983 года Г. Ф. Григоренко, в прошлом активного участника радиоигры с использованием фигурантов этого дела. Увы, согласно опубликованным документам, произошло все до обидного банально, без каких-либо изощренных оперативных ходов и комбинаций. Поимка террористов не имела даже такого элементарного и непременного атрибута любой операции, как собственное кодовое обозначение[1]. Более добросовестные исследователи, как правило, воздерживались от неумеренных похвал оперативному мастерству советской контрразведки в данном случае, поскольку понимали случайность этого важного успеха.

Близкая к официальной историография тщательно стремилась повысить рейтинг этого незатейливого события и приукрасить его, для чего к ней весьма неубедительно пристегивались некие акции зафронтовой и даже внешней разведки. В результате у читателей создавалась иллюзия ключевой роли органов госбезопасности в аресте террористов, не ограничивавшейся заградительной службой, а являвшей собой высокий образец оперативного мастерства. Помогало это мало, но интерес широкой общественности неизменно подогревался публикацией фотографий необычного самолета «Арадо», знаменитого «Панцеркнакке» и экзотического пистолета «Веблей-Скотт» с отравленными разрывными пулями.

В 2000 году, когда неофициальные критики истории госбезопасности уже окончательно перестали опасаться опубликовать что-нибудь слишком неканоническое, «дело Таврина» начали подвергать ревизии. Обнародованные документы оказались не вполне безупречными, логические схемы не увязывались, и самые радикальные исследователи договорились даже до утверждений о полной фальсификации всей этой истории. Иногда их замечания были вполне обоснованными, иногда же являли собой печальные примеры огульного и необоснованного критицизма. Именно в это время я работал над написанием своего изданного в 2007 году трехтомника «Негласные войны. История специальных служб. 1919–1945» и, естественно, заинтересовался поиском истины. Масштаб книги не позволял тогда полностью вникнуть в мельчайшие детали действительных событий, но даже поверхностный просмотр имевшихся материалов вызвал массу сомнений. А при ближайшем изучении обнаружившееся количество нестыковок и необъяснимых моментов превзошло все мыслимые пределы. Даже если принять во внимание, что все это происходило в туманной сфере секретных служб, да еще и в военное время, следует признать, что простые объяснения здесь неприменимы. Подробное исследование привело меня к любопытному и неожиданному заключению о том, что хотя существовавшая полуофициальная версия и не отражает реальный ход событий, но мы имеем дело отнюдь не с банальной фальсификацией. «Дело Таврина» является прекрасным и интересным примером борьбы спецслужб. Увы, равно как и наглядным образцом методики, по которой разведка и контрразведка фабрикуют приемлемую для обнародования версию и скрывают под ней реальные события.

Как ни странно, получить доступ для изучения исходных материалов оказалось очень трудно. Несмотря на благосклонный прием моей предыдущей книги в мире спецслужб СНГ, несмотря на прекрасные личные отношения со многими действующими и отставными офицерами и генералами, несмотря на отсутствие предубежденности ко мне и наличие официальных ходатайств, архивы долгое время оставались наглухо закрытыми. Первым «сдался» Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации (ЦАМО), по материалам которого некоторые аспекты первоначальной концепции были уточнены, некоторые пришлось полностью переработать, а некоторые обрели новое, неожиданное прочтение. В том же ЦАМО обнаружились крайне любопытные материалы о финальной стадии полета немецкого самолета, доставившего агентов через линию фронта.

А вот получить доступ к архивным материалам ФСБ, несмотря на помощь ряда весьма высоких ее руководителей, оказалось куда сложнее. Управление регистрации и архивных фондов (УРАФ) Федеральной службы безопасности РФ стояло насмерть, и я, вопреки всем заявлениям в прессе представителей ФСБ о его рассекречивании, так и не смог увидеть все три тома следственного дела № 5071 (архивный № Н-21098) в полном объеме, в том числе и столь важные документы, как обвинительное заключение и приговор, не говоря уже о намного более закрытых томах дела оперативного сопровождения следствия. Это, к сожалению, стало одной из существенных причин того, что отдельные утверждения в тексте носят предположительный характер.

Мне было позволено заглянуть только в некоторые документы и задать вопросы нескольким офицерам, ранее работавшим с данным делом. Увы, ответы удовлетворили меня далеко не в полной мере, поскольку в некоторых из них я сразу же заметил серьезные неточности. По данной причине использовать остальные в условиях отсутствия допуска к документам было рискованно. Несколько раз это подтверждалось весьма явно. К примеру, в проверочных материалах Главной военной прокуратуры РФ по данному делу присутствует упоминание о допросе в качестве свидетеля по данному делу Г. М. Жиленкова, хотя ранее на мой вопрос об этом мне без тени смущения ответили, что таковой не допрашивался. О причинах столь ревностного отношения к защите давно не актуальных материалов можно только догадываться. Присутствие каких-либо оперативных секретов в уголовном деле маловероятно, поэтому остается лишь предполагать наличие в нем неких тайн следствия, ознакомление с которыми посторонних лиц является нежелательным, очевидно, в силу того, что это самое следствие они никак не красят.

Обложка судебно-следственного дела № 5071 (архивный № Н-21098). Том № 1

Как видим, данное препятствие было преодолено не полностью, хотя и не сохранило абсолютную неприступность. Действительно недоступными (и это правильно и вполне естественно!) остались для меня личные дела агентуры, подробности дела литер «Э» № 308 (радиоигра «Туман»), тюремные книги внутренней тюрьмы НКГБ/МГБ СССР за 1944–1952 годы и канувшие в неизвестность материалы Особого отдела 359-й стрелковой дивизии за май — июнь 1942 года. Последние, надо полагать, где-то хранятся, но проследить их мне не удалось. Впрочем, рассчитывать на извлечение оттуда особо интересной и важной информации было бы трудно. Неожиданно весьма полезными и информативными оказались послевоенные следственные дела МГБ по немецкой агентуре, в результате изучения которых появилась возможность объективно оценить многие показания Таврина на допросах в НКВД и НКГБ.

Как ни странно, легким оказался доступ к документам вермахта и РСХА. Невозможно удержаться от упрека в адрес многочисленных исследователей истории тайной войны на советско-германском фронте, сетовавших на то, что документы разведоргана «Цеппелин» и его подразделений почти полностью исчезли где-то в недрах спецслужб США и недосягаемы для отечественных авторов. Судя по всему, историки просто слабо старались. В Российском государственном военном архиве (РГВА) имеется фонд 500 — бывшие материалы Государственного (Особого) архива, в котором документы РСХА и, в частности, СД сведены в опись 1. Они легко досягаемы, там хранятся 39 личных дел сотрудников этого разведоргана и некоторые материалы по его хозяйственной деятельности. Вполне естественно также, что документы «Цеппелина» можно увидеть в Германии, причем тоже в свободном доступе. В филиале Бундесархива в Берлин-Лихтерфельде имеются две описи, R70 Sovjetunion/33 и R70 Sovjetunion/34. Достаточно просто добыть и третью часть документов «Цеппелина» из ныне существующих. Она находится в США, в отделении Национальной администрации архивов и документов (НАРА) по адресу: NND 856014 XE003374 Operation ZEPPELIN [RSHA anti-Russian operation] (in the Box # 6). Разрозненные материалы СД очень фрагментарно представлены и в отделении Бундесархива в Хоппегартене, более известном как «Архив Штази». Надо признать, что тщательное изучение всех перечисленных фондов огорчило меня из-за отсутствия в них упоминания о фигуранте данного расследования. Однако масса добытых там сведений общего характера о «Цеппелине» позволила по-новому взглянуть на саму оперативную деятельность этого разведоргана. Многие сведения о нем вводятся в данной книге в научный оборот впервые.

Но некоторое разочарование от материалов РСХА было с лихвой компенсировано изучением документов вермахта. Даже попавшие в руки советских органов государственной безопасности скромные лагерные карты военнопленного Петра Ивановича Шило-Таврина содержали, как выяснилось, немало очень полезной и отчасти неожиданной информации. Ряд штрихов к повествованию добавило изучение материалов из архивов эскадры специального назначения люфтваффе KG200. Подлинным кладезем информации оказались материалы Военного архива (Милитэрархив) Бундесархива ФРГ, содержащие десятки листов, касавшихся показаний перебежчика Таврина. Материалы разведотделов (1ц) четырех дивизий вермахта (6-й, 26-й, 251-й и 256-й пехотных) и одной дивизии ваффен-СС («Дас Райх»), ХХVII и VI армейских корпусов и 9-й полевой армии позволяют детально проанализировать их и сделать весьма важные выводы. Ряд трофейных материалов оказался опять-таки в НАРА, мною были изучены и они.

Одного только изучения архивных материалов оказалось недостаточно, написание книги потребовало глубоко разобраться в целой веренице разнообразных крупных и мелких вопросов. Потребовалось уяснить детали заброневого действия кумулятивных боеприпасов, методику учета офицерского состава Красной Армии в 1942 году, обстоятельства награждения полководческими орденами руководителей военной контрразведки СССР, нюансы повседневной работы войсковой разведки, систему подготовки командиров запаса в 1930-е годы, постановку работы с советскими перебежчиками в вермахте и СД, различные аспекты сотрудничества НТС с германскими спецслужбами, боевой путь 359-й стрелковой дивизии Красной Армии, состав и дислокацию войск Калининского фронта, организацию ПВО и, в частности, службы ВНОС в Московской и Смоленской областях, дорожную сеть и расположение давно исчезнувших с карты деревень на стыке этих же областей, послевоенные следственные дела МГБ СССР по германской агентуре, обстановку на Калининском фронте зимой и весной 1942 года, правовую сторону привлечения к радиоиграм перевербованных агентов, организацию досмотра гостей торжественных мероприятий с участием членов Политбюро ЦК ВКП(б) и многое другое.

Перечисленное позволяет ответственно заявить, что представляемое читателям авторское расследование «дела Таврина» опирается на достаточно солидную документальную базу.

В предисловиях принято давать краткую оценку новизне и актуальности исследования. Не будем отступать от давнего правила и уделим несколько строк этим вопросам. В отношении новизны приводимых фактов и сделанных выводов предлагаемая читателю книга, по моему мнению, существенно отличается от предыдущих работ на ту же тему. Помимо изучения ранее не вводившихся в научный оборот документальных материалов ЦАМО, имеющих отношение к «делу Таврина», а также массы германских документов, в ней впервые сделаны комплексные выводы о качестве подготовки Таврина в «Цеппелине» и предполагаемых целях этого разведоргана в данной операции. Кроме того, несмотря на то, что о деле писали, в том числе и бывшие работники спецслужб, никто не попытался взглянуть на него глазами профессионального контрразведчика или следователя, что в данной ситуации было бы более чем полезно. Поэтому такой ранее не учитывавшийся аспект изучения дела тоже является новым.

На актуальности предлагаемого исследования следует остановиться особо. Как ни странно, спустя много десятков лет после описанных в нем событий она продолжает оставаться высокой и с годами лишь нарастает. И дело здесь не только в присутствующем в современном обществе значительном интересе к различным аспектам истории Великой Отечественной войны вообще и роли в ней спецслужб в частности. Непредвзятый анализ публикаций по данному вопросу, выходивших под явным патронатом сначала КГБ СССР, а затем ФСБ РФ, в сочетании с упорным нежеланием данных организаций обнародовать существенные архивные материалы из, казалось бы, давно не представляющих оперативного интереса дел, заставляет задуматься о причинах такой последовательной линии поведения. Честно говоря, особых резонов для нее не усматривается. Рассекречиванию давно подвергаются куда более деликатные «дела давно минувших дней», не усматривается тут и возможность компрометации каких-либо персон. Однако полагать, что такие действия продолжаются просто по инерции, сложно. Ведь неспроста же различные допущенные к архивам КГБ/ФСБ авторы с завидной периодичностью обнародуют в прессе, фильмах и литературе заведомо ложные данные, которые невозможно почерпнуть из материалов дела. Это свидетельствует о том, что данная история и по сей день не дает кому-то покоя и потому вполне заслуживает внимания исследователей, которым предстоит выяснить причину этого явления. Надеюсь, в предлагаемой книге читатель найдет для себя убедительный ответ на данный вопрос.

При написании работы мне помогали самые различные люди, которым я хочу высказать глубокую благодарность. Далее они перечисляются не по степени полезности, а в произвольном порядке. Я заранее прошу прощения у тех, кого я не упомянул в приведенном списке, поскольку множество людей из самых разных городов и стран совершенно бескорыстно предлагали мне свою помощь, старались оказаться полезными и по мере сил внести свой вклад в добывание материалов и данных для исследования или в интерпретацию фактов.

Крайне полезной оказалась организационная и консультативная помощь, полученная мной от кинодокументалиста А. Я. Кудакаева (Москва), энтузиаста военной истории и архивных поисков Д. П. Герасимука (Москва, фирма «ПатриоТ-34»), увы, уже ушедших из жизни И. И. Васильева и В. П. Ямпольского (Москва, Общество изучения истории отечественных спецслужб), И. Н. Шкляева (Одесса, Национальный университет им. И. И. Мечникова), З. А. Валяева (ветеран СМЕРШа), К. И. Батраевой (ветеран разведки 1196-го стрелкового полка).

С признательностью хочется отметить энтузиазм в оказании содействия со стороны жителей Смоленска и Гагарина (бывший Гжатск) Смоленской области: А. А. Соловьева, редактора гагаринской городской газеты «Гжатский вестник» С. Ю. Кокоттиной, начальника отдела общественных связей аппарата администрации Смоленской области В. А. Кононова, поисковой группы «Рейд» г. Гагарин, краеведа и поисковика А. А. Арсентьева, администратора сайта о городе Гагарине А. Б. Хрисанфова.

Весьма активное участие в изучении ситуации вокруг Ржева в 1942 году приняла Л. Шейбе (Лейпциг), она же подобрала некоторые полезные источники информации.

Немецкий след в «деле Таврина» помогал отслеживать историк из ФРГ Хельмут Рёвер, ранее возглавлявший Ведомство по охране конституции Тюрингии.

Доброжелательно и с готовностью помогал разбираться с вопросами, касающимися территории Украины, главный специалист МЧС Украины Л. В. Панюшкин.

Предвоенную киевскую ситуацию помог изучить главный редактор издательского дома «Секретные материалы» А. О. Гоженко (Киев).

С готовностью давали свои консультации российские историки К. М. Александров и С. Г. Чуев.

Я благодарен киевскому переводчику В. Крюкову, прекрасно ориентирующемуся в теме спецслужб и обладающему ироничным, критическим и трезвым умом. Я регулярно «обкатывал» на нем некоторые свои умозаключения, и реакция Виталия нередко помогала мне укрепиться в них или же соответствующим образом пересмотреть. Это не говоря уже о том, что без него разобраться с зачастую почти нечитаемыми немецкими документами мне было бы намного сложнее.

Особый, совершенно неоценимый вклад в предлагаемое читателям авторское расследование внес бывший советник правового управления правительства Воронежской области А. А. Маршев, которому я глубоко признателен за исключительно ценные советы и мнения, во многом способствовавшие улучшению первоначальной концепции и натолкнувшие на необходимость исследования ряда второстепенных, но только на первый взгляд, деталей. Как известно, «дьявол таится в мелочах», и без регулярного обмена мнениями и споров с Алексеем Алексеевичем предлагаемая читателям книга наверняка была бы менее полной и убедительной. В результате творческого и, надеюсь, интересного для обеих сторон диалога я отказался от некоторых версий, укрепился в других, выбирал новые направления поиска. А. А. Маршева без преувеличения можно считать закулисным соавтором данного исследования, за что я ему глубоко признателен.

Хочется отметить бескорыстную и очень полезную помощь со стороны работников ряда архивных учреждений России и Украины: А. А. Капустина (Управление архивов Свердловской области), А. А. Голубевой (архивный отдел с. Починки Нижегородской области), А. А. Герасимова и Ю. Б. Щеглова (Государственный архив новейшей истории Саратовской области), Л. И. Кудрявцевой (Российский государственный военный архив), Н. М. Полетун (Государственный архив Черниговской области).

Кроме того, меня консультировал ряд действующих сотрудников некоторых спецслужб и правоохранительных органов Украины, Беларуси и Российской Федерации, не позволивших обнародовать их имена. Уважая право этих людей на конфиденциальность, я хочу поблагодарить их всех и надеюсь, что когда-нибудь обстоятельства позволят мне назвать их поименно.

Цитаты из первоисточников помещены без изменений в орфографии и синтаксисе оригиналов.

Аббревиатуры

БУП — боевой устав пехоты

ВВП — высшая вневойсковая подготовка

ВКШ — Высшая Краснознаменная школа КГБ СССР

ВМН — высшая мера наказания

ВНОС — Служба воздушного наблюдения, оповещения и связи

ВПШ — Высшая пограничная школа

ВУС — (1) военно-учетная специальность, (2) военно-учетный стол

ГБ — госбезопасность

гв — гвардейская

ГВП — Главная военная прокуратура

ГИАЦ — Главный информационно-аналитический центр

ГКО — Государственный комитет обороны

ГУББ — Главное управление по борьбе с бандитизмом

ГУК — Главное управление кадров

ГУКР — Главное управление контрразведки

ГУЛАГ — Главное управление лагерей

ГУМ — Главное управление милиции

ГУПВИ — Главное управление по делам военнопленных и интернированных

ГУФиУВ — Главное управление формирования и укомплектования войск

ГФП — тайная полевая полиция

ДКУА — дополнительная карточка учета агентуры

ЗА — зенитная артиллерия

ЗАБ — зенитно-артиллерийская батарея

ЗАД — зенитно-артиллерийский дивизион

зап — запасный артиллерийский полк

ЗПл — зенитно-пулеметный

зсбр — запасная стрелковая бригада

зсп — запасный стрелковый полк

ЗФ — Западный фронт

ИНК — Индийский национальный конгресс

к/к — крупнокалиберный

КОНР — Комитет освобождения народов России

КРО — контрразведывательный отдел

КФ — Калининский фронт

ЛГУ — Ленинградский государственный университет

МВД — Министерство внутренних дел

МВС — Министерство вооруженных сил

МГБ — Министерство государственной безопасности

МЗА — малокалиберная зенитная артиллерия

МПВО — местная противовоздушная оборона

НКВД — Народный комиссариат внутренних дел

НК ВМФ — Народный комиссариат Военно-Морского Флота

НКГБ — Народный комиссариат государственной безопасности

НКО — Народный комиссариат обороны

НП — наблюдательный пункт

НТС — Национально-трудовой союз

НТСНП — Национально-трудовой союз нового поколения

ОББ — Отдел по борьбе с бандитизмом

ОВК — областной военный комиссариат

ОГБ — органы государственной безопасности

ОГПУ — Объединенное государственное политическое управление

ОКВ — Верховное командование вермахта

ОКХ — Верховное командование сухопутных войск

ОМА — Особая Московская армия ПВО

ОО — Особый отдел

ОТ ДКА — охрана тыла Действующей Красной Армии

ОУН — Организация украинских националистов

ПВО — противовоздушная оборона

ПЦБ — Политический центр борьбы с большевизмом

РВК — районный военный комиссариат

РККА — Рабоче-Крестьянская Красная Армия

РО — районный отдел, районное отделение

РОА — Русская освободительная армия

РОВС — Русский Обще-Воинский Союз

РСХА — Главное управление имперской безопасности

РТНП — Русская трудовая народная партия

сбр — стрелковая бригада

СБУ — Служба безопасности Украины

СД — Служба безопасности

СД-аусланд — Служба внешней безопасности

СД-инланд — Служба внутренней безопасности

сд — стрелковая дивизия

СНК — Совет народных комиссаров

СОЕ — Исполнительный орган специальных операций

сп — стрелковый полк

СПО — секретно-политический отдел

тбр — танковая бригада

УК — Уголовный кодекс

УКГБ — областное управление КГБ

УКР — управление контрразведки

УНКВД — областное управление НКВД

УНКГБ — областное управление НКГБ

УОО — Управление особых отделов

УПК — (1) учетно-послужная карточка, (2) Уголовно-процессуальный кодекс

УПО — Украинский пограничный округ

ФХО — Отдел ОКХ «Иностранные армии — Восток»

ЦИК — Центральный исполнительный комитет

ШОН — Школа особого назначения

ЮЗФ — Юго-Западный фронт

Обзор литературы

В самом начале этой главы автору хочется попросить не пропускать ее, как многие читатели часто делают это с аналогичными разделами. Данный обзор не только призван показать состояние дел по освещению рассматриваемой истории в печатных и иных источниках, но выполняет и аналитическую задачу, без него будет сложно понять ряд сделанных в последующих главах выводов. Хочется надеяться, что эта просьба будет воспринята положительно.

О так называемом «деле Таврина» написано и снято немало, причем с годами поток публикаций не только не затихает, но, наоборот, нарастает. Следует, однако, отметить, что ни в отечественной, ни тем более в иностранной литературе ему не была посвящена ни одна монография, зато трактующие его отдельные главы или их фрагменты встречаются достаточно часто. При этом действительно заслуживающих внимания и анализа работ на эту тему весьма мало, поскольку авторы различных публикаций в основном повторяют друг друга, а зачастую и откровенно фантазируют без документальных оснований. Вообще же все печатные и телевизионные источники в данном случае можно разделить на две большие группы. Первая из них просто излагает ту или иную версию событий, по мнению их авторов, наиболее близкую к реальности, а вторая включает в себя критические и, так сказать, разоблачительные работы. Разберем основные из них и сразу отметим абсолютное отсутствие каких-либо официальных печатных материалов на сей счет. Все опубликованное никогда и нигде не позиционировалось в качестве официальной точки зрения ведомства госбезопасности по данному делу и всегда представляло собой точку зрения отдельных авторов, вне зависимости от степени их близости с КГБ/ФСБ. При этом, однако, следует помнить, что в советский период ни одна публикация на чекистскую тему не выпускалась в свет без соответствующей санкции органов госбезопасности, которые чаще всего сами и инициировали их появление. Доверенных писателей, журналистов, сценаристов знакомили с обзорными справками по делам (давали основу) и высказывали пожелания по содержанию будущего произведения. И колебания версий в публикациях советского времени нельзя воспринимать иначе, нежели колебания точки зрения самого КГБ на данный вопрос. При этом ни в одном случае ведомство не высказало свое мнение непосредственно. Можно не сомневаться, что для такого дистанцирования существуют веские причины.

Рассмотрим теперь непосредственно сами публикации. Периодическая печать в данном вопросе существенно опередила книги. В майском номере журнала «Вопросы истории» за 1965 год появилась посвященная 20-летию Победы статья «Советские органы государственной безопасности в годы Великой Отечественной войны» (без указания автора). В ней наряду с рассказом о провале германской агентурной операции «Ульм» описывается также и рассматриваемая нами неудачная попытка покушения, изложенная очень кратко и без указания фамилий.

Несколько больший интерес представляет публикация документального рассказа писателя А. П. Беляева и сотрудников КГБ Б. Сыромятникова и В. Угриновича «Провал акции «Цеппелина» в декабрьских номерах (26, 28–30) газеты «Красная звезда», за тот же 1965 год. Пять лет спустя он в почти не измененном виде под названием «Провал акции Цеппелин» будет издан в тематическом сборнике «Фронт без линии фронта»[2] и станет первым обнаруженным автором описанием попытки покушения в открытых непериодических источниках.

И в рассказе, и в очерке уже упоминался разведывательно-диверсионный орган СД «Цеппелин», но все еще умалчивалось о Верховном Главнокомандующем Красной Армии И. В. Сталине как объекте покушения. Авторы, ссылаясь на изученное уголовное дело, рассказывали об основных вехах акции и при этом, увы, повсеместно вставляли вымышленные диалоги и использовали некоторые другие художественные приемы. В основном повествовалось о пребывании у немцев «Политова» и подготовке его к акции, публикацию сопровождали три фотографии из следственного дела. В ряде деталей рассказ существенно отличался от позднейших версий (в частности, отсутствовало упоминание о Жиленкове, «Политов» якобы просился заниматься политической разведкой, но СД сама определила ему направление террора, впервые упоминалось задержание немецких летчиков и гибель одного из них при захвате, а также в уста ответственного работника «Цеппелина» вкладывалась фраза о наличии у агента знакомств среди обслуживающего персонала советской Ставки ВГК). С фактологической точки зрения, рассказ имеет как некоторые положительные по сравнению с последующими публикациями, так и отрицательные стороны. К положительным можно отнести правильное и почти точное название модели самолета «Арадо 232» (вместо канонического «Арадо» Ar-232), что в дальнейшем встречалось крайне редко, практически точную транслитерацию фамилии начальника восточного отдела СД-аусланд (Грефе) и некоторые другие верные факты, например, указание модели использовавшегося Тавриным мотоцикла (М-72). К сожалению, список неточностей значительно обширнее. Более того, создается отчетливое ощущение того, что авторы сами документы в руках не держали, а только читали подготовленную для них справку по делу. В частности, они именовали террориста Политовым и отмечали лишь, что он использовал фамилии Шило и Таврин. Подобную ошибку не может допустить автор, работавший с подлинным документом, поскольку на обложке судебно-следственного дела № 5071 ясно указываются фамилии Шило и Таврин, а Политова нет и в помине. Вероятно, режимными ограничениями того периода времени обусловлено отсутствие в тексте терминов «СМЕРШ» и «НКГБ». Без излишних подробностей сообщалось, что диверсанты были заброшены с документами на имя офицеров Красной Армии, и не более того. Однако в книжном очерке это стремление к сохранению секретности выглядит довольно забавно, поскольку на помещенной в конце книги фотокопии одного из документов название ГУКР «СМЕРШ» читается вполне отчетливо. Кстати, на этой же фотокопии ясно видно, что Шилова имела документы прикрытия с указанием звания «младший лейтенант административной службы», но авторы по неизвестной причине зачем-то перевели ее в медицинскую службу. Вероятно, это произошло не преднамеренно, а явилось следствием банальной ошибки. Отметим, кстати, что к арестованным агентам понятие «диверсант» не относилось и было ошибочно применено вместо термина «террористы». Впрочем, эту неточность впоследствии допускали весьма многие, причем абсолютно необоснованно.

Авторы впервые озвучили версию о добытой советской разведкой информации относительно пошива странного кожаного пальто «русского покроя» по заказу СД в рижской пошивочной мастерской, причем, в отличие от последующих публикаций, якобы не с уширенным, а с удлиненным правым рукавом. Зачем его надо было удлинять, они не уточнили, зато подчеркнули, что советского агента насторожила также просьба сделать с левой стороны не один карман, а два. Что в этом могло оказаться подозрительным, непонятно.

Беляев, Сыромятников и Угринович впали в то же заблуждение, что и многие их последователи, и сообщили об обнаружении в мотоцикле задержанных агентов 7 пистолетов, радиостанции и портативного гранатомета «Панцеркнакке». Кстати, в материале описывалась многократная стрельба «Политова» на полигоне из этого оружия, в процессе которой гранаты якобы уходили к цели со «змеиным шипением». Надо полагать, авторы совершенно не представляли себе грохот от выстрелов гранат с вышибным зарядом и путали их с ракетами для фейерверков.

Само задержание правильно относится на счет начальника Кармановского райотделения[3] НКВД Ветрова, по утверждению авторов, обратившего внимание на сухую одежду водителя и пассажирки мотоцикла, якобы ехавших несколько часов под дождем.

Один из самых серьезных недостатков материала никоим образом нельзя поставить в вину его создателям. Идеологические установки описываемого периода требовали стараться вообще не упоминать Сталина, а уж если этого избежать не удавалось, то изображать его полагалось только в негативном ключе. Стремление СД физически устранить Верховного Главнокомандующего однозначно свидетельствовало о важности этой фигуры, а потому упоминания не заслуживало, и объектом планировавшегося покушения в очерке расплывчато указывались некие безымянные «руководители Ставки Верховного Главнокомандования».

Несмотря на все неточности, следует отдать должное авторам, впервые опубликовавшим развернутый материал о несостоявшемся «покушении века». Тем не менее и рассказ, и очерк не вызвали особого резонанса и остались почти что не замеченными широкой публикой. Причина этого, возможно, кроется в ограниченной аудитории газеты «Красная звезда» и в относительной «локальности» выпустившего сборник издательства «Московский рабочий», а также в отсутствии сенсационности очерка из-за умолчания о Сталине как объекте покушения.

В 1966 году данный очерк был опубликован в № 5 (185) «Библиотечки “Красной звезды”», с сопровождением небольшого рассказа очевидца данного события подполковника Н. Мартынова «Как выглядел “Арадо 332”».

Как ни странно, одно из первых обнаруженных автором описаний «дела Таврина», в котором его еще не называли этой фамилией, было опубликовано хоть и в СССР, но не на русском языке. Издававшийся на десятке языков мира журнал «Советский Союз» летом 1967 года поместил на своих страницах большую статью — но автор смог обнаружить ее только в немецком варианте издания. На русском языке она так и не появилась. В том же 1967 году эту статью со своими комментариями (уточнение марки самолета и т. д.) перепечатал немецкий еженедельник «Der Spiegel»[4]. Статья достаточно расплывчата. В ней сообщалось, что некий Политов, живший в Украине, Башкирии и Ташкенте под фамилиями Шилдо (именно так. — И. Л.), Гаврин и Серков, в предвоенное время совершил растрату и проживал по фальшивым документам, с началом войны был призван в армию и в мае 1942 года перебежал к противнику, где был завербован для совершения теракта. В статье в первый раз появилась ошибочная информация о постройке самолета «Арадо» якобы специально для данного покушения. Назывались руководители подготовки «Политова» — Краусс, Палбицын (якобы разыскивавшийся за изнасилование и убийство) и Делле. Раскрытие теракта приписывалось действиям советской агентуры в Риге, заградительным мероприятиям в районе приземления самолета (подчеркивалось, что посадка прошла без осложнений) и сухой одежде агентов в дождливую погоду. Судьба арестованных не конкретизировалась.

Резонанс данной публикации за рубежом, к сожалению, неизвестен, однако не исключено, что она послужила толчком к первому упоминанию «дела Таврина» иностранным автором. В начале 1971 года практически одновременно в Лондоне и Нью-Йорке вышла книга под названием «Гелен: шпион столетия»[5]. Ее автором являлся довольно популярный к тому времени журналист и литератор Эдуард Хенри Кукридж, одна из книг которого, кстати, задолго до того вышла в «Воениздате» и была хорошо известна в СССР[6]. Откуда автор взял свою, совершенно специфическую информацию о миссии Таврина, сказать трудно, а сам он был личностью в достаточной степени загадочной. В действительности Е. Х. Кукридж — один из псевдонимов этнического грека Эдуарда Спиро, родившегося в 1908 году в Вене в семье Пауля и Розы Кукридж Спиро. После окончания курса обучения в университетах Вены, Лозанны и Лондона он работал иностранным корреспондентом и редактором ряда британских и американских газет, а потом диктором в радиокорпорациях ВВС и АВС. Использовал псевдонимы Питер Лейтон, Питер Морланд, Рональд Рекитт и Эдуард Х. Спайр. С началом Второй мировой войны будущий писатель был зачислен на службу в военную разведку Великобритании[7].

Точка зрения Кукриджа в дальнейшем тиражировалась многими западными авторами. Чтобы составить о ней полное представление и не тратить много печатного пространства, целесообразно привести главу из другой книги, где она представлена достаточно точно, хотя и в сжатом виде:

«Одним из завербованных в лагерях был Петр Таврин, захваченный в плен в районе Ржева в мае 1942 года. Он согласился стать агентом ФХО[8], несмотря на свои высокие советские награды и, судя по всему, безукоризненный послужной список. Он был заброшен обратно на советскую сторону, и после тщательного, основательного допроса в НКВД (к которому Гелен подготовил его) он был возвращен в кадры Красной Армии. Гелен не разочаровался в своих больших надеждах на Таврина, и на протяжении следующих двух лет Таврина вновь наградили и продвинули по службе. Таврин занимал ряд высоких постов в советском Министерстве обороны, в Ставке, и получил звание полковника. Затем он был зачислен в штаб выдающегося маршала Ивана Черняховского на Брянском фронте, к югу от Москвы. Таврин передавал по радио регулярные, подробные и исключительно ценные сообщения, имевшие огромное значение для способности германских войск отражать наступления Красной Армии или переходить в контрнаступление. В августе 1944 года Таврин радировал в ФХО о своих опасениях относительно попадания под подозрение НКВД, и Гелен, продемонстрировав исключительную верность своему русскому агенту, с готовностью согласился направить самолет для его эвакуации. Таврин и его жена выехали 5 сентября на встречу с самолетом «Мессершмитт», который послал Гелен. Однако во время поездки на мотоцикле пара была остановлена патрулем, обнаружившим в их багаже немецкую радиостанцию и шифры, записанные на папиросной бумаге в подкладке пальто Таврина. Таврин понял, что игра окончена, и признался, что является германским шпионом. Его увезли для пыток и допроса. Таврин и его жена, как выяснили в ФХО в результате тщательного изучения советской прессы, были расстреляны вскоре после ареста. Гелен сожалел об утрате столь ценного агента, как Таврин, и отметил, что добытые им сведения имели высочайшую ценность и заполнили три пухлые папки в растущем архиве ФХО»[9].

Сразу отметим, что в очерке из журнала «Советский Союз» не фигурировали ни фамилия Таврин, ни Ржев в качестве пункта перехода будущим террористом линии фронта, и откуда они появились в западных публикациях — неясно. В переписке с автором известный британский историк разведки Найджел Уэст на вопрос о возможных источниках информации Кукриджа признавался: «Я не могу пролить свет на его источники информации, но во время войны он был агентом (имеется в виду — оперативным офицером. — И. Л.) и имел хорошие контакты»[10]. Однако в целом такая информация практически ни в одном пункте не соответствовала действительности, да вдобавок и совершенно не красила советскую военную контрразведку.

Все эти ранние публикации, как, по вполне понятным причинам, и книга Кукриджа, совершенно не обратили на себя должного внимания широких кругов читателей и прошли почти незамеченными, возможно, отчасти ввиду ограниченной аудитории изданий. Все изменилось несколько лет спустя. В настоящее время точно установить автора этой идеи невозможно, однако публикация в 1971 году в массовом журнале «Смена» большого очерка Андрея Соловьева «Сентябрь сорок четвертого…»[11], совершенно очевидно, была не случайной. К данному времени руководство КГБ СССР озаботилось созданием в широких массах населения позитивного образа органов госбезопасности. С этой целью были предприняты специальные меры по созданию соответствующих фильмов, книг, журнальных и газетных публикаций. Надо сказать, что именно в данном конкретном вопросе все оказалось как нельзя более удачно. Советская публика очень положительно восприняла это решение руководства госбезопасности раскрыть одну из интереснейших страниц тогда еще относительно недавней истории. В любом случае, после появления данного очерка «дело Таврина» получило в СССР подлинно широкую известность. Многие вообще полагают эту публикацию первой в данной области, что, как мы убедились, неверно. Но огромный тираж популярного журнала действительно впервые донес информацию о покушении до миллионов людей.

По сравнению с позднейшими версиями событий в очерке Соловьева отсутствовало упоминание о повреждениях, полученных самолетом от зенитного огня. Сообщалось, что террорист пользовался фамилиями Гаврин, Серков и Таврин, и о фамилии Шило как его настоящей фамилии. Везде в дальнейшем его именовали Политовым, якобы по агентурной кличке, полученной им в германской разведке. В действительности «инженером Политовым» агент именовался в документах прикрытия, выписанных немцами в период его обучения в Пскове, что ни в коем случае не следует путать с оперативным псевдонимом. Под предательство, как и положено, подводилась классовая основа: автор специально указывал, что агент был «сыном крупного кулака». Эта фраза, кстати, почти точно цитирует подлинный документ — сообщение НКВД СССР, НКГБ СССР и ГУКР НКО в ГКО от 30 сентября 1944 года. Как и практически во всех дальнейших публикациях, перевозивший агентов самолет именовался моделью «Арадо 332», тогда как в действительности такая машина не выпускалась вообще, а агентов доставил через линию фронта четырехмоторный «Арадо» Ar-232 В-05. (Кстати, это вполне объяснимо. В период войны советские авиационные специалисты неверно идентифицировали данный самолет. Даже служебный фильм НИИ ВВС Красной Армии об этом самолете был выпущен под названием «Арадо-332», а позднейшие исследователи далеко не сразу перепроверили эту информацию). Допущена ошибка и в модели использовавшегося ими мотоцикла, вместо советского М-72 указан немецкий «Цундап». Портативный гранатомет «Панцеркнакке» почему-то назван «своеобразным вариантом ручного бронебойного миномета». Лидия Шилова везде именовалась не женой, а сожительницей Таврина, вероятно, для усиления ее негативного образа. Соловьев, искажая действительность, характеризовал ее как старого, проверенного агента штурмбаннфюрера Краусса. Он утверждал также, что документы на имя Шиловой ей сфабриковали немцы, тогда как это была настоящая фамилия женщины по первому мужу. Автор или же лица, дававшие ему информацию, с незаурядной фантазией утверждали, что подготовка агента «Политова» обошлась в 5 миллионов марок. Более того, автор заявлял, что финансировало подготовку Таврина (а значит, и осуществляло всю операцию) гестапо, что совершенно невозможно ввиду абсолютно иной специализации государственной тайной полиции нацистской Германии. Ничего не сообщалось о контактах Таврина с РОА до момента его привлечения к операции по устранению Сталина.

Именно Соловьев в качестве источника информации, будто бы заблаговременно известившего советскую разведку о предстоящем покушении, указал агентов внутри рейха — некую лично работавшую на передатчике фрау Зейферт и связанного с ней неназванного офицера СС. Документальные подтверждения их существования пока отсутствуют, зато есть основания предполагать, что эти персонажи просто вымышлены. Кроме того, Соловьев сообщил об аресте советской контрразведкой группы парашютистов, заброшенных в Смоленскую область с задачей выбрать подходящую для приема самолета площадку. Он утверждал, что разведывательная информация из Берлина вкупе с показаниями захваченных агентов дала достаточные основания для активного розыска террористов, впоследствии увенчавшегося успехом. Следует также отметить заметную художественность очерка, выразившуюся, в частности, в приведении вымышленных диалогов персонажей и ряде других деталей.

Публикация получила немалый резонанс. В рамках принятой линии на продолжение популяризации работы советских органов госбезопасности А. К. Соловьев в 1976 году опубликовал сборник документальных очерков «Волки гибнут в капканах». В нем он поместил очерк «Последняя ставка», в котором изложил эту историю с некоторыми изменениями по сравнению с предыдущей версией текста[12]. В частности, он еще более усилил зловещую роль жены Таврина, названной им Лидией Бобрик, утверждением о том, что она с лета 1941 года якобы по поручению немцев выявляла советских активистов и партизан и имела задание убить своего мужа (у автора — сожителя) в случае сбоя в ходе операции. О дальнейшем использовании арестованных террористов не сообщалось ничего.

В этой публикации Соловьев упомянул и о налете партизан на разведшколу в деревне Печки Печорского района Псковской области, в результате которого в захваченных документах были якобы обнаружены сведения о некоем агенте, предназначенном для совершения особо крупной акции в советском тылу. Из этого делался вывод о возможности привязки его к будущей попытке покушения. Соловьев также привел известную версию о кожаном пальто «русского покроя», однако, в отличие от дальнейших публикаций других авторов, сообщил не об уширении правого рукава уже готового изделия, а о полном пошиве пальто с уширенным рукавом из отдельных кож.

Обстоятельства задержания агентов излагались в духе версии о сплошной проверке подозрительных лиц на дорогах Смоленской области. Соловьев, не называя фамилии задержавшего, именовал его чекистом, который обратил внимание на неверное расположение орденов Красной Звезды и Александра Невского: на левой стороне груди проверяемого вместо правой. После этого он пригласил Таврина в комендатуру якобы для проставления отметки о выезде из прифронтового района. Сомнительно, что опытный агент и бывший советский офицер мог поверить этому. В сентябре 1944 года глубина прифронтовых районов составляла от 150 до 250 километров, и потому Смоленская область никак не могла считаться таковым, а являлась глубоким тылом. Более того, офицеры с отпускными свидетельствами или командировочными предписаниями не обязаны были делать это.

Впервые появляется намек на дальнейшую судьбу арестованных и разоблаченных Таврина и Шиловой. Соловьев многозначительно заявил, что оба они получили по заслугам, а через их рацию еще долго поддерживалась связь с немцами в целях дезинформации. Следует подчеркнуть, что на момент опубликования перечисленных материалов их автор был действующим сотрудником, преподавателем в Высшей школе КГБ СССР в звании полковника[13], а потому в соответствии с существовавшими правилами все написанное им получило одобрение ведомства госбезопасности.

Вполне разумно было бы ожидать реакции немецких авторов на эти материалы, и таковая появилась несколько лет спустя на страницах № 46 журнала «III Рейх. II мировая война. События в словах, снимках и звуках»[14]. К сожалению, год выпуска данного издания не обозначен, его можно датировать примерно 1974 годом. Авторы очерка «Панцерфауст в пиджаке» Валериан П. Лебедев и Фриц Лангоур сразу же привлекли внимание читателей цитированием свидетельств офицера СД Георга Грайфе, непосредственно участвовавшего в подготовке данного покушения. Приводимые факты были крайне интересны, хотя в значительной части и шли вразрез с другими, уже известными. Увы, к концу текста становилось ясно, что очерк носит высмеивающий и издевательский характер, поскольку в нем, к примеру, утверждалось, что о подготовке покушения в Москву сообщил не кто иной, как штандартенфюрер Штирлиц, он же «Юстас», он же половник Максим Максимович Исаев. Это, а также ряд других странных пассажей, позволяет нам не принимать указанный очерк всерьез. Не исключается, что его публикация преследовала цель дискредитации обнародованных в СССР сведений о провалившемся покушении.

В 1979 году Таврин и Шилова вновь появились на страницах советского издания. В одной из глав книги «Военные чекисты»[15] ее автор С. З. Остряков рассказал об этой операции и назвал в качестве основной причины задержания Таврина нарушение им порядка ношения орденов. Дополнительной причиной для подозрения явился свежий вид и сухая, чистая одежда агентов, по их утверждениям, ехавших под дождем всю ночь. Все это происходило на фоне заградительно-разыскной операции, начатой по результатам допроса заброшенных на советскую территорию трех германских агентов-парашютистов. Они явились с повинной и заявили о полученном задании по подбору основной и запасных площадок для посадки самолета. Остряков вспоминает, что участвовал в мероприятиях по планировавшемуся захвату самолета и готовил выбранную площадку таким образом, чтобы севший на нее самолет подломил шасси в замаскированной канаве. Однако, несмотря на троекратное ожидание его прибытия, «Арадо» пролетел мимо и после обстрела с земли сел в районе деревни Куклово Кармановского района Смоленской области (ошибка автора, в действительности Куклово административно относилось к Шаховскому району Московской области). Информация о месте посадки противоречит данным службы воздушного наблюдения, оповещения и связи (ВНОС), а также информации УНКВД Смоленской области[16]. Сообщалось, что экипаж был захвачен в плен, за исключением одного человека, оказавшего сопротивление и застреленного.

В книге автор не упоминает фамилию Шило, а Лидию «Адамичеву-Шилову» именует дочерью преступника, осужденного за антисоветскую деятельность. Он совершенно верно называет модель использовавшегося ими мотоцикла (М-72), но повторяет ошибку Соловьева и ошибочно именует самолет «Арадо-332». Самое же спорное в его работе — это привязка ожидания прибытия неких германских агентов к агентурной паре Таврина и Шиловой. Сдавшаяся группа приема не имела абсолютно никакой информации о том, кто и зачем должен прибыть самолетом, площадку для посадки которого они готовили. И по настоящее время идентифицировать агентурную группу, для которой готовилась встреча на земле и которую ожидали в засаде контрразведчики, невозможно, потому все заявления на этот счет абсолютно голословны.

После этого в освещении операции наступила довольно долгая пауза, прервавшаяся лишь с начавшейся эпохой гласности. В изданном в 1986 году в Ташкенте сборнике «Чекисты рассказывают» тема Таврина всплыла вновь, хотя и без указания именно этой фамилии. В очерке «Падение» его автор Г. Ропский утверждал, что перед войной на Алайском рынке Ташкента заведующим небольшим комиссионным магазином работал некто Николай Петрович Серков, которого в рамках уголовного дела милиция намеревалась арестовать за скупку краденых вещей, но упустила. Выяснилось, что паспорт Серкова был украден, а вклеенный в него снимок подделан. Далее в очерке говорится: «Мнимый Серков оказался крупным государственным преступником!.. Бежав из Ташкента, он устроился заведующим нефтескладом в Аягузском районе Семипалатинской области, где, похитив крупную сумму денег, тоже скрылся. Перед самой войной объявился в Воронеже в роли следователя городской прокуратуры. В обоих случаях, как и в Ташкенте, пользовался фальшивыми документами. Как теперь стало известно, с 1933 года под фамилиями Шило, Гаврина, Серкова он колесил по Украине, Башкирии, Казахстану»[17]. Далее автор утверждает, что именно этот человек оказался агентом «Цеппелина», задержанным в начале сентября 1944 года вместе с Шиловой и направлявшимся в Москву для совершения теракта. При подробном изучении текста обнаруживается огромное количество ошибок, не позволяющих полагать данный очерк серьезным источником информации.

В 1987 году публикации на данную тему продолжились. В трех номерах газеты райцентра Смоленской области города Гагарина (бывший Гжатск) «Красное знамя» появился не замеченный ни общественностью, ни исследователями очерк Владимира Королева «Операция завершилась под Кармановым»[18]. В ней автор выставил Таврина человеком «по горло в крови советских людей», обреченным на смертную казнь из-за своих преступлений даже в случае добровольной явки с повинной. Он подвел под это классовую базу и вслед за А. Соловьевым объявил его сыном крупного кулака, расстрелянного в 1918 году красными партизанами. Опять-таки вслед за Соловьевым Королев ошибочно сообщил, что Таврин был призван на Северо-Западный фронт, тогда как в действительности тот сразу же попал на Калининский. Автор утверждал, что к сотрудничеству с СД будущего агента привлек в июле 1943 года штурмбаннфюрер Штайнер. Кто это такой, не поясняется, кроме того, распространенность подобной немецкой фамилии наводит на самые грустные размышления относительно точности такой информации. Королев продемонстрировал абсолютное незнание истории оружия и «снабдил» Таврина неким мифическим 8-зарядным пистолетом «Смогг», транспортный самолет у него, естественно, был назван «Арадо-332», а мотоцикл агентов — «Цундапом». Шилова, в продолжение долгого заблуждения, снова именовалась старым, проверенным агентом Краусса, ей якобы было поручено без колебаний устранить своего напарника в случае критического развития операции. Совершенно очевидно, что материалы дела автор очерка не читал, поскольку утверждает, что агентесса была заброшена под собственным именем. Он продемонстрировал некоторую фантазию и сообщил, что террористический акт был намечен якобы либо на 6 ноября 1944 года, тогда его следовало провести на торжественном заседании в честь очередной годовщины Октябрьской революции, либо на следующий день — ни больше ни меньше как на трибуне Мавзолея на Красной площади. Покушение Королев полагал изначально обреченным, поскольку, по его словам, советская контрразведка знала о его подготовке как из захваченных при налете на разведшколу в деревне Печка документов, так и от некоего внедренного агента в Главном управлении имперской безопасности рейха. Личность последнего не конкретизировалась. Вновь повторялось утверждение о затраченных на подготовку операции 5 миллионах марок. Перспективы благополучного ухода террористов из района посадки оценивались высоко, в частности, по причине того, что Таврин якобы воевал в этих местах и прекрасно их знал. Ни первое, ни второе утверждение совершенно не соответствуют действительности. Обстоятельства крушения «Арадо» описывались нетрадиционно: не говорилось ни слова ни об обстреле с земли, ни об отвалившейся мотогондоле, сообщалось только о поврежденных лопастях одного из пропеллеров. Обстоятельства задержания Таврина тоже излагались своеобразно. Автор написал о расставленных по всей Смоленской и Калининской областях патрулях, на один из которых и попали агенты. Чекисты под видом обычной проверки якобы пригласили Таврина в здание и попросили его предъявить документы на Золотую Звезду Героя Советского Союза. Тот показал им удостоверение и сфабрикованную немцами вырезку из газеты «Правда», вызвавшую у проверяющих недоверие из-за полиграфических дефектов, после чего один из чекистов принес для сверки такой же номер из имевшейся газетной подшивки. Таврин попытался проглотить капсулу с ядом, но не успел и был арестован. Из мелких особенностей материала следует отметить нетрадиционный перевод наименования гранатомета как «бронедробилка». Впрочем, он классифицировался там как ручной бронебойный миномет.

Этот материал писался в расчете на предстоящее включение в сборник, в нем имеется один примечательный момент: автор извещает читателей, что имена чекистов, принимавших участие в задержании агентов, неизвестны (почему?), он просит их откликнуться и обратиться в УКГБ по Смоленской области для фиксации материалов и пополнения создаваемого в управлении музея.

Такой сборник действительно был издан в том же 1987 году Смоленской областной организацией Союза журналистов СССР под названием «Продолжение подвига»[19]. Указанный очерк вошел в него в несколько откорректированном виде. Судя по всему, корректировка была срочной, поскольку в газете «Красное знамя» материал публиковался в самых последних числах октября того же года. Несмотря на незначительный запас времени, один из тех, кого автор призывал откликнуться, сделал это. Похоже, что при написании очерка его автор, Королев, не знал о существовании свидетельства очевидца, Константина Кирилловича Астапенкова, которое, оказывается, было опубликовано в смоленской областной газете «Рабочий путь» еще 6 октября 1968 года. Судя по всему, эта заметка совершенно ускользнула от внимания исследователей. Похоже, автор публикации, инструктор Вяземского городского комитета КПСС, по праву может претендовать на честь самого раннего упоминания «дела Таврина» в нецентральных открытых источниках. Любопытно, что при обширном цитировании ее в очерке в сборнике «Продолжение подвига» первоначальный текст был искажен, иногда достаточно курьезно, что совершенно не к лицу добросовестным публикаторам. Например, в сборнике на странице 164 «Арадо» описывается как «четырехмоторный самолет-гигант», а на странице 166 — как «небольшой моноплан», тогда как в соответствующих местах газетной заметки ни того, ни другого выражения нет. Чем руководствовался Королев в данном случае, сказать сложно. Да, собственно, и фамилия автора воспоминаний у него искажена, вместо Астапенкова он именовал его Астаненковым.

Увы, несмотря на определенную ценность свидетельства очевидца событий, помещенная в газете «Рабочий путь» заметка «Провал операции Скорцени» полна ошибок и погрешностей. Отметим основные из них. Это и ставшее традиционным искажение номера модели самолета (332 вместо 232), и 60-мм вместо 30-мм калибр гранатомета «Панцеркнакке», к тому же якобы бесшумного, и деликатное умолчание о «смершевских» документах Таврина и Шиловой, и отнесение последней к медицинской службе вместо административной. Особо следует отметить искажение имени и отчества Таврина, названного вместо Петра Ивановича Иваном Михайловичем. Заслуживают упоминания и искажения фактических обстоятельств дела. Согласно тексту, в 5 часов вечера некоего дня в сентябре 1944 года Астапенков, в описываемое время работник УНКГБ Смоленской области, вместе с другими оперативными работниками был отправлен на поиски экипажа приземлившегося в Кармановском районе немецкого самолета. Дальнейшее весьма любопытно. В книжном варианте очерка Королева цитата подобрана таким образом, что создается впечатление выезда группы вечером тех же суток, когда самолет потерпел аварию, и террористы были высажены, а затем пойманы, то есть 5 сентября. Это вызывает серьезные сомнения. Начнем с того, что в 1944 году, по разбитым войной дорогам, большей частью грунтовым, на «эмке» или «виллисе» дорога от Смоленска до Яковлево должна была занять едва ли не 12 часов. Следовательно, на место оперативники могли прибыть лишь под утро 6 сентября. В части поисков германских летчиков это сомнений не вызывает, но Астапенков сообщает о полученной от местных ребят информации об отъехавших от самолета двух мотоциклистах. Заметим, что к этому времени Таврин и Шилова уже находились под арестом примерно сутки, однако рассказчик утверждает: «Мы возвращались с операции в Смоленск и везли с собой матерых фашистских разведчиков, которые здесь, на смоленской земле, закончили свою карьеру»[20].

Зато в газетном варианте тот же текст можно прочесть в общем контексте, и становится понятным, что оперативники выехали в Карманово накануне вечером, когда самолет еще не летел. В самом деле, как еще можно понять следующее:

«Полковник… сказал:

— Без промедления всему аппарату собраться и выехать в Кармановский район.

Затем добавил:

— Время не ждет, поэтому инструктаж получите в пути следования. С собой взять автоматы…

Сборы были быстрые, и уже через несколько минут наша машина рванулась с места и понеслась по Большой Советской на Покровку, выехала на автостраду Минск — Москва и, взяв направление на восток, на максимальной скорости понеслась по широкому полотну дороги.

Между тем шло время, и «Арадо 332» шел строго по заданному курсу в район приземления»[21].

Как видим, из базисного текста воспоминаний однозначно следует, что их автор писал о заблаговременном выезде опергруппы в Кармановский район. Поверить в это невозможно, поскольку германская разведка никогда не планировала высадить агентов именно там, в этом месте самолет сел случайно. Вероятно, последующие публикаторы поняли ложность такого заявления и соответствующим образом изменили его подачу в печати.

Публикация 1968 года в смоленском областном «Рабочем пути» не вызвала читательских откликов, но этого нельзя сказать об очерке 1987 года в гагаринском городском «Красном знамени». Его эхом стали две заметки в номерах той же газеты за 1988 год, намного более ценные для изучения «дела Таврина», чем исходный очерк.

Первая из публикаций называлась «Это было так…», в ней журналистка С. Ю. Кокоттина изложила рассказ неких безымянных очевидцев событий, происходивших в Кармановском районе Смоленской области 5 сентября 1944 года. Изложенные в ней факты идут вразрез со многими сведениями, опубликованными позднее, поэтому на них следует остановиться особо. Прежде всего, в заметке достаточно точно фиксируется время посадки самолета около деревни Яковлево и последовавшего за этим взрыва — 1 час ночи. Сообщается, что самолет обнаружили побежавшие на шум сельские ребята, после чего взрослые позвонили в точки воздушного наблюдения (имеются в виду посты службы ВНОС). Далее цитируется анонимный рассказчик, явно из поселка Карманово, которого, по его словам, первый секретарь райкома комсомола ночью подняла с постели и отправила ловить диверсантов вместе с милицией и чекистами в составе группы из 18 призывников-комсомольцев. Важно, что, по словам рассказчика, о готовящейся акции немцев знали и ожидали ее в полной готовности. Как и откуда знали, не объясняется. Особенно странно это с учетом того, что далее в очерке он утверждает о намерении противника высадить этих диверсантов в совершенно другом месте, поэтому причина ожидания их в Карманове остается загадкой.

Рассказчик сообщает, что мотоцикл с Тавриным въехал в поселок в 16 часов, что является очевидной оговоркой или опечаткой. Он ничего не говорит о погоне за мотоциклом, зато утверждает, что районные начальники НКВД и НКГБ в гражданской одежде пошли навстречу мотоциклисту и, когда тот остановился, чтобы спросить у них дорогу на Ржев, пригласили прибывших в милицию якобы для обычной проверки документов. Что бы они делали, если бы Таврин проехал мимо без остановки, неясно. Источник не упоминает ни о каких признаках, демаскирующих агентов. Зато он сообщает о присутствии в здании милиции первого секретаря Кармановского РК ВКП(б) С. И. Родина, что вполне согласуется с наличием его подписи на протоколе обыска Таврина. Агент сказал, что направляется в Москву с важным поручением и едет со стороны Гжатска, но при этом въехал в Карманово со стороны деревни Самуйлово. Следует отметить, что такой маршрут хотя и не был разумным, но не исключался, Гжатск соединялся с Самуйлово дорогой, поэтому не слишком знакомый с местностью человек вполне мог поехать от него на восток и в итоге в самом деле въехать в Карманово не с юга, а с юго-востока. Рассказчик утверждает, что форма партийного билета «майора Таврина» не соответствовала стандарту и что при попытке агента что-то объяснить первый секретарь внезапно спросил его, что за самолет горит в лесу? После этого Таврин якобы сломался и начал признаваться во всем.

В очерке приводятся слова террориста о том, что первоначально их якобы должны были высадить в районе между Лужниками и Сокольниками, но поскольку советская разведка знала об этом, высадку там отменили и запланировали дальше от Москвы. Не уточняется, как именно немцы узнали о том, что их планы стали известны противнику. Кроме того, крайнее сомнение вызывает намерение высадить диверсантов чуть ли не в центре столицы Советского Союза, это выглядит совершенно нереально, разве что СД ради удобства агентов собиралась подвезти их как можно ближе к станции метро… Далее сообщается о том, что немецкий самолет был обстрелян над Можайском и повернул назад, благополучно сел для высадки террористов у деревни Завражье (в действительности она называется Заовражье), в двух километрах от Яковлева, и попытался взлететь, но не смог быстро набрать высоту, зацепился за верхушки деревьев и потерпел аварию. Это утверждение противоречит имеющимся фактам и большинству свидетельств.

Весьма любопытным представляется упоминание в очерке о судьбе экипажа самолета, долгие годы остававшейся неизвестной широкой общественности. Рассказчик абсолютно точно, хотя и без подробностей, сообщает, что некоторое время спустя летчики наткнулись на находившуюся в засаде опергруппу, при этом один из них погиб, а остальные попали в плен.

Второй из упомянутых публикаций в газете «Красное знамя» стали краткие воспоминания бывшего командира Волоколамской роты воздушного наблюдения, оповещения и связи (ВНОС) 1-й дивизии ВНОС Особой Московской армии ПВО Г. Сидоренко. В них он довольно детально уточнил маршрут самолета, доставившего германских агентов к месту высадки, и характер полученных им повреждений. В части, известной бывшему офицеру ПВО, автор весьма обстоятелен (точность его утверждений будет рассмотрена далее). Во второй части заметки Сидоренко рассказывал о том, чего не видел и не знает — об аресте Таврина и Шиловой. Верить в его свидетельство в этой части не следует ввиду его явной фантастичности.

Указанные очерки и заметки, скорее всего, привлекли внимание лишь местных жителей, после чего в публикациях наступила многолетняя пауза. За это время были открыты многие архивы, распался Советский Союз, а «дело Таврина» по-прежнему окружало молчание. Наконец, в 1993 году безмолвие закончилось. Своего рода «первой ласточкой» стала почти не замеченная общественностью, но крайне ценная журнальная публикация «Убить Сталина»[22] в ведомственном и малодоступном для широкой аудитории журнале Министерства безопасности Российской Федерации «Служба безопасности. Новости разведки и контрразведки». Она включала в себя спецсообщение УНКВД Смоленской области о задержании агентов немецкой разведки Таврина и Шиловой, протокол допроса Таврина в НКВД СССР и краткое послесловие сотрудника Центра общественных связей (ЦОС) МБ РФ В. Воздвиженского. Впоследствии данные материалы подвергались критике в связи с отсутствием датирования. Следует отметить, что если в отношении спецсообщения эта претензия справедлива целиком и полностью и публикация с научной точки зрения совершенно безобразна, то протокол допроса в оригинале был датирован только сентябрем 1944 года, без указания конкретного числа. Правда, сама эта строка в публикацию вообще не попала. Осталась незамеченной еще одна неточность: Таврин заявил, что его полк входил в состав 369-й стрелковой дивизии (вместо 359-й), однако это не являлось ошибкой публикатора, именно так и было указано в оригинальном протоколе. Несмотря на важность введения перечисленных документов в исторический оборот, впервые они были использованы лишь в 1995 году, когда известный историк Лев Безыменский коснулся данной темы на нескольких страницах своей книги «Операция “Миф”»[23].

В изданных небольшим тиражом в 1997 году мемуарах бывшего сотрудника 3-го отдела ГУКР «СМЕРШ» Д. П. Тарасова «Большая игра» упор делается на значительно более подробное освещение вопросов радиоигры «Туман». Правда, арестованные агенты именуются там супругами Покровскими, но их идентичность Таврину и Шиловой не вызывает ни малейшего сомнения. Следует отметить, что первое издание этой книги было крайне малотиражным и фактически закрытым, ее переиздание для широкой читательской аудитории было осуществлено намного позднее.

В 1998 году список публикаций о покушении пополнился главой «Сухая одежда» в книге Н. А. Зеньковича «Покушения и инсценировки: от Ленина до Ельцина»[24]. Следует отметить ошибку автора: соседом Шило-Таврина по нарам в германском лагере никак не мог быть некий московский шофер Жора, впоследствии оказавшийся бывшим первым секретарем одного из московских райкомов ВКП (б), бывшим членом Военного совета 32-й армии Г. Н. Жиленковым. Этот будущий высокопоставленный деятель РОА действительно с ноября 1941 года под видом шофера Максимова служил в германской 252-й пехотной дивизии. Однако к рассматриваемому времени он уже был раскрыт немцами, 23 мая 1942 года арестован и на допросе заявил о готовности бороться против Советской власти, а потому содержался под своей подлинной фамилией.

Причиной, вызвавшей подозрения начальника РО НКВД Ветрова и последующий арест диверсантов, Зенькович считал сухую и чистую, несмотря на ночной дождь, одежду последних. Он утверждал, что во время пребывания Таврина и Шиловой в здании райотделения старший лейтенант самостоятельно принял решение об обыске их вещей в мотоцикле и обнаружил множество предметов шпионского снаряжения, в том числе рацию и гранатомет (это ошибка, ничего из упомянутого там не было). Однако далее автор повторил версию о поступившем от разведки из Риги сообщении относительно заказа подозрительного кожаного пальто с уширенным правым рукавом, ставшего отправной точкой в розыске террористов. Утверждалось о направлении в район села Карманово четырех групп чекистов-разыскников в милицейской форме, и даже делался намек на то, что Ветров, возможно, был вовсе не работником милиции. Это неверно.

В 1999 году в полуофициальном издании «Лубянка, 2. (Из истории отечественной контрразведки)»[25] история несостоявшегося покушения была описана в главе «Как Гитлер планировал убийство Сталина». В ней события излагались, в общем, традиционно. Отмечалось, что задержание было проведено опергруппой из 5 человек под руководством старшего лейтенанта милиции Ветрова и что в ходе него у агентов обнаружили и изъяли 7 пистолетов, 2 охотничьих ружья, радиомины и 5 гранат, но не упоминались ни рация, ни портативный гранатомет, известный как «Панцеркнакке». Фактически изложенную в данном издании версию можно считать полуофициальной, хотя и весьма краткой.

На официальном сайте Федеральной службы безопасности РФ 10 августа 2000 года помещен очерк Олега Матвеева и Сергея Турченко «Он должен был убить Сталина»[26] (позднее фамилия Матвеева из подписи исчезла, остался лишь Турченко). Эти авторы, во всяком случае Матвеев, имели полный и неограниченный доступ к судебно-следственному делу № 5071, но явно не использовали ни один из других источников информации. Совершенно естественно, что и в этом материале не ставились неудобные вопросы и не предпринимались попытки ревизии канонического варианта. Место публикации неизбежно обусловило изложение традиционной версии, но внимание читателей впервые акцентировалось на личности Шиловой. По мнению авторов, она была вовсе не демоническим агентом, а просто несчастной женщиной, терявшей здоровье на лесозаготовках и вырученной Тавриным, и расстреляли ее, в общем, напрасно. Очень существенным в данном материале является утверждение знакомых с материалами дела авторов о том, что, по словам Шиловой, Таврин не собирался после выброски выполнять задание СД, а планировал вместе с ней затеряться и исчезнуть. Данное утверждение крайне важно, причем оно в открытых материалах появилось впервые и может быть поставлено авторам в несомненную заслугу.

Однако полное неприятие вызывают некоторые пассажи статьи, например:

«Сценарий теракта, по версии следствия, предполагал следующее. Таврин с документами майора «СМЕРШа», Героя Советского Союза, инвалида войны проникает на территорию Москвы, обосновывается там на частной квартире, связывается с руководителями антисоветской организации «Союз русских офицеров» генералом Загладиным из управления кадров наркомата обороны и майором Палкиным из штаба резервного офицерского полка».

Как будет показано далее, из протоколов допросов недвусмысленно явствовало: эти контакты были даны Таврину вовсе не немецкой разведкой, а одним из ее сотрудников в виде частной инициативы (если не вообще продиктованы на следствии в НКГБ), и потому никак не могли вписываться в сценарий теракта. Кроме того, генерал Загладин предстает в данном тексте предателем, что совершенно не соответствовало действительности и, как опять-таки будет показано далее, в этом качестве он НКГБ никогда не рассматривался.

Однако вскоре начали появляться и статьи, и очерки совершенно иного рода, и уже в 2000 году читатели смогли прочесть первые критические публикации на эту тему. Рассмотрим их подробнее.

Первая из таких публикаций появилась в авторитетной киевской газете «Зеркало недели»[27]. Автор статьи «Волчья охота» А. Шлаен иронизировал по поводу разнообразия версий относительно причины ареста несостоявшихся террористов: сухая одежда после дождливой ночи, сообщение разведки из Риги о нестандартном кожаном пальто и опять-таки сообщение разведки из Берлина, от некоей фрау Зейферт. Далее он задавался совершенно резонным вопросом о том, как в мотоцикле, коляска которого была занята Шиловой, можно было увезти три больших чемодана, рацию, магнитную мину и еще множество другого груза? Шлаен утверждал, что, по заключению видного кинооператора Вилена Калюты[28], известная фотография Таврина с его германским руководителем является продуктом фотомонтажа. В качестве дополнительного аргумента отмечалось, что, как ни странно, никто из участников задержания террористов не получил за это наград, за исключением начальника Главного управления контрразведки «СМЕРШ» Наркомата обороны СССР В. С. Абакумова, награжденного за нее полководческим орденом Кутузова 1-й степени (обоснованность такого утверждения мы рассмотрим в дальнейшем).

В том же 2000 году вышла книга Вадима Телицына «”СМЕРШ”: операции и исполнители»[29], где в главе «Майор Таврин» будущий агент ошибочно был назван рядовым. Автор сообщал, что фигуранта на фронте кто-то опознал как Шило, о чем его ротный командир доложил в Особый отдел. Жена главного фигуранта этой истории называлась Лидией Бобрик (она же — Адамичева), а Шиловой агентесса стала якобы по полученным в СД документам. Утверждалось, что женщина являлась ни больше ни меньше как личным агентом уже даже не Крауса, а самого начальника Главного управления имперской безопасности (РСХА) обергруппенфюрера СС Эрнста Кальтенбруннера и должна была контролировать, а в случае необходимости и убить своего мужа и напарника. Все это абсолютно неверно. Кроме того, автор приводил не имеющие документальных обоснований живописные подробности, например о «явно нервном поведении» Кальтенбруннера на совещании, проводившемся им в начале января 1944 года. Неизвестно, из каких источников он получил информацию о том, что описываемая операция «Цеппелина» имела кодовое обозначение «Возмездие». Телицын повторил тиражируемую почти всеми авторами ошибку, именуя транспортировавший агентов самолет «Арадо-332». Кроме того, упоминалось создание самолета по заказу РСХА, что можно понять как разработку и запуск его в производство специально для данной операции. Однако это полностью неверно. В действительности технические требования к этому самолету были изданы Техническим комитетом министерства авиации Германии еще весной 1939 года, за полгода до создания РСХА, причем не как к самолету для специальных операций, а как к транспортному самолету средней грузоподъемности, способному действовать с неподготовленных аэродромов и предназначенному для замены существовавшего тогда «Юнкерса» Ju-52. «Арадо» этой модели в первую очередь использовались в подразделениях транспортной авиации люфтваффе. Лишь в феврале 1944 года пять таких машин было передано в состав специальной эскадры KG200, формально входившей в состав бомбардировочной авиации, но предназначавшейся для выполнения различных специальных и секретных заданий, включая заброску агентуры и грузов для нее во вражеский тыл. Таким образом, абсолютно нет никаких оснований полагать эти самолеты созданными для обеспечения агентурных и иных специальных операций.

Совершенно не соответствует действительности и заявление автора о том, что все изъятое у Таврина снаряжение якобы перевозилось в специальных опечатанных металлических ящиках.

Вновь излагалась известная еще с 1971 года странная история о двух агентах советской разведки в Берлине: неназванном офицере СС и фрау Зейферт. Телицын утверждал, что в августе 1944 года сведения о планах и намерениях «Цеппелина» уже попали в Москву, что якобы позволило разработать контроперацию «Перехват», детализированную вплоть до распределения патронов (в действительности это была вовсе не контроперация, а типовой план оперативно-разыскных мероприятий «Перехват», разработанный не по конкретному случаю, а вообще для данного района, и вводимый в действие по соответствующей команде, вне зависимости от того, кого ловили: террористов, вооруженных дезертиров, воров или бандгруппу. В рассматриваемый период существовали три аналогичных вида планов: «Диверсант», «Кольцо» и «Перехват». Продолжая рассматривать обстоятельства задержания агентов, автор сообщал о захвате пяти парашютистов, прибывших для встречи Таврина и Шиловой. Узнав, что самолет подбит, контрразведка якобы рассредоточила офицеров «СМЕРШа» по возможным маршрутам следования агентов. Это утверждение также не соответствует действительности, военная контрразведка в данном задержании участия не принимала.

В качестве первоначально демаскировавшего агентов признака вновь указывалась их сухая, несмотря на ливший в течение всей ночи дождь, одежда. Опять сообщалось об обнаружении в мотоцикле гранатомета и радиостанции, что не подтверждается протоколом обыска. Вслед за Шлаеном Телицын повторил утверждение о том, что за данное задержание начальник ГУКР «СМЕРШ» Абакумов был награжден орденом Кутузова 1-й степени, причем единственный из причастных к операции.

В книге впервые появилось интервью с бывшим начальником Кармановского РО НКГБ К. Ф. Федосеевым, впоследствии неоднократно цитировавшимся различными авторами и дававшим телевизионные интервью. При этом ошибочно утверждалось, что он возглавлял Кармановский РО НКВД. Ввиду особого места, которое занимают свидетельства Федосеева в изучении операции, они проанализированы отдельно.

Телицын высказал ряд критических замечаний к общепринятой тогда версии, основными из которых являются два: указание в официальных документах вымышленных фамилий людей, арестовывавших Таврина (фактами не подтверждается), и неясность в вопросе о том, как именно Таврин собирался подобраться к Сталину. В результате он предположил, что вся операция могла быть не настоящей акцией германской разведки, а интригой Берии, Абакумова и Меркулова. Как известно, никаких подтверждений этой версии нет. Кроме того, Телицын утверждал, что настоящие имена чекистов, задержавших Таврина и Шилову, представлены в экспозиции смоленского музея Великой Отечественной войны. Увы, в этом музее, правильно именующемся «Смоленщина в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.», нет даже соответствующего стенда, и никакие фамилии участвовавших в задержании чекистов там не приводятся.

В том же 2000 году в свет вышла книга Бориса Соколова «Охота на Сталина, охота на Гитлера. Тайная борьба спецслужб»[30]. В одной из ее глав автор недоумевал относительно мотивов, подтолкнувших СД к выбору непрофессионала для выполнения столь важной операции. Он детально анализировал версию Кукриджа и рассматривал события 5 сентября 1944 года, исходя из предпосылки о том, что агенты на мотоцикле не были доставлены самолетом, а наоборот, ехали к нему для эвакуации через линию фронта после завершения своей миссии в советском тылу. Он предположил, что самолет разбился, сев без сигнальных огней с земли, которые как раз и должны были зажечь арестованные агенты, и высмеивал утверждение о якобы способности Ветрова догнать мотоцикл на велосипеде. Пользуясь ошибочными сведениями Андрея Соловьева, Соколов отмечал, что офицеры гестапо вряд ли стали бы вербовать агента для разведывательной миссии. В этом он совершенно прав, однако, взяв за отправную точку неверную посылку, он приходит к неверному заключению. Ему также неясно, почему в качестве второстепенных объектов покушения были выбраны именно не самые важные в период ведения войны Молотов, Берия и Каганович (относительно их незначительности автор явно ошибается).

Тем не менее в книге ставились многие совершенно оправданные вопросы, например, о причинах составления плана покушения не профессионалами СД, а Жиленковым. Соколов утверждал, что известный совместный снимок Таврина с офицером СД является результатом фотомонтажа. Он обращал внимание на неудачный, слишком богатый для офицера «СМЕРШа» набор орденов, а также задавался вопросом о том, по какой причине столь серьезно подготовленный агент не оказал сопротивления задержанию, почему уже на первичном допросе он сразу признал себя виновным в тягчайшем преступлении, хотя мог о нем просто умолчать? Отмечал отсутствие отступной (защитной) легенды, не используя, правда, этот специальный термин. Далее, Соколов подозревал, что обнаруженный у Таврина богатый арсенал предназначался не одному агенту, а уже действовавшей группе. Он также удивлялся значительному объему радиообмена агентурной пары в период операции «Туман», характерному скорее для разведчиков, а не для террористов, и полагал данное обстоятельство дополнительным подтверждением предположения о том, что 5 сентября 1944 года Таврин и Шилова не забрасывались в советский тыл, а наоборот, пытались покинуть его. Настораживало автора и то, что немцы, явно понимая высокую вероятность поимки террориста после акции, все же упорно делились с ним планами заброски агентуры в советский тыл и раскрывали детали уже заброшенных групп и отдельных агентов.

В результате Соколов склонялся к версии Кукрижда, утверждавшего, что в действительности Шило-Таврин и его помощница, скорее всего, были не террористами, а разведчиками, и не забрасывались в СССР, а выводились оттуда из-за угрозы провала. Причину такого искажения истины органами госбезопасности он усматривал в том, что они, судя по всему, стремились закамуфлировать несостоятельность контрразведки, допустившей длительную работу германского агента на ответственных должностях.

Заслуживает упоминания опубликованный в № 3 российского журнала подразделений специального назначения «Братишка» за 2003 год очерк Александра Пронина «Охота на Сталина», в котором тот вкратце высказывает свое мнение о неоднократно фигурировавшем в показаниях Таврина «Союзе русских офицеров». Пронин оказался единственным на момент написания данной книги автором, однозначно заявившим: «Организация, которую они (Загладин и Палкин. — И. Л.) якобы представляли, — легендированная, созданная Лубянкой в рамках ловкой игры с немецкой разведкой»[31]. Источники своей информированности Пронин, к сожалению, не приводит.

Анализировать очерк генерал-майора ФСБ и генерал-лейтенанта милиции А. Г. Михайлова «Хлестаков из «Цеппелина» достаточно сложно по причине наличия двух зачастую противоречащих друг другу версий текста. Одна из глав вышедшей в 2004 году книги «Обвиняются в шпионаже»[32] под названием «Хлестаков из «Цеппелина» (История несостоявшегося покушения)» посвящена «делу Таврина». При этом на нескольких интернет-сайтах[33] размещена электронная версия текста, отличающаяся наличием фактических ошибок и весьма сокращенная. Было бы логичным предположить, что более точный и объемный печатный вариант родился в результате авторской правки очерка с учетом замечаний, однако, как ни странно, публикации в Интернете датированы более поздними сроками, чем книга. Впрочем, возможно, материал там был размещен намного позже его написания. По этой причине все же будем анализировать именно печатную версию, отметив лишь позднее исправленные ошибки в написании некоторых фамилий (Желенков вместо Жиленков, Адамович вместо Адамчик), встречающиеся в электронной версии. Следует попутно отметить, что комментировать труды данного автора весьма сложно: в разных публикациях он постоянно меняет некоторые детали, вводит новые, нигде ранее, в том числе и у него самого, не фигурировавшие элементы без указания их источников.

Михайлов представил читателям Шило-Таврина как не вполне адекватного и завравшегося авантюриста, попавшего в сети собственных хлестаковских амбиций и не сумевшего из них выпутаться. Кстати, только он утверждал, что Шило был сыном сапожника, а не кулака, как это указывалось в других публикациях. Автор привел массу живописных подробностей пейзажа и быта, совершенно не вытекающих из документов дела. К примеру, непонятно, откуда появляются сведения о том, что Таврин якобы украл в Лётценском лагере 130 рублей из чужих писем и поставил эти деньги на кон в карточной игре, после чего попался на шулерстве и был за это избит другими военнопленными. Помимо того, что такие сведения можно было почерпнуть лишь от непосредственных свидетелей инцидента или из немецких документов, это было совершенно невозможно и по иной, объективной причине. В лагерях ОКВ для военнопленных никакие деньги не обращались, вместо них с осени 1939 года были введены специальные купоны. Да и вообще, сведения о карточной игре в среде советских военнопленных выглядят довольно необычно и вызывают крайнее сомнение.

Не вызывает доверия и утверждение Михайлова о том, что после первого побега из-под стражи в Саратове Шило якобы обжег верхнюю часть собственного паспорта и получил взамен него новый на фамилию Гаврин, а затем дорисовал первую букву до известного нам варианта. Эта история абсолютно нереальна и выдает игнорирование ее автором техники паспортного учета в СССР (подробнее анализируется далее). Судя по всему, Михайлов просто некритически отнесся к фантазиям подследственного, а потом и творчески развил их. Он утверждал также, что Таврин был послан в разведку с двумя рядовыми бойцами. Совершенно невозможная ситуация, поскольку если бы даже командира пулеметной роты и отправили в зафронтовую разведку, то только как прикомандированного к полноценной разведгруппе со штатными разведчиками.

Автор обращал внимание на то, что немцы закрывали глаза на многие нечистоплотные поступки Шило-Таврина, и объяснял это практикой спецслужбы, существенно облегчающей управление агентом, если тот подвержен различным порокам. С таким доводом, хотя и с некоторой натяжкой, можно согласиться. Однако очень странно звучит утверждение о том, что Тавриным заинтересовалось гестапо, после чего его зачислили в школу, готовившую агентуру для разведки. Как правило, различные ведомства передавали друг другу своих агентов лишь в исключительных случаях.

Есть у автора и ошибки бытового плана. В частности, он писал: «Скрывался в Иркутске, потом в Воронежской области, у жены, которая работала учительницей в тихой станице»[34]. На самом деле в описываемый период времени станиц в области не было.

Рассматриваемое произведение вообще пестрит массой различных ошибок. К примеру, автор рассказывает о том, что в лагере Лётцен Таврин использовался немцами в отделе пропаганды, где занимался разбором захваченных писем для использования их в целях пропаганды. Между тем эта работа проводилась не в Лётцене и не силами военнопленных, а в восточнопрусском городе Ангербурге, и вели ее вовсе не пленные, а кадровые офицеры вермахта в Отделе регистрации военной добычи при ОКХ, позднее переформированном в Группу III 12-го отдела ОКХ «Иностранные армии — Восток» (ФХО). Автор утверждает, что в период пребывания в Воронеже Таврин работал старшим следователем в прокуратуре города — и одновременно то, что он служил в местных органах НКВД. И таких ошибок, беспочвенных утверждений и нестыковок в тексте очень много.

В целом относиться к данному произведению как к документальному материалу вообще не стоит, по степени достоверности оно ближе к художественной литературе.

Следующим автором, исследовавшим рассматриваемую операцию, стал Вадим Абрамов, изложивший результаты своей работы на страницах книги «”СМЕРШ”. Советская военная контрразведка против разведки Третьего рейха»[35]. Он обильно цитировал уже упомянутую нами статью А. Шлаена «Волчья охота» и во многом соглашался с высказанными в ней сомнениями относительно правдивости канонических версий. Вслед за автором «Волчьей охоты» Абрамов не верит в подлинность снимка с немецким офицером и уже самостоятельно фиксирует ряд нестыковок в канонической версии о срыве покушения. Он отмечает непонятный разнобой вариантов повода для задержания агентов, в качестве которого фигурируют как упомянутая выше сухая одежда, так и добытая советской агентурой в рейхе разведывательная информация. Абрамов вслед за Шлаеном резонно недоумевает: почему ни «фрау Зейферт», ни ее источник никогда и нигде не фигурировали в литературе по истории нелегальных операций НКВД/НКГБ или ГРУ? Если они существовали на самом деле и не рассекречивались по причине строгой законспирированности, то совершенно непонятно выглядит их «засветка» на страницах книг, посвященных только одной теме, и нигде более. Серьезные сомнения вызывает у автора возможность увезти на мотоцикле три чемодана с учетом того, что в коляске ехала Шилова. Он также обращает внимание на отсутствие награждений лиц, причастных к поимке опасных агентов противника, совершенно не характерное для аналогичных ситуаций.

Довольно кратко, но взвешенно освещается «дело Таврина» в книгах Вячеслава Звягинцева: «Война на весах Фемиды»[36] и «Трибунал для героев»[37]. Во второй из них впервые опубликован крайне полезный для исследователей документ — заключение Главной военной прокуратуры РФ по делу Шило (Таврина) и Шиловой (Адамчик). К сожалению, вопреки всем канонам юридических публикаций, это заключение почему-то оказалось никак не датированным, а ссылка на надзорное производство ГВП, в отличие от большинства подобных ссылок в той же книге, не содержит номера этого производства. Однако автору настоящего издания удалось получить ответ ГВП, в котором сообщается дата документа — 11 мая 2002 года[38]. В этом же письме уточняется название опубликованного Звягинцевым документа: «Заключение об отказе в реабилитации по уголовному делу в отношении Шило (он же Таврин) П. И. и Шиловой (она же Адамчик) Л. Я.», а также подтверждается аутентичность опубликованного в книге текста.

В номере 13 (248) газеты «Военно-промышленный курьер» за 13–19 августа 2008 года появился очерк Владимира Макарова и Андрея Тюрина «”Дело Таврина” и радиоигра “Туман”». Как явствует из заголовка, он был посвящен в основном аспектам радиоигры. Материал интересный, ценный в информативном отношении, но не лишен некоторых недостатков и фактических ошибок. В частности, в нем старший лейтенант милиции Ветров ошибочно назван начальником Гжатского РО НКВД, а не Кармановского, кем он был в действительности на момент ареста Таврина и Шиловой. Эта же ошибка повторена авторами и в их следующей публикации на данную тему.

Таковой является представляющая немалый интерес и вышедшая в 2009 году книга «Лучшие спецоперации СМЕРШа: война в эфире»[39], в которой впервые в открытых источниках приведены материалы из судебно-следственного дела Таврина, касающиеся периода его пребывания у немцев. К сожалению, авторы не подвергли этот источник критике, что существенно снизило ценность их работы. В книге также допущен ряд искажений первоисточников и другие неточности. В частности, они с ошибкой цитируют сообщение НКВД СССР, НКГБ СССР и ГУКР «СМЕРШ» НКО СССР № 4126/М в Государственный Комитет Обороны о задержании немецких агентов, заброшенных в советский тыл с целью совершения террористических актов против руководителей ВКП(б) и советского правительства, и почему-то именуют Шилову Лидией Петровной (вместо Лидии Яковлевны). Сообщнице Таврина не повезло в данной книге еще как минимум трижды. Помимо уже указанной ошибки, в биографической справке на стр. 373 она именуется Лидией Васильевной. Авторы писали также о ее документах прикрытия, якобы выданных на имя Тавриной Лидии Яковлевны, чего в действительности не было, в них везде фигурировала фамилия Шилова. Ошибочно также и утверждение о том, что настоящая фамилия женщины была Адамчик. Это была девичья фамилия Лидии, но после выхода замуж еще до войны она официально сменила ее на Шилову. Сильным преувеличением авторов является утверждение о том, что российские читатели узнали о деле Таврина только из книги Д. П. Тарасова «Большая игра» и сборника «Лубянка, 2». Как видно из материалов настоящей главы, знакомство широкой общественности с этим делом произошло приблизительно на три десятка лет раньше. Снова, как и в газетной статье, неверно указывается райотделение НКВД, которое возглавлял старший лейтенант Ветров. Довольно парадоксально звучит неизвестно на чем основывающееся и не встречающееся более нигде утверждение о том, что агенты после высадки ехали на мотоцикле экзотической марки «Харлей». Авторы также ошиблись в идентификации конкретной модели пистолета «Веблей-Скотт», использовавшегося террористом, и вместо модели 1906 года со свободным затвором подробно описали устройство совершенно иной модели 1915 года с подвижным стволом. Безусловно, никакого принципиального значения данная ошибка не имеет. Зато существенное значение имеет ошибочное утверждение об изъятии у террориста при аресте гранатомета, тогда как в действительности это оружие было брошено им на месте приземления самолета.

Несомненно, важны в книге и два других аспекта: в ней впервые была разоблачена несостоятельность бытовавшей версии относительно информации о заказанном Тавриным в рижском ателье кожаном пальто с одним уширенным рукавом и о заблаговременном поступлении этой информации в советскую контрразведку, что якобы и стало основанием для розыска планировавшегося к заброске террориста. Кроме того, авторы опровергли традиционно распространявшиеся ложные сведения об обучении Таврина в разведшколе в Брайтенфурте и о выдаче им там антигитлеровски настроенных курсантов.

В целом книга интересна и действительно полезна, несмотря на отсутствие критики первоисточника. Следует, однако, отметить, что в части «дела Таврина» она ограничивается определенным кругом вопросов и практически не затрагивает не только его личность в целом, но даже и обстоятельства ареста.

В списке литературы, освещающей рассматриваемую операцию, имеется и моя книга «Негласные войны. История специальных служб. 1919–1945»[40]. Следует самокритично отметить, что, несмотря на ряд справедливо и впервые поставленных в ней вопросов, и она не лишена недочетов. В период написания книги мне не удалось обнаружить в списках генералов РККА В. Н. Загладина, и я ошибочно усомнился в реальности существования данного человека. Кроме того, я некритично отнесся к сведениям о получении информации о готовящейся акции от внешней разведки, вслед за другими авторами полагал К. Ф. Федосеева начальником Кармановского райотделения[41] НКВД вместо НКГБ, а старшего лейтенанта милиции Ветрова ошибочно посчитал начальником не Кармановского, а Гжатского РО НКВД. Несмотря на это, изложенная в указанной работе версия, по моему убеждению, до выхода настоящей книги являлась наиболее близкой к реальности.

Безусловно, «дело Таврина» упоминалось еще во многих печатных источниках, но либо очень фрагментарно, либо в совершенно фантазийном варианте. Среди них следует упомянуть мемуары бывшего начальника СД-аусланд Вальтера Шелленберга, в которых идет речь о ряде попыток покушения на Сталина. Однако часто цитировавшийся отрывок о двух бывших офицерах Красной Армии, сброшенных с парашютами в советском тылу и после этого не вышедших на связь, слишком уж отдаленно напоминает рассматриваемую операцию. Можно, конечно, предположить, что Шелленберг просто забыл ее подробности и перепутал обстоятельства, но в это мало верится. Такая акция была более чем неординарной, да и писались мемуары спустя всего лишь несколько лет после войны, потому подобная забывчивость очень сомнительна.

В контексте данного обзора следует отметить книгу О. С. Смыслова «Иуды в погонах», в которой имеется посвященная Таврину глава «Террорист или авантюрист»[42]. В ней автор излагает обнародованные факты по рассматриваемому покушению, допуская при этом немало ошибок и позволяя себе домысливать обстоятельства, что для документальной книги, увы, нежелательно. Так, например, он путает девичью фамилию Шиловой (Адамович вместо Адамчик), описывает устройство совершенно иной модели пистолета «Веблей-Скотт», а не той, которая была изъята у террориста, указывает, что «роль Жиленкова в деле Таврина была установлена»[43], не интересуясь при этом, предъявлялось ли Жиленкову на суде соответствующее обвинение. Однако все это можно было бы отнести к категории допустимых огрехов, хуже другое. Совершенно не поинтересовавшись этапами биографии фигуранта, Смыслов пишет: «Таврин воевал в 1196-м полку, что называется, с первого дня. В конце августа 41-го прибыл на формирование дивизии в Уральский военный округ»[44], хотя в действительности будущий террорист пребывал в данный период в совершенно другом месте. Автор утверждает, что Таврин участвовал в кровопролитных боях декабря 1941 года в качестве командира роты, десятки раз мог погибнуть и досрочно получил звание старшего лейтенанта. Это не имеет ничего общего с действительностью, ибо в 359-й сд он появился только 5 февраля 1942 года и попал отнюдь не на передовую, да и то не в полк, а до весны пребывал в интендантском отделе управления дивизии. Смыслов путал смысл статей боевого устава пехоты и из одному ему известного источника почерпнул сведения о том, что в личном деле Таврина в СД отмечались его «природный ум, инициатива и прирожденный дар провокатора»[45]. Увы, отсутствие ссылки на источник вынуждает полагать данный факт авторским домыслом.

О. С. Смыслов полемизирует с моей статьей в еженедельнике «Совершенно секретно», утверждая, что доказать факт заброски Шило-Таврина в качестве агента советской разведки невозможно и что все сведения по данному делу уже известны. Думается, лучшим ответом на такое утверждение уважаемого автора станет данная книга, в которой читатели найдут огромный массив никогда ранее не публиковавшихся документов и сведений, проливающих новый свет на давнюю операцию.

В качестве курьеза заслуживает упоминания посвященный делу Таврина стенд на выставке «90 лет военной контрразведке», проходившей в 2008 году в Центральном музее Вооруженных сил России. Даже удивительно, как в столь серьезной экспозиции мог появиться короткий текст, содержащий такое огромное количество ошибок:

«Агент немецкой разведки П. И. Таврин. В 1930-е г. г. трижды судим за растрату государственных средств. В 1942 году перешел на сторону немцев и согласился работать на германские спецслужбы. Перед ним поставили задачу совершить покушение на И. В. Сталина (операция «Цеппелин»). 5 сентября 1944 года он и его жена были доставлены самолетом в район Ржева со спецснаряжением. Вскоре были задержаны советскими контрразведчиками и дали согласие участвовать в радиоигре с немцами. Расстреляны в 1950 году».

В одном абзаце уместились и указание более вероятной фамилии фигуранта, и ничем не подтвержденное заявление о трех его судимостях, и выдуманное название операции, и неточное указание места высадки агентов, и приписывание их задержания контрразведке, и ошибочное указание года расстрела. Все это можно было бы рассматривать как курьез, если бы не одно весьма грустное обстоятельство. Подобные «ляпы» непростительны даже для журналистов, а вот от военной контрразведки, организовавшей данную выставку, посетители были вправе ожидать точной информации, а не фантазий и домыслов.

Не обошли вниманием «дело Таврина» и кинодокументалисты. В отличие от «печатных» историков, они посвятили ей несколько документальных лент целиком. Первым фильмом на эту тему является вполне серьезная работа «Заключенный № 35» — составная часть документального сериала «Лубянка» (телекомпания «Останкино»). В ней широко используются документальные материалы, но она отнюдь не свободна от массы недочетов. Помимо некоторых концептуальных вопросов, можно отметить абсолютно некритическое отношение к воспоминаниям бывшего начальника РО НКГБ в Кармановском районе Смоленской области К. Ф. Федосеева и неоправданное приписывание Скорцени заслуг в Южной Италии и Иране. Совершенно непонятна причина, по которой начальником главной команды «Руссланд Норд» вместо Отто Крауса назван Хайнц Грэфе, и почему этот текст озвучен на фоне фотографий начальника ауссенкоманды-1 главной команды «Руссланд Норд» «Цеппелин» Георга Грайфе. Обращает на себя внимание ряд мелких огрехов. В частности, неясно, как можно разглядеть ордена на груди проезжающего мотоциклиста, если на его китель надето и застегнуто пальто. Неверно утверждение о том, что в момент посадки самолета у него оторвались баки и это спасло «Арадо» от пожара и взрыва. В действительности баки не отрывались, хотя бы по той причине, что в Ar-232 они не подвесные, а находятся внутри крыльев и фюзеляжа. А вот одна из мотогондол как раз оторвалась и загорелась, что подвергло самолет большой опасности. Имеются и другие нестыковки и неточности. В частности, весьма странно для профессионала звучит обобщенное именование начальников районных отделов НКВД и НКГБ «сельскими особистами». Несмотря на это, фильм «Заключенный № 35» выгодно отличается от далее рассматриваемого фильма «Ликвидаторы» и на сегодняшний день определенно является лучшим из видеоматериалов по «делу Таврина».

Следующий, выпущенный в 2007 году фильм «Ликвидаторы» из документального сериала «Следствие вели…» (НТВ) является едва ли не самым цветистым из всех посвященных рассматриваемой операции печатных и видеоматериалов, претендующих на достоверное изложение обстоятельств дела. В нем совершенно не фигурирует название «Цеппелин», зато несколько раз упоминается абвер и, конечно же, Отто Скорцени. Причем в фильме даже цитируется неизвестно откуда взятое его донесение лично Гитлеру, в котором указывается кодовое обозначение операции «Шип розы». Вопреки имеющимся в материалах дела данным, авторы утверждают, что будущую жену познакомили с Тавриным во время его нахождения в госпитале после операции по нанесению на его тело шрамов, имитирующих ранения. В действительности же их брак был зарегистрирован месяцем ранее. Опять повторяется расхожая версия о том, что Шилова являлась личным агентом начальника РСХА Кальтенбруннера и должна была ликвидировать мужа в случае возникновения сомнений в его лояльности.

Авторы фильма вновь предлагают зрителю знакомую историю о советских агентах в Берлине фрау Зейферт и неназванном офицере СС и утверждают, что они передали в Центр информацию о начале подготовки террориста с особым заданием. Далее версия развивается. К ней подключают операцию «С Новым годом», проведенную партизанами против располагавшейся в деревне Печки германской разведшколы, в ходе которой в захваченных документах были якобы обнаружены сведения о некоем особом агенте, отправленном на дальнейшую подготовку в Ригу. Вновь упоминается советский агент в рижском ателье, сообщивший местным подпольщикам о странном заказе кожаного пальто с уширенным рукавом. Однако создатели фильма на этом не останавливаются и повествуют о том, что заказчик в парадном жилого дома застрелил двоих проследивших за ним подпольщиков. Вновь утверждается, что подготовка Таврина обошлась рейху в совершенно немыслимые 2 миллиона марок (уже хорошо, что не в указывавшиеся ранее 5 миллионов). Для сравнения сообщается цена танка «Тигр», якобы достигавшая 100 тысяч марок, но это неверно. В действительности полностью экипированный и вооруженный танк Pz.Kpfw Tiger Ausf E обходился вермахту в 299 800 марок, а без радиооборудования и вооружения — в 250 000[46]. Тем не менее названные расходы несопоставимы с реальностью. Отмечается также несколько мелких неточностей, например, утверждение о том, что именно «Панцеркнакке» явился прообразом последующих реактивных противотанковых гранатометов, а также о проведенных Скорцени блестящих диверсионных операциях на юге Италии (помимо операции «Дуб» по освобождению Муссолини) и в Иране.

Обстоятельства задержания террористов излагаются в фильме следующим образом: находившийся в засаде начальник райотделения НКВД Ветров в одиночку остановил мотоцикл для проверки. Он уже совсем было собирался отпустить Таврина и Шилову, но их сухая и чистая одежда вызвала у него подозрения. Указывается, что старший лейтенант милиции решил самостоятельно проверить багаж, обнаружил в одном из чемоданов шпионское снаряжение и после короткой схватки надел на Таврина наручники. Участие перевербованных агентов в радиоигре «СМЕРШа» «Туман» не упоминается.

Все это, мягко говоря, абсолютно нереально. Не говоря уже о серьезных сомнениях в способности тылового милиционера задержать обученного террориста, Ветров не имел абсолютно никаких прав производить проверку багажа контрразведчика, предъявившего ему свои служебные документы. В действительности при попытке сделать это сотрудник «СМЕРШа» имел полное право пресечь такое посягательство с применением табельного оружия. Далее, некое «шпионское снаряжение», даже будучи найденным, не являлось компрометирующей уликой, поскольку вполне законно могло оказаться в багаже любого контрразведчика. Потому никакое задержание милиционер проводить не мог, а максимум, на что он имел право — это пригласить остановленного офицера проехать с ним в райотделение для установления некоторых обстоятельств.

В фильме обращает на себя внимание еще ряд сомнительных моментов. Например, там упоминается об обстреле и повреждении «Арадо» над станцией Куровская, после которого самолет повернул обратно и «в районе Смоленска плюхнулся на землю». Источник такой информации не указывается, а узнать о нем было бы крайне любопытно. Как будет показано в дальнейшем, «Арадо» даже близко не пролетал около этой станции, да и вообще не получил никаких повреждений от огня с земли. И сама деревня Яковлево находится хотя и в Смоленской области, но совершенно не в районе Смоленска.

Зато крайне интересен показанный в фильме единственный документ из следственного дела: справка о приведении в исполнение приговора к ВМН уроженца Черниговской области Шило-Таврина Петра Ивановича 1909 года рождения. То есть человека, которого никогда в природе не существовало: ведь фигурант дела был либо Шило, либо Тавриным, но никак не Шило-Тавриным. Подробнее этот вопрос будет разобран далее в тексте книги.

Невозможно положительно отозваться о посвященном «делу Таврина» фильме «Операция «Туман» — первом фильме сериала «Особый отдел», вышедшего на телеканале «Звезда» в декабре 2008 года. Главный консультант — руководитель Департамента военной контрразведки ФСБ РФ генерал-полковник А. Безверхний, старшие консультанты — научный сотрудник ЦА ФСБ РФ, доцент В. Макаров, ветеран военной контрразведки, бывший сотрудник Особого отдела берлинского гарнизона ГСВГ, писатель А. Корнилков, заместитель руководителя ДВКР ФСБ РФ контр-адмирал С. Коренков, Н. Кручик. Рядовые консультанты не указаны, в конце фильма выражается благодарность начальнику ЦОС ФСБ РФ, автору многочисленных книг и статей о спецслужбах О. Матвееву. И сценарист и, увы, перечисленные именитые консультанты наглядно продемонстрировали свою полную некомпетентность не только в данном конкретном вопросе, но и в организации и практике деятельности германских и советских спецслужб вообще. В противном случае в нем не появлялись бы такие формулировки, как «Особый отдел НКВД “СМЕРШ”», а полковник (позднее генерал-майор) вермахта, начальник диверсионного отдела абвера Эрвин Лахузен не именовался бы оберштурмбаннфюрером, не возникал бы дикий гибрид в виде «вмонтированного в авторучку пистолета Веблей-Скотт». Там присутствует утверждение о том, что план покушения на Сталина якобы одобрил начальник абвера адмирал Канарис, сообщается об опознании Таврина оперуполномоченным ОО Васильевым, фигурант якобы «дал согласие на сотрудничество с немецкой военной разведкой и был направлен в спецлагерь СД». Излагаются невероятные вещи о наличии в конструкции «Арадо» 20-колесного шасси и 12 каучуковых катков гусениц, и так далее. Более того, по словам авторов фильма, информация к мифической советской агентессе фрау Зайферт (Зейферт) поступила от куратора операции Хенгельхаупта! Это не говоря уже о том, что радиоигра «СМЕРШа» с привлечением Таврина и Шиловой в действительности обозначалась литерой Э-308, а слово «Туман» служило кодовым обозначением их передатчика, но никак не обозначением самой операции. Впрочем, авторы фильма заранее весьма своеобразно подстраховались от обвинений в незнании исторических обстоятельств и беспочвенном фантазировании. Демонстрацию фильма предваряют обескураживающие титры: «Фильм построен на материалах военной контрразведки. В процессе реконструкции событий реальные факты сознательно подвергнуты переработке и введен элемент художественного вымысла». Зачем в документальном фильме нужен вымысел — неясно. Равно как неясно и то, как можно было строить сценарий только на материалах военной контрразведки, имевшей отношение лишь к некоторым сторонам данного дела. А более всего неясно, зачем авторам понадобилось запутывать зрителей и фантазировать в рамках достаточно широко известной истории несостоявшегося покушения. Ничего из перечисленного они, естественно, не объясняют.

По теме покушения ничего нового в этом фильме сказано не было, зато он изобилует собственными загадками. Одной из них является указание в качестве автора сценария Игоря Дмитриева. При попытке связаться с ним через редакцию телеканала «Звезда» неожиданно выяснилось, что в действительности сценарий написан известной писательницей Еленой Езерской, которая сообщила, что фамилия Дмитриева попала в титры всех серий сериала по ошибке (!). Однако на просьбу автора выяснить источник заинтересовавшей его информации из фильма она ответила, что не помнит его происхождение и для выяснения свяжется «со сценаристами» (!). Выяснить, кем таковые являются, не удалось, так что у сериала, по крайней мере его первого фильма, оказалось три уровня авторов сценария, из которых один ошибочный, один полусекретный, а один — полностью засекреченный. Крайне интересно, что в дальнейшем титры были откорректированы, и в качестве авторов сценария в окончательном варианте появились все та же Елена Езерская и вездесущий Владимир Макаров!

Накануне Дня Победы в 2009 году телеканал «Россия» показал еще одну документальную ленту А. Тадевосяна под названием «Убить товарища Сталина», целиком основанную на рассматривавшейся выше публикации А. Г. Михайлова «Хлестаков из “Цеппелина”». Ничего нового ни в аргументацию, ни в видеоряд фильм не внес, наоборот, еще более запутал неподготовленных зрителей. В частности, в нем утверждается, что решение об устранении советского лидера Гитлер принял после известного покушения на него 20 июля 1944 года. Данный тезис не выдерживает никакой критики, поскольку указанной дате не только не соответствует весь предыдущий курс подготовки Таврина, с ней невозможно увязать и первый, отмененный вылет террориста в советский тыл. Кроме того, не имеется абсолютно никаких свидетельств того, что Гитлер относил попытку своего устранения на счет СССР. В этой части содержание фильма не выдерживает даже поверхностного исторического анализа.

* * *

До сих пор мы анализировали только открытые источники информации. Однако для всестороннего и правильного понимания ситуации следует рассмотреть и те ранее грифованные издания, в которых в свое время помещалась информация о «деле Таврина». Поскольку оно всегда упоминается в истории советской контрразведки, целесообразно было бы поместить в ее учебные и справочные издания множество важных подробностей, предназначенных для читателей, обладающих допуском к секретной информации. Кроме того, поскольку эти издания не предназначены для посторонних глаз, в них обычно уменьшается пропагандистская составляющая.

В первую очередь логично посмотреть, как данная история доносилась до курсантов Высшей Краснознаменной школы КГБ СССР. Учебник по спецдисциплине СД-11 «История советских органов государственной безопасности» издания 1977 года имел гриф «Секретно», снятый после того, как в 1992 году в Прибалтике его содержимое было обнародовано и стало общедоступным. После этого, естественно, книга подверглась процедуре рассекречивания, так что теперь у нас есть возможность заглянуть в нее, не нарушая закон. «Дело Таврина» описывается в главе IХ «Органы государственной безопасности в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 годы)». Рассказ крайне лаконичен и даже менее конкретен, чем информация в общедоступной литературе. Для того, чтобы читатели могли убедиться в этом сами, приведем его полностью:

«Несмотря на срыв советской контрразведкой операции по убийству глав правительств союзных держав, собравшихся на Тегеранскую конференцию, Гитлер все еще не оставлял надежды на изменение хода Второй мировой войны путем организации террористических актов против руководителей Коммунистической партии и Советского правительства. С этой целью с сентября 1942 (ошибка авторов — с лета 1943 года. — И. Л.) по август 1944 года «Цеппелин» готовил операцию по убийству видных деятелей Коммунистической партии и Советского государства. В сентябре 1944 года в район Москвы были заброшены два террориста, один из которых должен был проникнуть в здание Большого театра в момент проведения торжественного заседания, посвященного 27-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, и совершить преступный акт. Террористы имели при себе портативную коротковолновую радиостанцию, специальный аппарат «Панцеркнакке» с девятью снарядами, семь пистолетов разных систем, магнитную мину с радиоприборами, предназначенную для производства взрыва с расстояния нескольких километров, шифры, коды, чистые бланки фиктивных документов, печати и штампы различных советских учреждений и 429 тысяч рублей. Фашистская разведка изготовила для одного из террористов специальные документы на имя майора Красной Армии П. И. Таврина, снабдила его орденом Ленина и медалью «Золотая Звезда» Героя Советского Союза, двумя орденами Красного Знамени, орденами Александра Невского и Красной Звезды, двумя медалями «За отвагу», поддельными орденскими книжками и вырезками из советских газет с сообщением о присвоении ему звания Героя Советского Союза и перечисленными орденами и медалями.

Однако тщательно подготовленная «Цеппелином» операция и на этот раз провалилась. Вражеские террористы были задержаны органами государственной безопасности»[47].

Весьма лаконично, намного короче, чем рассказывалось в том же учебнике о других случаях. И с явными проблемами в логике: Тегеранская конференция в 1942 году еще даже не задумывалась, а Гитлер, по словам авторов, уже продумывал действия ввиду срыва советской контрразведкой германских планов по убийству лидеров участвовавших в ней государств! Но дело даже не в этом.

Как видим, будущим контрразведчикам об этом разрекламированном деле сообщали куда меньше, чем обычным гражданам. Напрашивается очевидный вывод о том, что гордиться контрразведке в данном деле было просто нечем, а мифических «фрау Зейферт» и иных вымышленных персонажей вводить в учебник совершенно справедливо не стали. Но, возможно, по методическим соображениям планировалось не перегружать учебный процесс эпизодом из далекого прошлого? В это поверить трудно, однако проверить можно. Для сравнения следует посмотреть, что именно по данному вопросу содержалось в других секретных изданиях, предназначенных уже далеко не для курсантов. В многотомном, почти академическом сборнике документов по истории органов госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне, на базе которого в настоящее время выпускается также многотомное открытое издание, «дело Таврина» не обойдено стороной. Логично было бы обнаружить там обвинительное заключение, но его нет. Возможно, по причине того, что оно было составлено в более поздний период, в 1952 году. Однако даже с привязкой к 1944 году информацию можно было бы дать и более обширную. И в секретном, и в открытом изданиях содержится только один документ: сообщение НКВД СССР, НКГБ СССР и ГУКР «СМЕРШ» НКО СССР № 4126/М в Государственный Комитет Обороны о задержании немецких агентов, заброшенных в советский тыл с целью совершения террористических актов против руководителей ВКП(б) и Советского правительства. Рассмотрим публикацию подробнее. Как и следовало ожидать от документа данного периода, на месте фамилий лиц, в отношении которых планировалось покушение, стоят прочерки. В сообщении не акцентируются мелкие детали задержания, что, впрочем, вполне оправданно для информирования столь высокой инстанции. Зато довольно детально перечисляются изъятые у агентов элементы экипировки, хотя и не указывается, что некоторые из них были просто брошены в самолете, а другие — по пути следования. Представляет интерес информация о прошлом арестованного, в особенности сведения о ее достоверности. В сообщении отмечается, что проверкой подтверждены факты пребывания Таврина в 28-м запасном стрелковом полку и то, что его настоящее имя — Шило Петр Иванович. Кроме того, сообщается об опознании его как Таврина лицами, знавшими арестованного по Свердловской области. Предельно кратко излагаются обстоятельства подготовки и ареста и достаточно обстоятельно — содержание полученного от «Цеппелина» задания. Обращают на себя внимание три обстоятельства. Во-первых, в документе в качестве завербовавших и забросивших агентов органов правильно указываются СД и «Цеппелин», поэтому неясно, отчего в других цитируемых документах, в частности, послуживших основанием для заключения ГВП РФ, неоднократно фигурирует гестапо. Во-вторых, непонятна причина, по которой арестованный в тексте сообщения везде именуется исключительно Тавриным, хотя в этом же документе его настоящей фамилией названа Шило. Зато при этом Шилова везде именуется правильно. В-третьих, умалчивается существенное обстоятельство: наличие у Таврина документов не просто на майора Красной Армии, а на майора из контрразведки «СМЕРШ». Возможно, руководители трех оперативных ведомств решили не заострять внимание инстанций на данном обстоятельстве во избежание неприятных параллелей. Из других особенностей публикации можно отметить отсутствие упоминания о проверенных обстоятельствах и опрошенных свидетелях перехода Таврина к противнику и вообще направления его в разведку. Кроме того, при написании сообщения еще не все летчики «Арадо» были пойманы: «3 члена экипажа задержаны, 1 убит, 2 разыскиваются»[48].

Несмотря на определенную ценность публикации данного документа, столь фрагментарное освещение «дела Таврина» в секретном ведомственном (позднее открытом общедоступном) издании подобного объема и детализации вызывает удивление. В том же многотомнике помещены рапорты рядовых чекистов с просьбами направить их на фронт, донесения мелких разведгрупп тактического уровня и прочие, намного менее интересные исследователям материалы. Нет ни протоколов допросов арестованного Таврина, ни протоколов его задержания и обыска, ни прочих весьма существенных документов.

* * *

В целом можно констатировать, что имеющиеся в открытой печати материалы по рассматриваемой операции фрагментарны, противоречат не только друг другу, но зачастую также документам, практике и здравому смыслу. Во многих из них четко прослеживаются идеологические установки, сказывается нехватка документального материала, а в ряде публикаций — и прискорбное незнакомство их авторов с теорией и практикой разведывательной и контрразведывательной работы.

Предыстория

В деле Шило (Таврина) есть немало белых пятен, но самым неисследованным периодом, несомненно, является его предвоенная биография. Следствие, по сути, оставило открытым важнейший вопрос о том, кем все-таки был человек, под одной и той же фамилией в 1942 году перешедший линию фронта в одну сторону, а в 1944 году — в обратную, арестованный при весьма нетривиальных обстоятельствах и безымянно пребывавший во внутренней тюрьме НКГБ/МГБ до 1952 года? Вероятно, точный ответ на него не будет получен никогда. Юридически сформулировано, что несостоявшийся террорист не был ни Гавриным, ни Серковым, ни Тавриным. Казалось бы, ясно. Но тогда почему у якобы не существовавшего в природе Петра Ивановича Таврина на станции Аркадак в Саратовской области проживала вполне живая и реальная бабка Анна Дорофеевна Родина, в 1946 году сообщившая о своем пропавшем без вести внуке переписчикам местного военкомата? Да и был ли несостоявшийся террорист Петром Ивановичем Шило, против чего есть масса аргументов? Похоже, что выяснение этого обстоятельства не слишком интересовало советскую контрразведку, поскольку, судя по всему, материалов о проведенной полагающимся образом его установке в деле нет. Во всяком случае, возникает полное ощущение такого отсутствия. Был установлен лишь сам факт рождения человека с такими фамилией, именем и отчеством в 1909 году в указанном им же населенном пункте, но не более того. Идентификация подследственного именно как Петра Ивановича Шило не производилась. Сказанное им просто принималось на веру, в отдельных случаях выполнялась чисто формальная проверка, что выглядит весьма странно. В частности, вспомним показания Таврина на допросе в Москве в 1944 году о получении им паспорта на эту фамилию по фиктивным справкам. Ему не задали ни единого вопроса о том, как такое стало возможным, по каким справкам и где он осуществил это, кто содействовал ему в совершении данного уголовного преступления. Вспомним о существовании Постановления ЦИК и СНК СССР от 27 декабря 1932 года № 57/1917 «Об установлении единой паспортной системы по Союзу ССР и обязательной прописке паспортов» и не менявшийся с 1932 года порядок получения паспорта взамен испорченного или пропавшего. Претендент на получение нового документа должен был явиться на прием к паспортистке по месту прописки. Та сличала со своей картотекой его заявление и остатки паспорта, если таковые имелись, а также в обязательном порядке метрическую запись о рождении, и лишь при отсутствии расхождений заполняла специальную форму, с которой следовало явиться в паспортный стол соответствующего районного отдела милиции. Там ее сверяли с контрольным листком к паспорту, в котором имелась фотография (правда, обязательное фотографирование было введено только в 1937 году, до этого фотографии имелись не во всех контрольных листках и даже не во всех паспортах), и только после этого, да и то не сразу, заявителю выдавали новый документ, естественно, на ту же самую фамилию. При отсутствии метрического свидетельства или заверенной выписки из консисторской книги в таких случаях выдавался отнюдь не паспорт, а лишь трехмесячная справка из милиции. Гражданину надлежало обратиться в суд и получить там постановление, устанавливающее его фамилию, имя, отчество, время рождения и семейное положение, с привлечением свидетелей, без этого новый документ не выдавался. Соответственно, этим способом не мог его получить и фигурант нашего расследования.

При этом весь аппарат паспортной системы в первую очередь был сориентирован не на учет движения населения как таковой, а как раз на розыск лиц, скрывающихся от правоохранительных органов. Ключевым звеном в нем служили кустовые адресные бюро, проверявшие всех новоприбывших по адресным листкам с отрывными талонами, без которых была невозможна прописка и, следовательно, прием на любую работу. Именно в кустовых бюро все адресные листки сверялись со сторожевыми листками (разыскными карточками на лиц, объявленных во всесоюзный и местный розыск). Параллельно адресные листки проверялись и по книге розыска паспортов для выявления потерянных и украденных документов. Кустовые адресные бюро были созданы для улучшения работы милиции по розыску преступников и осуществляли весьма серьезные функции. В частности, приказ НКВД СССР от 16 декабря 1938 года № 230-сс повторно предписывал:

«На всех граждан, вновь прибывающих в район, независимо от того, на постоянное или временное жительство они прибыли, хотя бы даже и в непаспортизированную местность, листки прибытия должны направляться в кустовые адресные бюро»[49].

Там листки проверялись на наличие в биографии компрометирующих сведений. При обнаружении таковых, в зависимости от их характера, соответствующая информация либо доводилась до сведения руководства предприятия, на которое поступал проверяемый, либо направлялась непосредственно в уголовный розыск.

Петр Иванович Таврин

или

Петр Иванович Шило?

Конечно, в описываемые годы, как и всегда, неоднократно отмечались случаи нарушения правил выдачи паспортов и торговли ими со стороны коррумпированных работников паспортной системы. В приказе НКВД СССР от 15 августа 1934 года № 0027-сс констатировалось:

«Паспортные органы предоставлены сами себе, работают бесконтрольно, в результате налицо злоупотребления, недостача паспортных документов, торговля паспортами»[50].

Однако такие случаи все же являлись исключениями, и по каждому выявленному эпизоду проводилось серьезное расследование. И тем более в такой острой ситуации следователь обязан был выяснить у подследственного обстоятельства получения им поддельного паспорта, но признаков того, что его это интересовало, мы отчего-то не видим.

Кроме того, все писавшие о «деле Таврина» почему-то проигнорировали и такой существенный аспект, как воинский учет. А напрасно. Напомним, что в соответствии со статьей 63 Закона СССР об обязательной военной службе от 13 августа 1930 года всем предприятиям и организациям при приеме на работу военнообязанного полагалось требовать от него учетно-воинские документы и проверять в них наличие отметки о постановке на учет по месту жительства. При отсутствии таких отметок военно-учетные столы обязаны были сообщать об этом местным учетным органам. Данное правило соблюдалось неукоснительно, а тем более в таких случаях, как упомянутые в истории Шило-Таврина пребывания на ответственных должностях старшего следователя воронежской прокуратуры, директора фабрично-заводского училища, начальника Туринской геолого-разведочной партии Исовского золото-платинового приискового управления треста «Уралзолото» или заведующего нефтескладом железнодорожной станции. Следовательно, во избежание проблем он должен был подделать не только паспорт, который, кстати, имел графу об отношении к воинской службе, но и военный билет, что дополнительно усугубляло трудности. Таким образом, история об изобретательном преступнике трещит по швам сразу по нескольким пунктам. Увы, все эти приключения, вполне предусмотренные сразу несколькими статьями Уголовного кодекса, на приговоре не отразились. Потому можно утверждать, что внимание следователя это не привлекло, как и многие другие несообразности, нестыковки и явная ложь, в частности, полная невозможность незаметно переправить заглавную букву «Г» на «Т». Если, конечно, последнее не являлось просто плодом фантазии публикаторов.

Различные авторы, имевшие доступ к материалам дела, сообщают, что в нем имеются упоминания о проживании и работе подследственного в самых разных регионах страны и на разных должностях (причем различные исследователи дают различные списки), включая год обучения в Воронежском юридическом институте и такой же срок работы на должности старшего следователя воронежской прокуратуры. В качестве мест его обитания указываются Мелитополь, Уфа, Бухара, Иркутск, Ташкент, Саратовская, Воронежская и Свердловская области, Туркменская ССР, Краснодарский край. Якобы перед самой войной он заведовал нефтескладом на станции Аягуз Туркестано-Сибирской железной дороги, расхитил государственное имущество и снова скрылся. С другой стороны, указывается, что с 1940 года до призыва в армию в августе 1941 года Таврин работал в Свердловске в геолого-разведочной партии треста «Уралзолото».

Подтверждений почти всему перечисленному, за исключением последнего, нет. Более того, во многих случаях эти сведения вызывают крайнее недоверие из-за их явной ложности. Возьмем хотя бы историю с якобы имевшим место поступлением Таврина по подложным документам в Воронежский юридический институт, что дало ему возможность в течение года работать старшим следователем воронежской прокуратуры. Увы, в описываемое время такого института в этом городе не было. Даже юридический факультет местного университета был закрыт с 1919 по 1958 год, так что в предвоенные годы Шило или же Таврин учиться там на юриста никак не мог. Даже заочное юридическое образование в Воронеже было недоступно вплоть до открытия в городе в 1951 году филиала Всесоюзного юридического заочного института (ВЮЗИ). Да и в других местах в рассматриваемый период 1933–1935 годов заочное юридическое образование было доступно исключительно в Центральном заочном правовом институте и только для уже действующих судебных и прокурорских работников, юрисконсультов и служащих хозяйственных и государственных учреждений. Как видим, высшее юридическое образование, пусть даже неоконченное, Таврину получить не удалось бы, соответственно не мог он на этом основании и работать в прокуратуре. Кроме того, должность следователя обязательно предполагает наличие допуска к работе с секретными документами, получению которого непременно предшествует спецпроверка. Думается, излишне доказывать, что пройти ее он не смог бы ни при каких условиях. Это не говоря уже о крайней сомнительности назначения человека, за плечами которого был всего один год учебы в ВУЗе, на процессуально самостоятельную должность следователя, к тому же старшего, да еще не в каком-нибудь глухом медвежьем углу, а в крупном областном центре европейской части СССР (отметим, что из-за гибели архивов Воронежской областной прокуратуры документально проверить факт работы фигуранта в ней не представлялось возможным ни в момент его ареста, ни в период следствия). А возможность назначения случайной личности начальником геолого-разведочной партии Исовского прииска треста «Уралзолото» вообще исключена целиком и полностью. В 1933 году с учетом важности золотоплатиновой промышленности СНК СССР вынес постановление о переименовании Нижне-Туринского района Свердловской области в Исовский район с центром в поселке Ис. Исовские золотой и серебряный прииски в предвоенные годы давали стране две трети ее общей добычи платины, то есть являлись стратегическими объектами со всеми вытекающими последствиями в отношении режима. Вопросы хищений золота и платины в Свердловской области являлись одними из приоритетных в работе местных органов госбезопасности и строго курировались из наркомата. Спецпроверке подлежали абсолютно все работники предприятий и организаций, имевшие отношение к поиску драгоценных металлов, их добыче, извлечению из руд, промышленной обработке, хранению и транспортировке, а также занятые в ряде смежных сфер. При этом их проверяли не просто тщательно, но и очень долго, а до окончания проверочных мероприятий к работе не допускали. К примеру, куда менее важные и ответственные должности рядовых рабочих на оборонных заводах в 1939 году длительное время оставались вакантными из-за излишней обстоятельности и скрупулезности органов государственной безопасности. Аналогичная ситуация наблюдалась по всей территории страны. К примеру, первый заместитель наркома НКВД УССР А. З. Кобулов в своем приказе от 28 апреля 1939 года указывал: «Установлено, что за последние полтора года местные органы НКВД на запросы по спецпроверке лиц, поступающих на работу в оборонные заводы, отвечают, как правило, через 3–4 месяца, а в некоторых случаях через год и больше»[51]. А работники золотодобывающей отрасли проверялись намного дотошнее и глубже с целью исключения возможных утечек совершенно секретных карт россыпей золота и платины или хищения самородков и песка. Лишь самоубийца мог решиться работать там по подложным документам, тем более на руководящей должности, подлежавшей утверждению в тресте и в главке Наркомтяжпрома (а после его ликвидации 24 января 1939 года — Наркомцветмета). А вот Таврина без проблем взяли на эту работу и беспрепятственно отпустили с нее, не причинив ни хлопот, ни затруднений. Причем о его работе именно там, в отличие от остальных мест, документальные подтверждения имеются.

Непонятно в предыстории Таврина и многое другое. Например, исследователи никак не могут сойтись во мнениях о количестве его судимостей, называются различные цифры от одной до трех. При этом автор не нашел никаких сведений ни об одной судимости фигуранта. Судя по заключению Главной военной прокуратуры РФ, нет их ни в обвинительном заключении, ни в приговоре суда, а значит, эти факты просто не были установлены. Простейшая проверка по архивам Главного информационно-аналитического центра Министерства внутренних дел Российской Федерации показала, что сведений о предвоенных судимостях Петра Ивановича Таврина, Петра Ивановича Шило и Петра Ивановича Гаврина нет, и это позволяет со стопроцентной уверенностью заключить, что в рассматриваемый период времени фигурант нашего расследования не осуждался ни судом, ни Особым совещанием. Возможно, он и в самом деле арестовывался и бежал из-под стражи, но это далеко не то же самое, что судимость. Соответственно, голословными являются и заявления историков, именующих его рецидивистом. Трудно сказать, почему такую же проверку не провели предыдущие исследователи. Возможно, они элементарно не сочли это необходимым и остались в плену своего заблуждения. А после получения ответа на запрос автора в Государственный архив новейшей истории Саратовской области, в котором сообщается, что «в архиве никаких сведений о Шило (Таврине) Петре Ивановиче 1909 года рождения, в том числе о его трудовой деятельности и проживании в Саратовской области НЕ ИМЕЕТСЯ»[52], доверие к большинству фактов предвоенной биографии фигуранта тает быстрее, чем снег под весенним солнцем. Архивы Саратовской области сохранились полностью, в них имеются сведения обо всех работниках государственных и кооперативных предприятий, организаций и учреждений, и среди них Шило не значится ни в качестве растратчика, ни в качестве добросовестного работника — вообще никак. Следовательно, его утверждение о первопричинах вступления на криминальный путь полностью ложно. Забегая вперед, отметим, что нам неизвестно, предпринимались ли в 1944 году и позднее попытки проверить заявление подследственного в этом отношении, хотя все возможности для этого имелись. Словом, по мере углубления в дело неясности только множатся и нарастают как снежный ком.

К счастью, даже в настоящее время исследователь располагает возможностью установить некоторые обстоятельства предвоенной биографии и происхождения Шило-Таврина, чем и занялся автор. Начинать, естественно, следовало с самого истока, то есть от рождения фигуранта, поскольку это позволило бы идентифицировать его с определенной степенью точности. А поскольку добросовестному исследователю положено проверять все, выясним ситуацию и с «вариантом Таврин», и с «вариантом Шило», в обоих случаях заявленных в качестве уроженцев села Бобрик Нежинского района Черниговской области. Попутно заметим, что с учетом административно-территориального деления Российской империи «район» следовало заменить на «уезд», а «область» на «губернию».

В период Великой Отечественной войны архивы Черниговской области понесли огромный урон:

«23 августа 1941 г. … Чернигов претерпел значительные разрушения из-за сильной бомбежки. Прямым попаданием бомб были уничтожены три архивохранилища областного архива… Немецко-фашистские оккупанты нанесли архивам области большой ущерб. Из шести архивохранилищ областного архива четыре архивохранилища… были уничтожены»[53].

Однако погибли только некоторые архивные материалы. Уже в первые дни и недели войны УНКВД области начало принимать меры по отбору к эвакуации самых ценных архивных материалов. Одновременно уничтожались документы, утратившие оперативное значение и не представлявшие научно-исторический интерес. На первых порах эта работа осуществлялась на основании весьма общей директивы НКГБ СССР от 24 июня 1941 года № 136 о задачах органов госбезопасности в условиях военного времени. Лишь 30 августа появился секретный приказ НКВД СССР № 0401 «Об охране Государственных архивов в военное время», требовавший обеспечить сохранность от вражеских воздушных налетов и диверсий и в первую очередь эвакуировать «все материалы, имеющие оперативно-чекистское значение, а также списки и картотека на шпионов, провокаторов, диверсантов, чинов полиции, жандармерии и другие контрреволюционные элементы; все наиболее ценные в научно-историческом отношении фонды, части фондов или отдельные документы; делопроизводство архивных отделов и государственных архивов и все материалы по личному составу краевых, областных и районных государственных архивов; весь учётно-справочный аппарат архивных отделов и государственных архивов (описи документов, списки фондов, картотеки, указатели и т. п.)»[54].

Как видим, сотрудники архива Черниговской области, как, впрочем, и многих других областей, действовали с опережением инструкций из центра. Незадолго до упоминавшейся бомбардировки, 5 июля 1941 года, 38 820 дел из 121 фонда были эвакуированы в Ульяновск. Фактически архивисты и чекисты в инициативном порядке выполнили положения изданного почти два месяца спустя упомянутого приказа. К счастью, фонды, относящиеся к бывшему Нежинскому уезду Черниговской губернии, избежали уничтожения или захвата, благополучно пережили эвакуацию и после войны вернулись на место постоянного хранения. Много лет спустя это позволило внести некоторую ясность в исследуемую проблему.

Для начала был выяснен вопрос о личности человека, именем которого назвался арестованный террорист с самого начала, а именно, являлся ли некий рожденный в селе Бобрик Нежинского района Черниговской области Петр Иванович Таврин реальным или вымышленным лицом. На запрос автора Государственный архив Черниговской области ответил кратко и исчерпывающе:

«Сообщаем, что в метрических книгах о рождении за 1908–1910 годы Николаевской церкви местечка Вертеевка (парафия с. Бобрик) Нежинского уезда Черниговской губернии актовой записи о рождении Таврина Петра Ивановича нет»[55].

Следовательно, Таврин — уроженец села Бобрик был личностью вымышленной, никогда не существовал, и документы на него выдаваться никак не могли. Однако не исключался и вариант с переездом родителей Таврина в Бобрик сразу после его рождения, при котором арестованный агент сам мог не знать, что он родился в другом месте, и искренне заблуждался на этот счет. Существует несколько подзабытый, но все еще вполне эффективный метод контрразведывательной и следственной работы — опрос старожилов, который еще не поздно произвести и сейчас. Это и было сделано, но поиск лиц, помнящих такого односельчанина или его родителей, успехом не увенчался. Пожилые люди, видевшие еще довоенных обитателей села Бобрик, честно пытались помочь, но не смогли вспомнить никого похожего. В результате можно утверждать лишь, что фиктивность данной личности в привязке к году и месту рождения установлена. Что и следовало, скорее всего, ожидать. Это, кстати, вовсе не означает, что интересующий нас Таврин Петр Иванович не существовал в природе, просто он мог родиться в другое время и в другом месте.

Зато с Шило все оказалось совершенно иначе. Архивная справка гласит:

«В архивном фонде Черниговской духовной консистории в метрической книге Троицкой церкви местечка Веркиевка[56] Нежинского уезда Черниговской губернии за 1909 год имеется актовая запись № 41 от 29 июня 1909 года о рождении Петра.

Дата рождения: 12 июня 1909 года (по старому стилю).

Родители: хутора Бобрика козак Иоанн Павлович Шило и Васса Иоакимовна.

Основание: Ф. 679, оп. 10, д. 1384, л. 98 об.»[57].

Судя по всему, следователь запросил эвакуированный в Ульяновск архив и получил такой же ответ, истолковав его несколько расширительно. Заключить это можно по тому, что он явно отождествил казака И. П. Шило с кулаком, что в данном случае делать было нельзя. Казаки юга Черниговской губернии в предреволюционный период являлись землевладельцами даже меньшего масштаба, чем простые крестьяне: средний размер их находившегося в потомственной собственности земельного надела составлял 7 десятин, тогда как у крестьян он равнялся 8 десятинам. Впрочем, это не столь существенно. Важно то, что в селе Бобрик в 1909 году действительно родился Петр Иванович Шило. Означает ли это, что именно он и являлся человеком, арестованным 5 сентября 1944 года в поселке Карманово Смоленской области?

Безусловно, нет. Данный установленный факт означает лишь реальность существования лица с указанными именем, отчеством, фамилией и местом и годом рождения, но отнюдь не идентичность такового с пойманным террористом СД. В совместном документе НКВД, НКГБ и «СМЕРШа» в отношении установочных данных П. И. Шило сообщается, что они подтверждены проверкой. Однако обратим внимание на то, что проверкой не подтверждено соответствие человека и фамилии, а с учетом подробно описанных далее непонятных нестыковок биографических и установочных данных фигуранта нашего расследования это вызывает существенные и обоснованные сомнения.

Приведенная архивная справка заставляет также обратить внимание на нюанс, на первый взгляд, не имеющий значения, но в действительности весьма важный. Дело в том, что хутор Бобрик и село Бобрик — это разные, хотя и находившиеся близко друг от друга населенные пункты, и рожденный на хуторе никогда не скажет о себе, что он родился в одноименном селе. Более того, казаки с некоторым презрением относились к крестьянам, дразнили их «селюками» и иными обидными прозвищами, и уже хотя бы по этой причине человек, проведший свое детство в их среде, спутать село с хутором никак не мог. Так что не исключено, что некто, скрывавшийся под фамилиями Шило и Таврин, просто не обратил внимания на данную тонкость, и это отнюдь не свидетельствует в пользу его идентичности с указанным в справке уроженцем хутора. Справедливости ради следует отметить, что прошедшая в 1930-х годах реформа административного устройства СССР все же могла стереть в памяти различие между селами и хуторами.

Впрочем, и следствие тоже, видимо, не было окончательно убеждено в том, кого же все-таки задержали в Карманове. Из доступных нам следственных материалов (надпись на обложке дела заключенного, протокол приобщения к делу вещественных доказательств, а также справка об исполнении приговора) видно, что речь в них шла не о Шило (Таврине) и Шиловой (Адамчик), а о неких Шило-Таврине и Шиловой-Адамчик, т. е. о людях с двойной фамилией, каковыми они не были. Исходя из этих данных, мы можем обоснованно предполагать, что в качестве таковых они фигурировали и в обвинительном заключении, и в приговоре. Приговор суда — документ в высшей степени серьезный, в нем имеет значение любая буква, и указанная там неверная фамилия дает подсудимому законное основание утверждать, что к ВМН приговорен не он, а какой-то другой человек. Конечно, только в случае, если ему или его адвокату позволили бы сделать такое заявление…

А как полагалось поступить по закону? Допустим, следователь достоверно установил, что подследственный фактически и несомненно является никоим образом не Тавриным, а Шило. В этом случае он обязан был вынести постановление об уточнении анкетных данных, в котором указал бы обнаружившиеся факты и их источники. В резолютивную часть такого постановления непременно вошла бы фраза о том, что подследственного отныне надлежит именовать Шило Петром Ивановичем и что все ранее полученные вещественные доказательства и свидетельства по Петру Ивановичу Таврину следует считать относящимися к Петру Ивановичу Шило. В советском уголовном процессе существовало понятие прозвища, в которое включали как уголовные и прочие клички, так и ложные фамилии. Уголовно-процессуальный кодекс (УПК) РСФСР 1922 года, действительно, требовал вносить во вторую, резолютивную часть обвинительного заключения имя, отчество и фамилию обвиняемого, а также, помимо остального, его прозвище. Все это попадало также в приговор и судебный приказ. Однако уже в следующем году после его издания УПК был существенно изменен и упорядочен, в том числе и в данном аспекте (статьи 210, 334 и 368). Отныне формулировка «фамилия и прозвище» изменилась на «фамилия или прозвище», причем последнее попадало в обвинительное заключение, приговор и судебный приказ исключительно в тех случаях, когда настоящая фамилия подследственного и подсудимого не могла быть точно установлена. Судя по всему, в деле Шило-Таврина возникла именно такая ситуация. Следователь и судьи, оказавшиеся не в состоянии установить истину, на всякий случай указали обе фамилии, чтобы таким способом застраховать себя от серьезнейшей процедурной ошибки. Однако одновременно они расписались и в невозможности окончательно идентифицировать обвиняемого, а впоследствии и подсудимого. Иначе как вопиющим правовым произволом это, как и многократное нарушение процессуальных сроков, и непонятную вольность в добывании и приобщении к делу доказательств (соответствующий протокол датирован 1951 годом!), назвать невозможно. Кстати, точно так же следует квалифицировать и заключение ГВП РФ об отказе в реабилитации и Таврина, и его жены. Составлявший его военный прокурор В. Яковлев, безусловно, увидел все процессуальные нарушения и попытался максимально изящно обойти неудобные моменты путем написания фамилий осужденных в правильном варианте: Шило (Таврин) и Шилова (Адамчик). Беда только в том, что по приговору, на который составлялось данное заключение, были расстреляны лица с иными, как мы видим, фамилиями. Скорее всего, прокурор руководствовался стремлением не выносить сор из избы, но по закону это делает юридически ничтожным данный отказ в реабилитации как относящийся к неким неизвестным людям.

Документы донесли до нас также третью версию личности фигуранта, о которой в открытых источниках не сообщалось ничего. А между тем она вполне конкретна и уже потому требовала тщательной проверки. В именном списке потерь начальствующего состава 1196-го стрелкового полка 359-й стрелковой дивизии указывается, что пропавший без вести Таврин Петр Иванович родился в 1913 году в селе Починки Починковского района Горьковской области на улице Калинина (номер дома не указывался). Безусловно, запись несколько странная, потому, что данная улица до революции не называлась вообще никак — это был так называемый Завраг или Заовражье. Уже хотя бы по этой причине в 1913 году по данному адресу не мог родиться никто. Впрочем, это мелочь — улица под тем же советским названием существует и по сей день, на ней живут люди, туда можно отправить письмо, по ней можно прогуляться. По просьбе автора работники местного архива провели поиск по метрическим книгам и установили, что в указанные годы в Починках человек по фамилии Таврин, Гаврин или Маврин не рождался и не жил. Таких людей нет ни в государственных архивах, накапливавшихся в данном районе с 1938 года, ни в консисторских записях с 1909 года. Следовательно, указанные в именном списке потерь данные были ложными. И именно это весьма и весьма любопытно. Если существует хоть какая-то мизерная степень вероятности того, что в период с февраля по май 1942 года учетные записи в полку и дивизии были сфальсифицированы самим Тавриным, то уж к данной записи он точно не имел отношения, поскольку во время ее совершения пребывал в немецком плену. Она была внесена кем-то другим и при этом не перекликалась с предыдущими ничем, кроме фамилии, имени и должности пропавшего офицера. О том, кто сделал ее и почему, можно лишь строить догадки. Невозможно только списать это на банальную невнимательность. Тут стоит сразу же оговорить, что ни в 1196-м стрелковом полку, ни во всей 359-й стрелковой дивизии другого Петра Ивановича Таврина (как и Таврина с другими именем и отчеством) не было, это проверено автором по всем именным спискам в соответствующих архивных фондах.

С учетом всего сказанного следует констатировать, что для окончательной идентификации родившегося в 1909 году на хуторе Бобрик Петра Ивановича Шило достаточных оснований нет. Мы лишь знаем, что такой человек в свое время рождался, и не более того. Не исключено, что подследственного было просто решено назначить «бывшим Шило», что устроило всех причастных к этому делу представителей властей.

Выборочно оценим некоторые сведения, сообщенные о себе бывшим агентом на следствии. В частности, он утверждал, что в 1936 году окончил Московский институт цветных металлов и золота[58], а на одном из допросов уверял, что проучился в нем только два года. По некоторым учетным записям, там же он прошел и высшую вневойсковую подготовку (ВВП), что позволило ему надеть офицерские петлицы. Отметим сразу, что среди множества документов о военной службе Таврина автору не удалось найти ни одного, содержащего номер и дату приказа НКО СССР о присвоении ему первичного командирского звания. К тому же два года обучения в вузе не позволяли студенту получить законченное военное образование, это было невозможно ни под каким видом. Данный факт весьма примечателен, поскольку позволяет нам перейти к куда более важному этапу предыстории «дела Таврина», а именно к пребыванию фигуранта в рядах Красной Армии. Помимо того, что этот период его жизни имеет прямое отношение к дальнейшим событиям, он еще и полностью документирован, и это дает нам возможность уверенно перейти из зыбкой области догадок на твердую фактологическую почву. При этом следует отметить примечательный факт: нет никаких сведений о том, что при проведении следствия документы о воинской службе Таврина были каким-то образом использованы. Исключение составляет его фотография в военной форме с петлицами лейтенанта, хотя бы позволяющая идентифицировать арестованного в 1944 году агента-террориста как Петра Ивановича Таврина из 1196-го стрелкового полка 359-й стрелковой дивизии 30-й армии Калининского фронта.

Лейтенант П. И. Таврин

Подведем небольшой промежуточный итог: никто из исследователей и, возможно, также и следствие никак не прореагировали на полную нестыковку различных версий биографии фигуранта. Он в одно и то же время якобы и учился в юридическом институте, и проходил курс в институте цветных металлов и золота, и пребывал в бегах. Далее, якобы он стал Тавриным лишь в 1940 году, то есть все его более ранние документы, вне зависимости от степени их подлинности, не могли быть выписаны на эту фамилию. Тогда каким же образом он мог предъявлять на военной службе документы об образовании, как могли возникнуть документы о прохождении им, т. е. Тавриным, вневойсковой подготовки в период обучения в московском институте — неясно и загадочно. Подделать же такое количество серьезных документов просто невозможно. Впрочем, продолжим.

Рассмотрим пребывание Таврина в тылу и на фронте с момента призыва вплоть до побега и его деятельность в качестве боевого командира на основании документов, хранящихся в Центральном архиве Министерства обороны Российской Федерации (ЦАМО) и в Учреждении Государственный архив административных органов Свердловской области (УГААОСО). Их изучение преподнесло немало сюрпризов, зачастую практически невероятных. Некоторые бросаются в глаза сразу же, другие проявляются лишь после сравнения событий, происходивших вокруг фигуранта нашего расследования, с повседневной практикой Красной Армии периода 1941–1942 годов.

Любое пребывание военнообязанного в рядах вооруженных сил всегда начинается с его призыва, проведенного в конкретную дату и конкретным органом местного военного управления — военным комиссариатом, или военкоматом. При наличии в архивах соответствующих документов установление этих данных является элементарной задачей. Однако в деле Таврина элементарных задач, увы, нет.

Начнем с того, что в документах зафиксированы четыре (!) далеко отстоящих друг от друга места его призыва. Предупреждая вопросы читателей, отметим сразу, что речь идет не о полных тезках и однофамильцах, а об одном и том же человеке, прибывшем на службу в 28-й запасной стрелковый полк и затем отбывшем в 359-ю стрелковую дивизию. По архивам проверено, что и в полку, и в дивизии за весь период их существования был только один Петр Иванович Таврин. Честно говоря, у автора нет разумных объяснений этого теоретически и практически невозможного, но все же имевшего место явления. Естественно, один и тот же военнообязанный никак не мог быть призван почти одновременно в Черниговской, Свердловской, Горьковской и Саратовской областях СССР, поэтому постараемся оценить достоверность каждой из позиций отдельно. И начнем со Свердловской области, где, судя по всему, будущий террорист работал вплоть до самого призыва.

Кстати, некоторое недоумение вызывает сам факт его мобилизации. Дело в том, что геологи, и в первую очередь начальники изыскательских партий, от призыва освобождались, поскольку выполняли важнейшую государственную задачу по разведке и освоению месторождений полезных ископаемых. Практически все геологи-фронтовики попали в действующую армию в качестве добровольцев, причем далеко не с первой попытки. Это было совершенно оправданно, поскольку опытный геолог на своем месте мог сделать для победы намного больше, нежели в окопе с винтовкой в руках. Тем не менее Таврин оказался в числе мобилизованных.

Версия о призыве на Урале является единственной документированной и потому, скорее, становится уже не версией, а фактом. Кстати, она проливает некоторый свет на его действительное воинское звание. Вопреки позднейшему утверждению фигуранта о получении им лейтенантского звания в 1930-е годы, в архиве военного комиссариата города Нижняя Тура Свердловской области в «Книге учета военнообязанных, призванных в Красную Армию» за январь 1941 — декабрь 1941 года значится:

«Таврин Петр Иванович, 1909 г. р., беспартийный, ВУС-1, состав мн-1, место работы — Ис. пр., призван Волочинским ВУС 14.08.1941 г.»[59]

Расшифруем две одинаковые по написанию, но различные по значению аббревиатуры. Волочинский (опечатка, на самом деле Вологинский) ВУС (военно-учетный стол) не следует путать с ВУС в значении военно-учетной специальности. По состоянию на 22 июня 1941 года ВУС-1 являлась самой базовой, составлявшей основу РККА, и именовалась просто: «стрелок». Условное обозначение «мн-1» расшифровывается как «младший начальствующий состав запаса 1-й категории». Это означает, что на момент призыва Таврин был всего лишь младшим командиром, к тому же еще не переаттестованным с присвоением персонального звания «младший сержант», «сержант», «старший сержант» или «старшина», утвержденного в 1940 году взамен прежних служебных категорий «отделенный командир», «младший комвзвод» и «старшина». Поскольку последние персональными званиями не являлись, при увольнении в запас они не сохранялись и потому в РВК не учитывались. В запас первой категории зачислялись только военнослужащие, уволенные в запас по отбытии срока действительной службы (статья 31 Закона СССР о всеобщей воинской обязанности), поэтому с уверенностью можно констатировать, что Таврин либо в самом деле отслужил ее, либо обзавелся военным билетом, в котором это было указано.

Забегая вперед, отметим, что в период пребывания на фронте Таврин числился получившим офицерское звание еще в предвоенный период. При этом в документах 359-й стрелковой дивизии имеются два варианта года окончания им института и соответственно получения лейтенантских петлиц: 1936 и 1939. Как мы видим, ни один из них не может считаться действительным, поскольку на момент призыва в 1941 году он офицером не являлся. Теоретически категорию не среднего, но младшего командира запаса можно было получить в период обучения в гражданском вузе. Высшая вневойсковая подготовка осуществлялась на военных кафедрах институтов и университетов, которые в период с 1930 по 1937 год готовили из студентов средних командиров. Некоторые студенты по разным причинам не могли закончить обучение и уходили из вузов. Если они успели пройти два периода военной подготовки (20-дневный лагерный сбор сразу после поступления, год военного обучения и 2-месячные лагерные сборы), их квалификация считалась достаточной для присвоения категории младших командиров запаса. После этого им была открыта дорога в школы младших лейтенантов, хотя этот путь выбирали далеко не все.

А вариант с 1939 годом вообще фантастичен, поскольку двумя годами ранее правительство приняло решение о переходе от высшей вневойсковой подготовки к первичному военному обучению всех студентов в вузах и техникумах по программе одиночного бойца с целью подготовки студентов к годичной действительной военной службе после окончания вуза. Вот после этого Таврин и в самом деле мог стать младшим командиром запаса (повторимся, только младшим, то есть не офицером). В любом случае о высшей вневойсковой подготовке речь идти не могла, в документах 359-й дивизии указана очевидная ложь. Кроме того, все варианты военной подготовки требовали от студента пребывания на стационарной форме обучения, то есть Таврин теоретически должен был провести на постоянном жительстве в Москве не менее трех лет. Упоминания об этом в судебно-следственном деле нам неизвестны, зато в архивах 21-й запасной стрелковой бригады есть запись о том, что он проучился в институте всего два года. И очень плохо со всем этим корреспондирует имеющаяся там же запись о том, что наш фигурант был уволен из РККА в 1940 году. Следовательно, на него распространялись положения не Закона СССР «О всеобщей воинской обязанности» от 1 сентября 1938 года, а Закона СССР «Об обязательной военной службе» от 8 августа 1928 года, в соответствии с которым он должен был быть призван на срочную военную службу на два года раньше, в 1938 году.

Мобилизационное предписание, 1940 год

Второй вариант места призыва фигурирует в учетных документах 28-го запасного стрелкового полка и 21-й запасной стрелковой бригады. В них имеется любопытная запись о призыве Петра Ивановича Таврина 14 июля 1941 года в Нежинском районе Черниговской области, из которого он якобы и был родом. Ни ранее, ни позднее о Нежинском РВК не было ни единого упоминания. Установить достоверность этого не представилось возможным, поскольку на запрос автора Черниговский областной военкомат ответил, что архивы по призыву сохранились лишь с 1943 года. Таврин, как будет показано далее, скорее всего, призывался не там и не тогда, но проигнорировать факт наличия в документах полка такой записи невозможно. Как она могла появиться в них? Для понимания ситуации рассмотрим некоторые общие принципы призыва военнообязанных в СССР накануне и в самом начале Великой Отечественной войны.

Любой призывник или военнообязанный проходил приписку, в результате которой получал на руки мобилизационное предписание.

В 1941 году данное мероприятие было проведено в плановом порядке в начале года и повторно в марте — апреле как внеочередное для составления нового мобилизационного плана МП-41. Таврин, как и все военнообязанные, был зафиксирован в РВК в карточке учета военнообязанного. Мы не знаем, на какой день после начала мобилизации он должен был прибыть и куда именно, но все это отражалось в документах. К сожалению, в 1953 году прежние призывные карты новобранцев, учетные карточки военнообязанных запаса и учетно-послужные карточки рядового состава РККА были уничтожены в соответствии с директивой Генштаба. Данные из них работники военкоматов частично перенесли в книги призыва, но зачастую не все, да и не всегда аккуратно. Куда же направлялись мобилизованные? Чаще всего, приблизительно в 80 % случаев, они были напрямую приписаны к воинским частям, дислоцировавшимся в том же самом военном округе. Однако военнообязанных, как правило, было больше, чем требовалось для такого пополнения. Излишек направлялся в запасные бригады и полки, откуда впоследствии в составе маршевых батальонов и рот шел на пополнение воюющих частей. Вероятность попадания мобилизованного на Украине человека в запасной стрелковый полк на Урале хотя и не равнялась нулю, но была исчезающе малой.

Источник данных о призыве Таврина Нежинским РВК в документах 21-й зсбр и 28-го зсп неясен. Запасные части и соединения действовали в спокойных тыловых условиях, и потому учет военнослужащих в них всегда осуществлялся вполне качественно. В должном уровне их штабной культуры легко убедиться, просмотрев соответствующие архивные материалы. Поскольку предположить запись «с голоса» просто невозможно, остается единственная версия о данных, взятых из мобилизационного предписания. Оттуда они, скорее всего, перекочевали в «Служебную книжку для рядового и младшего начальствующего состава Красной Армии», введенную приказом НКО СССР от 20 июня 1940 года № 171. Этот документ выдавался только военнослужащим тыловых частей и существовал до появления приказа наркома обороны СССР от 7 октября 1941 года № 330, после чего был заменен красноармейской книжкой, удостоверяющей личность рядовых и младших командиров. В ее разделы 5 и 6 вносились данные о дате и месте призыва военнослужащего. Проверить информацию в мобпредписании Таврина в данный момент невозможно, равно как и вынести суждение о том, кто и почему мог снабдить его таким странным в рассматриваемой ситуации документом.

Третий вариант места призыва будущего террориста — Ленинский РВК Горьковской области — фигурирует в наградных документах 359-й сд и в учетах безвозвратных потерь Красной Армии за 1954 год. Эта информация действительности не соответствует, что явствует из результата проверки архивов соответствующего военкомата[60]. Обратим внимание на еще один поразительный факт: в сводке безвозвратных потерь дивизии, датированной 1946 годом, значился Ленинский РВК Горьковской области, а в составленной тогда же и на ее же основании карточке учета безвозвратных потерь на Таврина П. И. указан Исовский РВК Свердловской области.

Последняя версия места призыва Таврина тоже построена на документах, но крайне странных. В послевоенных учетах промелькнула и очень быстро исчезла информация о призыве его в Саратовской области. Секретным приказом Главного управления кадров Вооруженных Сил СССР от 16 сентября 1946 года № 02197[61] Петр Иванович Таврин в числе других офицеров, призванных в Саратовской области, исключался из списков как пропавший без вести в 1942 году. Отметим ошибочность указания в приказе года рождения (1910), звания «лейтенант» и должности «командир взвода». Помимо этого, в одиннадцатом томе вышедшей в 1997 году Книги Памяти Саратовской области, составленной по данным местных военных комиссариатов, мы без труда находим лаконичную запись:

«Таврин Петр Иванович. Лейтенант, командир взвода, 1196-й сп. Пропал без вести май 1946»[62].

Год пропажи без вести указан явно ошибочно, однако остальное свидетельствует о наличии в Саратовской области документов о призыве фигуранта нашего расследования.

Автор попытался разобраться с данным фактом и натолкнулся на странное обстоятельство, поставившее в тупик даже самих работников местного архива, лично участвовавших в создании указанной Книги Памяти. Они совершенно определенно подтвердили, что иного пути, кроме отыскания данных о каждом, без исключения, военнослужащем в материалах военкоматов, нет и быть не могло. Однако по состоянию на ноябрь 2008 года запись в книге призыва Петра Ивановича Таврина в системе военных комиссариатов Саратовской области отсутствовала, исчезла и сама книга, хотя в 1997 году она еще имелась. Причем книга просто исчезла, не оставив после себя ни малейших следов затребования, изъятия или уничтожения по акту. Отсутствуют данные по фигуранту нашего расследования в фильтрационных материалах и, что вполне естественно, в 15 тысячах комплектах документов по архивно-следственным делам (ст. 58 УК РСФСР в различных ее вариантах). Впрочем, последнее совершенно неудивительно с учетом осуждения Шило-Таврина Военной коллегией Верховного суда СССР, а вот непонятное исчезновение дела из военкомата заставляет предположить, что давняя история продолжает кому-то не давать покоя и в наше время. Вспомним также официальную информацию о том, что человек с данными фамилией, именем и отчеством в Саратовской области никогда не работал и не проживал. Кто и с какой целью путал следы призыва фигуранта в Красную Армию, установить не удалось. Тем не менее сам факт таких разночтений не может не наводить на подозрения о том, что они возникли не случайно и не по банальной халатности. Причастность к этому самого фигуранта представляется невероятной, поскольку частному лицу не под силу в военных условиях на протяжении короткого времени подделать учеты военкоматов в четырех областях. И, самое главное, невозможно придумать разумное объяснение того, зачем это могло ему потребоваться.

Как бы то ни было, призыв состоялся, и Таврин попал в ряды Красной Армии. Неясно, как и где он провел конец лета и начало осени, однако по состоянию на октябрь будущий террорист оказался уже в следующей категории — среднего командного состава, в звании младшего лейтенанта. Когда он получил первичное офицерское звание, не установлено, запись об этом в нарушение всех правил сделана не была. Впрочем, это далеко не единственное нарушение.

Первый этап недолгой военной карьеры будущего террориста пришелся на 28-й запасный стрелковый полк. Он входил в состав 21-й запасной стрелковой бригады, сформированной на основании директивы штаба Уральского военного округа № МОУ/0012 от 24 июня 1941 года из 26-го (Челябинск), 28-го (Свердловск), 97-го (Уфа, лагерь Алкино) запасных стрелковых полков, 72-го запасного артиллерийского полка (лагерь Чебаркуль, Челябинская область), 18-го отдельного запасного батальона связи (Свердловск) и 10-го отдельного запасного саперного батальона (Нижний Тагил). Уже в августе 72-й зап был передан в 17-ю зсбр, вместо него в начале сентября 1941 года был сформирован 32-й зсп с дислокацией в Кургане. Запасные части являлись структурами военного времени и предназначались для подготовки личного состава, прежде всего рядовых и младших командиров, для пополнения убыли в частях на фронте и внутри страны, для подбора кандидатов для укомплектования военных училищ и для развертывания новых частей и соединений. Тыловые запасные полки подчинялись командующим войсками округов и составляли резерв главного командования для пополнения убыли полевых войск, а армейские находились в подчинении командующих армиями или командиров корпусов и составляли соответственно армейский или корпусной резерв обученного пополнения. Отметим, что средний и старший комсостав на подготовку в них не направлялся. В общем случае в 1941 году офицеры запаса в подавляющем большинстве зачислялись в резерв офицерского состава при Военном совете фронта и военного округа, где проходили краткую переподготовку перед направлением к месту постоянной службы. Позднее, в 1942 году эти резервы получили штаты и стали Отдельными полками резерва офицерского состава (ОПРОС). С учетом призыва Таврина в категории младшего комсостава он был направлен в запасный полк совершенно обоснованно.

Для целей нашего расследования материалы начального этапа военной службы Таврина исключительно интересны. В них утверждается, что его гражданское образование составляют два курса геологического института (без дальнейшей конкретизации), что со срочной службы в РККА он был уволен в 1940 году, что ВУС-1 (стрелки), с которой он якобы призывался летом в Свердловской области, каким-то образом изменилась на ВУС-2 (пулеметчики), и, самое главное, появилась запись о его военном образовании: «Школа особого назначения УПО»[63]. Последнее проливает новый свет на всю эту запутанную историю. Сам факт существования данного военно-учебного заведения был совершенно секретным, документы о его окончании на руки никому и никогда не выдавались. Оно располагалось в Харькове и полностью именовалось Школой особого назначения Украинского пограничного округа при Спецбюро ОГПУ (позднее НКВД)[64]. Школу возглавлял подполковник, впоследствии полковник Максим Константинович Кочегаров, будущий начальник таких учебных заведений, как Украинская межкраевая школа НКВД СССР, Московская межкраевая школа НКВД СССР, Московский филиал Высшей школы НКВД СССР и 1-я Московская школа ГУКР «СМЕРШ». В воспоминаниях известного советского организатора и руководителя диверсионной работы полковника А. К. Спрогиса упоминается о том, что в 1930 году он и 29 других слушателей Высшей пограничной школы (ВПШ) ОГПУ после прохождения месячных специальных курсов были направлены в Ленинградский, Белорусский и Украинский пограничные округа для организации и подготовки диверсионно-партизанской работы. Задачей ШОН УПО в 1930-е годы являлась подготовка диверсантов и руководителей партизанских отрядов на случай возможной агрессии против СССР со стороны буржуазных государств. В описываемый период времени официально было введено понятие «малой войны». Этот термин, автором которого принято считать еще председателя РВСР М. В. Фрунзе, означал действия партизан и диверсантов в тылах противника, организованные за счет регулярных войск и под руководством армейских штабов. Более известна роль Красной Армии в подготовке кадров особого назначения, но ОГПУ и НКВД СССР, УССР и БССР тоже поучаствовали в этом процессе, невзирая на то, что впоследствии именно руками Наркомата внутренних дел вся эта система подверглась разгрому, а большинство выпускников диверсионных и партизанских школ и курсов в 1937 году и несколько позднее были репрессированы. Вероятно, упоминание о ШОН УПО в учетных документах полка и бригады произошло по колоссальному недосмотру, но автор крайне благодарен виновникам такой халатности. Это свидетельствует о принадлежности Таврина в предвоенный период к негласному аппарату госбезопасности, причем не на уровне осведомителя или агента сомнительной ценности. Он стоял в иерархии намного выше. Курсанты диверсионных и партизанских школ особого назначения подбирались из проверенных людей, получали допуск к секретной и совершенно секретной информации, а выпускники этих учебных заведений уже не принадлежали себе. Они обязаны были жить под легендами, ежегодно проходить секретные учебные сборы и в любой момент ждали сигнал о мобилизации или переходе на нелегальное положение. После начала войны выпускники партизанских и диверсионных школ стали цениться на вес золота. Их разыскивали и срочно зачисляли в кадры либо госбезопасности, либо военной разведки, поэтому факт направления выпускника ШОН УПО в тыловой полк может свидетельствовать или об отсутствии доверия к нему, или о прохождении им некоего этапа легендирования перед заброской в тыл противника. Строго говоря, Таврин в 1941 году мог быть уже исключен из негласного штата госбезопасности, но вероятность этого представляется невысокой. Что же касается его предыдущего пребывания в нем, то с учетом такой записи это можно считать установленным фактом. Упоминание о ШОН УПО начисто исключает возможность кулацкого происхождения или предыдущих судимостей человека, известного нам как Шило-Таврин. Возглавлявшееся Кочегаровым учебное заведение было крайне малокомплектным, единовременно в нем обучались от 10 до 12 человек, все прошлое которых тщательно проверялось буквально под микроскопом. Туда попадали только лица с безупречными анкетными данными, никакие исключения из этого строжайшего правила не допускались никогда.

Запись об обучении П. И. Таврина в Школе особого назначения УПО.

Страница из должностного списка начсостава 28-го запасного лыжного полка

Абсолютно непонятно, как и откуда могла возникнуть в документах запасного полка такая запись? Кто вообще мог знать о существовании этого учебного заведения? И как этот «кто-то», обладая подобной информацией, мог не знать о возможных последствиях своих откровений, в том числе и для самого себя? Повторимся: даже название данной школы ни в коем случае не должно было фигурировать в открытых документах, это однозначно квалифицировалось как разглашение государственной тайны, да еще и в военное время.

Ненадолго возвратимся к вопросу о гражданском образовании Таврина. Похоже, что он и в самом деле получил хотя бы начальный уровень высшего образования в сфере геологии, в противном случае он никак не смог бы справиться с обязанностями начальника геолого-разведочной партии, требующими серьезной специальной подготовки. Однако если поверить тому, что учился он в Московском институте цветных металлов и золота, то вопросов ко всей этой истории становится еще больше. Увы, попытка проверки по архивным спискам студентов указанного института оказалась невозможной, поскольку его руководство сообщило автору о полной утрате документов за предвоенные годы, уничтоженных в момент подхода вермахта к столице Советского Союза. Следовательно, ни документально подтвердить, ни документально опровергнуть этот этап жизни фигуранта не представляется возможным, но настораживает ряд любопытных обстоятельств. Ни в одном из доступных нам источников нет сведений о длительном пребывании Таврина в Москве, да и сам жесткий режим прописки в столице и стокилометровой полосе вокруг нее весьма затруднял проживание там по поддельным паспортам. Кроме того, в период работы Таврина на прииске все документы института, естественно, были еще в полной сохранности, а потому самый элементарный запрос при трудоустройстве по месту учебы немедленно выявил бы все нестыковки и расхождения между реальными событиями и документальным их подтверждением.

Однако вернемся к воинской службе фигуранта. Вновь подчеркнем: как и когда Таврин стал младшим лейтенантом, неизвестно. Задокументировать его жизнь в период с момента призыва до октября 1941 года не удалось, и потому нет полной уверенности в том, что после призыва он был сразу же направлен в 28-й зсп, а не пребывал где-то еще. Однако вероятность этого достаточно высока. Скорее всего, первичное офицерское звание Таврин получил в полковой школе младших лейтенантов, попасть в которую был буквально обречен благодаря принадлежности к младшему начальствующему составу и двум курсам института. Неясно, из каких соображений после этого его оставили в постоянном составе полка и назначили командиром 2-го (стрелкового) взвода 2-й роты 2-го батальона, но все же это вписывалось в рамки разумного. Однако потом произошло нечто непонятное. Во-первых, к концу 1941 года Таврин оказался уже не младшим лейтенантом, а лейтенантом. Объяснить такой скачок в звании невозможно. Запасные полки не относились к Действующей армии, выслуга младшего лейтенанта в них составляла два года. Досрочное присвоение очередного звания в запасных частях не производилось (разве что в качестве поощрения за совершение геройского поступка или исключительно высокие личные заслуги — но при этом в документах части обязательно оставались соответствующие записи), и лейтенантом Таврин мог стать там не ранее конца лета или начала осени 1943 года. Однако по неустановленной причине уже в ноябре 1941 года он официально носил лейтенантские петлицы. Отметим, что при этом нет никакой уверенности и в полной законности ношения будущим агентом СД предыдущих «кубиков» младшего лейтенанта.

Странности со званием дополняются странностью с должностями. Личный состав всех запасных частей делился на переменный, подготавливаемый к укомплектованию действующих частей, и постоянный, предназначенный для боевой подготовки и обслуживания переменного состава. Таврин относился именно к постоянному составу и после пребывания на посту командира стрелкового взвода по недокументированным причинам внезапно оказался за штатом на должности командира хозяйственного взвода полка. Это крайне странно. Офицер может оказаться за штатом в одном из четырех случаев: (1) при ликвидации его должности, (2) при реорганизации части с понижением должностной категории, (3) при ошибочном направлении на занятую должность или (4) при увольнении в запас, если ему временно не может быть предоставлено жилье. Легко понять, что первый, второй и четвертый варианты к нашей ситуации не подходят. А вот третий, теоретически возможный, абсолютно не соответствует тяжкой осени 1941 года, когда фронт перемалывал сотни лейтенантов, и срок жизни командира взвода на передовой порой исчислялся сутками или даже часами. Действующая армия требовала постоянного пополнения средним командным составом, военкоматы захлебывались в попытке удовлетворить заявки мобилизационного управления. Любые мало-мальски пригодные по образованию и уровню развития бойцы направлялись на краткосрочное обучение в военные училища и очень скоро оказывались в окопах, а потом в большинстве случаев занимаемые ими должности вновь становились вакантными по причине их гибели или ранения. Даже сам по себе факт оставления молодого и физически здорового лейтенанта Таврина на службе в запасном полку довольно странен. Не менее удивителен и факт назначения офицера из командного состава на должность командира хозяйственного взвода, которую полагалось укомплектовывать административным составом (о принадлежности будущего террориста к командному составу свидетельствует его лейтенантское звание. Офицеры административного или технического состава аналогичного уровня соответственно именовались техниками-интендантами или воентехниками 2-го и 1-го рангов). А уж заштатное пребывание на ней Таврина совершенно непостижимо. Допустим даже, что он был назначен командиром хозяйственного взвода по ошибке. Что за беда? Один приказ по бригаде — и лейтенант во главе маршевой роты везет пополнение на фронт, где остается уже в качестве штатного командира подразделения. Но нет, в катастрофической обстановке поздней осени и напряженной обстановке зимы 1941/42 года он продолжает «висеть» за штатом хозвзвода запасного полка и на передовую отбывает лишь в конце января. Долгое пребывание офицера за штатом без видимых причин (к примеру, если не планируется наступление с неизбежными высокими потерями штатных командиров и освобождением вакансий, чего в запасном полку быть не могло по определению) является верным признаком того, что он был кому-то очень нужен именно на этом месте. Либо же был не нужен ни на каком другом. Периодически так сохранялась на оперативно значимом участке важная агентура военной контрразведки. Кроме того, именно в запасных частях проходили обучение многие агенты и диверсанты и их группы, причем как военной разведки, так и органов госбезопасности.

Но, наконец, необъяснимому пребыванию уже лейтенанта Таврина в тылу пришел конец. 5 января 1942 года он во главе 145-го маршевого батальона отправился на Калининский фронт, где был зачислен в 359-ю стрелковую дивизию.

Изучение архивных материалов этой дивизии, равно как и архивов 1196-го стрелкового полка, куда Таврин попал позднее, способно сильно удивить даже подготовленного исследователя. По сравнению с ними меркнут непонятности и несуразности периода тыловой подготовки, которые хотя бы не противоречили друг другу. Сразу же следует отметить хотя и не единичный, но все же достаточно нерядовой и примечательный факт отсутствия в ЦАМО личного дела Таврина и его учетно-послужной карточки (УПК). Их местонахождение установить пока не представилось возможным, притом серьезные сомнения вызывает сам факт существования таких документов, судя по всему, отсутствующих и в его судебно-следственном деле. Доказать отсутствие чего-либо всегда сложно, но в данном случае отсутствие личного дела и УПК в 359-й сд в 1942 году весьма убедительно доказывается косвенными свидетельствами. Как известно, учетно-послужная карточка хранится в штабе и служит основанием для совершения всех записей об офицере в строевой части, в отделе кадров, в финчасти и прочих подразделениях штаба и управления дивизии. Случаи отсутствия УПК отмечались у военнослужащих, получивших офицерские звания на фронте и вскоре после этого погибших, но к ситуации с Тавриным это неприменимо. Ее просто не было — и все. Не исключено, что в 28-м запасном стрелковом полку личное дело и УПК Таврина имелись, но, во всяком случае, на фронт вместе с ним они не прибыли.

Типичная учетно-послужная карточка военнослужащего.

Лицевая сторона

Типичная учетно-послужная карточка военнослужащего.

Оборотная сторона

На стр. 116–117 приводится образец правильно заполненной УПК произвольно взятого военнослужащего. Совершенно очевидно, что при ее наличии в штабе подразделения никакие разночтения в документах появиться не могут.

А с учетом Таврина в 359-й дивизии и в самом деле творилось нечто необъяснимое, что и заставляет предположить отсутствие в штабе его учетно-послужной карточки с четко и недвусмысленно вписанными данными. Друг другу противоречат наградные листы, учетные книги, финансовые документы. Для наглядности самые явные расхождения сведены в табличную форму:

Как видим, заполнение этих документов не могло производиться по данным из одного источника. Не забудем также, что в 28-м зсп и 21-й зсбр считалось, что Таврин получил военное образование в Школе особого назначения Украинского пограничного округа, в дивизии же все упоминания о ней исчезли безвозвратно. Но вот это как раз вполне объяснимо.

В данном контексте возникает любопытный вопрос о том, каким образом все эти разночтения и противоречия не просто попали в документы дивизии, но и остались незамеченными? Только очень наивные и совершенно не информированные люди могут полагать, что делопроизводство в штабе и управлении дивизии остается вне внимания контрразведки. В 1942 году работники Особых отделов постоянно гласно проверяли все учетные записи и дублировали это указаниями своей агентуре, плотность которой в подобных подразделениях была весьма высокой. Любопытно, что именно в рассматриваемый период начальник Особого отдела НКВД Калининского фронта старший майор госбезопасности Н. Г. Ханников распорядился всемерно усилить изучение личного состава и активизировать агентурное наблюдение за военнослужащими, особенно уроженцами временно оккупированных противником районов СССР. Таврин именно таковым и являлся. Ханников письменно требовал от своих подчиненных нацелить агентурный аппарат на заблаговременное выявление подозрительных обстоятельств вокруг бойцов и командиров, исключение возможностей совершения предательств и выявление подозрительных по шпионажу, диверсиям и терроризму. Кроме того, 26 февраля 1942 года НКВД СССР разослал по Особым отделам указание № 66 об усилении оперативно-чекистской работы по выявлению агентуры разведорганов воюющих с СССР стран и потребовал от них наладить такую организацию агентурно-оперативной работы, которая обеспечивала бы невозможность проникновения агентов противника в войска, штабы и учреждения Красной Армии. В свете всего этого учетные записи личного состава многократно проверялись и перепроверялись, но бросающиеся в глаза несуразности отчего-то не привлекли внимание контрразведки.

Зафиксировав перечисленные странные разночтения, рассмотрим недолгое пребывание Таврина на передовой, куда он, кстати, ехал необъяснимо долго — целый месяц. 5 февраля 1942 года он прибыл на Калининский фронт, где в составе 30-й армии вела бои 359-я стрелковая дивизия. Лейтенантское звание, отсутствие какой-либо особой военной квалификации или высокого покровительства, хорошее состояние здоровья, казалось бы, предопределяли направление его в окопы, командиром одного из взводов. Тем более, что таковые в описываемый период, увы, требовались дивизии в большом количестве. Вот что гласит об этом официальная «История 359-й стрелковой Ярцевской краснознаменной ордена Ленина дивизии»:

«В конце января 1942 года приказом войскам Калининского фронта дивизия, потерявшая к этому времени свыше 60 % своего состава, была переброшена в район действий 30 Армии, приняла участие в боях на подступах к Ржеву. Проделав 115-километровый марш, дивизия сосредоточилась в районе ВОСКРЕСЕНСКОЕ — РАДЮКИНО. К этому времени 29 Армия, развивая наступление на РЖЕВ, передовыми частями подошла к МУРАВЬЕВО, что 5 клм западнее РЖЕВА. Кольцо вокруг РЖЕВА должно было сомкнуться со дня-на-день. Не сумев оборонять растянутые коммуникации, 29 Армия была отрезана от соседних армий и попала в окружение. Задачей всей 30 Армии, и нашей дивизии в частности, было соединиться с частями 29 Армии.

Приказом Штарма 30 № 07 от 5 февраля дивизии ставилась задача уничтожить противника в СОЛОМИНО и ЛЕБЗИНО, овладеть БРОДНИКОВО и наступать в направлении СВИНИНО — ЧЕРТОЛИНО. Неуспевшие полностью сосредоточиться подразделения дивизии были сразу же брошены в бой, в результате которого СОЛОМИНО было взято. Неоднократные контратаки противника были отбиты подошедшим 1196 сп.

Кровопролитные бои разгорелись за ЛЕБЗИНО, оборонявшееся эсэсовцами. Рубеж был хорошо укреплен, подступы к нему хорошо простреливались и просматривались. В бой вводилось мало обученное и почти необученное пополнение, в результате чего под ЛЕБЗИНО погибло полностью два батальона лыжников. Бои за ЛЕБЗИНО шли с 11 по 15 февраля, деревня несколько раз переходила из рук в руки. Все же после многократных атак 1196 сп овладел ЛЕБЗИНО, а 1198 сп — ГУСЕВО… Немцы беспрерывно контратаковали подразделения полков, стремясь вернуть потерянные опорные пункты (число контратак доходило до 10 в день)»[65].

По состоянию на конец марта дивизия потеряла более 15 тысяч человек[66]. Казалось бы, в этой обстановке лейтенант-общевойсковик должен быть прямой дорогой отправлен на заполнение взводной вакансии. Но нет, он попадает в интендантский отдел дивизии, хотя эта работа весьма специфична, офицеров для нее в СССР специально готовили только Омское, Симферопольское и Ярославское интендантские училища. При этом и в интендантстве Таврин опять-таки пребывает за штатом. Ситуация странная до крайности: в боях дивизия практически ежедневно теряет средних командиров первой линии, оставшиеся в строю часто замещают выбывших старших начальников, маршевые пополнения расхватываются с молниеносной быстротой, их дефицит ощущается постоянно, а полный сил лейтенант из командного состава с числящейся по документам приличной, еще довоенной, то есть не ускоренной высшей вневойсковой подготовкой пребывает на административной должности. При этом, к примеру, весной 1942 года в 1196-м полку той же самой дивизии взводы сплошь и рядом возглавляют младшие командиры: старшины, старшие сержанты и даже сержанты. Красноречивее всего о сложившейся ситуации говорит журнал боевых действий дивизии:

«12.2.42… К концу дня в полках оставалось: в 1196 сп — 55 чел; 1198 сп — 60 чел. Для пополнения частей произведено сокращение тыловых учреждений. Собрано 200 ч. и направлено в полки»[67].

Таврин в число этих двухсот человек не вошел, хотя среди направленных в окопы наверняка были более нужные дивизии специалисты, чем числящийся за штатом интендантства лейтенант.

В соответствии с приказом по армии, 359-я стрелковая дивизия продолжала наступление, буквально захлебываясь в собственной крови:

«16.2.42… По предварительным данным в полках осталось: в 1198 сп — около 100 штыков, в 1196 сп — около 30 штыков. Командного состава всех звеньев в полках нет. В бою 16.2 ранен командир 1198 сп майор Минеев и вновь назначенный командиром этого полка капитан Дамаскин. Орудийные расчеты орудий стреляющих прямой наводкой почти полностью выведены из строя. Связисты в основном выбиты»[68].

В это же время Таврин спокойно занимается интендантскими делами. Продолжим чтение буквально кричащих записей журнала боевых действий.

«23.2.42… Пополнение необученное, в стрелковых частях совершенно нет нач. состава»[69].

В строевых частях не было командиров, но будущий перебежчик по-прежнему сохранял должность в интендантстве. Причем за штатом. Создается полное ощущение того, что чья-то невидимая рука мягко и настойчиво отводила его от рисков и опасностей передовой. При этом, что достаточно интересно, в двух раздаточных ведомостях, покрывающих первые пять месяцев 1942 года, должностной оклад и полевые деньги выплачивались Таврину как командиру взвода[70], то есть налицо явное и серьезное финансовое нарушение.

Здесь следует специально оговорить, что в период Великой Отечественной войны были известны случаи неоправданного нахождения за штатом тыловых подразделений лиц, не имеющих к этому отношения. С подобными явлениями кадровые службы вели решительную борьбу, но все они касались привлечения офицеров для личного обслуживания командиров, о чем в нашем случае речи нет. Имел место и другой процесс, при котором командиры частей всемерно старались сохранить у себя результативных снабженцев, но вся активность таковых осуществлялась, естественно, вне части. Эти люди направлялись в тыл с заявками на материальные ценности, однако в архивных фондах 359-й дивизии нет следов командирования Таврина за пределы ее расположения. Следовательно, оба упомянутых резона в данном случае приняты во внимание быть не могут, да и не до командирования снабженцев в тыл было тогда в ржевской мясорубке.

Наконец, на передовой все успокоилось. В оперативных сводках штаба суточные потери начали фиксироваться на уровне от нуля до 1–4 погибших на всем фронте дивизии. И одновременно закончился, наконец, заштатный период пребывания Таврина в штабе, ему доверили насчитывавшую три взвода транспортную роту. Не стоит полагать, что лейтенант получил в подчинение группу грузовых автомашин и отчаянных водителей, маневрирующих по фронтовым дорогам под огнем неприятельской артиллерии или уклоняющихся от штурмовых атак истребителей. Все было намного прозаичнее. Весной 1942 года транспортные роты стрелковых полков были исключительно гужевыми, под началом у Таврина оказались только кони, повозки и ездовые. Его техническое образование было здесь абсолютно бесполезным, но зато по сравнению с линейными подразделениями существенно уменьшалась опасность попасть под обстрел. Кроме того, если Таврин действительно принадлежал к агентурному аппарату, это давало возможность спокойно подготовить его заброску, уточнить и конкретизировать условия перехода и позволить агенту примелькаться личному составу полка.

На этой спокойной должности будущий террорист пребывал до мая, после чего ситуация вновь и опять-таки достаточно странно изменилась. Казалось бы, 15 мая 1942 года Таврин принял под свое начало транспортную роту 1196-го стрелкового полка, что прямо и недвусмысленно указано в изданном 19 мая приказе № 110 по личному составу 359-й стрелковой дивизии. Однако вышедший 2 июня приказ по личному составу № 118 утверждает лейтенанта Таврина Петра Ивановича в должности командира 2-й пулеметной роты 1196-го сп с 12 мая, то есть ранее того времени, когда он (якобы?) возглавил транспортную роту того же полка и после его пропажи без вести. И, кстати, когда, по другим документам, он был уже старшим лейтенантом. Соответствующий пункт приказа 110 отменен не был. Как это понимать — неизвестно. Ясно лишь то, что в случае с Тавриным странности, неясности и нестыковки преследуют исследователя буквально на каждом шагу.

Донесение строевого отдела дивизии (№ 0301 от 18.08.1942 г.) в Центральное бюро по учету потерь на фронтах (вх. № 20839с от 21.08.1942 г.) и страница приложенного к нему списка безвозвратных потерь 359-й стрелковой дивизии. Под № 70 указан ст. лейтенант Таврин П. И.

Внимательнее присмотримся к непонятной чехарде со званиями. Как видим, 2 июня в штабе дивизии Таврина считают по-прежнему лейтенантом. В этом же звании мы встречаем его в приказе о награждении медалью «За отвагу» № 017/Н от 22 мая 1942 года, произведенном Военным советом 30-й армии, и в финансовых документах полка, последний из которых датирован 20 мая. А вот в штатно-должностной книге офицерского состава дивизии он значится старшим лейтенантом, причем годом присвоения этого звания указан 1936[71], равно как и в книге регистрации офицерского состава отдела кадров дивизии[72]. Старшим лейтенантом назван Таврин и в списках безвозвратных потерь. Так что вопрос о его последнем звании остается открытым, поэтому в данной книге он именуется старшим лейтенантом в некоторой степени условно.

Возвращаясь к теме должности, отметим, что, судя по представлению к награждению, пулеметной ротой Таврин действительно командовал, хотя и крайне недолго. Похоже, в мае 1942 года было решено, что пора перевести его поближе к немецким позициям. На этом посту Таврин даже отличился и был награжден, если судить по документам. Впрочем, в этом тоже имеется ряд неясностей. Согласно представлению командира и комиссара 1196-го сп, во время немецкой атаки 17 мая Таврин лично уничтожил трех врагов и ранил одного, захватил пулемет, автомат и три винтовки, своим мужеством и храбростью способствовал отражению атаки противника. Слов нет, поведение героическое, хотя, возможно, в скупом на награды 1942 году и не вполне тянущее на орден Красной Звезды. Наверное, именно поэтому Военный совет армии подкорректировал это и утвердил награждение медалью «За отвагу». В журнале боевых действий дивизии данная атака немцев зафиксирована и описывается довольно подробно:

«17.5.42 в 20.45 противник открыл сильный артиллерийский, минометный огонь по переднему краю обороны дивизии, сосредоточил особенно сильный огонь по Мал. Нелюбино, Нелюбино. В артподготовке участвовало около 4 дивизионов артиллерии и 8 батарей минометов. В 21.00 противник огонь перенес [в] глубину нашей обороны: на Гусево, Крутики, Пайково, Свеклино.

Поставив дымовую завесу от Кошкино до рощи «Подкова», прикрываясь этой завесой, силою свыше 800 человек пехоты повел наступление на Мал. Нелюбино, Нелюбино отдельными группами по 40‑50 человек каждая. Подпустив первые 4 группы на расстояние 80‑100 метров, подразделения 2 б-на 1196 сп открыли ружейно-пулеметный огонь. Противник не выдержал натиска и стал откатываться. Огнем нашей артиллерии отступающий противник был накрыт, и остатки его обратились в бегство в рощу «Трапеция» — на свои исходные.

Положение 22.30 — атака противника была отбита с большими для противника потерями.

Наши потери: уточняются.

Огнем нашей артиллерии была уничтожена минометная батарея противника в роще на юго-вост. Лебзино. Зажжен склад боеприпасов в Тяплово и склад боеприпасов в р-не д. Костерово.

Трофеи: винтовок Маузер — 4 шт»[73].

Как видим, ни о каких захваченных пулеметах или автоматах речи нет. Не упоминаются они и в последующие дни. Поэтому приходится принимать во внимание три возможные версии такого расхождения: (1) трофеи действительно захвачены, но не показаны в общем учете по дивизии и скрыты в полку для собственных нужд; (2) трофеи не захвачены, а сам подвиг либо вымышлен, либо сильно преувеличен; (3) трофеи не захвачены, но внесены в представление командиром и комиссаром полка с целью убедить Военный совет армии наградить достойного, по их мнению, офицера. В настоящее время не представляется возможным вынести обоснованное суждение по данному вопросу. Следует лишь отметить, что в наградном листе и книге учета награжденных, а позднее и в одном из протоколов допроса Таврин значится кандидатом в члены ВКП(б), тогда как во всех и более ранних, и более поздних документах он проходит как беспартийный. Скорее всего, кандидатом будущий террорист стал перед самым переходом к противнику, но интересно здесь другое. В связи с предстоявшим вступлением в ВКП(б) Таврин не побоялся подвергнуться новым проверкам, на этот раз по партийной линии, и это однозначно свидетельствует о том, что он был уверен в безупречности своих биографических данных, классового происхождения и в отсутствии претензий к себе со стороны спецслужб. Весьма примечательный факт.

Карточка учета безвозвратных потерь на П. И. Таврина, 1946 год

Карточка учета безвозвратных потерь на П. И. Таврина, 1954 год

Выявившееся в процессе изучения документов 359-й сд и 1196-го сп по Таврину обилие нестыковок, ошибок, неточностей, а также просто нарушений заставляет серьезно задуматься о причинах этого явления. Объяснить его банальным разгильдяйством или полным отсутствием штабной культуры невозможно по двум причинам. Во-первых, случайная выборка данных по десяти другим офицерам этой же дивизии ничего подобного не показала, все происходило и оформлялось должным образом. Во-вторых, что еще более доказательно, связанные с Тавриным документы других военных учреждений тоже не менее странны. Взять, к примеру, две оформленные на него в 1946 и 1954 годах карточки учета безвозвратных потерь.

Для наглядности расхождения сведены в таблицу:

Следует задаться вопросом об источнике информации, на основании которого были заполнены данные карточки. С первой все относительно ясно. В марте 1946 года Министерство Вооруженных Сил СССР, в которое был переформирован Наркомат Обороны СССР, издало директиву о начале работы по сбору сведений о не вернувшихся с войны. Военкоматы в своих зонах ответственности при поддержке местных властей направили переписчиков во все дома и квартиры для опроса жильцов и просмотра имеющихся у них похоронок, писем, открыток, справок и прочих документальных материалов. На основании этих опросов составлялись ведомости, отличавшиеся невысоким уровнем точности. Именно по указанной причине впоследствии они были пересмотрены, уточнены и при необходимости исправлены. Следует отметить крайне важное обстоятельство: такие справки составлялись исключительно по сообщениям кого-либо из родственников, поскольку при отсутствии таковых заявить о пропавшем было просто некому. Совершенно ясно, что в данном случае источником информации о Таврине являлась упомянутая А. Д. Родина, а последующая карточка составлялась уже с учетом официальных сведений, имевшихся в распоряжении военных. Как видим, МГБ не поделилось с ними информацией о том, что судьба Таврина оказалась вовсе не такой уж неопределенной. Впрочем, с учетом того, что в 1946 году он содержался во внутренней тюрьме Министерства госбезопасности без имени, под номером, удивляться этому не следует.

Необходимо обратить внимание на тот факт, что в более поздней, казалось бы, уточненной карточке основанием для внесения информации служит форма 1942 года, тогда как приказ ГУК МВС 1946 года, на который ссылается более ранняя карточка, по каким-то причинам игнорируется. А теперь самое время вспомнить о загадочной записи в именном списке безвозвратных потерь офицерского состава 1196-го сп, в которой впервые появляется информация о рождении Таврина в 1913 году в Починках Починковского района Горьковской области и из которой исчезли все упоминания о его родственниках, еще несколько месяцев назад проходивших по учетам того же самого полка. Как мы установили, эта информация является неверной. И она же всплывает во второй карточке учета безвозвратных потерь, что, впрочем, неудивительно, поскольку основанием для ее составления как раз и явился упомянутый именной список. Такое странное появление новых и неожиданных сведений, впервые зафиксированных уже после после того. как Таврин пропал без вести, вкупе с игнорированием факта наличия установочных данных на обеих его жен и бабку, весьма похоже на стремление поглубже спрятать информацию о судьбе пропавшего без вести офицера.

Кстати, это привело к еще одному любопытному последствию. В 1952 году никто не удосужился проинформировать военное министерство об осуждении и казни Таврина, числящегося в военкомате пропавшим без вести, поэтому уже в наше время он официально вошел в списки павших защитников Родины. 30 сентября 1942 года Главное управление формирования и укомплектования войск (ГУФиУВ) выпустило приказ № 0833/пр[74]., согласно которому бывший командир роты 1196-го сп старший лейтенант Петр Иванович Таврин, 1913 года рождения, исключался из списков офицерского состава как пропавший без вести 12 июня 1942 года.

Страницы приказа 0383/пр от 30 сентября 1942 года. Под № 128 — ст. лейтенант Таврин П. И.

Страницы приказа № 02197 от 16 сентября 1946 года. Под № 20 — лейтенант Таврин П. И.

Примечательно, что четыре года спустя он же (но 1910 года рождения!) по этой же причине был исключен из этих же списков приказом Главного управления кадров Вооруженных Сил СССР № 02197 от 16 сентября 1946 года[75]. Как видим, военные так ничего и не узнали от чекистов о судьбе своего бывшего офицера. Именно в качестве пропавшего без вести он и был внесен, как уже отмечалось, в Книгу Памяти Саратовской области.

Перечисленные обстоятельства наталкивают на важные выводы. Как мы видели, Петр Иванович Таврин был призван летом 1941 года якобы сразу четырьмя военкоматами в четырех различных областях УССР и РСФСР: Черниговской, Горьковской, Свердловской и Саратовской. Ни один из специалистов, с которыми консультировался автор, не смог не только объяснить причины этого, но даже выдвинуть хоть какую-нибудь версию. Вопрос о четырех одновременных призывах остается открытым. Сам Таврин сделать это никак не мог. Абстрактно и теоретически это могло быть результатом деятельности спецслужбы, легендировавшей свою операцию и путавшей следы, но никакого смысла в этом нет. Разведка или контрразведка скорее выработали бы единую правдоподобную и трудно проверяемую легенду и позаботились бы о ее единообразном применении во всех частях и учреждениях.

Существенно другое. Никакая спецслужба не могла бы выдумать и поселить на станции Аркадак старушку, которая в 1946 году дала бы при опросе ложные сведения. Следовательно, Анна Дорофеевна Родина действительно существовала, как существовал и ее внук, некий Петр Иванович Таврин. Более того, все включения военнослужащих в аналогичные списки и ведомости разрешались только при наличии справки из соответствующего военкомата о том, что данный человек был призван именно им. Если заявитель проживал в одной области с разыскиваемым военнослужащим, справку выдавал военкомат на месте без участия заявителя, а вот если область была другой, последний должен был озаботиться получением соответствующей справки. Поскольку Родина заявила о факте призыва своего внука в Свердловской области и поскольку это нашло отражение в карточке без отметки «со слов…», можно быть уверенным, что у нее имелась соответствующая справка или хотя бы свидетельство третьих лиц (что допускалось).

Послужная карточка офицера П. И. Таврина

Нормально заполненная послужная карточка офицера

Нормально заполненная послужная карточка офицера

А это означает, что имя «Таврин» оказалось не простой пустышкой, выдумкой авантюриста или контрразведки, а соответствовало человеку из плоти и крови. Значит, справка из черкасского областного архива означала лишь то, что человек с такими фамилией, именем и отчеством не рождался в селе Бобрик в период 1908–1910 годов. Но если предположить, что на допросе в контрразведке арестованный лгал (впрочем, как и в немецком плену) относительно не имени, а года и места рождения, ситуация сразу же оборачивается иной стороной.

Допустим, что в более позднюю карточку попали уточненные данные, хотя не по всем пунктам этому можно поверить. Но как тогда объяснить безобразное оформление другого важнейшего документа — послужной карточки офицера (не путать с отсутствующей учетно-послужной карточкой)? Она вообще поражает воображение исследователя, поскольку содержит лишь фамилию, имя и отчество, год (без даты) рождения — 1910 (обратим внимание, с учетом ранее фигурировавшего 1909 года это уже третья официальная версия года рождения Таврина), звание — лейтенант (без указания, чьим приказом и когда присвоено). В карточке отсутствуют данные в важнейших графах об образовании, участии в боевых действиях, наградах, а также откуда и с какой должности вступил в вооруженные силы. Относительно прохождения службы карточка лаконично сообщает лишь: «Кр взв 1196 сп», а далее сообщается о пропаже Таврина без вести в мае 1942 года. Родственница офицера указана даже не по фамилии, а просто двумя инициалами, что вообще невозможно и непонятно. Словесное описание не может передать все впечатление от документа, поэтому здесь помещается его фото и для сравнения — фото нормально заполненной послужной карточки на произвольно взятого военнослужащего. Думается, вместо пространных комментариев следует просто внимательно рассмотреть и сравнить эти документы. Различие совершенно разительное.

Вероятно, объяснять ничего не требуется.

* * *

Как видим, подробное изучение архивов военного ведомства наглядно свидетельствует, что с пребыванием Таврина на фронте, как и со всей его предыдущей биографией, дело обстояло весьма странно. Неопровержимые документы не только не укрепляют доверие к материалам последующего следствия в НКВД/НКГБ, но весьма убедительным образом опровергают многие его выводы.

Впрочем, в дальнейшем «дело Таврина» разворачивалось еще любопытнее.

Переход

Документально установлено, что в ночь с 29 на 30 мая 1942 года старший лейтенант Таврин перебежал в расположение германских войск. Для дальнейшего расследования первостепенно важным является рассмотрение причин и обстоятельств такого шага. При этом пока допустим, что в следственных материалах зафиксированы показания именно подследственного, а не то, что надиктовали ему следователи. Как мы увидим в дальнейшем, всю данную историю следует рассматривать при разных допущениях, но начнем с первого.

Итак, на допросе в НКГБ СССР подследственный мотивировал свой переход на сторону противника страхом перед неминуемым разоблачением, что и было зафиксировано в протоколе:

«Вопрос: — Медицинским осмотром вас установлено, что кроме «ранений», о которых вы только что показали, других ранений на теле не имеется, следовательно, ваши показания о том, что вы захвачены в плен немцами, будучи ранеными, ложны?

Ответ: — Да, я должен это признать.

Вопрос: — При каких же обстоятельствах вы в действительности очутились у немцев?

Ответ: — 30 мая 1942 года, находясь на Калининском фронте и будучи послан в разведку, я изменил Родине и добровольно перешел на сторону немцев.

Вопрос: — Почему вы изменили Родине?

Ответ: — Должен признать, что я скрыл от следствия еще один факт.

Вопрос: — Какой именно?

Ответ: — В 1932 году, работая в гор. Саратове, я был арестован за растрату 1300 рублей государственных денег. В связи с тем, что меня должны были предать суду, по закону от 7 августа 1932 года, я, боясь строгой ответственности бежал из тюрьмы, проломав с группой арестованных стену в тюремной бане. В 1934 и 1936 г. г. я также арестовывался милицией за растраты, но в обоих этих случаях совершал побеги. В 1939 году я по фиктивным справкам получил документы на имя ТАВРИНА и под этой фамилией впоследствии был призван в Красную Армию.

Находясь на Калининском фронте, 29-го мая 1942 года я был вызван к уполномоченному Особого отдела капитану ВАСИЛЬЕВУ, который интересовался, почему я переменил фамилию ШИЛО на ТАВРИНА.

Поняв, что Особому отделу стали известны мои преступления, я, боясь ответственности, на следующий день, будучи в разведке, перешел на сторону немцев.

Вопрос: — Непонятно, почему вы боясь ответственности за совершенные ранее уголовные преступления решились на новое, тягчайшее преступление — измену Родине?

Ответ: — Я полагал, что это не станет известным советским властям, а я до конца войны останусь у немцев на положении военнопленного»[76].

Л. Ф. Райхман

А. М. Леонтьев

В. Я. Барышников

Для неискушенного читателя все это звучит правдоподобно и, во всяком случае, вполне мотивированно. Однако у проводивших допрос комиссаров ГБ 3 ранга Л. Ф. Райхмана (НКГБ) и А. М. Леонтьева (НКВД) и полковника В. Я. Барышникова («СМЕРШ») подобные утверждения должны были вызвать, по меньшей мере, скептическую улыбку, и уж во всяком случае — подтолкнуть их к дальнейшим расспросам. Однако этого, как ни странно, не произошло, и потому выяснением сомнительных обстоятельств придется заняться нам.

Для начала попробуем взглянуть на ситуацию глазами профессионального контрразведчика с использованием имеющихся у нас фактов. Информация о сокрытии Тавриным факта смены фамилии означала, что данный командир пулеметной роты 1196-го стрелкового полка 359-й стрелковой дивизии, скорее всего, использует подложные документы, следовательно, выдает себя за другого человека. Иначе говоря, к оперуполномоченному Васильеву поступил сигнал. По действовавшим правилам его полагалось проверить, а при наличии выявившихся достаточных оснований и для дальнейшей углубленной проверки — завести дело оперативной проверки (ДОП), запросить все инстанции, провести установку личности фигуранта от церкви, в которой его крестили, до последнего места работы перед призывом или службы во время войны (если это была другая часть). При отсутствии в распоряжении контрразведки фотографии офицера организовывалось мероприятие, к примеру, с приездом в часть корреспондента армейской газеты. Негласное документирование и остальные первичные оперативные мероприятия проводились в рамках предварительного негласного расследования, которое полковой контрразведчик даже не имел права вести самостоятельно: таковые осуществлялись согласно плану, утвержденному начальником Особого отдела дивизии. Проверяемый обставлялся агентурой и ни в коем случае не отпускался в места, из которых мог исчезнуть, не говоря уже о направлении в зафронтовую разведку, в особенности если он не имел к ней никакого отношения. О проводящейся проверке обязательно информировались вышестоящий командир и комиссар с целью исключения возникновения двусмысленных ситуаций по службе. Если сигнал окончательно подтверждался, по результатам проверки начиналось расследование. Все это проводилось негласно, объект ни в коем случае не должен был ни о чем догадаться и насторожиться. И только после полного сбора уличающих доказательств его вызывали или приводили для первого допроса в землянку Особого отдела, откуда он в худшем случае уже без ремня и погон отправлялся в ОО дивизии для проведения следствия, а в лучшем — на фильтрацию. То есть беседа являлась последней, завершающей фазой, причем это было строго обязательно. Ни один, даже самый неопытный, прошедший на курсах элементарное обучение основам оперативно-разыскной деятельности контрразведчик не мог поступить иначе, в противном случае он совершал преступление, причем в боевой обстановке.

Более того, любую проводимую органами безопасности проверку непременно сопровождает параллельное осуществление комплекса мероприятий по недопущению вреда, который теоретически способен нанести проверяемый. С этой целью объект под правдоподобным предлогом переводится с ответственного участка на другой, где исключаются и сама возможность совершения им противоправных действий, и доступ его к сведениям, содержащим государственную или военную тайну. Командир пулеметной роты на фронте знает всю систему обороны батальона, а отчасти и полка, все секторы обстрела, расположение замаскированных пулеметных точек, условные сигналы, до него доводятся все боевые приказы, он осведомлен об общей обстановке в части, уровне ее боеспособности, степени обеспеченности боеприпасами и о многом другом. Имеющиеся в его распоряжении схема обороны батальона и рабочая карта командира уже сами по себе являются секретными документами. В подобных случаях проверяемых офицеров временно переводят на другую должность без допуска к грифованной информации или отправляют в командировку в тыл с одновременным установлением за ними наблюдения, благо обстановка на фронте в описываемый период позволяла сделать это без проблем, и возврат Таврина в транспортную роту выглядел бы совершенно логично.

Кстати, данное обстоятельство заставляет задуматься еще об одном аспекте всей этой более чем сомнительной истории. Допуск любого гражданина к секретам является крайне сложной, громоздкой и при этом еще с 1920-х годов детально разработанной процедурой, повторявшейся, без преувеличения, миллионы раз и отточенной до полного совершенства. Любой офицер на строевых должностях, тем более в действующей армии, имеет допуск не ниже категории «Секретно». Это означает, что при первоначальном прохождении оформления допуска в его отношении запрашивались все без исключения организации и инстанции, по всем адресам проживания и работы, и при обнаружении малейших отклонений или противоречивости данных Шило или же Таврин не только не получил бы соответствующую должность, но и немедленно был бы разоблачен. Кстати, именно поэтому живущие по подложным документам здравомыслящие люди избегают ответственных должностей как огня. Создать новую биографию, способную выдержать спецпроверки, под силу только государственным органам, но никак не беглому бухгалтеру-растратчику, пожелавшему стать офицером.

Стоит подумать и о том, зачем, собственно, оперуполномоченный Особого отдела мог беседовать с Шило и выяснять у него причины перемены фамилии? Вопрос этот совершенно не так прост, как кажется на первый взгляд. Дело в том, что беседа офицера контрразведки с объектом может осуществляться только в нескольких, строго оговоренных случаях, должна преследовать вполне конкретные цели и заканчиваться тоже по одному из ограниченного числа сценариев.

Вариант первый. Беседа может проводиться в целях профилактики преступления, то есть при получении контрразведкой данных о том, что некто ведет себя на грани совершения преступления, или же может быть вовлечен в преступную деятельность, или же его деятельность при некоем повороте событий способна нанести ущерб государственной безопасности. Профилактируемый предупреждается об этом под роспись и отпускается. Очевидно, что это не наш случай. Выявление факта использования командиром пулеметной роты подложных документов показывает, что данный офицер является либо агентом противника, либо лицом с криминальным прошлым, и в любом случае — самозванцем. Во фронтовых условиях одно лишь подозрение в этом служит вполне достаточным основанием для проведения расследования. Следовательно, данная ситуация под профилактирование не подпадает.

Вариант второй. Беседа может проводиться со специальной целью насторожить преступника и побудить его к совершению определенных действий в целях выявления его связей, тайников, планов и пр. Например, после беседы он звонит своим связям или встречается и беседует с ними, отправляется к невыявленному тайнику и т. д. Очевидно, что ожидать такого результата от предположительно скрывающегося Таврина или Шило было невозможно, потому данный вариант следует отбросить.

Вариант третий. Беседа может венчать комплекс разыскных или агентурно-оперативных мероприятий по разработке объекта. В этом случае она проводится только на последней их стадии, в противном случае контрразведчик совершает должностное преступление, преждевременно раскрывая заинтересованность органов и степень их осведомленности. Это может либо привести к активизации преступной деятельности объекта, либо побудить его уничтожить доказательства таковой, либо подтолкнуть его к побегу. Ни один здравомыслящий оперативный офицер так не поступит ни при каких обстоятельствах, однако в случае с Тавриным, если верить ему, имел место именно такой невероятный поворот событий. Безусловно, контрразведчик в ходе беседы всегда изучает объект, его реакцию на те или иные утверждения, его поведение для вынесения собственного суждения о данном человеке. Но какого результата мог ожидать капитан Васильев от такой беседы? Признания? Вряд ли. Отрицание же им факта смены фамилии не говорило вообще ни о чем.

К слову, капитанское звание Таврин приписал оперработнику напрасно. Согласно материалам Центрального архива Министерства обороны Российской Федерации, в рассматриваемый период в 1196-м стрелковом полку оперуполномоченными Особого отдела дивизии были лейтенанты С. Г. Чаркин и К. В. Васильев. Никакой капитан Васильев там не служил. Однако заблуждение Таврина объяснимо: лейтенантами они были не общевойсковыми, а госбезопасности, что соответствовало званию капитана РККА, и вплоть до 1943 года, как и армейские капитаны, носили на петлицах по одному прямоугольнику (в обиходе именовавшемуся «шпалой»). Впрочем, это ничего не меняет.

Списать весь этот «букет» нарушений на напряженную фронтовую обстановку нельзя, ибо с конца января 1942 года, после неудачной попытки соединиться с войсками 29-й армии, 30-я армия, в состав которой входила 359-я стрелковая дивизия, спокойно стояла в районе Ржева, не испытывая серьезного натиска противника.

Факты расхождений в документах полка и дивизии заставляют задуматься еще об одном, вполне очевидном обстоятельстве. При проверке любого сигнала, как и вообще при оперативном интересе контрразведчика к любому человеку, в первую очередь он изучает не агентурную информацию о нем, каковой, к слову, может и не быть вообще. Первым шагом в изучении объекта всегда является исследование документов, и, как мы убедились, в отношении Таврина оно было бы весьма результативным. Но поскольку оперуполномоченный ОО не озаботился этим, можно с уверенностью утверждать, что он не проводил даже намека на расследование якобы сомнительных жизненных обстоятельств будущего террориста. Если, конечно, Васильев вообще занимался Тавриным, и это не являлось очередной ложью, сообщенной арестованным террористом, — ведь о самом факте беседы нам известно лишь с его слов.

На данном этапе автор должен извиниться перед читателями за то, что в предыдущей главе сознательно умолчал о некоторых документально установленных фактах. Сделано это было исключительно ради связности повествования, но теперь настала пора восстановить истину. К слову, она от этого яснее не становится…

Дело в том, что процитированный фрагмент протокола допроса Таврина в НКГБ СССР если и свидетельствует о чем-то, то лишь о лживости бывшего старшего лейтенанта и поверхностности следствия. Случайной или намеренной — нам еще предстоит разобраться. Пока же обратим внимание на заявление Таврина о том, что он испугался неминуемого разоблачения после того, как оперуполномоченный ОО узнал о тщательно оберегаемой им тайне смены фамилии Шило. Именно в результате ее озвучивания беглый растратчик якобы понял, что его прежние преступления вскрылись, струсил и перебежал к противнику. Однако изучение документов фонда 359-й стрелковой дивизии, как ни странно, наглядно свидетельствует о том, что уж чего-чего, а обнародования фамилии Шило ему точно бояться не стоило, поскольку она значилась почти во всех документах и совершенно не являлась секретом. Рассмотрим этот неожиданный факт подробнее.

Надуманность утверждений подследственного следователь мог убедительнейшим образом опровергнуть даже не одним, а тремя документами. В штатно-должностной книге офицерского состава, в книге регистрации офицерского состава и книге учета офицерского состава дивизии черным по белому указана жена Таврина Петра Ивановича — Шило Антонина Васильевна, проживающая по адресу: Свердловская область, Исовский район, деревня Карелино. То есть ни о каком преступном прошлом эта фамилия свидетельствовать не могла, а озвученная на допросе в сентябре 1944 года версия не выдерживала никакой критики и легко могла быть опровергнута. Однако сделано это не было.

Кстати, если судить по документам, супружеская жизнь Таврина была весьма неординарной, поскольку в финансовых документах у него одновременно значится совершенно другая жена, а именно проживающая в городе Свердловске Таврина Людмила Федоровна. Именно ей 1 января 1942 года выписывается денежный аттестат на ежемесячное получение 300 рублей из сумм, начисляемых ее мужу, тогда еще лейтенанту и заштатному командиру хозяйственного взвода[77]. Следует подчеркнуть, что как раз эта женщина обязательно должна была существовать в реальности, поскольку факт перевода денег на несуществующего человека выявился бы в первый же месяц. Ни один скрывающийся от розыска преступник не может даже помыслить поступить подобным образом.

Но и это еще не все: позднее из документов куда-то исчезли обе жены. Сводка безвозвратных потерь офицерского состава 359-й сд в графе «Родственники» содержит лаконичное: «Родственников нет». Почему в штабе не приняли во внимание ни одну, ни другую жену — неизвестно. Зато позднее, в 1946 году, в документах одна родственница все же отыскалась, только это была уже не жена, а бабка Родина Анна Дорофеевна, проживающая по адресу: Саратовская область, ст. Аркадак, ул. Элеваторская, дом № 4. Как видим, это уже как минимум вторая, если не третья реальная родственница якобы нереального человека. В 1954 году бабка из учетных документов тоже исчезла. Впрочем, не будем придираться: к этому времени пожилая женщина могла просто-напросто умереть. Куда же исчезли обе «параллельные» жены, неясно. К сожалению, архивные учреждения Свердловской области оказались не в состоянии обнаружить следы ни одной из них.

После разбирательства с мнимым испугом по поводу фамилии Шило следует продвинуться дальше и задаться очередным вопросом, далеко не первым и не последним в этом странном деле. Как понимать приведенную ранее фразу: «боясь ответственности, на следующий день, будучи в разведке, перешел на сторону немцев»? Поскольку мы уже давно установили, что соответствие фактам является не самой сильной стороной материалов следствия по данному делу, попробуем рассмотреть все варианты. Перебежчик мог уйти к немцам в трех случаях: (1) действительно из разведки; (2) во время боя; (3) сбежать ночью из передовых траншей, что также случалось нередко.

Рассмотрим озвученную в протоколе допроса версию об уходе в разведку, которая рождает даже не один, а целую серию вопросов. Первый из них можно сформулировать так: кто и с какой целью мог направить в разведку командира пулеметной роты? Да, пункт 305 Боевого устава пехоты Красной Армии (БУП-42) предписывал:

«Получив задачу, командир пулеметной роты обязан произвести разведку местности и противника, решить, как целесообразнее в данной обстановке использовать пулеметную роту, и свои соображения доложить командиру батальона. В зависимости от обстановки командир роты производит разведку один или с командирами взводов»[78].

Однако разведка бывает очень разная, и в данном случае речь идет только о разведке методом наблюдения за передним краем, а отнюдь не о скрытом проникновении в тыл противника. Потребности в таком нехарактерном для командира пулеметной роты мероприятии не было никакой. Конечно, на войне за линию фронта иногда уходили офицеры и других, не разведывательных подразделений. Например, это регулярно приходилось делать саперам. Крайне редко в тыл противника отправлялись артиллеристы гаубичных батарей и дивизионов для личного проведения рекогносцировки его позиций на закрытых от наблюдения обратных скатах высот. Но пулеметы практически всегда работают на прямую наводку, и задачей командира пулеметной роты в разведке (скорее, рекогносцировке) является выбор оптимальных позиций огневых средств, нарезка секторов обстрела и прочие подобные вещи.

Впрочем, возможно, именно в 1196-м стрелковом полку дело обстояло иначе? В стремлении подтвердить или опровергнуть это автор занялся поиском ныне живущих ветеранов полка, имевших отношение к его разведке. К счастью, поиск увенчался определенным успехом. Хотя уже ушли из жизни бывший командир взвода пешей разведки полка Александр Мефодьевич Бурба, бывший ПНШ-2 полка Александр Андреевич Лавянников и начальник разведотдела 359-й дивизии Яков Филиппович Колесник, удалось разыскать проживающую в Москве бывшую разведчицу и переводчицу 1196-го сп Клавдию Ивановну Батраеву. Она категорически заверила, что командиры линейных подразделений направлялись в разведку настолько редко, что подобные случаи оставались в памяти на протяжении всей войны, и Таврина среди них не было. Кстати, каждый раз это оформлялось приказом о прикомандировании данного офицера к разведвзводу, а таковой в отношении фигуранта нашего расследования в фондах 1196-го полка и 359-й дивизии в ЦАМО отсутствует.

Итак, резюмируем: круг служебных обязанностей старшего лейтенанта Таврина не включал зафронтовую разведку, не был он и прикомандирован к разведывательному подразделению (приказ об этом не издавался), однако, по его словам, он в нее ушел. Если это действительно произошло, то было событием очень любопытным, поскольку в описываемый период направление бойцов и командиров даже не через фронт, а на вынесенные за передовую линию окопов посты подлежало особому контролю. В мае 1942 года действовала директива начальника Управления Особых отделов НКВД СССР об усилении борьбы с изменой Родине, пункт 5 которой гласил:

«Договориться с командованием частей, чтобы командиры подразделений лично обеспечивали боевое охранение и дозоры проверенными лицами»[79].

В отношении зафронтовой разведки действовали еще более строгие правила фильтрации допускаемых в нее лиц. Разведподразделения не имели права без согласования с командованием части и контрразведчиками брать с собой бойцов и командиров, не входящих в их состав. А поскольку разведывательный поиск не имеет ничего общего с развлекательным вояжем и самому Таврину напроситься в разведку было абсолютно невозможно, то это означает, что он лишь мог быть в нее кем-то послан (если принять эту версию). Кем это могло быть сделано и зачем?

Командир батальона направлять своих офицеров в разведку не имел права. В 1942 году низшими разведывательными подразделениями стрелковых полков являлись взводы пешей и конной разведки, подчиненные штабу полка. Следовательно, направить Таврина в разведку за линию фронта могли вышестоящие начальники, начиная с начальника штаба полка и командира полка. Трудно предположить, что у них возникла необходимость послать в зафронтовую разведку командира пулеметной роты, тем более, что в рассматриваемые дни участок обороны 359-й сд отличался одной важной особенностью. В книге общих и частных боевых приказов по дивизии (дело № 2, начато 1 апреля 1942 года, окончено 31 декабря 1942 года) имеется боевой приказ штаба дивизии № 21 от 30 мая 1942 года. В соответствии с ним 1196-й полк, в котором служил Таврин, к 1 июня уступал свои позиции 1198-му полку и отводился во второй эшелон. Приказ гласил:

«3. 359 сд с приданными 758 лап РГК, батареей «РС», 1-й бат. 171 мин. полка, ротой танков Т-60, огнеметным взводом и взводом истребителей танков — собак… В ночь с 30 на 31.5 и с 31.5 на 1.6.42 производит смену частей:

<…>

в/ 1196 сп во втором эшелоне дивизии занять и оборонять участок: р. Волга — /иск/ РАТОВО — /иск/ МОРЖЕВО / РОП № 8, 9, 10, 11, 13, 14, 15, 16/. Одной ротой занять и оборонять РОП № 7 — КРУТИКИ — ПАЙКОВО. Подготовиться к отражению контратак противника в направлении ГУСЕВО — ВОРОБЬЕВО, СОЛОМИНО — ЛЕБЗИНО, ПОГОРЕЛКИ — КЛЕПЕНИНО, МТС — БАХМУТОВО. Продолжать совершенствовать участок обороны, создав прочную непроницаемую схему противотанкового и противопехотного огня.

6. Смену частей произвести только в ночное время, соблюдая полную тишину и порядок. Особенно обратить внимание на тщательную маскировку во время переправ.

7. Командиру 1196 сп передать командиру 1198 сп следующее вооружение: станков. пулеметов — 5…

8. Смену РОП’’ов без наличия стрелковых карточек, промера расстояний и без устройства ходов сообщения до батальона включительно — не производить»[80].

Как известно, отводимые во второй эшелон части обычно за сутки прекращают отправку разведгрупп и ограничивают разведку подслушиванием и наблюдением за передним краем. В данном случае — с 29 мая. Кроме того, командир пулеметной роты при такой смене позиций весьма занят сдачей ротных опорных пунктов (РОП) и передачей матчасти, следовательно, ни о какой отправке Таврина к вражеским позициям не могло быть и речи уже хотя бы по этим соображениям. Для страховки проверим, был ли данный приказ исполнен? Ведь, случается, фронтовая обстановка изменяется непредсказуемо и препятствует командирам и штабам реализовывать даже самые тщательно продуманные планы. Для этого обратимся к журналу боевых действий 359-й стрелковой дивизии. Запись в нем за 31 мая лаконично гласит:

«За истекшие сутки подразделения 1198 сп. сменяли подразделения 1196 сп. которые переводятся во второй эшелон дивизии согласно плана»[81].

Сомнений нет, полки действительно менялись местами, а это означает, что ранее приведенные соображения относительно отправки разведгрупп и занятости командира пулеметной роты текущими делами справедливы.

Теперь предположим, что все приведенные аргументы о невозможности отправки Таврина в разведпоиск ошибочны. Допустим также, что по случайному совпадению до крайности халатный и бездеятельный полковой контрразведчик не только не ограничил передвижения подозрительного Таврина, но и не озаботился проконтролировать, кто именно из военнослужащих полка, не числящихся в разведподразделениях, уходит через нейтральную полосу. Последнее совершенно невероятно, но, повторяюсь, примем его в качестве допущения и предположим, что разведгруппа, в составе которой оказался Таврин, вышла в поиск. Когда она должна была возвратиться?

В 1942 году разведка полкового уровня действовала не далее переднего ряда траншей противника (хотя позднее полковые разведчики проникали на глубину до 6 км), и по этой причине длительность ее выхода ограничивалась темным временем суток, то есть одной ночью. Следовательно, бежать Таврин должен был бы той же ночью, с 29 на 30 мая, иначе ему пришлось бы вернуться в расположение батальона и вновь предстать перед контрразведчиками. Однако на деле все оказалось тоже не так. Донесение о безвозвратных потерях 359-й сд (форма БП-2) № 0301 от 18 августа 1942 года, направленное в Центральное бюро по учету потерь личного состава, гласит, что командир роты старший лейтенант Таврин пропал без вести 12 июня 1942 года[82]. Кстати, здесь следует отметить еще одно расхождение в документах по Таврину, наглядно демонстрирующее, что ни в дивизии, ни в полку понятия не имели, когда именно он пропал без вести. Как известно, на допросе бывший старший лейтенант заявил, что 30 мая ушел в разведку, из которой не вернулся (в действительности он ушел поздно ночью 29 мая). Согласно пункту 15 «Положения о персональном учете потерь и погребении личного состава Красной Армии в военное время», утвержденного приказом НКО от 15 марта 1941 года № 138, при пропаже без вести как рядовой, так и командир на протяжении еще 15 дней числился временно выбывшим, после чего при неявке на поверку он включался в списки безвозвратных потерь части с донесением по команде. Датой пропажи при этом считался день, когда его видели в последний раз, а отнюдь не последний день ожидания. Естественно, во всех документах она должна была быть одной и той же. Тем не менее в данном случае материалы свидетельствуют об обратном. В алфавитной книге № 8 учета награжденных военнослужащих отдел кадров 359-й дивизии отмечает, что Таврин пропал без вести 31 мая. Эта же дата фигурирует в книге № 3 регистрации офицерского состава. А вот в книге учета безвозвратных потерь офицерского состава дивизии датой пропажи без вести значится уже 12 июня. Предположение о том, что кто-то случайно указал более позднюю дату по истечении 15 контрольных суток, не проходит, поскольку таковая должна была наступить не 12, а лишь 13 июня. О причинах расхождения можно только строить догадки, любая из которых будет равно не подтверждена ничем.

Зато мы, в отличие от командования полка и дивизии, имеем полную возможность установить фактическую дату перехода Таврина к противнику. Трофейные отчеты разведорганов 251-й дивизии вермахта, дивизии СС «Дас Райх» и их вышестоящих соединений свидетельствуют, что перебежчик появился в их расположении в ночь с 29 на 30 мая 1942 года. Возможно, в показаниях на следствии в Москве Таврин действительно ошибся на один день, хотя такая забывчивость в отношении даты, изменившей весь ход его дальнейшей жизни, довольно странна. Но, скорее всего, дело было совершенно в ином: немцы на Восточном фронте жили по берлинскому времени, а советские войска — по московскому. Поэтому то, что в Красной Армии могло считаться первым часом 30 мая, в вермахте было еще последним часом 29 мая. Кстати, в позднейших лагерных документах и у немцев появилась отметка о том, что Шило-Таврин перебежал 30 мая. Естественно, упомянутая выше запись в книге учета награжденных военнослужащих о пропаже Таврина 31 мая должна быть в любом случае сочтена ошибочной.

Здесь следует учесть еще одно, притом важнейшее обстоятельство. Согласно материалам допросов, в немецком плену перебежчик неоднократно утверждал, что хватиться его должны были не ранее 31 мая. Однако такое было просто невозможно, поскольку упоминавшееся «Положение о персональном учете потерь и погребении погибшего личного состава Красной Армии в военное время» предписывало строгий порядок проверки наличия личного состава в частях и подразделениях и его потерь, в том числе пропавших без вести. В соответствии с ним, во всех ротах, не исключая и пулеметную, ежедневно проводились тщательные проверки личного состава, в тот же день представлявшиеся командиру батальона вместе со строевой запиской в именном списке персональных потерь роты, по форме 1а. Батальон также ежедневно после сведения всех ротных списков вместе со строевой запиской предоставлял список по форме 1б. Одновременно вносились изменения в именные списки личного состава роты и батальона. Следовательно, ни о каком запасе времени до обнаружения пропажи в одни сутки не может быть и речи. Однако перебежчик стремился убедить немцев в наличии у него суточного запаса времени. Не исключается, что таким образом планировалось стимулировать их на его экспресс-вербовку и обратную заброску, однако если такое намерение и имело место, оно не реализовалось.

Кроме того, обращает на себя внимание еще одно обстоятельство. В штабе дивизии на основании всех списков из всех ее частей и подразделений данные по убыли личного состава вносились, в частности, в журнал боевых действий. Между тем, изучение ЖБД 359-й стрелковой дивизии показывает, что в период с 29 мая по 15 июня в нем нет отметки ни об одной пропаже без вести, тем более офицера, хотя потери фиксировались весьма скрупулезно. В журнале отмечены не только людские, но даже конские потери, а вот отметка об исчезновении ротного командира отчего-то отсутствует. Факт многозначительный.

Однако вернемся к дате возврата гипотетической разведгруппы. Следует иметь в виду, что в практике войсковой разведки дата гибели или пропажи без вести военнослужащего указывалась либо по дате возврата разведчиков из поиска, либо по факту события. Поэтому не исключено, что разведгруппа находилась в тылу противника даже позднее 12 июня, но в любом случае мы получаем не менее двух недель нахождения ее за линией фронта. Совершенно очевидно, что это не полковое звено. Дивизионная разведка действовала, как правило, на глубину не далее 5–8 километров, и такие сроки пребывания ее разведгрупп тоже являлись необычными (хотя, безусловно, иногда и случались). Следовательно, скорее всего, Таврин должен был быть отправлен с разведгруппой не ниже армейского, а то и фронтового уровня, для которых это являлось нормальным. Ненормально другое — сам факт включения в столь серьезные группы командира пулеметной роты, которому там совершенно не место. Если он произошел в действительности, то это означает, что кто-то довольно высокопоставленный распорядился взять его с собой и, судя по всему, вывести в немецкий тыл на достаточную глубину. Зачем? Ведь у всякого действия должна быть определенная цель, здесь же таковая не просматривается.

Критики данной теории утверждают, что в направлении через линию фронта командира пулеметной роты ничего экстраординарного нет, поскольку не исключено, что этот опытный боевой офицер мог быть там зачем-то очень нужен. Увы, здесь следует вспомнить послужной список Таврина, занимавшего боевую должность в лучшем случае неполные три недели, а до того с момента призыва ведавшего валенками, полушубками, лошадьми, повозками и прочим хозяйственным и гужевым имуществом. Ценность данного командира в разведывательном поиске явно стремилась к нулю, и направить туда вчерашнего снабженца и обозника мог лишь человек, совершенно не интересующийся результатом — или же тот, кто хорошо знал, зачем нужно именно это.

Консультировавший автора ветеран «СМЕРШа», полковник в отставке Зариф Ахмедович Валяев вначале предположил, что Таврина могли отправить в разведку в рамках оперативно-проверочных мероприятий, то есть специально насторожили вопросом и послали за линию фронта, чтобы пронаблюдать, не попытается ли он уйти к противнику. Однако он тут же и отмел свою гипотезу по причине того, что подобные проверки, во‑первых, проводились в самых исключительных случаях, во‑вторых, они не занимали две недели, и, самое главное, они обеспечивались на высочайшем уровне безопасности. Проверяемого ни на секунду не оставляли без плотного надзора и сопровождения, так что уход его был в любом случае исключен. Зато зачастую похожим способом выводились в тыл противника советские агенты.

И, наконец, последняя версия о тривиальном ночном уходе к немцам из передовой линии траншей. Она не соответствует показаниям подследственного в Москве, но зато выглядит куда более реальной, лишенной всех отмеченных нами нестыковок. В общем, это было более похожим на действительный ход событий, хотя бы потому, что в немецких материалах мы не находим упоминания о перебежчике — войсковом разведчике и упоминания в его показаниях о разведгруппе. Кроме того, уход в данном случае был технически наиболее легким и беспроблемным. В соответствии со статьями 321 и 323 БУП-42 (Часть II), в рассматриваемый период времени пулеметная рота использовалась рассредоточенно, часть ее расчетов располагалась в боевом охранении. На ночь они выдвигались на огневые позиции на переднем крае или впереди него для обеспечения косоприцельного и флангового огня по наиболее опасным подступам. Это позволяло командиру роты под предлогом проверки позиций пулеметчиков выйти за передовую линию траншей и раствориться в ночи, не вызывая вопросов. Однако, повторяем, ни в одном из источников такой вполне вероятный вариант не фигурирует.

Заметим, что факт перехода Таврина к противнику остался незамеченным, его искренне полагали пропавшим без вести, вне зависимости от возможной спорности обстоятельств. Подтверждением этого является приведенная выше сводка о безвозвратных потерях, так и оставшаяся единственным фиксирующим это обстоятельство документом. В случае установления перехода военнослужащего к противнику все оформлялось совершенно иначе. Возможно, читателям будет небезынтересно ознакомиться с тем, что же происходило в таких случаях.

Командование полка отправляло на имя начальника Главного управления формирования и укомплектования войск Красной Армии секретное «Внеочередное донесение о чрезвычайном происшествии» по стандартной форме. Дополнительные экземпляры документа получали Военный совет фронта, Военный совет армии, командир дивизии, начальник Особого отдела НКВД дивизии, военный прокурор дивизии.

В текстовой части перечислялись: наименование части, в которой произошел переход (обычно полк и дивизия), вышестоящее соединение, вид происшествия (в данном случае переход на сторону противника), время происшествия, место происшествия и демографические данные о виновниках происшествия или участниках происшествия и пострадавших при происшествии. Затем следовало описание событий и выводы. К примеру, одно из типичных донесений такого рода сообщало о них следующим образом:

«7. Краткое описание причин и обстоятельств происшествия.

В 6—00 2.8.42 г. бывший красноармеец БОГДАНОВ Василий Еремеевич вместе с красноармейцем Кривошековым были поставлены на пост, с ручным пулеметом, на переднем крае обороны.

В 7—00 командир отделения Андагулов, поверяя пост, нашел, что оба они несли службу бдительно, после чего направился в дозор для проверки бдительности несения службы. Спустя 20‑30 минут красноармеец Кривошеков вызвал командира отделения и доложил, что Богданов отсутствует на посту.

Принятые меры по розыску не дали положительных результатов.

Здесь обнаружено было, что следы по траншее, бежавшего бандита Богданова, направлены в сторону врага.

8. Предварительные данные о виновниках.

Виновником в переходе на сторону врага бывшего красноармейца Богданова в первую очередь является командир взвода младший лейтенант ЛАРИОНОВ, который санкционировал часовым стоять друг от друга на расстоянии 4-х метров, причем часовые друг друга не видели, так как им мешала крутизна хода сообщения.

Командир отделения Андагулов, получивший сигнал о побеге изменника Родине, не принял тотчас же мер к преследованию, а побежал с докладом о случившемся к командиру взвода.

Виновниками являются также командир 3-й стрелковой роты старший лейтенант Родин и политрук роты — младший политрук Фомин, как невыполнившие указаний командира полка.

9. Предпринятые или намеченные меры борьбы и предотвращения происшествий.

За допущение повторного факта — измены Родине бывшим красноармейцем Богдановым, за отсутствие бдительности красноармеец Кривошеков отдан суду военного трибунала для привлечения к уголовной ответственности.

Командир взвода, младший лейтенант Ларионов, за беспечность и прямое невыполнение приказа Военного Совета Карельского фронта № 034 отдан суду военного трибунала.

На командира роты старшего лейтенанта Родина и политрука роты — младшего политрука Фомина наложен домашний арест по 8 суток с удержанием 50 % зарплаты за дни ареста.

В районе обороны 3-й стрелковой роты обновлены и увеличены минные поля против старых на 1 ряд»[83].

Ничего подобного в результате пропажи Таврина не составлялось, подозрения в отношении него если и существовали, то ни в какой официальной форме не проявились.

Однако если в 1942 году факт побега остался незамеченным, то два года спустя никаких иллюзий в этом отношении уже не было. К виновным могли быть приняты различные меры наказания, но в любом случае установленный случай подлежал расследованию. Тем не менее этого не произошло, и данное обстоятельство является еще одним свидетельством крайней странности всей этой истории. Из протокола допроса Таврина однозначно следует, что единственным прямым виновником побега являлся оперуполномоченный Васильев, но сведений о проведении в его отношении служебного расследования нет. И если в 1942 году это было вполне объяснимо (в конце концов, сигнал о сокрытии Тавриным смены фамилии можно было просто не регистрировать), то осенью 1944 года все повернулось бы совершенно иначе. Вдумаемся: был пойман не обычный германский агент, а террорист, обученный и экипированный экзотическими образцами вооружения того времени, ориентированный на покушение не на кого-нибудь, а на самого Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина. И в процессе его допроса обнаружилось, что два года назад из-за преступной халатности полкового оперуполномоченного ОО он, ранее якобы трижды бежавший из-под стражи и по чужим документам получивший офицерское звание, беспрепятственно ушел к противнику, где стал сотрудничать с СД и РОА (последнее — по материалам следствия и вряд ли в действительности). То есть налицо не простая преступная халатность, а повлекшая особо тяжкие последствия, в случае иного развития событий имевшие тенденцию перехода в нечто немыслимое. В подобных ситуациях проводилось отдельное расследование, наказывали зачастую и виновных, и невиновных, а вот лейтенант ГБ Васильев почему-то счастливо избежал следствия и допросов. Отсутствие частного определения суда в деле агентов в его адрес свидетельствует о том, что контрразведчику, скорее всего, никакие претензии не предъявлялись

Впрочем, шла война, и, возможно, к сентябрю 1944 года его уже просто не было в живых?

В «Книге памяти сотрудников органов контрразведки, погибших и пропавших без вести в годы Великой Отечественной войны»[84] перечислены 38 Васильевых, от шоферов и бойцов истребительных отрядов до старших офицеров. Ни один из них не имел инициалов К. В. Следовательно, войну данный офицер, видимо, пережил, но никакое наказание не понес. Возможно, его просто не за что было наказывать, поскольку он сделал все в соответствии с распоряжениями вышестоящего начальства? Такое могло произойти в двух случаях:

1. Лейтенант ГБ случайно натолкнулся на информацию о фамилии Шило, которая не должна была попасть к нему, поскольку относилась к некоей проводимой советской разведкой операции. И когда в Особом отделе дивизии узнали об утечке, Васильеву приказали забыть о ней и никогда более не вспоминать, а также уничтожить заведенное дело оперативной проверки. При этом объяснении все несуразности и нестыковки сразу же находят свое логическое объяснение.

2. Не менее логичной ситуация выглядит и в том случае, если в действительности Таврина ни к какому оперуполномоченному не вызывали, и он не бежал в страхе за свою свободу и жизнь, а в совершенно плановом порядке перешел линию фронта. Далее будет показана высокая вероятность именно такого развития событий. Безусловно, особиста не за что было наказывать, если все заявления Таврина о вызове к нему вообще оказались фантазией арестованного агента.

Конечно, справедливости ради следует отметить и то, что информация о возникших в связи с этим неприятностях у Васильева могла просто ускользнуть от нашего внимания, равно как и то, что наказать, вплоть до расстрела, его гипотетически могли и после войны.

Естественно, следствие в 1944 году не могло не принять во внимание все перечисленные кричащие несоответствия. Вариант с переходом Таврина к противнику во время его нахождения в разведпоиске требовал бы ответить на слишком многие неудобные вопросы. А с учетом того, что главной целью агента являлся Верховный Главнокомандующий, такие объяснения могли бы повлечь за собой самые жесткие санкции. Похоже, было принято соломоново решение одним махом разобраться со всеми этими проблемами и указать в обвинительном заключении, что Шило-Таврин перебежал к противнику во время боя. Свидетельством малого интереса к выяснению обстоятельств побега является отсутствие в обвинительном заключении (и, скорее всего, в остальных материалах дела) ссылок на показания допрошенных в качестве свидетелей сослуживцев бывшего старшего лейтенанта и контрразведчиков полка и дивизии, о чем можно судить по заключению Главной военной прокуратуры Российской Федерации. Теоретически этих людей могли допрашивать в процессе оперативного сопровождения следствия, однако следователь и его руководство явно не сочли их процессуально значимыми и заслуживающими внимания для включения в уголовное дело. Равно возможно и то, что свидетелей этой группы не допрашивали вообще, ибо сомнений в измене Таврина Родине не было, а имевшиеся в его отношении улики гарантировали вынесение ему самого сурового приговора. В любом случае, версия перехода во время боя устроила всех. Бой есть бой, в его горячке измену одного офицера заметить сложно, и виновных в этом вроде бы и нет. Дело если не совсем житейское, то, во всяком случае, довольно рядовое, одно из сотен тысяч. Но беда в том, что беспристрастные документы мгновенно опровергают эту версию, стоит лишь вчитаться в соответствующие материалы. Таковых два: оперативная сводка № 70 штаба 359-й сд за 30 мая и запись все в том же журнале боевых действий дивизии за те же сутки. Начнем с первого:

«1. За истекшие сутки изменений в положении частей дивизии не произошло.

2. 30.5.42 части дивизии обороняли и укрепляли земляными сооружениями занимаемый рубеж обороны/дооборудовали ДЗОТы, окопы и хода сообщения/. Проводили занятия по подготовке специалистов, изучению материальной части оружия и тактические занятия на тему: «отделение в наступлении».

К 20.00 30.5.42 части дивизии:

а/ 1196 сп, с ротой Т-60 и огнеметным взводом, обороняет своими подразделениями прежний рубеж обороны. Изменений в положении подразделений не произошло. В течении суток полк вел ружейно-пулеметный огонь по противнику, занятому укреплением своего рубежа обороны. Производятся занятия по подготовке специалистов, изучению мат. части оружия и тактической подготовке»[85].

Журнал боевых действий дивизии в изложении событий дня немного менее сух и лаконичен:

«Артиллерия дивизии: в течении суток вела огонь 4 б-рея 2/924 ап. по Кошкино, в результате сожжен один немецкий легкий танк. Остальные арт. подразделения производили контроль огней <…>

Установлено: противник вел минометно-артиллерийский огонь из района Есемово /овраг 1 км. северней Есемово мин. батарея/. Противник за истекшие сутки построил проволочные заграждения от рощи «Огурец» до р. Волга и ход сообщения между Кошкино и Теплово»[86].

Как видим, ни о каком боевом соприкосновении советской и германской пехоты нет и речи, следовательно, перебежать в ходе боя Таврин никуда не мог по простой причине отсутствия такового. Поэтому приходится признать, что его переход к противнику либо действительно состоялся в разведпоиске, либо же будущий террорист перебежал линию фронта индивидуально, вне связи с разведкой. Последнее более вероятно, нежели первое, поскольку ни в одном из ставших доступными немецких документов автору не удалось найти ни одного упоминания о том, что пленный перешел на сторону немцев во время нахождения в разведке. Других вариантов просто не остается, и потому, строго говоря, следует считать обе эти возможности вероятными, но не доказанными.

Подводя промежуточный итог, следует помнить о том, что все необъяснимые аспекты перехода Таврина к немцам и странности учета, как и этапы его предыдущей биографии, хотя и были невероятны, но все же произошли в действительности. Поэтому искать объяснения несуразностям следует исключительно с позиции выяснения того, кто именно и почему распорядился или устроил дела подобным образом.

Совершенно ясно, что на обычную халатность списать все это невозможно, уж слишком нестандартным был набор событий, к тому же происходили они отнюдь не в одной точке. Следовательно, остаются две возможности: либо все это устроил лично Таврин, либо об этом позаботился кто-то другой. Думается, приведенные в этой и предыдущей главах аргументы убедительно свидетельствуют о том, что организация многих странностей находилась вне пределов досягаемости будущего террориста уже хотя бы по той причине, что ряд их произошел после его перехода к противнику. Однако выносить какое-либо суждение по данному вопросу желательно лишь после рассмотрения событий со всех сторон, то есть с учетом немецких документов. Для этого, к счастью, есть все возможности.

Допрос советского военнопленного в 1ц

Выяснение обстоятельств попадания Таврина к немцам и связанных с этим дальнейших событий начального периода его пребывания у противника немыслимо без изучения соответствующих документов. Долгое время считалось, что таковые не сохранились, однако данное убеждение исследователей, скорее всего, основывалось на банальном нежелании расширить границы поиска. Безусловно, отыскание соответствующих материалов требовало существенных затрат времени и средств, но не были совершены даже простейшие действия, в частности, не проанализирован типовой путь любого добровольно сдавшегося в плен командира Красной Армии. А его можно описать с почти стопроцентной достоверностью, поскольку в вермахте порядок обращения с пленными регламентировался точно и соблюдался неукоснительно. Для начала перебежчика в расположении пехотной роты тщательно обыскивали, отбирали у него оружие, документы и проводили предельно краткий допрос без фиксации на бумаге, а потом в сопровождении конвоира отправляли в штаб батальона. На данной стадии Таврин должен был дать показания о своем батальоне и сообщить о размещении противотанковых пушек, пулеметных гнезд, минных полей, других инженерных заграждений, о наличии средств усиления. Потом его полагалось обязательно допросить в расположении полка по тактическим вопросам. Тщательность и глубина допроса зависели от квалификации имевшихся в батальоне переводчиков, а весной и летом 1942 года это часто было проблемой. В июне 1942 года полковник (впоследствии генерал-лейтенант) Райнхард Гелен уже принял под свое начало 12-й отдел ОКХ «Иностранные армии Востока» (ФХО), но его широкомасштабную реорганизацию, в том числе реформу работы с пленными, провести еще не успел. В первый раз систематически и профессионально перебежчиков допрашивали в штабе дивизии, в рассматриваемый период времени самой низшей по уровню войсковой единицы вермахта, имевшей в штате кадрового обученного офицера-разведчика. Он возглавлял разведотдел (1ц) штаба. Если бы Таврин попал к немцам летом следующего года или позднее, на его допросах обязательно присутствовал бы офицер-пропагандист РОА, но в июне 1942 года таковых еще не было в природе.

Советские военнопленные в германском лагере, 1941 год

Невзирая на добровольную явку, старшего лейтенанта должны были допросить по общим для всех пленных правилам, после чего составленный по установленной форме отчет о полученных сведениях был бы направлен в штабы вышестоящего корпуса и армии. Рядовых пленных часто туда не везли, а ограничивались дивизионным уровнем, однако офицера корпусные разведчики обычно старались допросить лично.

Все перечисленное отражает лишь общие закономерности. Без проигнорированного предыдущими исследователями изучения немецких архивных документов, естественно, невозможно не только установить конкретные события, произошедшие после перехода Тавриным линии фронта, но и идентифицировать германское соединение, на участке которого состоялся побег. Около Ржева дислоцировались четыре дивизии вермахта (6-я, 26-я, 251-я и 256-я пехотные) и одна дивизия СС («Дас Райх»), входившие в состав ХХVII и VI армейских корпусов, подчиненных командованию 9-й полевой армии. Сводки отделов 1ц этих соединений, за исключением 251-й пд, хранятся в Военном архиве (Милитэрархив) Федерального архива ФРГ (Бундесархив) во Фрайбурге. Архив 1ц 251-й дивизии был захвачен американцами и ныне хранится в Национальной администрации архивов и документов (НАРА) в Колледж-Парке, Мэриленд, США. Объем интересующей нас документации достаточно велик: в Милитэрархиве имя Таврина упоминается на 77 листах, в НАРА — в нескольких документах суммарным объемом 18 листов. Все перечисленные материалы рассекречены и находятся в свободном доступе. Рассмотрим их содержание.

В ночь с 29 на 30 мая 1942 года около крохотной (5 дворов) бывшей владельческой усадьбы, впоследствии деревни Большое Нелюбино, Петр Иванович Таврин оказался в немецком плену. Как он сам показал на допросе в разведотделе 251-й дивизии вермахта, линию советских окопов он оставил позади себя в 23.00 29 мая (неизвестно, имелось ли в этом случае в виду московское или берлинское время, но вероятнее второе). Пока не удалось установить конкретные обстоятельства, при которых Таврин вышел к немецким постам, но можно уверенно сказать, что это было непросто. В описываемый период фронт стоял на месте, обе стороны располагали массой времени и возможностей для обеспечения высокой степени его непроницаемости, и разведчикам приходилось очень тяжело. Тем не менее, либо Таврин в одиночку смог перебраться к противнику, либо разведгруппа оказалась в германском тылу и некоторое время спустя вернулась уже без него. Как именно он исчез, точно неизвестно. Впрочем, это и не столь существенно. Намного важнее выяснить, что произошло с ним после этого, однако не менее важно также уяснить себе, что же происходило тогда на советско-германском фронте.

В середине мая 1942 года советскую Ставку Верховного Главнокомандования очень беспокоила обстановка, сложившаяся на его центральном участке. В непосредственной близости от столицы, в полосе Калининского и Западного фронтов (КФ и ЗФ), образовался так называемый Ржевско-вяземский выступ, способный стать удобным плацдармом для броска вермахта на Москву. Эта опасность воспринималась вполне реальной, а почти все действия и гипотетические планы немцев рассматривались как обеспечивающие новое наступление на столицу Советского Союза. В данном районе была сконцентрирована приблизительно треть всех сил Красной Армии, и в первой половине мая Ставка планировала проведение в начале июня операции по устранению угрозы Москве путем разгрома ржевско-вяземско-гжатской группировки противника силами КФ и ЗФ. Боевой приказ Калининского фронта предписывал 30-й, 29-й и 31-й армиям овладеть районом Ржев, Зубцов, а потом совместно с 22-й и 39-й армиями Западного фронта уничтожить ржевско-оленинскую группировку вермахта. Ряд исследователей полагают эти приготовления масштабной дезинформацией, призванной отвлечь внимание противника от советских планов на юге, но, судя по всему, это было не так. Операция двух фронтов действительно планировалась всерьез, были начаты практические меры по ее проведению.

Однако к лету 1942 года советская сторона проиграла борьбу за овладение стратегической инициативой. Операцию Калининского и Западного фронтов не удалось даже начать из-за непредсказуемого изменения обстановки в полосе Юго-Западного фронта (ЮЗФ), предпринявшего печально известное наступление с Барвенковского выступа. 12 мая началась Харьковская наступательная операция Красной Армии, окончившаяся провалом и сокрушительным ее поражением, а уже через пять дней немцы начали свою контроперацию «Фридерикус-1». После примерно 25 мая Ставка всеми силами пыталась спасти положение на ЮЗФ, деблокировать Барвенковский котел и хоть как-то облегчить положение окруженных там войск. Все это усугублялось крупными неудачами в Крыму, вскоре приведшими к его полной потере.

В этой обстановке любые мысли о наступлении под Ржевом в июне следовало оставить раз и навсегда, но этого было мало. Требовалось помочь Юго-Западному фронту, а это можно было осуществить не только переброской дополнительных сил на юг, но и путем дезинформирования противника силами и средствами разведки. Изучение ряда материалов дает основание сделать вывод о том, что в самом конце мая 1942 года одной из основных задач советской разведки в дезинформации немцев было стремление испугать их угрозой мощного наступления и неминуемого прорыва фронта на участке 9-й полевой армии. Предполагалось, что это заставит германское командование начать снимать войска с юга и перебрасывать их на усиление центрального участка фронта, что, в свою очередь, ослабит давление на окруженную группировку ЮЗФ. Данный факт следует постоянно учитывать при рассмотрении описанных в данной главе событий.

Однако вернемся к Таврину. Из германских документов следует, что он перешел фронт на участке 251-й дивизии вермахта. Циркуляр штаба ХХVII армейского корпуса лаконично повествует о некоторых любопытных подробностях, ранее никогда и нигде не оглашавшихся:

«Старший лейтенант, командир 2-й пулеметной роты 1196 сп 30.5.42 перебежал к ЮВ от Нелюбино.

Имя: Таврин Петро Иванович

Возраст: 32 года

Украинец, женат

гражданская профессия: геолог

<…>

Причину перехода старший лейтенант Таврин сообщил следующую: его отец в 1917 г. был офицером царской армии и был расстрелян большевиками. Он как интеллектуальный украинец уже свыше 6 лет считался неблагонадежным. Находился под надзором НКВД. Именно по этой причине его до сего дня не подпускали к передовой. Он был офицером в административной части дивизии, в складе снабжения продовольствием, топливом и обмундированием к СВ от станции Щербово на железной дороге Торжок — Кувшиново. Но из-за нехватки офицеров он получил предписание о направлении на фронт.

<…>

Недовольство политикой руководства страны и кровопролитием ради интересов большевистских главарей, а также плохое питание и некачественное снабжение — такие другие причины назвал старший лейтенант для своего перехода. Он намерен бороться против Советского Союза на нашей стороне»[87].

Документ поистине любопытен уже в этой части. Обратим внимание: фамилия Шило не фигурирует нигде, соответственно не указывается и версия о страхе перед разоблачением со стороны Особого отдела. Зато озвучивается не слишком распространенная мотивация перехода: интеллектуальный украинец. Даже свое имя он называет в украинизированном варианте: не Петр, а Петро. Нигде в советских материалах следственного дела это не фигурировало, зато практически во всех сводках 1ц разного уровня ряда дивизий, двух армейских корпусов и полевой армии Таврин, иногда без конкретизации фамилии, фигурировал как «старший лейтенант — украинец». Попутно отметим его ложь о переходе линии фронта уже в первый день после прибытия на передний край, неверное указание должности и акцентирование исключительно идеологических мотивов своего поступка.

Любому контрразведчику известно, что перебежчики бывают как подлинными, так и мнимыми, то есть заброшенными агентами противника, прикрывающимися легендой перебежчика. Как мы помним, в отношении Таврина существуют серьезные сомнения, дающие определенные основания для отнесения его ко второй категории. Немецкие документы позволяют сделать некоторые выводы относительно верности или ошибочности такой версии. Для этого следует внимательно рассмотреть все, сообщенное перебежчиком на допросах в подразделениях 1ц различного уровня, и сопоставить это с реальным положением вещей.

Вначале посмотрим, что сообщил Таврин о частях и соединениях Красной Армии. 30 мая немцы подытожили изложенное им в разведсводке. Отметим странную, совершенно необъяснимую информированность простого ротного командира о событиях, происходящих в шести стрелковых дивизиях, двух стрелковых и трех танковых бригадах и нескольких артиллерийских полках, что странно уже само по себе. В нашем расследовании мы имеем возможность оценить достоверность показаний и на основании этого составить определенное мнение о данном этапе истории Таврина. При рассмотрении будем обращать внимание на информацию, выходящую за пределы даже не дивизии, а 30-й армии (с огромным допущением относительно возможностей ротного командира пребывать в курсе общеармейских событий). Высказывания Таврина изложены в соответствии с двумя документам ХХVII АК, результаты сведены в табличную форму[88]:

Далее по той же схеме рассмотрим другое информационное сообщение отдела 1ц XXVII АК от 4 июня 1942 года, излагающее полученные 1–4 июня в ходе допроса Таврина данные[89].

Помимо перечисленного, Таврин сообщил еще немало ошибочной или просто ложной информации, в частности о реактивной артиллерии Красной Армии. Например, он утверждал о существовании реактивных установок неизвестных калибров 45 и 120 мм, путал их дальность, ошибался в тактике применения, но как раз это вполне объяснимо высокой секретностью данного боевого средства.

В ходе допроса в разведотделе 9-й полевой армии Таврин сообщил и ряд других абсолютно не соответствующих действительности данных. Так, например, он утверждал, что «у нашего 1196-го полка задача взять подкоовообразный лес к юго-западу от Нелюбино, Тяплово, Кошкино и Халгино»[90]. Между тем все обстояло как раз наоборот. Командование дивизии вывело полк во второй эшелон (за 1198 сп) и не планировало для него никаких активных действий. Боевой приказ № 21 штаба 359-й сд от 30 мая 1942 года гласил:

«1196 сп во втором эшелоне дивизии занять и оборонять участок: р. Волга, /иск/ РАТОВО, /иск/ МОРЖЕВО, /РОП № 8, 9, 10, 11, 14, 15, 16/. Одной ротой занять и оборонять РОП № 7 — КРУИТИКИ — ПАЙКОВО. Подготовиться к отражению контратак противника в направлении ГУСЕВО — ВОРОБЬЕВО, СОЛОМИНО — ЛЕБЗИНО, ПОГОРЕЛКИ — КЛЕПЕНИНО, МТС — БАХМУТОВО. Продолжать совершенствовать участок обороны, создав прочную непроницаемую систему противопехотного и противотанкового огня»[91].

Как видим, процент не соответствующих действительности сообщений Таврина весьма велик, намного более половины общего массива его информации. И если в отношении артиллерии, авиации или конструкции танков ошибки можно с натяжкой объяснить некомпетентностью пехотного командира, то настойчивое акцентирование якобы полученного приказа о наступлении или подготовке к нему и явное завышение сил танковой группировки заставляет предположить, что это было не случайным явлением. В том же логическом ряду стоит и странная информированность командира пулеметной роты о событиях за пределами его дивизии (а в некоторых случаях — даже армии и фронта).

Один из отчетов о показаниях перебежчика Таврина

Карта с нанесенными по сообщению Таврина позициями частей советских войск

Перечисленные факты вызывают глубокое сомнение в правильности версии, гласящей, что Таврин был обыкновенным предателем и откровенностью старался заслужить доверие новых хозяев. Такой человек никогда не стал бы фантазировать и сообщать им недостоверные сведения (а большая часть им сообщенного было не просто недостоверным, а заведомо недостоверным для перебежчика), которые в ближайшие несколько дней опровергались ходом событий.

Схема из протокола допроса Таврина

Примечательно, что последние числа мая 1942 года оказались для частей немецкой 9-й полевой армии богатыми на сверхинформированных перебежчиков. Например, 5, 7 и 10-е информационные сообщения разведотдела 18-го Рейн-Вестфальского пехотного полка вермахта за апрель — май 1942 года гласили:

«Перебежчик лейтенант, командир разведгруппы стрелкового полка, сообщает о больших поставках западных союзников Советскому Союзу, главным образом через Иран, особенно танков, самолётов, грузовиков, никеля, алюминия, каучука и химикалий. В ходу английские и американские самолёты, которыми управляют русские лётчики. Канада пообещала большие количества зерна… Советы смогут якобы без больших усилий или ослабления экономики призвать в армию в общей сложности 16 миллионов солдат, включая тех, которые уже сейчас воюют… Руководство Красной Армии восхищено удивительной мощностью немецкой техники — авиацией и танками — и образцовым взаимодействием всей германской армейской организации. Однако перебежчик сомневается в том, что массовое применение всех этих военных средств немцами, как это было в первых месяцах войны (после высоких потерь зимой), всё ещё возможно и поможет»[92].

Сопроводительное письмо к отчету о показаниях перебежчика Таврина

Более чем странное сообщение. Во-первых, вызывает сомнение столь высокий уровень информированности пехотного лейтенанта в вопросах стратегических, относящихся к ведению войны в целом. Теоретически можно предположить, что перебежчик до направления на фронт долго служил в Генштабе, однако практически это немыслимо: секретоносителей такого уровня ни при каких обстоятельствах не направляли в окопы, а тем более в войсковую разведку. Еще менее вероятной представляется его причастность к работе до призыва в Госплане или ином аналогичном органе государственного управления, поскольку лейтенантом в войсковой разведке мог быть только достаточно молодой человек, без солидного стажа предыдущей деятельности. Поэтому со значительно большей вероятностью следует заключить, что подобная информация и соответствующие стратегические выводы были ему кем-то подсказаны. Самое серьезное внимание следует обратить на полностью недостоверные для описываемого периода сведения о южном пути ленд-лиза. Маршрут через Иран хотя и существовал, но его пропускная способность в апреле — мае 1942 года была крайне ограниченной, даже скромный показатель в 30 тысяч тонн в месяц был достигнут там лишь к октябрю, после существенной реконструкции коммуникаций. Это полностью исключает возможность того, что лейтенант ранее служил в советских частях, обеспечивавших безопасность южного пути, поскольку тогда он знал бы о совершенно неудовлетворительном состоянии путей сообщения к югу от советской границы. И уж, безусловно, с этой позиции он не смог бы сделать вывод об относительной важности этого пути по сравнению с северным. Похоже, что сообщенная перебежчиком информация являлась элементом стратегической дезинформации, предпринятой с целью отвлечь внимание немцев от полярных конвоев из-за их якобы незначительности для СССР. Впрочем, представляется сомнительным, что операция увенчалась успехом. Весной 1942 года в Иране действовали две крупные нелегальные резидентуры германской разведки: абвера (резидент — майор Бертольд Шульце-Хольтус, он же «Бруно Шульце») и СД-аусланд (резидент — штурмбаннфюрер СС Рихард Август, более известный как «Франц Майер»). Они располагали многочисленным агентурным аппаратом, были тесно связаны с местными оппозиционерами и направляли в Берлин исчерпывающую информацию о состоянии дел в стране. Естественно, инициаторы данной дезинформационной операции советской разведки в полном объеме знать этого не могли и попытались осуществить ее на Калининском фронте. Кстати, на полковом уровне операция имела успех. Безусловно, армейские разведорганы не были допущены к информации об обстановке в Иране и потому явно сочли перебежчика весьма интересным. Об этом свидетельствует включение его информации в три суточные сводки (№ 6, 7 и 10), то есть лейтенант находился в распоряжении разведки полка не менее шести дней, что значительно превышает установленные сроки работы с перебежчиками на этом уровне. Естественно, 6-я пехотная дивизия вермахта, в состав которой входил 18-й полк, располагала отделом 1ц. Следовательно, такая нетривиальная задержка перебежчика могла свидетельствовать лишь о том, что разведчики полка не желали отдавать его по инстанции и стремились отличиться в добывании максимально полной стратегической информации. У нас нет сведений о том, получили ли они соответствующие награды от руководства…

В завершение темы других перебежчиков в окрестностях Ржева отметим, что в феврале 1942 года там состоялся переход к немцам агента 4-го Управления НКВД СССР А. П. Демьянова («Гейне») в рамках известной оперативной игры «Монастырь».

Однако вернемся к информации Таврина. В ней есть примечательный фрагмент о крайне низком моральном духе советских войск и их отвратительном продовольственном обеспечении:

«Настроения в войсках очень плохие… Люди подчиняются только под упорным нажимом политических руководителей. Паек на человека в день 200 г хлеба, 30 — крупы, 30 г минерального жира (произведенного из нефти!)[93], 10 г табака, 10 г сахара, без мяса, без водки и без чая»[94].

Нетрудно посчитать, что названное Тавриным суточное количество продуктов имело суммарную энергетическую ценность не более 700 килокалорий, то есть ниже предела не только поддержания боеспособности, но и выживаемости. Для сравнения: в ноябре 1941 года в блокадном Ленинграде калорийность рабочего пайка составляла 1087 килокалорий, при этом уже с 25 декабря рабочие и ИТР получали по 350 граммов хлеба[95]. Зимой в окопах бойцы Ленинградского фронта получали по 500 граммов хлеба в день, при этом 15 % из них страдали от истощения[96]. Совершенно очевидно, что о 200-граммовом пайке в условиях спокойной обороны на Калининском фронте не могло быть и речи. Бойцы на передовой просто поголовно умерли бы в таких условиях. Приведенные Тавриным нормы более чем в 2,5 раза отставали от норм питания заключенных в лагерях, по поводу которых руководство НКВД било тревогу. Например, докладная записка на имя наркома НКВД СССР Л. П. Берии, составленная В. В. Чернышовым и И. А. Петровым, гласила:

«Хлеб — 600 гр.

Крупа и макароны — 80 гр.

Мясо, рыба — 80 гр.

Жиры и растительное масло — 13 гр.

Сахар — 10 гр.

Картофель, овощи — 500 гр.

Норма питания дает всего 1839 калорий и, по данным Центрального института питания Наркомздрава СССР, не обеспечивает работоспособность военнопленных и неизбежно приводит к истощению и заболеваниям»[97].

Действительная норма снабжения красноармейцев и начальствующего состава боевых частей Красной Армии в период с апреля по сентябрь в соответствии с приказом НКО СССР от 22 сентября 1941 года № 312 составляла 800 граммов хлеба, 20 граммов муки, 140 граммов крупы, 30 граммов макарон или вермишели, 150 граммов мяса, 100 граммов рыбы, 30 граммов комбижира и сала, 20 граммов растительного масла, 35 граммов сахара, 500 граммов картофеля, 170 граммов капусты, морковь, свеклу, лук, коренья, огурцы, соевую дезодорированную муку, 1 грамм чая плюс специи для приготовления пищи[98]. Безусловно, не везде и не всегда обеспечивалось выполнение этих норм, но в обычных условиях отклонения были незначительными. А за приведенные Тавриным показатели все руководство тыла фронта немедленно пошло бы под суд. Кстати, год спустя, причем при куда менее серьезных нарушениях, именно это и произошло. Приказ НКО от 31 мая 1943 года № 0374 «О результатах проверки положения дел с питанием красноармейцев на Калининском фронте», в котором зафиксированы случаи выдачи бойцам отнюдь не по 200, а по 500 граммов хлеба, был весьма жестким. В соответствии с ним начальник тыла КФ генерал-майор П. Ф. Смокачев снимался с должности и предавался суду военного трибунала, снимались с должности начальники тыла 39-й и 43-й армий, ряд военачальников получили взыскания. В личных беседах автора с ветеранами 1196-го сп и 359-й сд выяснилось, что, во всяком случае, в мае 1942 года войска получали хорошее, полноценное питание без перебоев. Непонятно, почему немецкие разведчики приняли на веру сообщенные Тавриным данные и некритически включили их в разведсводку без каких-либо комментариев. Трудно также понять, почему перебежчик без видимого смысла решил дезинформировать немцев относительно морального состояния и боеспособности советских солдат, разве что в подтверждение собственного заявления о плохом питании как одной из причин своего предательства.

В общем, судя по всем представленным материалам, в большинстве вопросов Таврин или обманывал немцев, или добросовестно заблуждался. Второе, на взгляд автора, крайне маловероятно, поскольку, как минимум, в вопросе якобы подготавливавшегося наступления и концентрации танков в полосе дивизии он излагал ложь. Все не соответствовавшие действительности утверждения перебежчика явно были направлены на создание у немцев впечатления сосредоточения ударных сил Красной Армии против Ржевско-вяземского выступа и скором переходе их в наступление. Возможным объяснением такой линии поведения является следование легенде, специально (и довольно неуклюже) составленной советской разведкой ради того, чтобы заставить противника усилить концентрацию своих сил на центральном участке фронта. Не исключено, что она была составной частью отчаянной попытки оттянуть часть сил вермахта из окружения Барвенковского котла и максимально облегчить положение Юго-Западного фронта.

В данном контексте целесообразно вспомнить и об истории старшего лейтенанта погранвойск Ивана Григорьевича Курбатова, до войны начальника заставы 47-го погранотряда, а затем командира взвода разведки в 247-й стрелковой дивизии (1-го формирования). После больших потерь в районе Ржева оставшиеся от дивизии подразделения были сведены в 916-й стрелковый полк, в котором Курбатов по-прежнему командовал разведвзводом. В октябре 1941 года старший лейтенант попал в плен и был помещен немцами в лагерь военнопленных в том же районе, где вошел к немцам в доверие и занял пост в лагерной администрации. В действительности Курбатов выполнял задание Особого отдела 30-й армии (начальник — капитан ГБ Мишин). Поставленные перед ним задачи в основном сводились к контрразведке и содействию организованному подполью в лагере. Однако существует обоснованное предположение о том, что в 1942 году Курбатов также был задействован и в продвижении дезинформации о якобы планировавшемся наступлении Красной Армии под Ржевом для воспрепятствования переброске германских частей с центрального направления на юг[99]. После войны разведчик был возвращен в кадры МВД (после окончания его лечения наркомат был преобразован в министерство) и длительное время работал в лагерях Главного управления по делам военнопленных и интернированных (ГУПВИ).

По мнению автора, приведенные эпизоды и обстоятельства позволяют выдвинуть аргументированную версию о вероятной принадлежности Таврина к агентурному аппарату спецслужб СССР и его участии в операции по дезинформированию противника в рамках общего плана советской разведки. Вариант с его авантюрными склонностями и обычным предательством менее доказателен, а третьего варианта просто не существует, потому на данном этапе эта гипотеза принимается в качестве рабочей, а позднее спектр возможных решений будет оценен более подробно.

Уже отмечалось, что показания Шило-Таврина у немцев совершенно не соответствовали поведению обычного перебежчика из-за несоответствия их реальному положению дел. Иными словами, они являлись дезинформацией, но очень краткосрочной, ложность которой должна была выявиться вскоре. Не может не возникать вопрос: на что рассчитывал перебежчик или пославшие его руководители? Они не могли не отдавать себе отчета в том, что дезинформация о подготовке Красной Армией наступления в первых числах июня 1942 года будет убедительно опровергнута фактами уже через несколько дней. Не исключено, что в стремлении обеспечить улучшение положения на ЮЗФ агента просто решили принести в жертву, полагая, что оттягивание даже одного полка вермахта из группы армий «Юг» с лихвой окупит такую потерю. Аналогичные случаи имели место в том же 1942 году с агентурой армейского уровня в Крыму, когда ничего не подозревавших офицеров направляли к противнику под видом перебежчиков и инструктировали их о необходимости сообщить немцам определенную информацию. Агенты не предполагали, что она абсолютно ложна и что обман неизбежно выявится несколько дней спустя. Они приносились в жертву общему тактическому замыслу с целью выиграть у противника хотя бы несколько суток.

Скорее всего, Таврин и представления не имел об обстановке за пределами 359-й дивизии и верил своим руководителям на слово. Вполне возможно, что ему даже поставили фиктивную задачу проникновения в агентурный аппарат спецслужб противника и внушили, что рассказанные им сведения послужат надежной гарантией доверия к перебежчику. Посмотрим, что произошло далее.

Немцы отнюдь не являлись некими доверчивыми существами, внушить которым нужную концепцию было легко и просто. И в деле военной разведки служба 1ц всегда вполне профессионально сопоставляла показания перебежчиков с иными источниками информации.

«Предположение о подготовке скорого сильного наступления с волжского плацдарма основывается прежде всего на показаниях перебежавшего старшего лейтенанта-украинца и других перебежчиков (курсив мой. — И. Л.). Показания старшего лейтенанта, несомненно, говорят, что он необычайно хорошо был ознакомлен с положением на плацдарме. Его данные о номерах дивизий совпадают с известными нам сведениями о противнике. Точно так же правильны его данные о вражеской артиллерии. Данные перебежчика подтверждаются информацией от войск на переднем крае — шумом моторов, перемещениями войск, возможными сменами частей и оживленным движением грузовиков. Однако против того, что скорое наступление предстоит в ближайшее время, говорят следующие факты:

a) Противник отвел из плацдарма 250 сд, 136 сбр, кроме того, похоже, также и 220 сд и 81 тбр.

b) Авиаразведка сообщает, что противник еще не достроил мосты через Волгу, да и приготовления к этому еще не закончены.

c) Авиаразведка пока не обнаружила никаких танков и больших перемещений войск, свидетельствующих о скором наступлении…

d) Показания перебежчика во многих отношениях невероятны. Например, сообщение о наличии 200 танков и 50 реактивных залповых установок является огромным преувеличением.

e) Подобные слухи о наступлении с большим использованием танков и подвозом подкреплений участились и на других участках фронта, например у Белого перед 16-й армией (курсив мой — И. Л.).

f) Общая картина, включая данные радиоразведки, не подтверждает однозначных признаков предстоящих в скором времени больших операций»[100].

Процитированный документ разведотдела штаба 9-й полевой армии был датирован 2 июня, когда немцы еще не пришли к заключению о правдивости или ложности главного утверждения перебежчика относительно предстоящей в ближайшее время крупной советской наступательной операции. Однако примерно через неделю стало ясно, что в данный момент и на данном участке фронта Красная Армия не способна на что-либо подобное. Лишь 17 июня на участке 6-й пехотной дивизии советские войска предприняли локальную атаку, скорее, разведку боем, силами стрелкового батальона при поддержке 9 танков Т-34 и авиации. И все. Судя по всему, попытка дезинформации успехом не увенчалась.

Даты на отчетах отделов 1ц относительно Таврина весьма близки друг к другу. Уже 31 мая штаб ХХVII корпуса рассылает в войска итоговые материалы допросов. На этой стадии внимание армейской разведки к перебежчику максимально, а потом оно резко сходит на нет, хотя его информация на протяжении еще некоторого времени все еще всплывает в документах. Похоже, уже в первых числах июня задачи войсковой разведки исчерпались, и в действие вступили совершенно иные факторы.

Интермеццо: Промежуточный Итог

На данной стадии пора подвести некоторые итоги и попытаться сделать определенные выводы относительно фигуранта нашего расследования в период, предшествующий его попаданию в плен, и в первые дни после этого. Вероятно, никто из читателей не сомневается в том, что мы имеем дело с совершенно неординарным случаем и что персона, обозначаемая нами как Шило, он же Таврин, имела весьма необычную судьбу. В общем виде, на момент его перехода через линию фронта ситуация могла быть одной из перечисленных:

1. Фигурант являлся личностью с криминальными и авантюристическими наклонностями, неоднократно арестовывался и бежал, нераскрытым был призван в Красную Армию, и все происходившее с ним случилось по этой причине и по его собственной инициативе.

2. Фигурант являлся глубоко законспирированным сотрудником (скорее всего, негласным, а не кадровым) одной из спецслужб СССР, и все происходившее с ним являлось результатом деятельности этого ведомства.

3. Фигурант являлся глубоко законспирированным сотрудником (скорее всего, негласным, а не кадровым) одной из спецслужб СССР, в определенный момент времени вышел из-под контроля и совершил ряд противоправных деяний, но затем вновь был разыскан и привлечен к сотрудничеству.

4. Фигурант являлся личностью с криминальными и авантюристическими наклонностями, неоднократно арестовывался и бежал, был раскрыт органами госбезопасности СССР, негласно арестован и в дальнейшем использован ими в оперативных целях.

5. Все происходившее с фигурантом являлось следствием невероятного стечения чьих-то ошибок, нераспорядительности, халатности и случайных процессов.

Как помнят читатели, в иностранной литературе бытовала еще одна версия, подхваченная некоторыми отечественными исследователями (Б. Соколов и др.) относительно того, что Таврин изначально являлся агентом германской разведки и не забрасывался в советский тыл в 1944 году, а наоборот, выводился из него после длительной и успешной разведработы. Эта гипотеза полностью опровергается имеющимися в распоряжении автора и приводимыми в настоящей книге советскими и трофейными документами, а потому не рассматривается ввиду своей очевидной ошибочности.

Начнем рассмотрение вариантов с последней, пятой версии. Как ни странно, она имеет определенный, и немалый, круг приверженцев. Некоторые люди в каждом единичном сомнительном случае усматривают отголосок обычных процессов и не воспринимают их в комплексе. Автор надеется, что две предыдущие главы дали читателям достаточно информации, опровергающей гипотезу об обыденности событий вокруг Шило-Таврина.

Наибольшее развитие в литературе получила первая версия. Собственно говоря, на протяжении длительного времени она была единственной вплоть до появления в 2008 году публикации автора на данную тему[101]. Эту версию назвать официальной нельзя по единственной причине: и КГБ СССР, и ФСБ РФ предусмотрительно уклонились от обнародования ее именно в этом статусе. Хотя, безусловно, благословение ведомства госбезопасности косвенно ощущалось и в публикациях со ссылкой на хранящееся в его архивах судебно-следственное дело, и в размещении соответствующих публикаций на официальном сайте ФСБ РФ, и в информационной табличке на выставке «90 лет военной контрразведке», и в скупых строчках секретного учебника ВКШ КГБ при СМ СССР, и во многом другом. Думается, в предыдущих главах приведено достаточно документальных данных и аргументов, опровергающих такое предположение. Ни один, даже самый хитрый и изворотливый уголовник не в состоянии сфальсифицировать документы в далеко отстоящих друг от друга географических регионах, нарушить основные принципы штабного и военкоматского делопроизводства и контрразведывательной практики, дирижировать работой военной разведки на армейском или фронтовом уровне, да к тому же и вносить путаницу и подделывать записи в военно-учетных документах уже после своего перехода к противнику, дотянувшись до них из немецкого лагеря для военнопленных. Дополнительно на мысль о надуманности этой версии настойчиво наталкивают четыре обстоятельства:

1. Отсутствие если не официальной, то хотя бы вразумительной информации об арестах и судимостях фигуранта при бросающейся в глаза легкости получения таких сведений.

2. Отсутствие реакции следствия на признание допрашиваемого в своих довоенных преступлениях.

3. Отсутствие инкриминирования ему преступлений по соответствующим статьям в обвинительном заключении и приговоре.

4. Отсутствие информации о предвоенных судимостях П. И. Шило и П. И. Таврина в ГИАЦ МВД РФ.

В комплексе все это делает крайне проблематичным принятие версии о хитром и изворотливом авантюристе, в дальнейшем ставшем перебежчиком и агентом СД. Внести ясность в этот вопрос могло бы только обнародование ФСБ документально подтвержденных сведений об арестах Шило, если таковые действительно имели место. К сожалению, пока на это нет и намека.

Несколько ближе к реальности четвертая версия, поскольку в этом случае перечисленные проблемы могли возникнуть в результате проведения соответствующих маскировочных мероприятий ОГБ. Однако в первую очередь ее принятию мешает известная читателю запись о получении Тавриным образования в Школе особого назначения УПО. В нее никогда не зачислялись лица с криминальным прошлым, да и само упоминание о подобном учебном заведении не могло появиться при зашифровке биографии агента. По указанной причине данная гипотеза также не может быть принята за рабочую.

По мнению автора, вторая версия, при всех ее очевидных изъянах, ближе всего к действительности. Несколько подрывает ее ряд странных разночтений в документах. При легендировании какой-либо операции любая спецслужба, наоборот, всячески стремится к исключению подобных явлений, способных насторожить тех, от кого все и шифруется. В данном случае это касается, в первую очередь, противоречивых сведений о призыве и разночтений в учетных документах 359-й стрелковой дивизии. Наоборот, стройная и продуманная легенда должна быть единообразной и сходиться даже в мелочах, ее задача — быть правдоподобной и трудно проверяемой. Иногда это даже оказывается излишне нарочитым. Известны случаи провала агентов, настороживших контрразведку отсутствием любых сомнительных и двусмысленных моментов в своем прошлом и идеальным состоянием личных документов. Здесь же, если мы действительно имеем дело с агентурной операцией советской спецслужбы, следует отметить необычную, из рук вон выходящую неряшливость и неаккуратность в ее подготовке.

По мнению автора, принадлежность Шило (Таврина) к аппарату советских спецслужб, даже с учетом перечисленных настораживающих моментов, все же является наиболее вероятным объяснением его предыстории и обстоятельств перехода к противнику. Похоже, что в действительности будущий террорист СД получил специальную подготовку еще в предвоенный период (скорее всего, в ШОН УПО), а на фронте в плановом порядке был заброшен через линию фронта в качестве агента советской разведки. При этом он мог быть агентом достаточно высокого уровня, возможно, даже спецагентом на уровне знаменитого Н. И. Кузнецова («Колонист»), хотя и с совершенно отличной от него судьбой. В противном же случае остается только предположить, что все руководство и штабы 1196-го стрелкового полка, 395-й стрелковой дивизии и их разведорганов, а также, возможно, разведорганов армии или даже фронта вкупе с контрразведкой одновременно сошли с ума. По мнению автора, эта возможность выглядит менее вероятной.

Третья версия является разновидностью второй, и к ней следует отнестись с большой осторожностью. Безусловно, в практике органов госбезопасности встречались и встречаются ситуации восстановления работы с вышедшим из-под контроля агентом, но в данном случае такой поворот событий маловероятен. Восстановление работы с Шило (Тавриным) в данном случае могло иметь место лишь под принуждением, а это заведомо исключало возможность его направления к немцам с разведывательной миссией из-за крайней ненадежности подобных агентов. По мнению автора, от этой версии следует отказаться.

Противники предположения о принадлежности Таврина к негласному аппарату советских спецслужб обращают внимание на отсутствие упоминания об этом в открытых материалах дела и иных документах. Однако система учета агентуры в СССР в поздний период Великой Отечественной войны исключала попадание в уголовное дело информации о принадлежности подследственного к агентурному аппарату госбезопасности, военной разведки, военной контрразведки, разведки погранвойск и т. д. Рассмотрим механизм ее действия в данном аспекте.

Любой арестованный подлежал обязательной проверке по учету агентуры, для чего оперативное подразделение госбезопасности, осуществившее арест (уточним, не задержание, а именно арест), направляло в учетно-архивный отдел «А» НКГБ СССР или соответствующие подразделения НКГБ союзных республик, краев или областей требование, в графе «Цель проверки» которого проставлялась литера «а». Параллельно аналогичное требование направлялось и в систему НКВД, но в нем уже цель проверки не указывалась. В случае, когда арестованный мог проходить под несколькими фамилиями (Шило, Таврин и т. д.), на каждую из них составлялось отдельное требование. Базисные принципы конспирации категорически запрещали создавать даже малейшую угрозу расконспирирования действующего негласного аппарата, поэтому учетные подразделения при установлении факта пребывания проверяемого в списках действующей агентуры ничего об этом не сообщали запрашивавшему, а ограничивались проставлением на оборотной стороне его требования штампа «Проверка произведена». Такой же штамп ставился и в случае отсутствия проверяемого лица в агентурном аппарате как на момент проверки, так и в прошлом, поэтому даже в случае попадания исполненного документа в посторонние руки расконспирирование исключалось. Но в первом случае подразделения «А» до выдачи ответа направляли письменные уведомления в оперативные отделы, в которых состояли на связи проверяемые, о том, кто, когда и с какой целью их проверяет. Эти уведомления регистрировались в специальных журналах и потом приобщались к личным делам проверявшихся по учетам агентов с отметкой о том, какие меры были приняты в связи с этим. На практике получивший такое уведомление мог оставить его без ответа или же ответить по месту запроса, что по данному поводу следует обратиться в такое-то оперативное подразделение к такому-то работнику. В обоих случаях запрашивавший понимал, что предмет его запроса был агентом, резидентом, содержателем конспиративной или явочной квартиры, входившим в негласный аппарат госбезопасности. Однако, по большому счету, это ничего не меняло. Если только арестованный оперативный источник не имел совершенно особой ценности, вступал в действие принцип, согласно которому принадлежность к агентурному аппарату не освобождала его от уголовного наказания.

Порядок уведомлений о лицах, ранее состоявших в агентурном аппарате (к каковым, скорее всего, относился и Таврин), был иным. Подразделения «А» НКГБ в этих случаях выдавали краткую справку: «Личное дело архивный № …» без сообщения иных подробностей. Однако в любом случае никакая справка, никакой документ, расшифровывающий действующего или бывшего агента, не могли быть приобщены к уголовному делу, за исключением случаев, когда это было необходимо для изобличения лица в его преступной деятельности. Даже прокуратура не имела доступа к материалам личных и рабочих дел агентов, а в исключительных случаях, когда эти данные должен был увидеть прокурор, осуществляющий надзор за следствием в органах госбезопасности, его знакомили с ними в помещении НКГБ без права делать выписки.

Отдельный, самостоятельный учет агентуры велся в органах военной разведки, пограничной разведки и военной контрразведки. Агенты органов госбезопасности, призванные в ряды Красной Армии, помимо их личных и рабочих дел, учитывались также в дополнительных карточках учета агентуры (ДКУА), которые передавались в соответствующие подразделения военной контрразведки. В эти спецслужбы и оперативные органы надлежало давать самостоятельные запросы, но процедура в общем была идентична описанной.

Поскольку в случае с Тавриным компрометирующих материалов вполне хватало для его осуждения, то установление прошлой принадлежности подследственного к агентурному аппарату госбезопасности не усугубляло и не облегчало его положение, не принималось во внимание в ходе следствия и никак не отражалось в материалах уголовного дела. Именно поэтому этих данных там нет и быть не могло, обвиняемого судили не как изменившего агента разведки, а просто как обычного военнослужащего.

Безусловно, бесспорное заключение о принадлежности Шило (Таврина) к негласному аппарату органов государственной безопасности или военной разведки можно было бы вынести исключительно на основании знакомства с его личным и рабочим делами или, на худой конец, с учетной карточкой формы 3. Естественно, это противоречит действующему законодательству, а потому абсолютно нереально. Альтернативным вариантом является официальное подтверждение конкретной спецслужбы, которая вольна либо давать таковое, либо не давать, либо даже дать дезинформацию по данному предмету, что и происходило неоднократно. И в данном случае, когда КГБ СССР/ФСБ РФ столько десятков лет скрывали и скрывают от общественности подлинные материалы дела, рассчитывать на адекватный ответ от них не следует, а суждение приходится выносить на основании косвенных данных. Именно это вызывает возражения со стороны ряда оппонентов данной теории, полагающей ее бездоказательной. В связи с этим следует разобраться, какое именно подтверждение может считаться в данном случае достоверным и достаточным. Каждый читатель должен самостоятельно решить, считает ли он перечисленные в настоящей книге доказательства достоверными и исчерпывающими, и вынести собственное суждение, которое может быть разным у разных людей. Автор же, скорее, склоняется к выводу о работе фигуранта на спецслужбы СССР, хотя и отдает себе отчет в том, что ряд фактов в его деле выглядит с этой точки зрения весьма двусмысленно, а некоторые даже противоречат ему. Тем не менее, массив косвенных доказательств принадлежности Шило (Таврина) к негласному аппарату советских спецслужб весьма обширен, демаскирующие признаки довольно красноречивы. А поскольку контрразведка обычно оперирует именно признаками, а не доказательствами, игнорировать такое было бы ошибкой. Крайне прискорбно то, что современные органы государственной безопасности столь упорно хранят тайну своих архивов, хотя само судебно-следственное дело № 5071 и не столь интересно ввиду слабой информативности о действительных пружинах данной истории. В дальнейшем исследование будет осуществляться именно с этой позиции, с одновременной констатацией сомнительных и противоречащих ей обстоятельств, когда таковые будут иметь место.

Итак, автор высказался в пользу предположительной принадлежности Шило (Таврина) к негласному аппарату советской разведки, но останавливаться на простой констатации этого факта нельзя, следует попытаться выяснить, чьим именно агентом он мог бы быть в 1942 году? Разведка есть понятие обобщенное, каждый агент работает на конкретный разведорган, входящий в состав того или иного ведомства. В период Великой Отечественной войны не могло быть агента вообще, а мог быть, к примеру, агент разведотдела 18-й армии, агент 2-го отдела НКВД БССР, агент УНКГБ по Ленинградской области, агент разведотдела Черноморского флота, агент 2-го (Западного) отделения чекистско-разведывательного отдела управления войск НКВД СССР по охране тыла действующей Красной Армии, агент 2-го (оперативного) управления Главного управления по делам военнопленных и интернированных или агент УКР «СМЕРШ» 1-го Прибалтийского фронта. Личные и рабочие дела агентов времен войны и до сих пор остаются тщательно охраняемой тайной, поэтому установить орган, по заданию которого Таврин мог перебрасываться в немецкий тыл, можно лишь по косвенным признакам, но при этом, как ни парадоксально, довольно точно. И начать следует с возможного круга задач, очерченного агенту.

Понятно, что дезинформация относительно сил и намерений советской стороны могла быть направлена к немцам в первую очередь по линии военной разведки. Однако в описываемый период времени агентурные возможности органов госбезопасности неоднократно использовались в интересах военного командования, причем самим агентам часто даже не сообщали о передаче их из ведения одной спецслужбы в другую. К маю 1942 года агентурная разведка в оперативном звене велась на уровне разведывательных отделов штабов фронтов, армий и некоторых дивизий (359-я сд не относилась к их числу).

На данном этапе следует вспомнить, что агент-дезинформатор мог быть подведен к противнику в двух случаях. В первом, более незатейливом, его задачей являлось простое доведение специально подготовленных сведений до противника, и не более того. Агентов такого уровня обычно забрасывали разведорганы фронта в рамках общего плана дезинформации, наряду с имитацией усиленного радиообмена штабов, демонстративной переброской боевой техники и иными аналогичными дезинформационными мероприятиями. Вторая категория агентов была намного важнее и изощреннее, их переход к противнику являлся только начальной стадией долгой операции, преимущественно по внедрению в разведорганы противоборствующей стороны. В этом случае все действия с ними проводились в рамках дела оперативной игры, непременно включавшего план всей операции, легенду вывода и прочие обязательные компоненты. Но в обоих случаях ни командование части, ни ее органы военной контрразведки не информировались о происходящем, а самого агента знали лишь офицеры оперативного пункта, непосредственно осуществлявшего заброску, и то абсолютно без деталей. Секретность операции превалировала над всем, и для сослуживцев и командования исчезнувший военнослужащий числился просто пропавшим без вести, его семья о действительном положении дел также не уведомлялась.

Особо отметим, что агенты, выполнявшие разовое задание по дезинформации противника относительно сил или предстоящих действий советских войск, на стадии подготовки получали четкие инструкции по поведению в плену. Они не должны были предпринимать никаких активных действий, не привлекать к себе внимания, а просто находиться в лагере военнопленных. Агенты же, забрасывавшиеся с целью внедрения в разведорганы противника или оккупационную администрацию, обязательно должны были выделяться из общей среды, чтобы подставиться под вербовку в рамках замысла оперативной игры.

Показательным в этом отношении будет являться анализ поведения Таврина в германском плену на его первой стадии, после дачи показаний фронтовым разведорганам. Оказавшись там, агент мог выбрать одну из нескольких линий поведения. Помимо бесхитростного сидения в лагере для военнопленных, он мог попытаться попасть в число так называемых «хиви» (от немецкого Hilfswillige — добровольный помощник) — нестроевых служащих вермахта, выполнявших функции санитаров, ездовых, поваров, водителей автотранспорта, подносчиков патронов, реже посыльных, связных или саперов. Такая легализация давала агенту возможность постоянно находиться в расположении какой-либо из дивизий и систематически собирать разведывательную информацию, хотя и не особо ценную. В этом могла быть заинтересована военная разведка, но продвигаться по данному направлению Таврин не стал.

Перебежчик мог попасть в состав одного из «восточных батальонов» (Ostbataillon), формирование которых началось в ноябре 1941 года в группе армий «Митте» («Центр»), а впоследствии с разрешения ОКВ — и по всему Восточному фронту. Эти структуры, численностью до 200 человек, использовались для охраны тыла германских войск. Ценность внедренного туда агента была для советской разведки в любой ее ветви и любом звене ничтожна. Помимо охранных, существовали также боевые и специальные восточные батальоны. Внедрение агента в них имело реальные разведывательные перспективы, однако таковые полностью обесценивались практической невозможностью поддержания связи с разведорганом.

Таврин сдался в плен на рубеже мая и июня 1942 года, еще до предательства генерал-лейтенанта А. А. Власова, что автоматически исключало из списка возможных задач агента столь популярное в дальнейшем направление внедрения в РОА. По понятным причинам не мог Таврин попасть и в какое-либо национальное формирование, равно как и в укомплектованную эмигрантами часть.

Зато с довольно высокой вероятностью можно было спрогнозировать интерес к перебежавшему к противнику офицеру со стороны абвера или СД, что открывало перед агентом широчайшее, хотя и крайне рискованное поле деятельности. Это направление обеспечивало выполнение задач по наступательной контрразведке и потому относилось к сфере исключительной компетенции НКВД. В этом случае версия о возможной принадлежности Таврина к военной разведке отпадает полностью по причине того, что действовавшие за линией фронта диверсионно-разведывательные части и подразделения разведотделов фронтов не оперировали агентами контрразведывательной направленности.

Ему можно было также осесть в органах местной оккупационной администрации, что тоже входило в список приоритетов зафронтовой разведки НКВД.

Остальные возможности (остаться на привилегированном положении в системе лагерей для военнопленных, уйти в гражданскую жизнь) не рассматриваются ввиду их малой вероятности и бесперспективности для разведки любого уровня.

Теперь вкратце оценим под этим углом зрения действия, фактически совершенные Тавриным в немецком плену. Он принял предложение о сотрудничестве с СД. Далее будет показано, что, судя по всему, на данном этапе агент был раскрыт и перевербован. Примечательно, что и после этого его дальнейший путь не изменился. Это, скорее всего, свидетельствует о том, что начавшие игру с противником специалисты СД не собирались совершать резкие маневры и стремились не насторожить советскую сторону изменениями в линии поведения агента. Он якобы по собственной воле отказался от возможности попасть в формирования РОА и отбыть на относительно спокойные Балканы, зато почему-то с готовностью принял опаснейшее задание по убийству Сталина, то есть СД продемонстрировала принятие выработанной для него в СССР линии поведения. Все это дополнительно подтверждает именно контрразведывательную направленность первоначального задания, полученного Тавриным перед заброской в немецкий тыл. А это означает, что он c высокой степенью вероятности являлся агентом органов государственной безопасности, непосредственно ответственных за агентурное проникновение в разведслужбы противника.

В рассматриваемый промежуток времени военная контрразведка своих агентов за линию фронта забрасывала исключительно редко. Особые отделы НКВД некоторых армий и фронтов действительно сформировали в своем составе 6-е отделения, предназначенные для проведения зафронтовых операций. Но они по преимуществу относились к категории «активной разведки», то есть представляли собой боевые группы, сориентированные на налеты, захваты пленных и документации и (реже) формирование партизанских отрядов. Нестыковка с лейтенантом ГБ Васильевым, если, конечно, таковая действительно имела место, дополнительно свидетельствует о непричастности ОО к данной операции. Положение несколько изменилось после лета 1942 года, то есть уже после ухода Таврина, а до того в Наркомате внутренних дел зафронтовой контрразведывательной работой с 18 января 1942 года реально и систематически могла заниматься единственная структура — 4-е (зафронтовое) управление НКВД СССР во главе с П. А. Судоплатовым, созданное на базе существовавшего до этого 2-го отдела наркомата. Зачастую упускается из виду, что оно отнюдь не только ведало террором и диверсиями на временно оккупированной противником территории СССР, но и решало серьезные разведывательные и контрразведывательные задачи. В сфере контрразведки ему совместно с Особыми отделами надлежало устанавливать места дислокации разведывательно-диверсионных и контрразведывательных органов и школ немецких спецслужб, их структуру, численный состав, систему обучения агентов, пути их проникновения в части и соединения РККА, партизанские отряды и советский тыл; выявлять вражеских агентов, подготавливаемых к заброске или заброшенных в советский тыл для проведения шпионско-диверсионной и террористической деятельности, а также оставляемых в тылу советских войск после отступления немецкой армии; устанавливать способы связи агентуры противника с ее разведцентрами; разлагать части, сформированные из добровольно перешедших на сторону врага военнослужащих РККА, военнопленных и насильственно мобилизованных жителей оккупированных территорий; ограждать партизанские отряды от проникновения вражеской агентуры. Управление и его подразделения должны были внедрять проверенную агентуру в создаваемые противником на захваченной территории антисоветские организации, разведывательные и административные органы. Полученные данные о подготовке и заброске на советскую территорию агентов и действиях изменников подлежали передаче во 2-е (контрразведывательное) и 3-е (секретно-политическое) управления НКВД для дальнейшего использования.

Подготовка контрразведывательных агентов, гарантированно сталкивавшихся с весьма опасным противником в лице германских спецслужб, велась отдельно и с большей тщательностью, но, увы, по шаблону. Впоследствии Судоплатов вспоминал:

«В самые кратчайшие сроки были отработаны основные варианты легендирования нашей агентуры для работы в тылу противника… Были разработаны пять основных вариантов внедрения в органы оккупационной администрации, в профашистские «добровольческие» формирования и в немецкие спецслужбы.

Первая легенда. К противнику попадает офицер Красной Армии, захваченный в ходе боевых столкновений.

Вторая. Немцы подбирают раненого советского солдата или офицера, которым не была оказана медицинская помощь.

Третья. Офицер или военнослужащий Красной Армии — дезертир — сдается немцам на передовой линии фронта.

Четвертая. Парашютист Красной Армии, сброшенный в тыл противника, добровольно сдается немецкому военному командованию.

Пятая. Беженец немецкого происхождения, «фольксдойче», перешедший на оккупированную территорию через линию фронта, предлагает немцам свои услуги»[102].

Вспомним, что именно с третьим вариантом, дополненным также шаблонной версией о преследовании со стороны властей по причине национальности и происхождения, и отправился через линию фронта Таврин.

Областные 2-е, а позднее 4-е отделы УНКВД отрабатывали схожие задачи. Функции их 1-х отделений формулировались как «внедрение агентуры НКВД в разведывательные и административные органы противника, в создаваемые на оккупированной территории антисоветские объединения, подготовка и посылка маршрутной агентуры и подбор агентуры для продвижения на собственную территорию противника»[103]. В списке же задач всего областного 4-го отдела к переходу Таврина имеют отношение даже не один пункт, а два:

«3. Внедрение проверенной агентуры НКВД в создаваемые противником на захваченной территории антисоветские организации и действующие там разведывательные и административные органы.

4. Подбор и переброска квалифицированной агентуры НКВД на оккупированную территорию в целях дальнейшего продвижения на собственную территорию Германии и других европейских стран»[104].

Обратим внимание, что данные задачи следовало решать средствами не простой агентуры, а проверенной и квалифицированной. Посмотрим, насколько мог Таврин соответствовать данным критериям.

В сообщении НКВД СССР, НКГБ СССР и ГУКР «СМЕРШ» НКО СССР от 30 сентября 1944 года № 4126/М в Государственный Комитет Обороны о задержании немецких агентов, заброшенных в советский тыл с целью совершения террористических актов против руководителей ВКП(б) и Советского правительства, говорится об опознании фальшивого майора как Таврина лицами, знавшими его по Свердловской области. Это означает, что как минимум с 1939 или 1940 года (после приобретения фигурантом данной фамилии) до начала войны он уже мог скрываться под этой легендой. Если это и в самом деле так, то будущий террорист мог находиться в негласном аппарате НКВД уже тогда. Существует и иная вероятность: он мог быть в действительности именно Тавриным, а фамилия Шило относилась к его легенде. В этом случае стаж сотрудничества агента с ОГБ был бы еще большим. Судя по ряду аналогичных агентурных операций, он мог вербоваться и готовился не по линии разведки, а по линиям КРО или СПО. Но еще более вероятной представляется его специализация по оперативной разработке хищений драгоценных металлов, являвшихся объектом оперативного обслуживания органов госбезопасности. Вот в данную логическую схему прекрасно вписывается документально доказанная работа агента в тресте «Уралзолото». Кроме того, это вполне объясняет его поверхностную и не слишком удачную зашифровку, результатом которой явились все странности и нестыковки его предвоенной биографии, а точнее, легенды. Ведь конспирировать Шило-Таврина требовалось для того, чтобы зашифровать его не от иностранных спецслужб, а от граждан СССР, лишенных контрразведывательных возможностей государства. Невозможно определить, насколько успешной была работа агента по этой линии, но очевидно, что после 22 июня 1941 года ее пришлось резко изменить. Начало войны изменило всю систему работы с агентурой, перестроило линии и направления оперативной работы и сориентировало их в соответствии с новыми реалиями. 1 июля 1941 года была издана директива НКГБ № 168 о задачах органов госбезопасности в условиях военного времени. Она, в частности, предписывала:

«2. Из нерасшифрованной агентурно-осведомительной сети… составить отдельные резидентуры, которые должны вести активную борьбу с врагом.

В резидентуры… агентурно-осведомительной сети нужно выделять проверенных, надежных, смелых, преданных делу партии Ленина — Сталина людей, умеющих владеть оружием, организовывать осуществление поставленных перед ними задач и соблюдать строжайшую конспирацию.

3. В целях зашифровки этих работников необходимо заранее снабдить их соответствующими фиктивными документами…»[105].

Судя по установленным извилистым этапам пути Таврина до мобилизации и странностям его тылового и фронтового жизненного пути, все это время он мог пребывать в негласном аппарате госбезопасности, после призыва готовиться к заброске через фронт и, следовательно, иметь достаточную для выполнения такого задания квалификацию. О проверенности нечего и говорить, стаж его сотрудничества с разведкой (или же контрразведкой) должен был насчитывать уж точно не один месяц и, скорее всего, не один год. В случае любых сомнений в надежности агента его заброска, безусловно, была бы отменена, а сам он как секретоноситель высокого уровня отправился бы либо обратно в тыл, либо в лагерь.

Перечисленные факты и умозаключения позволяют с высокой степенью вероятности предположить его принадлежность по состоянию на май 1942 года к агентурному аппарату именно 4-го управления НКВД СССР или же оперативно подчиненного ему 4-го отдела Управления НКВД по Калининской области. При этом характер контрразведывательной направленности полученного Тавриным задания хотя и скрыт за соответствующей моменту дезинформационной операцией, но явно прослеживается в его последующих действиях. Все это прекрасно вписывается в общую линию действий на данном направлении, позднее почти полностью перехваченную военной контрразведкой у НКГБ. Ее четко и стройно описала справка 2-го отдела УКР «СМЕРШ» 3-го Белорусского фронта о результатах зафронтовой работы за период с 1 октября 1943 г. по 1 апреля 1944 г.

«Характер заданий зафронтовой агентуре обуславливается объектом, куда намечено внедрение агента, объективными возможностями последнего и личными данными.

Агентуре, направляемой в разведывательные органы противника… в большинстве случаев даются задания по созданию агентурной базы в данном разведоргане путем вербовки конкретных просоветски настроенных лиц из официального состава и обслуживающего персонала для склонения разведчиков, не имеющих намерения выполнять заданий немцев, на явку с повинной в советские органы и сбора сведений о подготовляемой и подготовленной агентуре.

<…>

В задание всех направляемых агентов, как правило, входит сбор контрразведывательных данных об официальном и негласном составе разведывательных, контрразведывательных и полицейско-карательных органов противника.

Как правило, при направлении агентуры в тыл противника, исключая перевербованных немецких агентов, она инструктируется о поведении не только в том объекте, куда намечается внедрение агента, но и по другим линиям — на случай, если агент попадет в лагерь военнопленных, разведку, контрразведку, карательные формирования и т. п.»[106]

Как видим, практически все в линии поведения Шило-Таврина на первом этапе пребывания в немецком плену вписывается в эти обозначенные рамки.

Впрочем, в данном случае возможен и некий компромиссный, своего рода промежуточный вариант. Как раз весной 1942 года существовало достаточно тесное взаимодействие в агентурных операциях между разведорганами Красной Армии и НКВД. В частности, в мае и июне данного года хорошо документированы факты совместной заброски глубинных разведчиков 4-м отделом НКВД Крыма и разведотделом штаба 47-й армии, в первую очередь именно с целью дезинформации противника. Притом агентура зачастую использовалась с заведомым расчетом на ее неизбежный провал и попадание к противнику соответствующих дезинформационных сведений и документов. Известно, например, сознательное жертвование агентом НКВД Я. И. Кацыкой «ради внедрения легенды о подготовке нашими войсками десанта в июне — июле 1942 года»[107]. Все это неизбежно наводит на параллели с рассматриваемым в данной книге делом.

Далее следует выяснить, кто именно занимался практической стороной переброски Таврина через фронт. Вне зависимости от того, являлся ли он агентом центрального аппарата наркомата или УНКВД, перебрасывать его должны были силами оперативного пункта, созданного УНКВД на линии фронта. Эти разведорганы обслуживались пятью или шестью оперативными работниками разведотдела областного управления с радистом и предназначались для обеспечения связи с партизанскими отрядами, разведгруппами и переправки отдельных агентов, групп и отрядов через линию фронта. Способами доставки являлись парашютный, посадочный или, как в нашем случае, проникновение по земле через линию фронта. Последнее могло осуществляться скрытно или же в открытую, под видом перебежчика. Пункты всегда действовали в хорошей связке с армейскими разведорганами, без содействия которых у чекистов возникала масса проблем. Если агенты-одиночки еще как-то могли просачиваться через фронт относительно спокойно, то с проходом диверсионных и разведывательных групп без такого согласования зачастую возникали проблемы, вплоть до удара по ним советской авиации на территории противника. Во избежание этого все групповые переброски совершались только с ведома и разрешения начальников разведотделов штабов соответствующих армий. Ситуацию с переходом к немцам офицера, находившегося в разведке, переправочный пункт также должен был осуществлять только во взаимодействии с разведотделом воинской единицы, направлявшей данную группу через фронт. Командир подразделения получал соответствующий инструктаж от представителя разведотдела армии. После выполнения боевой задачи разведчики немедленно уходили, поскольку якобы добровольно сдавшийся в плен перебежчик должен был сообщить о них немецкому командованию.

Подытоживая все сказанное, с достаточно высокой степенью достоверности можно предположить, что переход к противнику командира пулеметной роты 1196-го полка 359-й стрелковой дивизии старшего лейтенанта Петра Ивановича Таврина в действительности, скорее всего, являлся операцией по заброске агента, проведенной либо 4-м отделом НКВД СССР, либо 4-м отделом УНКВД по Калининской области с использованием возможностей разведуправления Калининского фронта и отчасти в его интересах. Похоже, что дальнейшее развитие событий оказалось для советской контрразведки совершенно неожиданным.

У немцев

По ту сторону фронта после отбытия из прифронтовой полосы Таврина, как и любого добровольно сдавшегося, прежде всего должны были отделить от остальных пленных, путь которых в 1942 году также лежал в ближайший лагерь сбора военнопленных (Auffangslager, он же ауфлаг). Но там перебежчики содержались в отдельном бараке, без права контакта с остальными военнопленными. Таких лагерей в тыловой зоне 9-й полевой армии вермахта было два, оттуда пленные через фронтовой сборный лагерь (фронт-шталаг, Frontstammlager fuer Gefangene) отправлялись в расположенный далее в тылу дулаг — транзитный или пересыльный лагерь (Durchgangslager). Все эти учреждения находились в подчинении командований охранных дивизий и тыловых районов групп армий, то есть относились к действующей армии.

После недолгого пребывания в дулаге практически любой бывший командир Красной Армии направлялся в один из офицерских лагерей — офлагов (Offizierslager), являвшихся структурными подразделениями уже не действующей армии, а армии резерва, и группировавшихся по военным округам. В зависимости от плановой численности военнопленных (100–1500, 1500–2500, 2500–5000 и свыше 5000 человек) они укомплектовывались персоналом численностью от 79 до 190 человек и 4 собаками, структура управления офлага включала штаб, а также отделения или группы распределения работ, медицинское, контрразведки и цензуры (оперчасть) и административное. Охрану тыловых лагерей осуществляли части ополчения.

Этот этап пути фигуранта нашего расследования можно довольно детально проследить по документам. Хранящиеся в Центральном архиве Министерства обороны Российской Федерации трофейные лагерные карты оказались неоценимым по важности источником информации, позволившим конкретизировать некоторые сведения.

Для более полного и точного представления следует кратко описать действовавшую в рейхе систему учета военнопленных. На них оформлялись персональные карточки учета формы I (основной документ), формы II (учет регистрации направления военнопленного на внешние работы), формы III (учет пребывания военнопленного в рабочих командах в пределах лагеря), а также так называемые «зеленые карты». Последние получили свое наименование по цвету бумаги их бланков и направлялись в Регистрационную службу вермахта (WASt). Эти весьма краткие документы заполнялись пленным собственноручно или с чьей-либо помощью на русском и немецком языках и выполняли роль учетных документов этой службы в рамках распоряжения «Сообщения о русских военнопленных в WASt», изданного 2 июля 1941 года в ответ на заявление Советского правительства от 24 июня 1941 года в Международный Красный Крест о своей готовности сообщать фамилии лиц, попавших в плен. В нашем распоряжении имеются две помеченные красной диагональной полосой (знак принадлежности к офицерскому составу) «зеленые карты» и одна персональная карточка учета формы I на Таврина-Шило.

После уже описанных обязательных допросов перебежчик, по утверждению А. Михайлова (иные подтверждения этого отсутствуют), попал сначала в расположенный неподалеку Сычевский пересыльный лагерь. Был ли он там в действительности — неизвестно, зато с 15 июля 1942 года, что явствует из лагерной карты, наш фигурант уже находился в очень примечательном лагере в Восточной Пруссии (позднее Польше). Различные историки именуют его по-разному: и опросным лагерем, и особым лагерем в крепости Бойен, и офицерским лагерем в Лётценской крепости. Эта весьма своеобразная структура даже не имела собственного номера в системе германских лагерей военнопленных и при административном подчинении I военному округу фактически пребывала в подчинении оперативной разведки Главного командования сухопутных войск (ОКХ) — отдела «Иностранные армии Востока» (ФХО, 12-й отдел). Лагерь работал с особыми военнопленными, каковых насчитывалось в нем в пределах 500 человек, практически все из которых были офицерами Красной Армии.

Все известные исследователи данного дела со ссылкой на протоколы допросов Таврина после задержания и доставки в Москву в 1944 году единодушно утверждают, что именно в Лётцене он познакомился с человеком, сыгравшим в его судьбе значительную и роковую роль. 32-летний Георгий Николаевич Жиленков имел за плечами завидную карьеру, хотя начинал ее весьма обыденно, с должности помощника слесаря в Воронеже. Впрочем, для рано осиротевшего крестьянского сына, в дальнейшем беспризорника, и это было вовсе не так плохо. В 19-летнем возрасте он навсегда распрощался с обработкой металла и оказался на комсомольской работе, где, судя по всему, проявил себя с положительной стороны. Во всяком случае, уже через семь месяцев Жиленков возглавил производственный отдел Воронежского обкома ВЛКСМ, затем окончил техникум и далее трудился только на руководящих комсомольских, хозяйственных и партийных должностях. В 1939 году был награжден орденом Трудового Красного Знамени, в следующем году стал вторым секретарем Ростокинского РК ВКП(б) Москвы и членом Московского горкома партии, а с началом войны в приравненном к генеральскому звании бригадного комиссара стал членом Военного совета 32-й армии. Его блестящая карьера прервалась в октябре 1941 года, когда Жиленков попал в плен под Вязьмой и, скрыв должность, звание и фамилию, очутился в 252-й пехотной дивизии вермахта в качестве «хиви» — шофера «Георгия Максимова». 23 мая 1942 года был предан, арестован, на допросе дал признательные показания и заявил о разочаровании в советской системе и стремлении бороться с ней.

Г. Н. Жиленков (на переднем плане)

Немцы не могли пренебречь таким подарком и отправили Жиленкова в ставку Главного командования сухопутных войск, где прикомандировали его к отделу пропаганды. В дальнейшем перебежчик сделал карьеру в Комитете освобождения народов России (КОНР) и дослужился там до должности помощника начальника штаба, курировавшего, в частности, разведку, а также возглавлял главное управление пропаганды КОНР и являлся официальным главным редактором газеты КОНР «Воля народа». Фактически он являлся главным идеологом и пропагандистом власовского движения, и это было прекрасно известно советским органам государственной безопасности. После войны попал в американский плен, был выдан СССР, 1 августа 1946 года приговорен к смерти и повешен вместе с А. А. Власовым. Однако все это случится позднее, а пока Жиленков ожидал своей участи в относительно комфортных условиях крепости Лётцен, где с ним в июле 1942 года якобы и познакомился отправленный туда же Таврин. Утверждалось, что бывший старший лейтенант пришелся по душе бывшему бригадному комиссару, однако в данный момент последний мог помочь ему только советом, а вскоре был увезен из крепости. Следует отметить, что жизненный путь Таврина после окончания допросов на фронте и до попадания в Лётцен по документам не установлен. Неизвестно также, по какой именно причине он попал в опросный лагерь и чем конкретно заинтересовал оперативную разведку ОКХ. Трудно сказать, всплывут ли когда-нибудь документы, проливающие свет на эти вопросы. Ясно лишь то, что с 15 июля по самый конец октября 1942 года он находился в Лётцене — и все.

Лагерная карта Жиленкова

Как мы помним, Таврин, пользуясь традиционной легендой, назвался сыном дореволюционного армейского полковника (с его собственных слов) и утверждал, что перебежал к противнику из-за преследований со стороны властей, в том числе и по национальному признаку (как указано в трофейных документах). Однако провести немцев было трудно, они прекрасно знали, что действительно преследуемые советские граждане получали от власти не офицерские звания и секретные допуски, а нечто совершенно противоположное. Судя по всему, в провале Таврина, повлекшем его перевербовку СД и все дальнейшие связанные с этим события, существенную роль сыграл шаблон, по которому зачастую составлялись легенды забрасываемых агентов в начальный период войны. Германская контрразведка уже привычно отфильтровывала и раскрывала перебежчиков, которые заявляли о своем дворянском, кулацком или ином сомнительном с точки зрения советской власти происхождении, либо уверяли следователей, что они или их родственники в свое время пострадали от репрессий или принадлежат к угнетаемой этнической группе. Немцы не могли не заметить, что Таврин, скорее всего, лжет — возможно, из корыстных соображений, а возможно — по заданию советской разведки. В любом случае следовало присмотреться к нему поближе, не совершая резких маневров. Трудно сказать, анализировала ли лагерная оперчасть его не подтвердившиеся показания относительно наступательных планов Красной Армии в районе Ржева, но если да, то они не могли не послужить серьезным демаскирующим признаком. Из документов не следует, что у немцев Таврин утверждал о своем пребывании в составе разведгруппы. Скорее всего, он отрекомендовался одиночкой, но это тоже неясно. Если он в немецком плену все же заявлял о том же, что и на допросе в Москве в сентябре 1944 года, это должно было еще более усугубить недоверие к нему. Контрразведчики не могли не обратить внимания также и на нетривиальное направление в зафронтовую разведку командира пулеметной роты (или даже батальона — если ложь Таврина к этому моменту еще не была раскрыта). Точнее, данный факт следует именовать демаскирующим признаком, окончательно разрушившим легенду прикрытия Таврина.

Признанные мастера оперативных игр и наступательной контрразведки, немцы повели себя так, словно поверили перебежчику безоглядно. Мы не знаем, решили ли они перехватить инициативу у своего противника, или же просто избавились от чужого агента, отправив его в лагерь военнопленных. В любом из этих двух вариантов развития событий его направление в лагерь было неизбежным. У нас нет никакого документального подтверждения информации о том, что для начала Таврина завербовали в лагерные осведомители, как это утверждается в ряде работ по данной теме. Зато имеется надежное документальное опровержение этого факта. На множестве карт советских военнопленных можно видеть красный штампик «Abwehrkartei», то есть «Картотека абвера». Это не означает, что все их обладатели являлись агентами лагерных оперчастей, поскольку в картотеке абвера числились не только негласные сотрудники, но и иные военнопленные, представлявшие интерес для военной разведки. Такая система в полном соответствии с канонами обращения с негласной агентурой эффективно маскировала агентов даже перед неоперативными работниками лагерной администрации, поскольку на их картах отметки «Abwehrkartei» проставлялись неукоснительно. На дошедших до нас картах перебежчика соответствующие отметки отсутствуют.

Думается, никаким осведомителем Шило-Таврин становиться не захотел, что вполне объяснимо, поскольку это изначально лишило бы его в дальнейшем шанса на выход из лагеря для других занятий. Тем не менее, судя по заключению Главной военной прокуратуры, в судебном деле такие утверждения имеются, хотя и ничем не подтверждаются. Сам же Таврин всегда категорически отрицал это:

«Вопрос: — Чем вы заслужили столь большое доверие германской разведки?

Ответ: — Это мне неизвестно.

Вопрос: — Вы говорите неправду. Такое большое доверие германской разведки вы могли заслужить только своей активной предательской работой.

Ответ: — Нет, предательской работой я не занимался. Видимо ГРЕЙФЕ доверил мне это задание потому, что меня соответствующим образом рекомендовал ему Жиленков».

Вероятно, стремившийся, по известному выражению, «заострить материал» следователь просто был убежден в неизбежности сотрудничества Таврина с оперчастью лагеря и не потрудился выяснить все досконально. А сделать это можно было легко и просто, поскольку в пределах досягаемости НКГБ/МГБ после войны имелся как минимум один важный и авторитетный свидетель. 1 марта 1942 года под Ржевом в немецкий плен попал раненый командир попавшей в окружение 246-й дивизии генерал-майор И. И. Мельников. Он был человеком необычной судьбы: бывшим офицером Российской императорской армии, затем красным командиром, арестованным в 1937 году и выпущенным ввиду отсутствия состава преступления, дослужившимся до командира стрелковой дивизии, попавшим в плен и успешно прошедшим спецпроверку «СМЕРШа», восстановленным в звании и мирно скончавшимся в преклонном возрасте в 1972 году. Существует не проверенная автором информация о наличии в материалах дела показания Таврина о том, что он работал с ним по заданию немцев в хаммельбургском офицерском лагере (офлаг ХIII D). Генерал произвел на него прекрасное впечатление, бывший агент сообщил, что он очень уважал Мельникова «за его простоту, доброту и почти отцовские советы. Он не был кичлив, как многие другие советские генералы, к тому же был старше всех по возрасту и пользовался всеобщим уважением»[108]. Правда, судить обо всем этом мы можем исключительно со слов автора статьи. Нам неизвестен факт допроса следствием по «делу Таврина» бывшего командира 246-й дивизии, хотя тот, совершенно очевидно, мог рассказать немало существенного, тем более что Мельников входил в состав руководства подпольного комитета сопротивления лагерной администрации. Во всяком случае, в перечне ГВП об этом упоминания нет, и, скорее всего, по неизвестной причине следствие действительно не сочло нужным допросить генерала.

Впрочем, все это произошло позднее, пока же вернемся к начальному пребыванию бывшего старшего лейтенанта в немецком плену. На первом этапе все шло достаточно стереотипно. К перебежчику, скорее всего, приглядывались и абвер, и гестапо/СД. В администрации каждого лагеря имелось отделение 3А, оперативно подчиненное подотделу III «КГФ» абвера (контрразведывательная работа в среде военнопленных). Оперчасти в немецком варианте выполняли широкий круг задач, отнюдь не ограничиваясь контрразведывательной направленностью. Безусловно, в первую очередь их офицеры выявляли агентуру противника в лагерях, определяли среди массы пленных скрывавшихся политработников, командиров (в лагерях для рядового состава), евреев, враждебно настроенных и готовящих побег лиц. Они проводили следствие и допрашивали заподозренных, которых затем передавали в СД или ГФП для принятия репрессивных мер, руководили пропагандистами, осуществляли противопобеговые мероприятия, вербовали и учитывали агентуру, выявляли в среде пленных лиц из разыскных списков. Однако оперчасти также собирали обмундирование, награды и документы с последующей передачей в абверштелле по подчиненности, проводили разведывательные допросы, выявляли представляющих разведывательный интерес пленных, содействовали вербовке офицерского, сержантского и рядового состава в разведорганы и антисоветские формирования. Справедливости ради следует отметить, что, за некоторыми исключениями, в обычных лагерях разведывательные допросы проводились достаточно редко, в основном они велись во фронтовых структурах абвера и ФХО.

Оперативную работу в лагерях вели также и органы СД и гестапо, допущенные туда на основании соглашения, заключенного в мае 1941 года между ОКВ и РСХА. У органов безопасности были свои интересы в среде военнопленных, однако их удовлетворяли лишь во вторую очередь. Военные обладали своего рода «правом первой ночи» и потому предоставляли коллегам только вторичный вербовочный контингент.

Проследим дальнейший путь перебежчика по немецким лагерям. По данным трофейной «зеленой карты», 3 ноября 1942 года Таврин прибыл из Лётцена в офлаг ХIII D (Бавария, Нюрнберг — Лангвассер, чаще упоминается как Хаммельбург, по названию полигона, на территории которого он был расположен). Запись в карте совершенно непрофессионально переведена как: «Прибыл из иностранных войск Восток, Лётцен», тогда как в действительности перевод с немецкого должен читаться: «Прибыл из Отдела иностранных армий Востока, Лётцен», то есть по линии оперативной разведки сухопутных войск. Весьма любопытной представляется графа 7, в которой военнопленный № 8105 назван командиром батальона 1196-го пехотного (по немецкой терминологии) полка. Возможно, Таврину показалось, что такое завышение статуса в Красной Армии создаст для него какие-либо дополнительные блага. Впрочем, не исключено, что оно являлось элементом легенды, разработанной для него советской разведкой перед заброской к немцам. Он также указал, что владеет полезной и уважаемой профессией геолога, специалиста по цветным металлам («buntmetall»). На русский последнее было ошибочно переведено как «инженер-строитель». Приводится в карте дата рождения — 12 июня 1909 года, и место рождения, тоже записанное с ошибкой. Вместо никому не известной деревни Бобрик писарь явно машинально указал в соответствующей графе Бобруйск. Но самое интересное в документе — указание имени и адреса матери. Записавшись двойной фамилией Таврин-Шило, пленный сообщает, что его мать Таврина-Шило Василиса Якимовна проживает в Киеве в квартире № 17 дома № 24 по улице Большая Владимирская. Как известно, столица УССР в описываемый период была оккупирована, поэтому перебежчик тем самым как бы доказывал немцам, что не вынашивает в их отношении никаких нелояльных намерений и не страшится полного раскрытия перед ними своих самых уязвимых мест. Внешне это выглядело и в самом деле так, но в действительности все обстояло как раз наоборот. И дело тут даже не в том, что весьма маловероятным представляется совпадение фамилий матери и жены (если считать правильным вариант с Шило Антониной Васильевной), и не в том, что Большой улица Владимирская тогда уже давно не именовалась. А в том, что в период обороны Киева именно в указанном доме размещался штаб обороны города, ряд семей из которого был отселен, и проверить правдивость показаний пленного немцы не могли. По просьбе автора работники Главного управления МВД Украины в Киевской области произвели соответствующую проверку и установили, что в предвоенный период Таврина-Шило В.Я. не проживала не только в данном доме, но и вообще в пределах области. Зато в процессе поиска обнаружилось иное, не менее любопытное обстоятельство: фамилия и инициалы Шило В. Я. (без Тавриной) значились в двух последних предвоенных справочниках телефонных абонентов Киева за 1938 и 1940 годы по адресу: улица Чудновского, дом № 5, квартира № 2. В послевоенном справочнике их уже не было. Проверка по архивам домовых книг не удалась, поскольку по данному адресу в настоящее время находится новый дом, заселенный в 1961 году. Как следствие, записи о предыдущих жильцах ушли в небытие вместе с предвоенным домом.

«Зеленая карта» Таврина в офлаге ХIII D

Конечно, вероятность того, что Василиса Якимовна (или, по-церковному, Васса Иоакимовна) Шило из хутора Бобрик являлась той самой Шило В. Я. из телефонных справочников, довольно высока, но все же отнюдь не стопроцентна, не говоря уже о том, что без расшифровки инициалов непонятно даже, был ли данный телефонный абонент мужчиной или женщиной. Действительно ли мать будущего террориста проживала в Киеве — неизвестно. Более того, неизвестно вообще, являлся ли Петр Иванович Таврин в действительности Петром Ивановичем Шило, и, как следствие, была ли Василиса Якимовна его настоящей матерью. Однако ряд примечательных совпадений не может быть проигнорирован. Если полагать фигуранта обычным перебежчиком и предателем, то невозможно объяснить причину, по которой он сообщил немцам искаженную фамилию своей матери и не соответствующий действительности адрес ее проживания в оккупированном Киеве. Зато это логично вписывается в рамки легенды прикрытия советского агента, которым он предположительно являлся по состоянию на май 1942 года. Такой шаг однозначно укреплял доверие к перебежчику, якобы предоставившему немцам установочные данные на свою мать. Заброшенный агент мог не только сообщить немцам о месте ее проживания на оккупированной территории, но и позволить им убедиться в реальности этой личности, которую еще наверняка помнили обитатели хутора Бобрик. Для проверки данной информации через местную полицию СД требовалось не более нескольких дней. Столь же быстро и неизбежно могла быть произведена и проверка по Киеву. Наверняка легендированная мать П. И. Шило сначала жила на улице Чудновского, а затем переехала на Владимирскую, сомневаться в этом не приходится. А вот о том, что после размещения в указанном здании по улице Владимирской штаба обороны Киева она была отселена военными властями и отбыла в неизвестном направлении, сын теоретически вполне мог и не знать. Так создавалась иллюзия полной откровенности Таврина, его доброй воли, и одновременно аргументированно исключалось попадание его в зависимость от немецкой стороны путем возможного взятия матери в заложники. При этом нет сомнения, что В. Я. Шило к маю 1942 года была уже либо мертва, либо не находилась на оккупированной территории, в противном случае легенда источника, направлявшегося на длительное оседание, была бы провальной. Безусловно, справедливость требует отметить, что эта ситуация могла произойти и без всякого вмешательства спецслужб, т. е. будущий террорист действительно мог не знать о переезде матери с постоянного места жительства. Но необходимо подчеркнуть, что варианту с легендой тут ничего не противоречит.

Как явствует уже не из лагерной карты, а из показаний Таврина на следствии, в период пребывания в офлаге ХIII D, а именно в августе 1942 года, он вступил в Русскую трудовую народную партию (РТНП). Для начала вспомним, что в августе перебежчик еще не прибыл в лагерь, потому вступить в нее никак не мог уже по этой причине. Но имеется и вторая причина не верить данным показаниям. К этому времени РТНП существовала немногим менее года, она была основана в Хаммельбурге под эгидой абвера. Ее декларированными целями значились свержение коммунистического строя в СССР при помощи германской армии, восстановление частной собственности и переход к республиканско-демократической форме правления. Однако партию нельзя было считать политической организацией, пусть даже марионеточной, фактически она представляла собой антисоветскую структуру, призванную содействовать немецким спецслужбам. РТНП издавала агитационную газету «Путь Родины», занималась вербовкой пленных советских офицеров в ряды коллаборационистских частей, проверкой их лояльности рейху и выдачей нелояльных гестапо, предпринимались также попытки формирования из пленных советских офицеров диверсионно-разведывательных групп, и еще до создания РОА разрабатывались проекты организации русских коллаборационистских частей. Два последних направления потерпели полный провал. Однако это общая информация, а настораживающая частность состоит в том, что в августе 1942 года вступить в РТНП было невозможно в принципе. Из-за произошедшей в офлаге ХIII D двумя месяцами ранее сильнейшей вспышки тифа с многочисленными смертными исходами партия была распущена и восстановлена лишь в конце года, так что именно в августе вступление в нее было невозможным. Впрочем, возможно, Таврин просто спутал месяц. Принципиально это ничего не меняет.

Следующая «зеленая» лагерная карта составлена в шталаге ХVII В в Гнайксендорфе, Австрия, где военнопленный № 8105 пребывал с 16 декабря 1942 по 4 января 1943 года. Шталаг (Kriegsgefangenmannschafts-Stammlager) предназначался для содержания военнопленных рядового и сержантского состава, хотя периодически при переполнении офлагов туда на время направлялись и офицеры. Она отличается от первой, помимо прочего, тем, что Таврин фигурирует в ней уже как лейтенант, а не старший лейтенант. Попутно следует пояснить, почему в русской части карты фамилия Шило транслитерируется переводчиком как Жило. Это является следствием фонетической нормы немецкого языка, в котором сочетание букв SH передает звук «Ж», а звук «Ш» должен изображаться сочетанием SCH. По указанной причине написание «Жило» не должно вводить в заблуждение.

Наибольший интерес в карте представляет краткая запись, указывающая, что в лагерь Таврин попал не непосредственно из офлага ХIII D, а из АСТ (абверштелле) — ХVII, отдела разведки расположенного в Вене ХVII военного округа. Факт любопытный. Абвер всегда работал с массой военнопленных непосредственно в войсках, а в особых случаях — и в лагерях, где для этой цели имелись специальные помещения, предназначенные для бесед-допросов ценных специалистов. Если Таврина повезли в такую высокую инстанцию, как венский отдел военной разведки и контрразведки, то он, несомненно, представлял для абвера определенный интерес. Во всяком случае, внутрилагерных осведомителей так далеко не возили. Да и банальные вербовки военнопленных проводились на месте, прямо в лагере.

В венском абверштелле Таврин пробыл немало, свыше месяца, что свидетельствует о проявленном к перебежчику недюжинном интересе. Похоже, военная разведка искала возможности его использования в каких-либо серьезных делах, но не сочла это целесообразным. Наиболее вероятным является употребление его абвером вне агентурных отношений, а именно в качестве обычного, не оперативного источника информации о какой-либо сфере жизни в СССР, отрасли народного хозяйства или географическом регионе. Думается, немцев заинтересовала информация о том, что он является инженером-геологом, специалистом по цветным металлам. Ничего более конкретного на сей счет пока установить не удалось, хотя в судебно-следственном деле имеются обширные показания самого Таврина, детальнее всего изложенные в книге В. Макарова и А. Тюрина «Лучшие спецоперации СМЕРШа: война в эфире». Увы, верить этим признаниям (от которых, кстати, на более позднем этапе следствия отказался и сам Таврин) не следует.

Подследственный рассказал на допросах о том, что из офлага ХIII D был передан в школу абвера в Брайтенфурте, и это само по себе вызывает сомнения. В разведшколы пленных не передавали, а вербовали, что соответствующим образом оформлялось и в обязательном порядке указывалось в лагерных картах. Не агента в школу не послали бы никогда. Кроме того, и это уже совершенно нереально, Таврин утверждал, что был завербован гестапо, которое никогда не направляло свою агентуру на объекты военной разведки. До самого конца своего существования абвер осуществлял контрразведывательное обеспечение собственных структур самостоятельно. Список нелепостей и лжи этим только открывается. Таврин заявил на следствии, что в Брайтенфурте переводчик разведшколы Борис Сергеевич Кашенец написал на него донос и обвинил в большевизме, за что будущего террориста якобы отправили в лагерь ХVII В в Бруке. Легко убедиться, что это ложь. Мало того, что провинившиеся агенты разведшкол отправлялись не в лагеря военнопленных, а в концентрационные лагеря или тюрьмы, но даже сам лагерь был назван неверно. В Бруке размещался проверочный лагерь (дулаг) I, а документально подтверждено, что Таврин в это время действительно находился в лагере ХVII В, но расположенном в другом населенном пункте и имевшем абсолютно иной статус — в шталаге ХVII В. Итак, первая часть рассказа подследственного о его взаимоотношениях с абвером действительности не соответствует. Трудно поверить в то, что Таврин не знал, в каком лагере в действительности он находился. Лгать на сей счет ему также не было никакой необходимости, и потому остается лишь предположить, что он просто подписал протокол, надиктованный не вполне разобравшимся в ситуации следователем МГБ. Более того, в списке официального состава Брайтенфуртской школы абвера, приведенном в «Сборнике справочных материалов об органах германской разведки, действовавших против СССР в период Великой Отечественной войны 1941–1945 годов» (М.: МГБ СССР, 1952 г), фамилия Кашенца Б. С. отсутствует.

«Зеленая карта» Таврина в шталаге ХVII В

Сборник справочных материалов об органах германской разведки, действовавших против СССР в период Великой Отечественной войны 1941–1945 годов

Шталаг ХVII В был обычным стационарным лагерем для рядового и сержантского состава, однако помещение в него офицеров не являлось чем-то из ряда вон выходящим, хотя встречалось и в самом деле нечасто. О своем дальнейшем жизненном пути после 4 января 1943 года Таврин рассказывал на следствии следующее: из шталага он якобы был отправлен в концентрационный лагерь Маутхаузен (в протоколе везде «Маутхауз»), где требовал беседы с представителем гестапо, несколько раз пытался добиться приема у руководства лагеря и угрожал совершить побег в случае отказа выслушать его. По словам подследственного, в результате 19 января 1943 года он и в самом деле бежал оттуда с 11 другими заключенными, а затем, располагая неизвестно откуда добытой картой местности, 22 февраля добрался до городка Фрайна и там явился в местное отделение гестапо. В этом отрывке ложью является абсолютно все. В Обществе бывших российских узников концлагеря Маутхаузен автору подтвердили, что до знаменитого февральского восстания 1945 года из этого жуткого места не было ни индивидуальных, ни, тем более, групповых побегов. Проверка по хранящимся в архиве нацистских документов в Бад-Арользене спискам узников лагеря, произведенная Международной службой отслеживания (ITS), не подтвердила пребывание там Петра Ивановича Шило, равно как и Петра Ивановича Таврина. Не были обнаружены и вариации этих фамилий, за исключением содержавшегося в филиале лагеря в Гроссраминге немца Петера Шилло из Иллингена. Ныне здравствующие бывшие узники лагеря А. С. Соя и В. А. Кононенко грустно посмеялись над предположением о том, что кто-либо мог пытаться предъявлять администрации какие-либо требования и, тем более, угрожать ей, ибо в Маутхаузене заключенного убивали даже за косой взгляд в сторону охранника. Далее, совершенно непонятно, почему беглецу понадобился такой длительный срок для отыскания отделения гестапо, совершенно открыто размещавшегося в каждом мало-мальски заметном городе. Следовательно, эту часть рассказа Таврина смело можно считать вымышленной от начала до конца и полностью игнорировать ее.

Дальнейшая эпопея в его изложении выглядит еще более захватывающей. В конце февраля или начале марта 1943 года он якобы возвращается в Брайтенфурт с полученным от гестапо заданием выявлять антигосударственные элементы в среде преподавателей и курсантов разведшколы из числа русских эмигрантов. Повторимся: по существовавшим в описываемый период правилам контрразведывательного обеспечения объектов абвера это было исключено. Шило-Таврин якобы привлек к антинемецкой пропаганде восьмерых курсантов, а тот самый Кашенец, который совсем недавно усмотрел в нем «большевистский элемент», отныне почему-то настолько проникся к курсанту полным доверием, что рассказал о своей связи с проживавшим в Белграде бывшим полковником царской армии Н. П. Никоновым, командовавшим неким «подразделением шюцкора». Увы, такого полковника в списках русской военной эмиграции в Югославии никогда не было, равно как и не существовало шюцкора за пределами Финляндии. Отметим тут же, что термин «шюцкор» был очень популярен в советских спецслужбах, на протяжении длительного периода времени использовавших его к месту и не к месту.

Однако вернемся к Кашенцу, якобы утверждавшему, что Никонов и его подпольная группа замыкаются на британскую разведку и имеют разветвленные связи по всей Европе. В протоколе допроса указано, что гестапо направило Таврина в Белград для подхода к Никонову под видом инженера-консультанта министерства промышленности Германии. Помимо того, что такую командировку вряд ли удалось бы легендировать перед Кашенцом, стоит отметить, что министерства промышленности в структуре органов управления Третьего рейха никогда не существовало.

Таврин рассказывал, что он сумел войти в доверие к Никонову, и тот рассказал ему массу сенсационных новостей: о подготовке к аресту Муссолини, о связях англичан с партизанской армией Тито, об указании Бадольо итальянским экспедиционным войскам в СССР открыть фронт под Сталинградом, о своих связях с группами антинемецких заговорщиков из числа русской эмиграции в Германии. Здесь следует подчеркнуть, что все описанные события отнесены рассказчиком к весне 1943 года, тогда как в действительности в это время: (1) арест Муссолини даже не планировался, (2) маршал Бадольо с 1940 по июль 1943 года находился в отставке и никаких указаний войскам давать не мог, (3) итальянские войска под Сталинградом к этому времени были уже полностью разгромлены, при этом никаких случаев организованной массовой сдачи их в плен не было, и (4) никакие исторические источники не подтверждают существование крупных подпольных групп, состоявших исключительно из русских эмигрантов. Однако это не помешало Шило-Таврину рассказать на следствии о том, что он лично сумел раскрыть в Берлине, Вене, Белграде и Праге разветвленную сеть антинемецкого подполья из числа русских эмигрантов, связанную с британской разведкой. Увы, ни документы, ни мемуары не подтверждают и даже не упоминают ни сам факт существования такой сети, ни, естественно, факт ее ликвидации.

Вернемся, однако, к показаниям Таврина на следствии в Москве. Он утверждал, что легковерный Никонов дал ему явку в Берлине к якобы работавшей в аппарате тайной государственной полиции Евгении Петровне Тумановой и что после отъезда из Белграда по материалам Таврина были арестованы Никонов и бывшие полковники Российской императорской армии Загуменков и Трифонов. В этом месте следует сделать отступление и разобраться, откуда вообще в Сербии, а затем Югославии появились русские военнослужащие-эмигранты и что с ними происходило в описываемый период.

История русского воинского контингента в этой стране начинается с размещения там армии Врангеля, офицеры и солдаты которой нашли в Сербии гостеприимный прием и платили за него абсолютной лояльностью к белградскому правительству. Они даже организованно намеревались принять участие в обороне Югославии от вторжения вермахта, но не успели сделать это. Ввиду сильных антикоммунистических настроений русские эмигранты встретили полное расположение Берлина, по разрешению которого в оккупированной стране с 12 сентября 1941 года начал создаваться так называемый Отдельный русский корпус, несколько раз переименовывавшийся. Со 2 октября того же года он начал именоваться Русским охранным корпусом, но вскоре, уже 18 ноября, его переименовали в Русскую охранную группу. Под этим названием часть существовала до 18 ноября 1942 года, после чего ей было возвращено прежнее наименование, а сама она оказалась включенной в состав вермахта. 30 октября 1944 года Русский охранный корпус переименовали в Русский корпус в Сербии, который 31 декабря того же года стал просто Русским корпусом. Весь этот длительный период времени корпус являлся весьма надежной для немцев частью, его военнослужащие не были замешаны ни в заговорах, ни в иных антинемецких действиях. Арест гестапо 14 ноября 1941 года его первого командира, генерал-майора М. Ф. Скородумова, был кратковременным и связанным исключительно с его «неканонической» точкой зрения на статус части. Скородумов после освобождения демонстративно занялся сапожным делом, а в 1944 году вступил в корпус рядовым. Более никаких арестов офицеров корпуса немцы не производили. Другой русской частью в Югославии являлся организованный 17 февраля 1942 года добровольческий Русский вспомогательный батальон при частях СС, позднее развернутый в полк «Варяг». Никто из его 600 военнослужащих под командованием капитана (впоследствии гауптштурмфюрера СС и полковника) М. А. Семенова преследованию со стороны немцев не подвергался. Естественно, среди военной эмиграции в Югославии могли быть и офицеры, не служившие в указанных частях, однако правдивость информации об аресте Никонова, Загуменкова и Трифонова вызывает большие сомнения. Никаких свидетельств раскрытия и ликвидации немцами подпольной организации из русских эмигрантов, тем более связанных с британской разведкой, автору обнаружить не удалось.

Тем временем Таврин, по его словам, вернулся из Белграда в Вену, где сумел разоблачить еще одну подпольную эмигрантскую организацию, в которую, в частности, входили преподаватель Венского университета Н. А. Поляков, корреспондент газет «Новое слово» и «Молодая Россия» Я. Мильский и бывший генерал-майор Бурков. Относительно достоверности данной информации стоит отметить, что в числе генералов Российской императорской армии в период с 1913 по 1917 год человека по фамилии Бурков автору обнаружить не удалось[109]. По утверждению Таврина, для зашифровки операции он был арестован и помещен в тюрьму вместе с перечисленными заговорщиками, где сумел вновь войти к ним в доверие и выявить ряд связей арестованных на воле. Он даже утверждал, что немного позднее получил разрешение лично допрашивать подследственных и вскрыл их ранее неизвестные связи в Италии, Чехии и Германии. Якобы это помогло установить и руководящий центр заговора, и разветвленную инфраструктуру подпольной организации. Честно говоря, автору трудно представить себе Таврина в роли наставника гестаповских следователей, обучающего их правильным методам работы.

Несостоявшийся террорист признал, что выехал в Берлин к Тумановой и познакомился там с активно участвовавшими в подпольной деятельности бывшими генералами российской армии Симоновым, Горбачом и Саньковым. Автор не обнаружил и этих фамилий в списке генералов императорской армии. Правда, в другом месте протокола Таврин сообщает, что Горбач был сыном промышленника, а Саньков — юристом. По добытой от Симонова информации немцы сумели перехватить несколько отправок оружия партизанам Тито, якобы направлявшимся по итальянским каналам. Следует отметить, что в Великобритании подобным снабжением ведала единственная из спецслужб — Исполнительный орган специальных операций (СОЕ) министерства экономической войны. Открытые в настоящее время и прекрасно систематизированные архивы этой организации не содержат никакой похожей информации.

В протоколе допроса Таврина имеется еще ряд совершенно фантастических утверждений, приписываемых берлинским эмигрантам. Они якобы утверждали, что в их фактическом распоряжении имеются 60 дивизий вермахта, расквартированных в тыловых районах, что их стремление уничтожить нацистский режим поддерживают едва ли не все ведущие промышленники и финансисты Германии, что в целях саботажа фирма «Опель» укрыла от учета 16 тысяч произведенных ею автомобилей (1/5 общего производства автомобилей всех типов и марок в Германии в 1943 году), что фирма «БМВ» спрятала от учета 41 тысячу выпущенных двигателей, что аналогичные процессы происходили и в корпорациях Круппа и Сименса. Все это ни в малейшей степени не соответствует действительности. Однако еще фантастичнее звучит утверждение о том, что эмигрантские подпольные группы поддерживали связь с англичанами через бежавшего тремя годами ранее в Великобританию Рудольфа Гесса.

Далее в протоколах появляется фигура 60-летнего генерала Российской императорской армии Соболевского. Простейший расчет показывает, что в 1917 году ему должно было быть 34 года, а дореволюционные правила прохождения воинской службы напрочь исключали возможность дослужиться до генеральских погон в столь молодом возрасте. Добавим, что единственным установленным автором генералом-эмигрантом с такой фамилией был генерал-майор Михаил Яковлевич Соболевский, умерший в Данциге в 1930 году. Согласно показаниям Таврина, мифический генерал рассказал ему об итальянских подпольных группах, о месте содержания под стражей Муссолини (при этом источником информации упорно называлась ставка Бадольо, не имевшего тогда никакой ставки), о своей работе на британскую разведку, а также позволил заснять себя на пленку за ключом во время сеанса радиосвязи.

Все это нагромождение фантазий и несуразиц попало в протоколы допросов Шило-Таврина в июле 1946 года. Трудно понять, почему подследственный внезапно решил раскрыть отнюдь не обеляющие его в глазах советской юстиции факты, тем более, что они, как было показано, весьма далеки от реальности. По ряду лексических, семантических и иных признаков текста со значительной степенью вероятности можно предположить, что автором всего этого являлся отнюдь не сам Таврин, а органы следствия. Причина такого явления неизвестна, однако ключом к разгадке может служить справка Оперсектора НКВД Советской военной администрации Берлина от 22 мая 1945 года, в которой говорилось:

«По показаниям арестованного немецкого агента-террориста Таврина Петра Ивановича, в Берлине проживали: 1. Туманова Евгения Петровна, 37 лет… 2. Грекова Наталья Николаевна, 32 лет… 3. Климов Евгений Павлович, 50 лет, работал главным инженером мостостроительного управления Министерства промышленности (Шпеер) … 4. Саньков Ярослав Михайлович, 40 лет, юрист… 5. Капустин, имя неизвестно, отчество — Владимирович, профессор медицины, 55 лет… 6. Пенпура, 45 лет…»[110]

Информация о результатах розыска отсутствует, а авторы книги, в которой процитированная справка приводится, указали, что работникам Оперсектора не удалось отыскать какие-либо дополнительные документы по этому делу.

Здесь примечательно то, что этот документ появился на свет более чем за год до июльского 1946 года протокола допроса Шило-Таврина. Непосвященным в технологии работы спецслужб объяснить такой феномен невозможно, но в действительности все объясняется довольно просто. Все это очень похоже на мероприятие по легендированию добытой оперативным путем информации о перечисленных лицах, что традиционно чаще всего делалось путем включения в протоколы допроса мало-мальски подходящих для этого подследственных или свидетелей. Такой метод давно и хорошо известен, и лишь это объясняет, почему впоследствии Шило-Таврин отказался от всех вышеперечисленных показаний, а чекисты не стали настаивать на них (очевидно, не усматривали в этом оперативной необходимости) и, если судить по известному нам заключению ГВП РФ, не включили столь сенсационные сведения в обвинительное заключение. Дополнительно отметим весьма интересную особенность документа, косвенно подтверждающую «надиктованность» следователем показаний Таврина. Как мы помним, он якобы представился Никонову инженером-консультантом несуществующего министерства промышленности. Составлявшие процитированную справку работники Оперативного сектора допустили точно такую же ошибку. В рейхе возглавлявшееся Шпеером министерство боеприпасов и военной промышленности всегда именовалось в обиходе министерством боеприпасов. Совпадение двух ошибок (в протоколе и в справке) убедительно свидетельствует об их едином источнике, притом пользующемся лексикой советской разведки или контрразведки.

Помимо уже отмеченных противоречий, приведенные выше показания Шило-Таврина расходятся и с его собственными показаниями, данными в другое время. Так, например, как уже отмечалось, в июльском протоколе 1946 года подследственный утверждал, что контакт с гестапо он установил в конце февраля 1943 года и с этого момента активно работал в качестве агента по разработке русской военной эмиграции. В то же время он не опроверг свои сентябрьские показания 1944 года, в которых настаивал на вербовке его работниками гестапо Тельманом и Байером в венской тюрьме в июле 1943 года, что хронологически более похоже на правду. Похоже, что лгал Таврин и о семи различных датах, на которые якобы намечались его заброски в советский тыл. Первая из них, по его словам, не состоялась 15 января 1944 года по причине неготовности транспорта и документов прикрытия. Однако, по его же словам, в декабре 1943 года он на 14 дней был помещен в госпиталь для нанесения ран с целью имитации фронтовых ранений. Совершенно очевидно, что для их заживления до степени, позволяющей имитировать давность ранения, двух недель было недостаточно.

Из показаний Таврина явствует, что в тюрьме в июне 1943 года он был завербован в качестве агента и вскоре отправлен в Верхнюю Силезию, в расположенный в полутора километрах от железнодорожной станции Брайкенмаркт так называемый Особый лагерь СС Зандберг. Эта приемно-распределительная структура (полевая почта 43785) не имела ничего общего с концентрационными лагерями или лагерями для содержания военнопленных и была создана весной 1943 года для проверки и фильтрации всех активистов[111], которых привлекли к сотрудничеству во фронтовых лагерях, но по различным причинам не использовали на местах. Лагерь, в целях маскировки именовавшийся в обиходе «Военным лагерем РОА», входил в инфраструктуру специального разведывательно-диверсионного органа СД-аусланд, условно именовавшегося «Цеппелином»[112]. Собственно, так обозначалась не столько данная структура, сколько операция, для осуществления которой она и была создана, но в обиходе этот разведорган всегда фигурировал под таким названием.

Истоки возникновения «Цеппелина» восходят к осени 1941 года, когда руководству Третьего рейха стал очевиден срыв даже самых осторожных планов завоевания Советского Союза. К данному времени стратегическая военная разведка Германии (абвер), ранее блестяще проявившая себя в Польше и Западной Европе, продемонстрировала определенную несостоятельность на бескрайних масштабах Восточного фронта. Это все чаще вызывало нарекания военного руководства, каковые начальник РСХА Райнхард Гейдрих и счел благоприятствующими осуществлению своих давно вынашиваемых планов по вторжению в сферу влияния абвера. Непосредственным выразителем новой концепции стал руководитель группы VIС VI управления РСХА штурмбаннфюрер СС доктор Хайнц Грэфе. Опираясь на свой предыдущий опыт работы в Тильзите с выходцами из СССР и дореволюционной России, он подготовил меморандум с предложением позволить СД-аусланд принять намного более активное участие в оперативной работе на Востоке, нежели это практиковалось ранее. Он утверждал, что ввиду огромных размеров страны и нехватки времени на глубокие разработки успех на агентурном фронте может быть обеспечен только массовостью забросок агентов, число которых должно было существенно превзойти даже отнюдь не скромные абверовские масштабы. Грэфе был убежден, что при правильной постановке вербовочной работы в лагерях военнопленных существует реальная возможность найти тысячи и десятки тысяч людей, недовольных советским режимом по идеологическим или национальным соображениям и готовых встать на борьбу с ним. При этом начальник группы VIС настаивал на введении в обиход для обозначения таких людей термина «активист», что позволяло избежать негативного оттенка определения «агент» и не вызывать у них самоощущения предателей Родины. Основным вербовочным контингентом Грэфе считал представителей национальных меньшинств (кавказские и среднеазиатские народности) и в отдельных случаях участников оппозиционных коммунистических группировок. Как ни странно, украинские и белорусские националисты на этом этапе не привлекли его особого внимания. Для реализации этих намерений Грэфе предложил создать отдельный разведорган в составе СД-аусланд, естественно, с подчинением его «восточной» группе VIС. Во избежание резкой реакции со стороны руководства вермахта следовало маскировать истинные намерения СД и декларировать в качестве основной задачи новой структуры ни в коем случае не военную разведку или диверсии, а политическое разложение тыловых районов Советского Союза. Это было ложью, так как изначально замысел политической разведки состоял во вторжении в сферы действия ФХО, абвера, отделов 1ц и даже «Бранденбурга». Начальник СД-аусланд бригаденфюрер Вальтер Шелленберг одобрил инициативу подчиненного и представил ее Гейдриху со своими комментариями. 10 января 1942 года с проектом ознакомился рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер и представил его фюреру. В марте о нем узнали и военные, ОКВ получило распоряжение о передаче политически доверенных военнопленных в распоряжение РСХА. Как ни странно, никаких возражений с их стороны не последовало. Более того, взаимодействие обоих ведомств, по преимуществу, оказалось весьма хорошим. В бюджете было предусмотрено широкое финансирование нового разведоргана, получившего наименование «Цеппелин», структурно ставшего особым рефератом C/Z в группе VIС СД-аусланд.

10 марта 1942 года РСХА официально уведомило о новой операции подчиненные и смежные органы. Вместо пребывавшего в Праге Гейдриха циркуляр подписал начальник гестапо Генрих Мюллер. Начальники территориальных органов криминальной и политической полиции в рейхе и генерал-губернаторстве, ряд начальников лагерей для военнопленных, командиры айнзатцгрупп А, В, С и D, высшие региональные руководители СС и полиции безопасности, руководители центральных управлений РСХА и некоторые другие должностные лица извещались о начале операции «Цеппелин». Мюллер писал:

«Ожесточенное сопротивление русских не объясняется одним лишь страхом перед комиссарами, но также и тем, что советским руководителям удалось пробудить в русских чувство советского патриотизма.

Потому следует разрушить и подавить волю советского народа к сопротивлению. Вы можете осуществить это путем использования особых отрядов для инфильтрации в советский тыл. Для формирования этих отрядов можно использовать советских военнопленных, множество ценных ресурсов пригодно для возврата и использования в тылах русско-советского фронта. Речь здесь идет в первую очередь о представителях национальных меньшинств, об остатках бывшего царского руководящего аппарата, а также в единичных случаях о людях из оппозиционных группировок. Также среди гражданского населения на оккупированных территориях, без сомнения, имеются ресурсы, пригодные для использования в разведывательной работе или акциях по разложению.

Для этих целей в VI управлении (VIС) Главного управления имперской безопасности организовывается наступательная операция «Цеппелин» (кодовое обозначение «Разложение»), которой обязаны оказывать содействие все служебные инстанции.

С Верховным командованием вермахта достигнуто соглашение о самом тесном сотрудничестве в этой области. При этом Верховное командование вермахта обеспечивает значительное содействие и соответственным образом инструктирует служебные инстанции, особенно военных комендантов лагерей для военнопленных, об оказании поддержки. Эти инструкции вводятся в действие после уведомления.

А. Для айнзатцгрупп и команд на Востоке:

1. Айнзатцгруппы и команды для этого процесса разложения выделяют из своего состава подходящих офицеров и унтер-офицеров СС, которые должны специально заниматься данным вопросом («Цеппелин-команды»). В целом офицеры СС с унтер-офицерами и переводчиками со стороны VI управления, направленные в айнзатцгруппы с этой целью, должны использоваться именно таким образом.

2. Задачи «Цеппелин-команд» состоят в отборе подходящих гражданских лиц и военнопленных для целей разложения русского тыла, их обучении и использовании в русском тылу.

Особое внимание уделяется следующим категориям:

а) нерусские народности (кавказцы, среднеазиаты, монгольские народности и т. п.)

b) казаки

с) участники коммунистических оппозиционных групп (ленинцы, троцкисты, бухаринцы и т. д.).

3. Отобранные для обучения агенты проходят его в сборном лагере каждой айнзатцгруппы. Номер и место расположения сборного лагеря зависит от местных условий. Для обучения и руководства добавочно выделяются работники VI управления.

В. Для команд в шталагах.

1. Команды в шталагах проверяют военнопленных на пригодность к использованию в операции «Цеппелин». Обращать особое внимание на их внимательность.

2. Команды в шталагах гарантируют, что военнопленный рассмотрен и проверен и по другим лагерям, не уклонялся от работы и, насколько это возможно, получал льготы.

Вывоз будет осуществляться в определенных случаях.

Так как под предписанными мероприятиями следует понимать попытку, хоть и в достаточно ограниченной степени, уменьшить напряжение на Восточном фронте — то при всем понимании нынешней большой нагрузки на сотрудников, мы ожидаем от всех учреждений, что они со всей энергией и инициативой посвятят себя решению и этой задачи»[113].

Как видим, содержание совершенно секретных немецких документов на начальной стадии деятельности «Цеппелина» в некоторых аспектах существенно отличается от расхожих представлений о ее направленности. РСХА не делало упор на бывших уголовниках и лицах, пострадавших от репрессий предвоенного двадцатилетия (этот контингент в основном оставался прерогативой вспомогательной полиции и подразделений «Ваффен-СС ягдфербанд»), зато обращало самое серьезное внимание на оппозиционеров-коммунистов. Известно, что ставка на «ленинцев, троцкистов и бухаринцев» оказалась абсолютно ошибочной: таковых было крайне мало, и из них с оккупантами сотрудничали единицы.

Письмо РСХА от 10 марта 1942 года (первая и последняя страницы)

Предполагалось, что операция будет ограничена по времени, сроком ее окончания называлось начало следующего наступления вермахта. При создании «Цеппелина» планировалось забросить в советский тыл тысячи советских граждан, завербованных и обученных ведению пропаганды, организации повстанческого движения и диверсионным операциям. Вербовочный контингент не ограничивался военнопленными, допускалось также привлечение гражданского населения оккупированных районов и надежных эмигрантов. Упор делался на выделение в отдельные направления национальных групп, а также антисоветски настроенных лиц любой национальности. Для их отбора в лагерях военнопленных действовали айнзатцкоманды и айнзатцгруппы, а особые категории (перебежчики, освобожденные из тюрем политзаключенные и прочие) изначально подвергались изоляции от основной массы и изучались отдельно. Перебежчиков начинали разрабатывать еще в прифронтовой зоне, но в период их нахождения в лагерях они окончательно проверялись органами безопасности на лояльность и надежность. Недостатка в кандидатах в «активисты» не было, причиной чего служила не столько идеология, сколько голод и нечеловеческие условия содержания в лагерях военнопленных. Однако следует признать, что немалую роль играли и политические соображения, в особенности националистические. Наплыв желающих оказался настолько велик, что к лету 1942 года их вербовка была практически полностью прекращена. Этот факт столь же любопытен, сколь и не исследован в отечественной литературе. Его подтверждение мы находим в письме Грэфе, датированном не ранее 5 мая 1942 года, предположительно до конца этого месяца:

«Касательно: операции «Цеппелин»

Предыдущая переписка: срочное письмо IV/VIС № 50920/42 от 26.3.42 г. и указание VIС С/Z № 51056/42 от 28.4.42 г. и 5.5.42 г.

Отбор советских русских военнопленных для операции «Цеппелин» в офицерских и солдатских лагерях в Рейхе и Генерал-губернаторстве следует считать в основном завершенным, в связи с чем согласно результатам переговоров с отделом по делам военнопленных ОКВ он должен быть прекращен. Я прошу незамедлительно сообщить мне количество уже отобранных, но еще не освобожденных оттуда военнопленных. Данное распоряжение не затрагивает деятельность айнзатцгрупп и начальников полиции безопасности и СД в оккупированных восточных областях в рамках операции «Цеппелин».

В случае, если при проведении служебных мероприятий в офицерских и солдатских лагерях в Рейхе и Генерал-губернаторстве будут выявлены военнопленные, которые, возможно, представят особый интерес для операции «Цеппелин», об этом следует сообщить в VI управление, г. Берлин, Шмаргендорф, Беркерштрассе 32/35, штурмбаннфюреру СС д-ру Грэфе. После этого нами будут даны дальнейшие распоряжения. Мы также оставляем за собой право на направление особых запросов в будущем»[114].

Отбор происходил не только в лагерях постоянного содержания, но и в предварительных лагерях (форлагерях), где отобранные кандидаты подвергались соответствующей идеологической обработке. Будущие «активисты» сортировались по национальному признаку. Первоначально русских обрабатывали в Бухенвальде, Заксенхаузене и Освитце, кавказские народности — в Освенциме, среднеазиатские — в Легионово. Впоследствии дислокация пунктов обработки и подготовки неоднократно изменялась. В частности, задачи «Цеппелина» более не решались ни в Бухенвальде, ни в Заксенхаузене, зато вместо них открылись Волау, Лойбус, Брайтенмарк и намного более известный в данном качестве Зандберг. Среднеазиатов обрабатывали также в Освитце и Шиссвердере.

Письмо Грэфе о прекращении вербовки «активистов»

После прохождения предварительной подготовки «активисты» направлялись в специализированные разведшколы (в целях идеологической маскировки именовавшиеся «военными школами») и некоторые особые лагеря. Менее пригодные для выполнения разведывательных, диверсионных и пропагандистских задач, но признанные надежными, передавались из СД-аусланд в распоряжение других управлений РСХА для контрпартизанских действий, внедрения в подпольные структуры и партизанские отряды, некоторых передавали абверу.

Хайнц Грэфе

Хайнц Грэфе являлся своего рода «отцом» «Цеппелина», однако не сразу возглавил его. Реальными руководителями операции были: вначале штурмбаннфюрер СС Вальтер Курек[115], затем штурмбаннфюрер СС Ёбсгер-Рёдер, оберштурмбаннфюрер СС Хайнц Грэфе, после его гибели в автокатастрофе (вместе с руководителем реферата IIIА2 СД-инланд Карлом Генгенбахом) 25 января 1944 года — штурмбаннфюрер СС доктор Эрих Хенгельхаупт[116], а с декабря по апрель 1944 года — оберштурмбаннфюрер СС Альберт Рапп[117], после него до конца войны — оберштурмбаннфюрер СС Карл Чершки[118]. К концу 1942 года Z, как стали сокращенно именовать «Цеппелин», был непосредственно подчинен ведавшим Советским Союзом рефератам 1, 2-й и 3-й группы С (разведка в СССР, на Ближнем и Дальнем Востоке). Структура «Цеппелина» выглядела следующим образом:

— отдел Z1 — руководство действиями подчиненных органов, комплектование и снабжение:

— подотдел Z1А — общее руководство, комплектование личным составом;

— подотдел Z1В — руководство работой в лагерях, учет агентуры;

— подотдел Z1С — охрана и переброска агентуры, конвойные команды;

— подотдел Z1D — материально-техническое снабжение;

— подотдел Z1Е — автотранспортный;

— отдел Z2 — обучение агентуры, численность — 16 человек;

— подотдел Z2А — русские;

— подотдел Z2В — казаки;

— подотдел Z2С — кавказцы;

— подотдел Z2D — среднеазиаты;

— отдел Z3 — обработка материалов о деятельности особых лагерей, фронтовых команд и агентуры, численность — 17 человек;

— подотдел Z3А — русские;

— подотдел Z3В — казаки;

— подотдел Z3С — кавказцы;

— подотдел Z3D — среднеазиаты.

Активная фаза операции «Цеппелин» началась 25 июня 1942 года с высадки, преимущественно на Кавказе, 126 «активистов» в составе 44 групп[119]. На начальном этапе практическая деятельность «Цеппелина» осуществлялась через подчиненные Берлину зондеркоманды численностью вместе с агентами по 10–15 человек, которые не следует смешивать с общими зондеркомандами СД. Весной 1943 года, опять-таки по указанию Грэфе, работа «Цеппелина» была децентрализована. Вместо зондеркоманд появились два крупных подразделения — главные команды «Руссланд Митте» (впоследствии «Норд»), полевая почта № 28344, и «Руссланд Зюд»[120] при айнзатцгруппах СС В (смоленское направление) и D (киевское направление). Главные команды насчитывали сотни штатных сотрудников и агентов, обладали оперативной самостоятельностью и согласовывали с вышестоящим руководством только наиболее важные операции и вербовку агентуры. Тем не менее на каждую из проводимых главными командами операций в Берлине заводилось наблюдательное дело, и руководство «Цеппелина» в любой момент могло вмешаться в них с целью внесения соответствующих коррективов. Непосредственная же оперативная работа являлась сферой деятельности ауссенкоманд, подчиненных главным командам. Таковых было восемь, по четыре у каждой из главных команд. Задачи центрального аппарата «Цеппелина» свелись к общему руководству, надзору, информационно-аналитическим функциям, техническим задачам, таким как разработка новых средств связи и осуществления диверсий. После создания институтом Гавеля (Хафель) в Ванзее радиосредств нового поколения на территории рейха были созданы четыре мощных радиоузла «Цеппелина» с 18 передатчиками каждый, способными поддерживать связь по 50 линиям. Берлин руководил также и контрразведывательным обслуживанием всех линейных органов операции, причем оно осуществлялось очень жестко. Любые, даже самые отдаленные сомнения в лояльности «активиста», вне зависимости от его заслуг, приводили к его немедленному устранению. Никакой отправки в лагеря не практиковалось во избежание опасности утечки информации, все подозрительные, а также излишне общавшиеся с местным населением, уничтожались быстро и беспощадно. Почти такая же участь ожидала тяжело заболевших или получивших серьезные ранения, однако они уничтожались иначе. Для этого намеченные к устранению отправлялись якобы на излечение в 11-й блок концентрационного лагеря Освенцим (Аушвиц). Например, имеются данные об умерщвлении там около 200 больных русских агентов в 1945 году[121]. Плачевная участь ожидала также и «активистов», в родословной которых выявлялись еврейские корни. Они также отправлялись в 11-й блок Освенцима, где уничтожались. Причем это делалось абсолютно не из расовых соображений, просто руководство полагало, что еврей по крови, узнавший о практике Третьего рейха в отношении евреев, не сможет остаться лояльным к своему разведоргану и обязательно предаст.

Первоначальный энтузиазм СД-аусланд относительно широкого использования «активистов» вскоре был грубо оборван руководством СС. После сформирования в составе «ваффен-СС» батальона особого назначения «Фриденталь» под командованием гауптштурмфюрера СС Отто Скорцени и его заместителя оберштурмфюрера СС Карла Радля диверсионные задачи постепенно изымались из сферы деятельности главных команд «Руссланд Митте» и «Руссланд Зюд», которые все более сосредоточивались на агентурных и пропагандистских операциях. Впрочем, именно это и являлось их уставной задачей. Позднее несколько изменилась и сфера охвата советского тыла агентурой «Цеппелина». Нехватка транспортных самолетов вынудила его перестроить заброску групп «активистов» с целью минимизации использования воздушного пути. Теперь основным путем заброски стал наземный. Ввиду этого главные команды попали в намного большую зависимость от фронтовых разведорганов вермахта, поскольку только они были в состоянии обеспечить «Цеппелин» информацией о разрывах в сплошной линии фронта, о расположении боевого охранения и секретов Красной Армии.

Упомянутый приемно-распределительный Зандбергский лагерь в декабре 1942 года был объединен с Бухенвальдским особым сборным лагерем СД[122], а в марте 1943 года пополнен личным составом предварительного лагеря (форлагерь) в Бреслау. Именно в Зандберге Таврин, по его словам, был зачислен в «Особую команду» по подготовке будущих агентов к работе в советском тылу. Однако документ, обнаруженный автором в отделе документации Фонда саксонских мемориалов города Дрездена, открыл новый и интригующий эпизод в период жизни Таврина с февраля по август 1943 года. Это — персональная карта советского военнопленного Петра Ивановича Шило-Таврина[123], которого, как выяснилось, в самом начале года вновь вернули в офлаг ХIII D. На ее лицевой стороне стоят два штампа красного цвета с полями, заполненными чернилами. Первый из них — «Бежал 19.2.43», второй — «Успешно бежал 22.2.43». Все оформлено в соответствии с правилами розыска военнопленных, согласно которым успешным считался любой побег, если беглец не был пойман в течение трех суток. Однако вторая дата зачеркнута, причины чего очевидны из рассмотрения оборота карты.

Образцы карт военнопленных с отметками об освобождении из плена для участия в операции «Цеппелин»

Там указывается, что 8 августа 1943 года пленный был повторно пойман (имеется в виду после его первичной сдачи в плен), но, против ожидания, Таврина не отправили в концлагерь, не перевели в штрафной барак и вообще никак не наказали. Более того, следующая отметка гласит, что уже 9 августа с ним были установлены гражданские правоотношения. В соответствии с нормами действовавшего в рассматриваемый период германского законодательства это означало, что с ним был заключен некий контракт, и он перестал быть военнопленным, а приобрел полноправный статус, позволявший ему пребывать за пределами лагеря и выполнять некую работу. Какую — можно лишь догадываться. Гражданский статус получали все пленные, завербованные спецслужбами для агентурной работы, зачисленные на инженерные или прочие должности на германские предприятия, — в общем, все, за исключением принятых на службу в вермахт или СС. А в лагерных картах «активистов» «Цеппелина» писалось прямо и недвусмысленно: «Принимал участие в операции «Цеппелин» с такой-то даты, снят с учета военнопленных». Формулировки могли несколько отличаться друг от друга. К примеру, в картах военнопленных можно встретить отметку: «Am (дата) aus der Kriegsgefangenschaft nach Unternehmen «Zeppelin» entlassen» («Освобожден из плена для операции “Цеппелин”»).

Ни о каком установлении гражданских правоотношений с ними речь не шла. Трудно сказать, что все это означает в действительности. С уверенностью можно утверждать лишь то, что немцы не делали ложных отметок в своих лагерных картах, то есть Таврин действительно бежал из офлага и был пойман полгода спустя. При этом совершенно невозможно, чтобы он без документов, без денег, без знания языка столь долго избегал поимки, если только беглец не пользовался чьей-то внешней помощью. Чьей — можно только гадать. И неизвестно также, что побудило немцев не подвергнуть его наказанию за побег, а уже на следующий день привлечь к активному сотрудничеству — при том, что Таврин был пойман, а не возвратился сам. Однако факты говорят именно об этом, и следует осознать, что все, сообщенное им на допросах о своих событиях до августа 1943 года, являлось абсолютной ложью, опровергаемой трофейным документом.

В любом случае, после августа 1943 года Шило-Таврин стал официально работать на Германию. И именно с этого момента, как следует из материалов дела, немецкая сторона буквально подхватывает эстафету странностей, ранее происходивших с ним же в СССР.

Среди тысяч советских военнопленных, давших согласие работать на германские спецслужбы, Таврин вряд ли выделялся чем-то особенным. Да, офицер, а не рядовой, да, сдался сам, а не был захвачен. Таковых были, по самым скромным подсчетам, многие тысячи. Но вот в конце августа 1943 года его якобы вызывает к себе в Берлин не кто-нибудь, а сам оберштурмбаннфюрер СС Хайнц Грэфе — руководитель группы VIС «Восток» СД-аусланд, возглавлявший всю разведывательную деятельность в зоне советского и японского влияния и соответственно весь «Цеппелин».

Кем был в 1942 году этот еще молодой, 34-летний человек? Он родился в 1908 году в семье книготорговца, погибшего в боях 1914 года во Фландрии. Предпосылки будущей политической карьеры Грэфе проявились с его ранних лет. В 11-летнем возрасте он вступил в скаутскую организацию, в 20-летнем возглавил отряд из 300 молодых активистов и провел марш по немецким деревням Судетской области, через три года организовал первый в Германии студенческий трудовой лагерь. В нем он ограничивал деятельность студентов левых убеждений, официально объявил о разрыве с религией и пропагандировал идею превосходства арийской расы.

Лагерная карта Таврина-Шило (лицевая и оборотная стороны)

В период обучения в Лейпцигском университете на семинарах по трудовому и корпоративному праву Веймарской республики и фашистской Италии Грэфе подружился с двумя будущими руководителями СД-инланд: Гербертом Мельхорном и Отто Олендорфом. Параллельно с учебой трое приятелей активно участвовали в так называемом студенческом приграничном движении («Grenzlandarbeit»), занимаясь там пропагандой идей национал-социализма и мониторингом местной прессы. Ещё одним соучеником, другом и соратником Грэфе по местной студенческой корпоративной организации «Studentenschaft» стал один из будущих руководителей операции «Цеппелин» Ёбсгер-Рёдер.

Будущий высокопоставленный офицер СД в 1931 году окончил юридический факультет и поступил на должность юриста в магистратуру одного из муниципальных районов Дрездена, при этом продолжал активно заниматься политикой. В СД Грэфе приняли в 1933 году по личному распоряжению рейхсфюрера СС. С 1935 по 1938 год он работал в гестапо, вначале в Киле, где за значительные успехи в работе Гейдрих назначил его заместителем начальника управления, затем на родине гестапо — в Пруссии (Тильзит, Гумбиннен), и установил там прочные связи с полицией Литвы. После присоединения Литвы к СССР эти контакты не прервались, просто оперативные источники Грэфе перешли на нелегальное положение, дав ему тем самым готовые подпольные структуры. Такие результаты не могли не отразиться на его карьере самым позитивным образом. В 1938 году Грэфе получил звание правительственного советника, а год спустя стал штурмбаннфюрером СС. Любопытно, что его как минимум трижды проверяли на стойкость идеологических убеждений. В 1936 году Гейдрих лично защитил молодого работника после получения запроса из кадрового департамента МВД на проверку его политического лица, в 1938 году руководитель окружной организации СС «Северо-Восток» отправил на имя рейхсфюрера СС Гиммлера рапорт, в котором охарактеризовал Грэфе как интеллектуала со склонностью к пацифизму и обвинил его в заигрываниях с левыми. Никакие меры по этому доносу не предпринимались, но, возможно, он послужил причиной беспрецедентной задержки в присвоении Грэфе следующего звания на четыре года. Оберштурмбаннфюрером СС он стал лишь в 1943 году.

При вторжении вермахта в Польшу Грэфе возглавил айнзатцкоманду 1/V и в этом качестве занимался ликвидацией польских руководителей и высших чиновников, а также высылкой евреев и изъятием их имущества. Накопленный опыт привел Грэфе во внешнеполитическую разведку и помог ему в феврале 1940 года стать главным уполномоченным VI управления РСХА по балтийским странам, а с 1 апреля и возглавить группу VIС (русско-японская сфера влияния). С 21 октября 1942 по 4 марта 1943 года он ненадолго возвратился на службу в гестапо, но потом уже окончательно обосновался в разведке. Как уже отмечалось, именно Грэфе принадлежит авторство плана по политическому разложению СССР в рамках операции «Цеппелин». Одновременно он курировал особый реферат VI С/Z, собственно, и являвшийся ее руководящим органом.

Казалось бы, этому сверх меры загруженному человеку, под началом которого находилась вся оперативная и информационно-аналитическая работа разведки на Востоке и тысячи человек в особых лагерях, командах и разведшколах, просто некогда было размениваться на встречи с людьми, подобными Таврину. Критики могут возразить, что в случае с особо ценным агентом, которого намеревались забросить в СССР для проведения теракта в отношении Верховного Главнокомандующего, да еще и рекомендованного Жиленковым, это вполне естественно и объяснимо. Однако проблема заключается в том, что на момент вызова в Берлин все это было еще впереди, а вопрос рекомендации Жиленкова мы детально рассмотрим позже. Посмотрим, что по данному поводу на допросе в Москве показал сам Таврин:

«Ответ: — <…> Пробыв некоторое время в Зандберге, я в последних числах августа 1943 года был доставлен в Берлин к подполковнику «СС» ГРЕЙФЕ. Последний в разговоре со мной расспрашивал о моих биографических данных, выяснял причины, побудившие меня дать согласие на сотрудничество с германской разведкой, после чего рассказал о заданиях, которые мне могут быть даны для работы на территории СССР.

Вопрос: — Что именно вам говорил ГРЕЙФЕ?

Ответ: — Он мне сказал, что может использовать меня для разведки, диверсии или террора, и предложил подумать — какая отрасль работы меня больше устраивает, заявив, что снова вызовет меня из лагеря в Берлин.

Вопрос: — Вызывал ли вас ГРЕЙФЕ снова в Берлин?

Ответ: — Да, вызывал. Этому вызову предшествовало одно обстоятельство, которое определило мое дальнейшее поведение при встрече с ГРЕЙФЕ.

Вопрос: — Какое именно обстоятельство, расскажите о нем?

Ответ: — В первых числах сентября 1943 года в Зандбергский лагерь, где я в то время находился, прибыли ВЛАСОВ и ЖИЛЕНКОВ для передачи немцам одного из сформированных ими отрядов из русских военнопленных.

<…>

Ответ: — Выстроив отряд, ВЛАСОВ произнес речь, в которой объявил, что отряд передается в распоряжение германского командования для отправки на Балканы. Затем ЖИЛЕНКОВ ходил по лагерю и беседовал с военнопленными. Я подошел к нему, и мы разговорились.

Вопрос: — О чем вы говорили?

Ответ: — Я рассказал ему, что согласился работать на германскую разведку и зачислен в «Особую команду». Жиленков одобрил мое поведение, заявив: «Наконец-то я увидел тебя там, где ты должен быть давно».

Затем я сообщил ЖИЛЕНКОВУ о вызове к ГРЕЙФЕ и о сделанном им предложении о работе в пользу германской разведки в советском тылу.

Вопрос: — Как отнесся к этому ЖИЛЕНКОВ?

Ответ: — Выслушав меня, он стал в резкой форме высказывать злобу против руководителей Советского правительства и доказывать мне, что сейчас самой важной задачей является совершение террористического акта против И. В. СТАЛИНА, так как, по заявлению ЖИЛЕНКОВА, за этим последует развал Советского государства.

В конце нашего разговора ЖИЛЕНКОВ рекомендовал мне принять задание по террору и заявил, что по возвращении в Берлин он примет необходимые меры к ускорению моей переброски в СССР. Тут же он сделал какие-то заметки в своей записной книжке. И действительно вскоре после отъезда ВЛАСОВА и ЖИЛЕНКОВА, я снова был вызван к ГРЕЙФЕ.

Вопрос: — Когда это было?

Ответ: — Насколько я припоминаю, это было 4 или 5 сентября 1943 года»[124].

Итак, в конце августа 1943 года Грэфе ни с того ни с сего вызвал к себе отнюдь не перспективного суперагента и не протеже видного деятеля коллаборационистского движения, а просто беглого советского офицера невысокого ранга, содержавшегося в одном из подчиненных ему лагерей и не зарекомендовавшего себя какими-либо действиями в пользу рейха. Возможно, от безделья, от затишья на фронтах, которое часто сопровождается паузой в работе разведслужб? По известной методике оценки событий наложим этот вызов на временную шкалу боевых действий. И с удивлением заметим, что руководитель всей политической разведки рейха на восточном направлении включил встречу с безвестным советским перебежчиком в число самых срочных дел на завершающем этапе советского контрнаступления в районе Курска, Орла и Белгорода, в разгар Смоленской, Чернигово-Припятской, Ельнинско-Дорогобужской и Донбасской операций Красной Армии, в период активной подготовки битвы за Днепр, во время штурма Синявинских высот. Кроме того, именно Грэфе в рассматриваемый период времени лично контролировал левого лидера Индийского национального конгресса (ИНК) Субхас Чандра Боса, послом при котором был назначен весьма результативный офицер СД, бывший заместитель резидента в Иране Роман Гамота. Он же руководил операциями в Турции и Иране, ставшем весьма ответственным участком работы из-за действовавшего там южного пути ленд-лиза. Обычного военнопленного Грэфе вызвал отнюдь не для выборочного личного контроля уровня работы инструкторов «Цеппелина», чтобы убедиться в качестве проведенной ими подготовки, а вообще непонятно ради чего. По словам Таврина, Грэфе, как заботливый родственник, «…расспрашивал о моих биографических данных, выяснял причины, побудившие меня дать согласие на сотрудничество с германской разведкой, после чего рассказал о заданиях, которые мне могут быть даны для работы на территории СССР… Он мне сказал, что может использовать меня для разведки, диверсии или террора, и предложил подумать — какая отрасль работы меня больше устраивает, заявив, что снова вызовет меня из лагеря в Берлин».

Ни больше ни меньше! Как-то этот патернализм слабо напоминает жесткий стиль работы СД с кандидатами в агенты на Восточном фронте, к которым всегда относились как к расходному материалу и «пушечному мясу». Благо в лагерях таких были еще тысячи. Но именно Таврину Грэфе почему-то не отдает приказание, а предлагает подумать и выбрать интересующую его сферу деятельности, обещает еще раз привезти в Берлин за счет СД, да заодно и раскрывает ему едва ли не весь возможный спектр направлений агентурных операций «Цеппелина». Можно ли в это поверить? Думается, нет. Теоретически Грэфе мог вести себя подобным образом в случае, если бы контрразведка установила, что Таврин в действительности никакой не перебежчик, а агент советской разведки, и СД решила бы завязать оперативную игру с противником, используя этот канал для продвижения дезинформации. Но беда в том, что и это невозможно. Слишком уж несопоставим удельный вес Грэфе и Таврина на шахматной доске разведки, и ясно, что здравомыслящий агент никогда не поверил бы в назойливо демонстрируемое ему доверие со стороны германской спецслужбы. В этом варианте тому подставили бы максимум начальника лагеря или старшего оперативного офицера, да и то не в Берлине. Описанная же ситуация может означать, скорее всего, то, что к августу 1943 года на каком-то из этапов пребывания ложного перебежчика в германских лагерях его подлинная миссия была раскрыта, а сам он перевербован. Похоже, игра велась в открытую, и визит к Грэфе удивить его не мог, поскольку перевербованный серьезный агент советской разведки был уже достаточно значимой фигурой для встречи с начальником восточного направления СД. В такой ситуации все становится на свои места, и Таврин в качестве агента-двойника старательно участвует в разыгрываемом немцами спектакле, предназначавшемся для усыпления возможных подозрений недоверчивого противника. СД не могла не знать, что в НКВД и ГРУ любой непосредственный контакт оперативного офицера или агента с противником, вне зависимости от степени его успешности, всегда обязательно рассматривается также и в компрометирующем варианте, с точки зрения возможной двойной игры своего сотрудника. И поэтому немцы могли разыграть столь сложный спектакль с намерением заведомо отсечь на дальнейшее все возможные подозрения советской контрразведки.

Последующие этапы пребывания бывшего старшего лейтенанта у немцев тоже находят логическое объяснение только при данном условии, в противном случае рассматриваемая операция становится похожей на спектакль в театре абсурда. Читатели без труда самостоятельно оценят ряд фактов, не имеющих, на взгляд автора, альтернативных объяснений.

Прежде всего, вызывает недоумение факт поручения непрофессионалу, к тому же не кадровому сотруднику разведки, ответственной задачи разработки плана самого масштабного и резонансного покушения в истории не только СД, но и всех германских спецслужб. Вот как описывал этот процесс сам Таврин:

«Вопрос: — Какое задание вам дал ГРЕЙФЕ по практическому осуществлению террористического акта?

Ответ: — Получив от меня согласие принять задание по террору, ГРЕЙФЕ предложил разработать и представить ему в письменном виде конкретный план совершения террористического акта, а также указать, какие средства мне необходимы для этой цели.

Вопрос: — Вы разработали этот план?

Ответ: — Этот план был разработал ЖИЛЕНКОВЫМ, я его лишь переписал.

Вопрос: — Вы показываете неправду, пытаясь умалить свою роль. Говорите правду.

Ответ: — Я говорю правду, получив от ГРЕЙФЕ задание составить план совершения террористического акта, я был доставлен одним из сотрудников ГРЕЙФЕ в гостиницу, где меня поселили. В тот же день ко мне приехал ЖИЛЕНКОВ, которому я рассказал о задании, полученном от ГРЕЙФЕ, а также о трудностях, возникших у меня при попытке написать план совершения террористического акта. Тогда ЖИЛЕНКОВ предложил мне свою помощь и увез к себе на квартиру. Там он написал этот план, поручив мне переписать его своей рукой и вручить ГРЕЙФЕ.

Вопрос: — Какие мероприятия предусматривались этим планом?

Ответ: — Большая часть плана была посвящена всякого рода клеветническим выпадам против Советского правительства и декларативным утверждениям о необходимости совершения террористического акта против И.В. СТАЛИНА. Затем было указано, что террористический акт должен быть совершен путем проникновения на какое-либо торжественное заседание. Все это было написано ЖИЛЕНКОВЫМ, я лишь дописал о средствах, необходимых для его выполнения.

Вопрос: — Следовательно, вы по своей инициативе потребовали от немцев такие средства как отравленные разрывные пули и бронебойные снаряды?

Ответ: — Нет я этого не требовал. Все это мне дали немцы незадолго перед переброской через линию фронта. В плане я написал лишь о том, что мне необходимо 500 тысяч рублей денег, документы и пистолеты.

Вопрос: — Вы передали ГРЕЙФЕ этот план?

Ответ: — Да, я переписал весь план совершения террористического акта своей рукой и на следующий день вручил ГРЕЙФЕ. Он одобрил его и направил меня в распоряжение начальника главной команды «Цеппелин» («Норд») майора Отто КРАУС, под руководством которого я должен был проходить подготовку. КРАУС в то время постоянно находился в городе Пскове, куда я и прибыл 23 сентября 1943 года».

Как видим, главный разведчик СД-аусланд на Востоке, под началом у которого находилось сотни специалистов по тайным операциям, поручил составление плана призванному из запаса офицеру-пулеметчику (а фактически интенданту и обознику) без опыта оперативной работы, и тем более острых операций, а тому в инициативном порядке вызвался помогать в выполнении этой задачи бывший гражданский, а впоследствии обычный армейский политработник. При этом руководителя «Цеппелина» полученный результат якобы вполне устроил. Если верить протоколу допроса, немцы лишь слегка доработали его, под самый конец дополнили обычные пули отравленными и снабдили агента портативным гранатометом весьма сомнительной пригодности. Отметим попутно, что в трофейных документах не были обнаружены ни этот план, ни какие-либо другие немецкие документы по подготовке данного покушения.

Что же так удачно написали Жиленков с Тавриным? Это, вероятно, уже никогда не будет установлено. Однако мы имеем полную возможность с высокой степенью достоверности определить, что должно было быть включено в этот план. Разведывательные службы различных государств в некоторых вопросах похожи, как близнецы. И план любой разведывательной, диверсионной или террористической операции, подлежащей выполнению их силами (часто это не один документ, а целая совокупность), обязательно включает в себя не только задание как таковое, но и расчет потребных сил и средств, состав агентурно-боевой группы, план вывода в тыл противника и возвращения обратно, выделение агентурного прикрытия, условия связи, основную и отступную (защитную) легенды участников и еще многое другое, недоступное квалификации ни Таврина, ни Жиленкова. Остается предположить, что Грэфе либо не собирался действовать по плану своего агента, либо не намеревался осуществлять операцию всерьез. В любом из этих двух вариантов каноническая версия о настоящем террористе терпит крах.

Но далеко не это является самым любопытным в данном эпизоде. Думается, что никакого плода совместного творчества у Таврина с Жиленковым быть просто не могло по той банальной причине, что они, скорее всего, никогда в жизни не встречались и соответственно даже не беседовали. Во всяком случае, такое предположение в переписке с автором высказал один из наиболее авторитетных исследователей РОА и КОНР К. М. Александров:

«Я работал очень плотно с 27-ю томами архивно-следственных материалов (коллекция Н-18766 МГБ СССР) в ЦА ФСК РФ по делу Власова, Трухина, Жиленкова и Ко. Могу со всей ответственностью заявить: Жиленков никогда с Тавриным не встречался, Власов и Жиленков никогда не давали Таврину «задания» убить Сталина, наконец, в ходе «процесса» 30–31 июля 1946 Власову и Жиленкову ни разу не предъявлялось обвинение в попытке убить Сталина»[125].

Весьма важное обстоятельство, которое, по мнению автора, непременно должно быть учтено. А вот факт первоначального знакомства Таврина с Жиленковым в Лётценском лагере вообще вымышлен от начала до конца. Судя по лагерным картам обоих, Таврин прибыл туда 15 июля 1942 года — в тот же самый день, когда Жиленкова увезли из этого лагеря в лагерь IIID. А невозможность знакомства обоих фигурантов друг с другом в Лётцене ставит под сомнение, а точнее, разрушает всю версию их дальнейшего сотрудничества в подготовке покушения, разработке плана операции и прочем. Безусловно, для приверженцев канонической версии это является шокирующим обстоятельством, но оно полностью подтверждается немецкими документами. Да, протоколы советских допросов Таврина пестрят упоминаниями о Жиленкове, но ведь вписаны они туда рукой следователя. Явно просматривается стремление НКГБ получить доказательную базу для обвинения бывшего бригадного комиссара в терроризме, но это не получилось. Кстати, к материалам дела Таврина приобщены всего два куцых протокола допроса Жиленкова соответственно на 7-й и на 1-й странице, чего не могло быть, сумей следствие доказать в этом отношении хоть что-то. Поэтому приговорили и повесили Жиленкова на основании других обвинений, а вот Таврину пришлось заплатить за это полную цену.

Однако, вне зависимости от того, кто составлял план покушения на Сталина, подготовка исполнителя теракта началась. Целесообразно сравнить практику подготовки Таврина к выполнению сложнейшего задания по убийству Верховного Главнокомандующего Красной Армии в военное время с обычной практикой СД по подготовке своих рядовых агентов и диверсантов, в том числе в рамках того же самого «Цеппелина». Можно смело утверждать, что никого из этих последних не готовили к столь ответственной операции, и поэтому вопросы конспирации в их случаях должны были волновать немцев куда меньше. По имеющимся архивным документам и опубликованным воспоминаниям, германская разведка всегда вполне разумно готовила агентов в обстановке повышенной секретности. Они могли проходить групповое обучение в размещенных за городом или в черте города разведшколах, а также индивидуально, проживая по отдельности на городских квартирах. Обучение глубинных разведчиков занимало от 1 месяца до полугода, диверсантов — от 2 недель до 2 месяцев, радистов — 2–4 месяца и более. За этот период общение курсантов ограничивалось своей группой и инструкторами, хотя периодически их все же отпускали в город. Они организованно посещали публичные дома, могли ходить в кинотеатры, но имели строгое указание ничем не привлекать к себе внимание посторонних.

Молодожены

Возвратившиеся с задания агенты, как правило, содержались отдельно от готовящихся к переброске, и уж во всяком случае под строжайшим запретом находилось произнесение вслух любых имен или адресов явочных квартир, способное расконспирировать агентуру в советском тылу. Как же обстояли в этом отношении дела у сверхзасекреченного агента Таврина, которого готовили для проведения не имевшей аналогов операции? Весьма странно, если не сказать больше. Теоретически мероприятия по конспирации должны были быть ужесточены «Цеппелином» до небывалого уровня, но вместо этого мы наблюдаем абсолютно противоположную картину. Таврин совершенно свободно передвигается по Пскову, Риге и Берлину. В германской столице организовывается его свадьба с Шиловой. Допустим, последнее не критично, поскольку все же происходило не на оккупированной советской территории, а в столице рейха. Однако как расценить выделение в распоряжение будущего террориста служебной машины, которая возила его по Пскову, пусть даже при организации соответствующей легенды прикрытия «инженера Политова»?

Таврин и Шилова с сопровождающим около выделенного им автомобиля

Подобное разрешалось далеко не всем офицерам гарнизона и немецким чиновникам администрации, а потому не могло не привлечь внимание посторонних. Создается впечатление, что СД едва ли не демонстративно расконспирирует Таврина перед противником. И это совершалось в условиях полного осознания опасности попадания в поле зрения советских агентов, как явствует из протокола допроса:

«Вопрос: — В чем заключалась подготовка вас к выполнению задания по террору?

Ответ: — В Пскове я занимался физической подготовкой и тренировался в стрельбе из оружия. 6 ноября 1943 года я был снова вызван в Берлин.

Вопрос: — Для чего?

Ответ: — Мне это неизвестно, но полагаю, что ГРЕЙФЕ хотел лично проверить, как идет моя подготовка, так как он в беседах со мной интересовался только этим вопросом и дал мне указание ускорить окончание подготовки.

Кроме того в Берлине я имел беседу с прибывшим туда из Пскова майором КРАУС. В этой беседе КРАУС известил меня о том, что принято решение о моем переводе в Ригу, так как по его словам в Пскове много советской агентуры, которая может узнать о подготовке меня к переброске через линию фронта (выделено мной. — И.Л.).

В соответствии с этим указанием я в Псков не возвратился, а 2 декабря 1943 года выехал из Берлина в Ригу, куда прибыл 5 декабря. 20 января 1944 года, в связи с обстановкой на фронте в Ригу была переведена из Пскова вся команда «Цеппелин».

После прибытия «Цеппелина» в Ригу, я продолжал дальнейшую подготовку к переброске через линию фронта.

Вопрос: — В чем заключалась ваша подготовка в Риге?

Ответ: — Совместно с переводчиком «Цеппелина» лейтенантом ДЕЛЛЕ, я вплоть до моей переброски через линию фронта подготавливал для себя легенду, соответствующие документы и экипировку».

Весьма любопытный фрагмент и в другом отношении. Помимо физической и огневой подготовки, агенту-боевику следует знать и уметь еще очень многое. Но, согласно показаниям Таврина, его не учат ни конспирации, ни методам обнаружения наружного наблюдения и уклонения от него, ни азам агентурно-оперативной работы, хотя планируют связать в СССР с другими агентами, ни самому основному, с чего начинается подготовка любого мало-мальски серьезного агента, — организации связи. Таврин не находился в рядах Красной Армии с весны 1942 года и потому не мог самостоятельно следить за происходящими в ней изменениями, в том числе в правилах ношения наград. Последнее вообще, по очень распространенной (и заметим, с точки зрения автора, совершенно невероятной) версии, якобы и стало причиной его провала. Агента сфотографировали в капитанском мундире с внушительным комплектом наград, в числе которых были ордена Красной Звезды и Александра Невского, размещенные на левой стороне груди. Между тем уже более года действовал Указ Президиума Верховного Совета СССР от 19 июня 1943 года «Об утверждении образцов и описания лент к орденам и медалям СССР и правил ношения орденов, медалей, орденских лент и знаков отличия», вводивший порядок ношения орденов, имеющих форму звезды, на правой стороне груди, а имеющих форму круга или овала — на левой. Вот почему-то этот существенный документ в экипировке Таврина при фотографировании учтен не был, хотя за 14 месяцев, прошедших между его выпуском и заброской агента, вермахт захватил немало советских пленных с весьма распространенным орденом Красной Звезды. Немцы прекрасно знали о новом порядке ношения наград и централизованно разослали для руководства соответствующий циркуляр по всем разведшколам, переправочным пунктам и особым лагерям. Агенты «Цеппелина» и других разведорганов забрасывались в советский тыл сотнями, и ни один из них не провалился по причине демаскирующего признака — несоблюдения порядка размещения орденов. А проблемная фотография Таврина делалась отнюдь не на память, ее использовали для фабрикации фальшивой газетной вырезки с заметкой о присвоении агенту звания Героя Советского Союза.

Агент в капитанских погонах с неправильно расположенными орденами

Кстати, об этой вырезке. Как видим, на ней изображен фигурант данного дела с гвардейским знаком, да и подпись под его фотографией гласит именно о гвардии капитане Таврине. Между тем, на мундире задержанного такой обязательный к ношению знак отсутствует, хотя во всех случаях, даже при смене рода войск, он оставался у его обладателя. Потому данная вырезка представляла собой источник немалой опасности для агента. Опять случайная недоработка немцев?

Чтобы более наглядно представить себе невозможность для СД случайно совершить столь грубые промахи, следует обратиться к документам советской контрразведки, в которых перечислялись демаскирующие признаки агентуры противника. В качестве примера можно привести ориентировку УКР «СМЕРШ» Юго-Западного фронта № 11034/2 от 23 июня 1943 года, гласившую:

«В военной экипировке выявлены недочеты у немецких агентов, которые были одеты в форму среднего и младшего командного состава Красной Армии:

1. Погоны на шинели вшиты в плечевой рубец, в то время как в действительности они лежат сверху окончания рукава или до него не доходят.

2. Пуговицы на шинели с обратной стороны плоские, а у нас очень часто вогнутые внутрь.

3. Воротники на гимнастерках отложные. Гимнастерки не перешиты.

4. Пуговицы на гимнастерках, выданных второму выпуску агентов в Варшавской школе в мае 1943 г., светлые, желтые, позолоченные.

5. Большинство немецких агентов получает револьвер системы «Наган» и к нему 20 патронов, а не 21 патрон на 3 очереди, как выдается у нас.

6. Военные брюки у всех агентов немецкой разведки, обучавшихся в Варшавской школе, бумажные, диагоналевые, темно-синего цвета. Защитные брюки не выдавались.

7. Нижнее белье: рубахи имеют разрезы по бокам, пуговицы на рубахах и кальсонах обтянуты материей. Белье пошито из грубого хлопкового материала цвета нашей бязи. У нас командному составу такое белье (рубахи с разрезами по бокам и указанными пуговицами) не выдается»[126].

Сфальсифицированная вырезка из газеты «Красная звезда» с той же фотографией

Совершенно очевидно, что разведорганы, агентура которых при внешнем осмотре выявлялась по столь незначительным деталям, не могли грубо ошибиться в расположении наград, к тому же летом 1944 года, когда они накопили еще больший опыт в экипировке забрасываемых агентов. Безусловно, случиться могло все. Но именно в данном случае подготовки такой операции, да еще в сочетании с десятками других ошибок — вряд ли.

Агент в майорских погонах с правильно расположенными наградами

Но этим интрига данного аспекта далеко не исчерпывается. При внимательном рассмотрении фотографии Таврина в майорской гимнастерке с наградами на груди, вклеенной специалистами «Цеппелина» в фальшивое служебное удостоверение «майора Таврина», выявляется поразительный факт смены места их расположения на правильное. Поэтому маловероятно, что при задержании орден Красной Звезды на груди Шило-Таврина и в самом деле располагался с левой стороны. Поскольку фигурант не страдал амнезией или психическими расстройствами, он не мог не поинтересоваться у немцев причинами перевешивания ордена с одной стороны груди на другую и обратно. Наверняка ему объяснили, что порядок ношения наград в СССР изменен, и теперь они должны носиться по-новому. Но в этом случае абсолютно невозможно многократно растиражированное утверждение о том, что одной из причин задержания агента стала ошибка «Цеппелина» в размещении орденов Александра Невского и Красной Звезды, что придает множеству исследований на сей предмет совершенно иное звучание.

Более того, в экипировке агента обращает на себя внимание еще один, весьма существенный недочет. На всех имеющихся в нашем распоряжении его фотографиях в мундире мы не видим эмблем рода войск на погонах: ни общевойсковых, ни летных, ни каких-либо еще. Это являлось грубым нарушением установленных правил ношения знаков различия, тем более вне передовой (где на это часто смотрели сквозь пальцы) и в особенности при командировках в центральный аппарат, и неизбежно должно было привлечь внимание патрулей и проверяющих. Однако, по неизвестной нам причине, такие эмблемы отсутствуют и у Таврина, и у Шиловой. Почему немцы упустили из виду столь демаскирующий агентов признак, и не произошло ли это намеренно, снова можно только гадать.

Теперь вернемся к вопросу о постановке конспирации в связи с подготовкой будущего террориста. Мало того, что Таврин был уже в значительной степени демаскирован странной возней вокруг него, предоставлением закрепленной автомашины и прочим — нарушения требований безопасности имели и, так сказать, обратную направленность, то есть агент, по его словам, становился свидетелем того, что ему теоретически знать никак не полагалось. Вновь читаем протокол допроса:

«Вопрос: — А что вам достоверно известно о планах германской разведки?

Ответ: — Мне известно, что главная команда «Цеппелин» («Норд») в Риге готовит выброску через линию фронта нескольких групп агентов с задачей совершения крупных диверсионных актов.

Вопрос: — От кого это вам стало известно?

Ответ: — Об этом мне лично говорил начальник команды «Цеппелин» КРАУС Отто.

Вопрос: — Почему КРАУС посвящал вас в дела, являющиеся служебной тайной? (вполне резонный вопрос! — И.Л.)

Ответ: — КРАУС относился ко мне с большим доверием, так как видел тот значительный интерес, который проявляло ко мне руководство восточным отделом «СД» в Берлине, в частности, ГРЕЙФЕ, а после него ХЕЙНГЕЛЬХАУПТ, поэтому, очевидно, он и посвящал меня в свои дела.

Должен вместе с тем заметить, что постановка конспирации в команде «Цеппелин» в Риге такова, что подобные факты становились известными многим агентам.

Вопрос: — Каким образом?

Ответ: — КРАУС периодически организовывал так называемые «комрадабенд» — товарищеские ужины, на которые приглашались доверенная агентура, в том числе и я. На этих «ужинах» происходили обсуждения очередных мероприятий «Цеппелина» и намечались конкретные лица для исполнения заданий.

Из разговоров за «ужинами», а также и из личных бесед с КРАУС мне известно, что на протяжении года моего пребывания в «Цеппелине» было заброшено через линию фронта большое количество агентуры, однако, переброска производилась мелкими группами, вследствие чего их работа была мало эффективной. Некоторые группы обосновались в Советском Союзе и поддерживают радиосвязь с немцами, но, как жаловался мне КРАУС, результаты их работы ничтожны.

На одном из таких «ужинов», незадолго до моей выброски, ряд агентов подготовленных и уже длительное время ожидавших переброски через линию фронта, выражали недовольство тем, что «Цеппелину» предоставляется мало транспортных средств, в связи с чем задерживается отправка агентуры. Особенно активно по этому поводу высказывался «Филистинский».

Вопрос: — Кто такой «Филистинский»?

Ответ: — «Филистинский» уроженец гор. Москвы, русский, настоящая фамилия его мне неизвестна, ему 38 лет, в прошлом арестовывался органами советской власти за антисоветскую работу и содержался где-то в лагерях. При каких обстоятельствах попал к немцам — не знаю. «Филистинский» активно используется германской разведкой. В Риге он являлся редактором газеты «Новое слово», а затем был подготовлен КРАУСОМ в качестве редактора подпольной газеты в СССР.

Вопрос: — Такая газета существует?

Ответ: — Насколько мне известно, такой газеты нет, но в Риге подготовлена к выброске в Вологодскую область типография, упакованная в 32 тюка, приспособленных к грузовым парашютам. КРАУС намерен установить эту типографию в какой-нибудь глухой деревушке и там печатать подпольную газету. «Филистинский» должен быть выброшен в то же место для редактирования этой газеты.

Вопрос: — Почему немцы намечают выброску типографии именно в Вологодскую область?

Ответ: — Мне известно от КРАУСА, что в Вологодской области действует группа агентов «Цеппелин», поддерживающая систематическую связь с Рижским радиоцентром германской разведки.

Вопрос: — Какие агенты германской разведки находятся на территории Вологодской области и где именно?

Ответ: — Я знаю, что эту группу возглавляет СЕМЕНОВ Гордей, возможно это его кличка. Другие участники группы мне лично неизвестны. Знаю, что их всего 6–7 человек, так как видел их перед отправкой в советский тыл.

Вопрос: — Вы не ответили, в каком именно месте Вологодской области работает эта группа и куда должна быть выброшена типография?

Ответ: — Это мне неизвестно.

Вопрос: — Выше вы заявили об отсутствии конспирации в работе КРАУСА, теперь же, когда мы требуем от вас ответа о местах, где находятся агенты германской разведки, вы пытаетесь уклониться от него, ссылаясь на свою неосведомленность. Непонятно, когда вы говорите правду и когда лжете.

Ответ: — Я в обоих случаях показываю правду. Если бы в то время это для меня представляло какой-либо специальный интерес, то я мог узнать об этом от КРАУСА, но меня это не интересовало.

Вопрос: — Продолжайте ваши показания об известных вам планах германской разведки.

Ответ: — Как я уже показал выше, «Филистинский» на одном из «ужинов» заметил, что отсутствие необходимых транспортных средств тормозит работу Рижской команды «Цеппелин». На это КРАУС ответил, что если сейчас не хватает транспортных самолетов, то, видимо, скоро не хватит людей для выброски. Объясняя это, КРАУС заявил, что германская разведка намерена изменить свою тактику. До последнего времени, говорил КРАУС, выбрасывались мелкие группы по 3–4 человека, которые в лучшем случае могли повредить рельсы и на некоторое время вывести из строя какой-нибудь железнодорожный перегон. Такая тактика не оправдывает себя. По словам КРАУС немцы намечают теперь выброску крупных групп для диверсионных целей. КРАУС доказывал, что многочисленная группа в областном или районном центре сумеет перебить местное руководство и совершить крупную диверсию.

Вопрос: — Какие именно группы подготовлены к выброске?

Ответ: — Со слов КРАУС мне известно, что к выброске подготовлен ряд крупных групп, численностью свыше 100 чел. каждая. Эти группы намечаются к выброске в районах Волги и Камы, с тем, чтобы одновременно взорвать мосты через эти реки и отрезать на некоторое время Урал от фронта. Это, по словам КРАУС, должно будет немедленно отразиться на боеспособности действующей Красной Армии, хотя бы на короткий период.

Вопрос: — Перечислите известные вам группы германских агентов, подготовленных к выброске в район Волги и Камы?

Ответ: — Мне известны четыре таких группы. Первая группа во главе с агентом германской разведки Георгием КРАВЕЦ подготавливается к выброске с задачей совершения крупных диверсионных актов в оборонной промышленности г. Молотова.

Вопрос: — Кто такой КРАВЕЦ?

Ответ: — КРАВЕЦ — русский, сын генерала царской армии, бывший летчик гражданского воздушного флота СССР. В 1933 г. изменил Родине, перелетев на самолете в Латвию. После этого длительное время проживал в Германии. С начала войны активно используется немцами в разведывательных органах на Восточном фронте.

Вопрос: — Назовите состав остальных групп?

Ответ: — Вторая группа в составе свыше 100 чел. возглавляется «Кином», настоящая фамилия его мне неизвестна. Знаю, что он казак, добровольно перешел на сторону немцев и зарекомендовал себя перед ними многочисленными зверствами над коммунистами и советскими партизанами.

Вопрос: — В какой район должна быть переброшена эта группа?

Ответ: — Точно мне неизвестно. Знаю лишь, что группа «Кина» также предназначена для выброски в районы Волги и Камы.

Третью группу возглавляет РУДЧЕНКО. Эта группа также насчитывает свыше 100 чел. РУДЧЕНКО до войны являлся преподавателем истории одного из ленинградских институтов. Во время войны он под Ленинградом перешел на сторону немцев и с тех пор активно работает в немецких разведывательных органах.

Четвертая группа в составе более 200 чел., возглавляется МАРТЫНОВСКИМ.

Вопрос: — Что вам известно о МАРТЫНОВСКОМ?

Ответ: — Это бывший капитан Красной Армии. Попав в плен к немцам, стал сотрудничать с германской разведкой и вел активную борьбу с советскими партизанами. Германская разведка с большим доверием относится к МАРТЫНОВСКОМУ, он награжден тремя железными крестами. Группа МАРТЫНОВСКОГО готовится к переброске в район Астрахани.

Со слов КРАУС, мне также известно, что для руководства всеми перечисленными группами после их приземления в районе Волги и Камы туда должен быть переброшен через линию фронта бывший полковник Красной Армии ЛЕМАН. ЛЕМАНА я знаю лично, он немец Поволжья, во время войны перешел на сторону немецких войск; в Зандбергском лагере он возглавлял «особую команду» германских разведчиков, о которой я показал выше.

Вопрос: — Какие известные вам группы германских разведчиков подготавливаются для переброски в советский тыл?

Ответ: — Я назвал все известные мне группы. По ряду фактов я могу сделать вывод, что немцы готовят много таких групп, для переброски через линию фронта.

Вопрос: — О каких фактах вы говорите?

Ответ: — За последнее время в Риге в портняжные мастерские «СД» доставлено большое количество материала для пошивки красноармейского обмундирования и погон. Судя по количеству этого материала, можно на глаз определить, что он предназначен для пошивки многих сотен комплектов обмундирования военнослужащих Красной Армии. Кроме того, со слов б. командира Красной Армии, ныне офицера «СС» ЯКУШЕВА, занимающегося в рижской команде «Цеппелин» изготовлением фиктивных советских документов, мне известно, что такие документы изготовляются в последнее время в очень большом количестве».

Комментарии относительно соблюдения режима секретности явно излишни. Не менее интересная картина вырисовывается из показаний третьеразрядного сотрудника «Цеппелина» А. Джона. В своих свидетельских показаниях по делу Таврина он заявлял: «В кругах «Цеппелина» о Таврине говорили довольно много. Его считали «крупным номером», который должен обеспечить «Цеппелину» почести, отличия и большие полномочия в разведывательной деятельности»[127]. Главная команда «Руссланд Норд» предстает перед нами в образе не разведоргана, а некоего клуба по интересам, где все имеющие и не имеющие отношения к операциям широко обсуждают их вплоть до адресов конспиративных квартир, установочных данных на агентуру и перспективных стратегических направлений деятельности — что ни в коей мере не соответствовало действительности. Если, конечно, разглашавшаяся на «комрадабендах» (правильно — «камерафтшафтабенд») информация не готовилась специально для продвижения через агента, которому СД не доверяла ни в коей мере и запланировала «втемную» использовать в оперативной игре.

В этой связи любопытно обратиться к мемуарам бывшего агента того же разведоргана «Цеппелин» Павла Павловича Соколова (кличка «Ястребов»), который достаточно подробно и откровенно описал атмосферу в нем. Он ни единым словом не упоминает о таких дружеских посиделках, на которых официальные сотрудники и агенты обменивались бы впечатлениями по вопросам, представляющим оперативное значение и оттого секретным. Да и о встречах с Тавриным или Шило он не упоминает, хотя теоретически таковые не могли бы не происходить. Соколову при написании мемуаров скрывать было уже нечего, поскольку он полностью отбыл предписанный ему срок наказания, и это еще более снижает доверие к показаниям Таврина о путях получения им информации касательно германской агентуры.

Здесь следует отдельно остановиться на странной личности упомянутого Ильи Дмитриевича Якушева (он же Пальбицын, Палбицын или Полбицын). По присутствующему в материалах дела рассказу о нем подследственного, этот бывший офицер Военно-морского флота СССР был переведен на сушу, вступил в антисоветскую подпольную организацию и осенью 1943 года на Западном фронте привлек к себе внимание Особого отдела (естественно, имелся в виду отдел «СМЕРШ»). Контрразведчики якобы провели с ним соответствующую профилактическую беседу. Уже только это выглядит как абсолютный вымысел. В военное время одного подозрения в принадлежности офицера, да и любого гражданина СССР, к подпольной структуре было достаточно для отстранения от должности и ареста. Тем не менее, по тем же материалам, Якушев продолжал служить на прежнем посту и совместно с командиром своего полка, также членом упомянутой организации, официально расстрелял заподозренного им в сотрудничестве с контрразведкой офицера якобы за невыполнение приказа. Вероятно, излишне упоминать, что никакого смысла избавляться от агента, явно сообщившего своему руководителю о замеченных тревожных сигналах, не было. Кроме того, таким методом усыпить подозрения контрразведчиков в реальности вряд ли бы удалось — это мягко говоря. Однако, в соответствии с рассказом Таврина, все произошло именно так, причем Особый отдел («СМЕРШ»), судя по всему, потерял к Якушеву всякий интерес (!), удовлетворившись тем, что тот был арестован и приговорен к расстрелу, замененному на 15 лет тюремного заключения с направлением на фронт в штрафную часть. Там Якушев воевал до 1944 года, после чего перебежал к противнику и отчего-то сразу был принят им на службу в СД.

В этом рассказе немыслимо в реальности практически все. Помимо уже отмеченного, следует помнить, что в штрафные батальоны направлялись только офицеры, осужденные за воинские или общеуголовные преступления с отсрочкой исполнения приговора до окончания войны. Никто и никогда из осужденных к ВМН с заменой на 15-летний срок заключения в штрафбаты не попадал. Более того, по переданным Тавриным словам Якушева, тот перешел к немцам в период пребывания на командной должности на Западном фронте, что никак не увязывается с одновременным отбытием им наказания в штрафном батальоне. Кроме того, совершенно неясно, почему вдруг Якушев стал подробно информировать о деталях своей биографии агента, вскоре направлявшегося через линию фронта с опаснейшим заданием. В случае провала не исключалось, что Таврин расскажет о нем на допросах, и эта информация попадет в разыскное дело со всеми вытекающими последствиями. Притом, как следует из материалов дела, Якушев откровенничал с агентом на квартире Делле, таким образом одновременно раскрывая тому довольно деликатные этапы собственного жизненного пути. Все это вызывает крайние сомнения в правдивости изложенного, которые усиливаются и другими, рассматриваемыми далее деталями роли Якушева в информировании Таврина о якобы существующей в Красной Армии подпольной антисоветской организации «Союз русских офицеров».

Отдельно следует поговорить о фотодокументах по «делу Таврина», оказавшихся в распоряжении советской контрразведки. Первым и самым знаменитым из них является широко известная фотография Таврина вместе с Грайфе в мундире СД, подлинность которой оспаривается несколькими исследователями. Существует и ряд других снимков агента вместе с этим же немецким офицером: в автомобиле, около мотоцикла и так далее.

Тренировки на стрельбище

Ключевым является вопрос о том, какими путями эти и другие фотографии (например, Таврин вместе с женой в Пскове около закрепленного за ним автомобиля и т. п.) попали к советской контрразведке. Подавляющая часть архивов «Цеппелина», в частности архивы главной команды «Руссланд Норд», избежала захвата советской стороной. Происхождение части кадров неясно, зато некоторые авторы утверждали, что четыре фотографии, на которых Таврин запечатлен во время упражнений в стрельбе из пистолета на полигонах СД, агент якобы привез с собой. При этом снимки оказываются приобщенными к делу в качестве вещественных доказательств, хотя в списке предметов, изъятых у Таврина в ходе личного обыска 5 сентября 1944 года, фотографии, как уже отмечалось, отсутствуют. Известно, что соответствующий протокол датирован 1951 годом, так что непонятно, где эти доказательства были до того, куда девались приобщенные ранее, и так далее. Но даже без учета этого последнего обстоятельства трудно поверить, что террорист захватил с собой в самолет эти абсолютно компрометирующие его фотографии. На одном из снимков Таврин (или же человек, отдаленно похожий на него) зафиксирован с пистолетом около мишени в виде окарикатуренного профиля Сталина. Попадание этого кадра в руки следствия уже само по себе практически гарантировало смертный приговор, однако агент якобы взял его с собой — на память? Кажется, в истории разведки аналоги такой ситуации отсутствуют.

Заставляет задуматься ряд особенностей этого снимка. Он единственный из них может служить реальным доказательством в обвинении, но в то же время и вызывает наибольшие сомнения в аутентичности запечатленной на нем сцены. Качество фотографии, в отличие от остальных трех, отвратительное, и вкупе с ракурсом съемки это не позволяет с уверенностью судить о том, снят ли на ней именно Таврин. Мишень подобного рода для тренировок в стрельбе крайне неудобна, не соответствует реальным размерам головы, не дает возможности выбрать нужную точку прицеливания и отработать огонь по всем уязвимым точкам человека. И уж совершенно невозможно понять установку мишени на столь низком уровне, реальный объект теракта никогда не оказался бы в такой позиции. А это означает, что отрабатывать технику покушения на ней бесполезно. Строго говоря, на снимке запечатлена сцена с неидентифицируемым персонажем, абсолютно бесполезная для практической подготовки стрелка, но крайне компрометирующая того, к кому данный снимок будет отнесен. Все это вынуждает усомниться в немецком происхождении фотографии.

Опубликованные буквально во всех посвященных «делу Таврина» изданиях фотографии агента в обществе офицера СД заставляли задуматься многих исследователей, не удовлетворяющихся предположением о необходимости включить их во внутренний отчет главной команды «Руссланд Норд» о проведенной операции. Некоторые в поисках нормального, логичного объяснения такого вопиющего нарушения изначальных основ конспирации предположили, что снимки могли играть роль вещественного пароля для предъявления некоему агенту, потерявшему связь с СД. Согласно этой версии, агент мог не иметь запасных условий связи и, соответственно, не мог поверить на слово прибывшему к нему связнику, а фотографии своего начальника вместе с курьером помогли бы завоевать его доверие. Утверждение по меньшей мере спорное. Безусловно, практика агентурно-оперативной работы знает метод восстановления связи по фотографии, однако для этого офицеру совершенно не обязательно было надевать униформу СД. Гражданский пиджак, еще лучше советского покроя, не помешал бы опознаванию, но не подвергал бы Таврина бессмысленному риску провала.

Фотокопия листа протокола о приобщении вещественных доказательств к уголовному делу. Обратим внимание на знак вопроса возле номера пункта с упоминанием фотографий

Агент с Грайфе

Любопытен еще один факт, показывающий уровень исследований «дела Таврина» историками спецслужб. Широко известная ныне фотография, на которой Шило (Таврин) запечатлен вместе с «оберштурмбаннфюрером СС доктором Грейфе», впервые была представлена как иллюстрация к очерку Андрея Соловьева «Сентябрь сорок четвертого…», опубликованному в 1971 году в журнале «Смена» № 18–19. С тех пор она многократно кочевала по страницам различных изданий. При этом почти все в разных вариантах повторяли подпись вслед за первым публикатором, а некоторые задавались вопросом: как мог агент, получивший медаль «Золотая Звезда» Героя Советского Союза и другие ордена перед самым вылетом в советский тыл в начале сентября 1944 года, сфотографироваться в них с Грэфе, погибшим в автокатастрофе в январе 1944 года? Вопрос резонный, но, на взгляд автора, логичнее было бы поинтересоваться другим обстоятельством, а именно: почему на мундир этого оберштурмбаннфюрера нашиты петлицы унтерштурмфюрера СС? К сожалению, мало кому из исследователей приходила в голову идея уточнить личность немца или хотя бы сверить его звание. Правда, иногда подписи разнообразились в стиле: «Таврин с инструктором» или «Таврин с офицером СД» (что объективно было абсолютно верным утверждением). До последнего времени единственным исключением являлось издание «Лубянка, 2», в котором спутник террориста назван хотя и тоже неверно, но все же ближе к истине — заместителем начальника разведоргана «Цеппелин Норд». Между тем ответ на этот вовсе не загадочный, вопрос лежит на поверхности, ибо на снимке запечатлен отнюдь не начальник восточного отдела разведки СД и начальник «Цеппелина» Грэфе, а офицер существенно меньшего ранга — унтерштурмфюрер CC Георг Грайфе («Георгий Эрнестович»), с июня по конец 1943 года возглавлявший ауссенкоманду-1 главной команды «Руссланд Норд» («Россия-Север»), а затем ставший начальником отдела «А» той же главной команды, силами которого и готовились Таврин и Шилова[128].

Снимок из следственного дела, предъявленный Таврину для опознания Грайфе

При этом следует отметить, что на этапе следствия контрразведка прекрасно разобралась в том, как выглядит Грайфе, о чем свидетельствует снимок, по которому тот был опознан Тавриным.

Когда и как появились фотографии пары Таврин — Грайфе, неизвестно, но некоторые из них оставляют впечатление вымученности композиции и какой-то искусственности, что и породило у ряда исследователей сомнения в их подлинности. Как уже отмечалось, впервые об этом открыто заявил А. Шлаен в статье «Волчья охота» в 2000 году[129], со ссылкой на мнение кинооператора Вилена Калюты. Исследователи В. Макаров и А. Тюрин подвергли это заявление осмеянию в самых резких выражениях («борзописец», «незадачливый критик» и пр.). Кстати, стоит отметить уровень их знакомства с критикуемым материалом: в ссылке на статью вместо ее подлинного заглавия авторы ошибочно указали всего лишь заголовок одного из разделов. Впрочем, дело не в этом. Макаров и Тюрин имели доступ к архивному делу и полную возможность показать источник этих фотографий. Дело в том, что они не были отобраны у Шило-Таврина при обыске (отсутствуют в перечне изъятого при аресте), но позднее оказались приобщенными к делу в качестве вещественного доказательства. Любой вещдок в ходе расследования не появляется из ниоткуда, у него есть источник происхождения, который, в соответствии с уголовно-процессуальным кодексом, обязательно указывается в материалах дела. В противном случае его юридическое значение ничтожно, и суд такое вещественное доказательство не принимает. Казалось бы, чего проще: с позором опровергнуть Шлаена и привести данные из дела о конкретном источнике появления в нем спорных фотографий. Однако вместо этого мы обнаруживаем многословные рассуждения о том, что якобы абвер и СД не проверяли багаж диверсантов перед их вылетом на операции на предмет наличия у них компромата (неясно, из чего Макаров и Тюрин вынесли такое, по меньшей мере, дискуссионное суждение), и ссылку на помещенную в сборнике «СМЕРШ» фотографию немецкой диверсионной группы. Такой снимок там есть, подпись под ним гласит: «Диверсионный отряд перед заброской в советский тыл»[130].

При этом в сборнике нет ни единого слова, позволяющего заключить, что он был изъят у одного из снятых на нем агентов, а не захвачен где-то еще. Однако пикантность ситуации заключается даже не в этой неопределенности, дело обстоит принципиально иначе. В первом ряду с газетой в руках запечатлен человек, и в самом деле вместе с другими сфотографированными захваченный «СМЕРШем» 13 декабря 1944 года — член НТС с 1942 года Юрий Филиппович Луценко, проливший свет на истинную историю возникновения этого снимка, якобы сделанного перед вылетом. Он свидетельствует о том, как была сделана и откуда взялась в действительности эта фотография:

«Журнал «ВПК» («Военно-патриотический курьер») от 13.02.2008 г. и «Родная газета» сразу же ухватились за сюжет о том, как в 1944 году контрразведка СМЕРШ удачно провела «радиоигру», в результате которой на территории Брянской области обезврежено и арестовано несколько десятков диверсантов и шпионов, доставленных туда немецкими самолетами. Об этом было доложено по инстанции наверх, через Абакумова аж самому Л. П. Берия.

Снимок из сборника «СМЕРШ.

Исторические очерки и архивные документы»

Как иллюстрация приложена для наглядности и фотография одной из групп «диверсантов» перед их вылетом.

<…>

…В снимке, отпечатанном как «иллюстрация» к докладу всесильному Берии… в тех самых «диверсантах» я неожиданно узнал своих товарищей и самого себя.

Да, это были мы, наша группа из двенадцати человек. Но рядом с текстом о совершенно других нарушителях.

<…>

Снимок этот иллюстрирует совсем не то, что ему приписали. Это не результат фотографирования десантной группы перед вылетом, на своей базе, как сказано в статье. Снимали-то нас через две недели после ареста, как раз перед католическим праздником Рождества Христова. Временно в казённую солдатскую форму нарядили всех «шпионов», потому как многие из нас были уже ограблены и переодеты в сменку, в негодное старье…»[131]

Снимок агента с Грайфе

Далее бывший командир группы вспоминает, как проходило фотографирование в присутствии прибывшего специально для этой цели генерал-майора Попова. Как видим, утверждение Макарова и Тюрина о том, что багаж забрасываемых диверсантов немцами не проверялся, осталось в целом недоказанным, а в данном конкретном случае — убедительно опровергнутым.

Но продолжим оценивать их аргументацию. В качестве завершающего удара по сомневающемуся в подлинности снимка оппоненту Макаров и Тюрин могли бы обратиться к услугам фототехнической экспертизы. Однако единственным их действием в этом направлении было употребление в отношении фотографии словосочетания «якобы фальшивая». Безусловно, для определения подлинности любого документа этого явно недостаточно.

Это пришлось сделать автору данных строк, который передал снимки на фототехническую экспертизу с целью выявления признаков возможного монтажа эксперту, бывшему многолетнему сотруднику КГБ СССР, впоследствии СБУ П. А. Михайлюку. Ему были предъявлены четыре снимка: Таврин с Грайфе на мотоцикле; Грайфе у мотоцикла снимает на кинокамеру Таврина в летном реглане; Таврин с Грайфе на передних сиденьях открытого автомобиля; Таврин анфас с Грайфе в три четверти на нейтральном фоне (награды на последнем снимке также расположены неправильно).

Снимок агента с Грайфе

По поводу трех первых снимков эксперт затруднился дать однозначный ответ, зато последний сомнений у него не вызвал. Заключение гласит:

«На криминалистическое исследование поступила ксерокопия фотографии, на которой изображены двое мужчин в форменной одежде.

Необходимо ответить: имеются ли признаки фотомонтажа в представленной фотографии?

Исследование:

В процессе исследования представленной фотографии установлено наличие признаков, свидетельствующих о монтаже, а именно:

— линии очертания изображения и линии фона имеют очень четкую линию разграничения;

— различие в теневом эффекте при установке света;

— неестественное взаиморасположение лиц, изображенных на фотографии по их линии соприкосновения.

<…>

Исходя из перечисленных различающихся признаков можно сделать предположительный вывод о том, что представленная фотография изготовлена методом фотомонтажа.

Снимок агента с Грайфе

Снимок агента с Грайфе

Вывод:

Представленная для исследования фотография изготовлена, предположительно, методом фотомонтажа»[132].

Поскольку у экспертизы просто не хватило доказательств монтажа трех остальных снимков, оправданно можно предположить, что были смонтированы и они. Однако даже монтаж хотя бы одной фотографии заставляет задуматься о цели фальсификации. Таковой никак не могло стать стремление скомпрометировать Таврина, поскольку в его случае для приговора к ВМН вполне хватало и других улик. Не исключено, что снимки монтировались с зеркальной целью, а именно для шантажа не Таврина, а самого Грайфе, в послевоенный период кадрового сотрудника Федеральной разведывательной службы (БНД) ФРГ. Вполне реальной была угроза предъявления фотографии как доказательства причастности бывшего начальника ауссенкоманды-1 к тяжкому военному преступлению с последующим требованием выдачи его советскому правосудию. Хотя в таком скользком вопросе ничего нельзя сказать наверняка, не исключено, что мы наблюдаем своего рода отголоски операции по вербовке Грайфе под принуждением на компромате. А поскольку снимки попали в открытую печать, то, скорее всего, вербовка сорвалась. Впрочем, здесь мы уже вступаем в область догадок. Достоверно лишь то, что фабриковать такие фотографии для уличения в чем-либо Таврина было бессмыслицей. Надеемся, что в итоге обладающее архивным делом ведомство поможет разрешить этот вопрос, причем не голословно, а с фотокопией соответствующих листов.

На следующем этапе нашего расследования попробуем оценить степень и качество подготовки агента-боевика к «покушению века». Вновь обращаемся к показаниям самого Таврина и читаем:

«Вопрос: — Кто вас практически подготавливал на роль террориста кроме КРАУСА?

Ответ: — Практически кроме КРАУСА меня никто не подготавливал, если не считать трех бесед со СКОРЦЕНИ.

Вопрос: — Кто такой СКОРЦЕНИ и для чего вам были организованы встречи с ним?

Ответ: — СКОРЦЕНИ был известен мне из газет, как руководитель и личный участник похищения из Италии МУССОЛИНИ, после того, как он был взят в плен англичанами[133]. В первой беседе со мной в ноябре 1943 года в Берлине СКОРЦЕНИ расспрашивал о моем прошлом и беседа носила больше характер ознакомления с моей личностью. Цель этого свидания стала для меня ясна несколько позже, после второй встречи со СКОРЦЕНИ.

Вопрос: — Расскажите об этой встрече подробно.

Ответ: — В январе 1944 года, находясь в Риге, я получил приказ КРАУСА выехать в Берлин. Сопровождал меня переводчик «СД», ДЕЛЛЕ. По прибытии в Берлин я узнал от ДЕЛЛЕ, что полковник ГРЕЙФЕ погиб в начале января 1944 г. во время автомобильной катастрофы и что вместо него назначен майор «СС» ХЕНГЕЛЬХАУПТ.

ДЕЛЛЕ мне сообщил, что ХЕНГЕЛЬХАУПТ вызвал меня для личного знакомства, но придется подождать некоторое время, так как он занят и не может меня принять.

Через два-три дня мне была организована встреча со СКОРЦЕНИ.

Вопрос: — Где происходила эта встреча?

Ответ: — ДЕЛЛЕ привез меня в служебный кабинет СКОРЦЕНИ на Потсдамельштрассе № 28. Кроме СКОРЦЕНИ в кабинете находились еще два неизвестных мне работника «СД».

В беседе СКОРЦЕНИ объяснял мне, какими личными качествами должен обладать террорист. По ходу разговора, он рассказывал о деталях организованного им похищения МУССОЛИНИ. СКОРЦЕНИ заявил мне, что если я хочу остаться живым, то должен действовать решительно и смело и не бояться смерти, так как малейшее колебание и трусость могут меня погубить. СКОРЦЕНИ рассказал, как во время похищения МУССОЛИНИ, он перепрыгнул через ограду замка, очутился в 2-х шагах от стоявшего на посту карабинера. «Если бы я тогда хоть на секунду замешкался, — заявил СКОРЦЕНИ, — то погиб бы, но я без колебаний прикончил карабинера и, как видите, выполнил задание и остался жив».

Весь этот разговор сводился к тому, чтобы доказать мне, что осуществление террористических актов в отношении специально охраняемых лиц вполне реально, что для этого требуется только личная храбрость и решительность и что при этом человек, участвующий в операции, может остаться живым и стать «таким же героем», каким стал он — СКОРЦЕНИ.

Вопрос: — Вы рассказали только о двух встречах со СКОРЦЕНИ. Когда же состоялась ваша третья встреча с ним?

Ответ: — Третья встреча со СКОРЦЕНИ состоялась также в январе 1944 года в Берлине.

Вопрос: — О чем вы говорили в этот раз?

Ответ: — СКОРЦЕНИ в этот раз расспрашивал меня о Москве и пригородах и под конец прямо поставил передо мной вопрос — возможно ли осуществление в СССР такой операции, какую он провел в Италии? Я ответил, что затрудняюсь судить об этом, но, по моему мнению проведение такой операции в СССР значительно сложнее, чем похищение МУССОЛИНИ из Италии».

Таврин с Делле.

Понятно происхождение прозвища Делле «Длинный»

Из текста ясно, что серьезные инструкторы-профессионалы с Тавриным не работали. Отто Краус инструктором считаться никак не мог, поскольку был не стрелком, не подрывником, не диверсантом, а руководителем разведоргана. До войны он жил в Латвии и участвовал в рижской организации «Айзсарга», имел специальность архитектора, причем учился ей вместе с Делле. В Главном управлении имперской безопасности Краус служил с 1939 года, в 1941 году был назначен начальником зондеркоманды СД в Гатчине, а с августа 1943 года возглавлял главную команду «Цеппелина» «Руссланд Норд» и отвечал за руководство специальными и разведывательными операциями СД-аусланд по всей оккупированной территории Прибалтийских республик, Белоруссии и части РСФСР к северу от административной границы с УССР. Естественно, руководитель разведоргана столь высокого ранга просто не мог уделить должное внимание одному, пусть даже самому важному курсанту, как не мог он и владеть всеми техниками, необходимыми для полного курса подготовки. По ряду материалов, стрелковой подготовкой Таврина руководил упомянутый Павел Петрович Делле, отнюдь не только переводчик, а еще и результативный вербовщик в звании зондерфюрера К.

Но один Делле не мог, конечно, заполнить вакуум в обучении агента-боевика, на которого, судя по всему, немцы возлагали столько надежд. Похоже, что подготовке Таврина СД уделила существенно меньше внимания по сравнению с рядовыми диверсантами, ежемесячно десятками и сотнями забрасывавшимися из разведшкол через линию фронта. Теоретически в курс подготовки агента-боевика подобного уровня должны были включаться такие дисциплины, как агентурная разведка, визуальное наблюдение, наружное наблюдение, легендирование, документирование, нелегальные каналы переброски, оперативное и физическое проникновение на объекты с особым положением, особенности их физической и технической защиты и способы их преодоления, владение различными видами стрелкового оружия, рукопашный бой, связь, способы обеспечения безопасности группы и исполнителя, морально-волевая и психологическая подготовка.

Из всего этого списка, судя по имеющимся сведениям, будущего террориста в течение как минимум полугода обучали стрельбе из пистолета и повышали его физическую форму. Скорее всего, сюда же входила и подготовка по рукопашному бою. Все это достаточно странно. Прежде всего, в процессе выполнения задания Таврину явно не пришлось бы голыми руками сражаться против охранников Сталина, то есть серьезные бойцовские навыки были ему ни к чему. Безусловно, иметь хорошую физическую форму для террориста весьма важно, но готовить из него рукопашника было совершенно нецелесообразно. На прекрасно оборудованных полигонах и с неограниченным запасом патронов, позволявшим ежедневно отстреливать до тысячи выстрелов, излишней представляется и полугодовая стрелковая подготовка. Из личного опыта автор может ответственно заявить, что при наличии некоторых способностей не слишком изощренные пистолетные методики СД можно успешно освоить за месяц, а при их отсутствии — за два. Почему подготовка Таврина продлилась так долго, остается только гадать. Похоже, значительную часть времени будущий террорист провел в наслаждении обществом молодой жены и блаженном безделье. Выглядит это достаточно странно. Кстати, перечисленное дополнительно опровергает ничем не подтвержденные заявления некоторых отечественных исследователей о затраченных на подготовку агента двух, а по другой версии — пяти миллионах марок. Потратить их просто было не на что, а в хищениях в особо крупных размерах сотрудники германских спецслужб не замечались. Конечно, по некоторым данным, они вовсе не чурались относительно мелких выгод, в пределах одной-двух тысяч марок, но миллионный масштаб воровства был бы слишком большим и практически гарантированно вел виновных к крупным неприятностям вплоть до концлагеря и даже смертной казни.

Любопытно в данной ситуации появление Скорцени. Начнем с того, что абсолютно тривиальные вещи, сообщенные им Таврину, вообще никоим образом не могли быть полезными будущему террористу. Попутно отметим, что якобы сообщенные Скорцени и изложенные в протоколе допроса обстоятельства операции по освобождению Муссолини совершенно не совпадают с тем, что он сам же впоследствии описал в своих мемуарах. Отыскать аналогию между операциями этого диверсанта и планируемым покушением на Сталина практически нереально, поскольку Скорцени всегда и везде действовал, опираясь на подчиненное ему подразделение, Таврину же предстояло работать в одиночку. Вряд ли он смог бы научить агента-боевика чему-либо полезному для его миссии, у немцев имелись куда более опытные и результативные специалисты по диверсиям и террору. А послужной список Скорцени к январю 1944 года включал лишь одну удавшуюся операцию «Айхе» (освобождение Муссолини), притом осуществленную с большими потерями для немецкой стороны при полном отсутствии сопротивления итальянской охраны. Штурмующие потеряли 31 человека погибшими и 16 тяжело травмированными, а все десантные планеры оказались либо разбившимися, либо были уничтожены самими немцами при отходе. В СД не могли этого не понимать, как не могли не понимать и того, что именитому диверсанту вряд ли удалось бы даже просто воодушевить будущего террориста. Кроме того, из протоколов допросов следует, что Скорцени не столько инструктировал Таврина, сколько расспрашивал его сам. Остается предположить, что его троекратное появление преследовало некие демонстративные цели, не более того, либо же Скорцени было просто любопытно взглянуть на новое приобретение «Цеппелина». Если, конечно, эти встречи вообще имели место, а не были продиктованы подследственному для придания весомости его делу в глазах вышестоящих инстанций.

Данное сомнение имеет под собой немало оснований. Традиционная приверженность спецслужб всех стран к преувеличению результатов своей деятельности и к преуменьшению неудач достаточно хорошо известна, а СССР не являлся в этом отношении выгодным исключением. Имя Скорцени было широко разрекламировано немцами и находилось на слуху у руководства, потому поимка террориста, якобы подготовленного в том числе и самим «диверсантом № 1» Третьего рейха, неизбежно придавала всему делу дополнительную весомость. Все это могло быть выгодно использовано органами госбезопасности с целью постоянного напоминания инстанциям о том, какую серьезную угрозу отвела от них контрразведка.

Генерал-полковник В. С. Абакумов

Как видим, вероятность того, что встречи со Скорцени явились плодом воображения, притом отнюдь не пойманного агента, а следствия, достаточно высока. Это вовсе не является фантазией автора, а имеет ряд документальных подтверждений. Например, в адресованном председателю Государственного комитета обороны И. В. Сталину документе от 13 мая 1945 года начальник ГУКР НКО «СМЕРШ» В. С. Абакумов, в частности, докладывал:

«Следствием по делам арестованных устанавливается, что в декабре 1944 года Скорцени подготавливал специальную группу агентов для заброски в район Москвы с заданием совершить террористические акты против руководителей ВКП(б) и Советского правительства. В целях усиления розыска этих разведчиков нами даны органам «Смерш» на фронтах и в военных округах необходимые указания, а также разослана прилагаемая при этом ориентировка. Одновременно приняты меры к розыску и аресту Скорцени»[134].

Отто Скорцени

Начальник военной контрразведки уверенно сообщал об этом, как о твердо установленном факте. Между тем получить такие свидетельства он никак не мог, ибо в упомянутый период Скорцени командовал 150-й танковой бригадой и был полностью поглощен подготовкой и проведением специальной операции «Гриф» в рамках операции вермахта «Стража на Рейне» (она же Арденнская наступательная операция). 21 октября 1944 года он получил лично от Гитлера указание подготовить операцию по захвату мостов для обеспечения немецкого контрнаступления в Арденнах. Этот процесс подлежал завершению к 2 декабря, что и было осуществлено. 14 декабря Скорцени довел боевую задачу до командиров групп X, Y и Z бригады. 21 декабря подчиненная ему танковая бригада штурмовала город Мальмеди, но неудачно. 28 декабря бригада вместе со своим командиром была отведена на отдых, а 10 января расформирована. Как видим, в указанный период Скорцени абсолютно не имел никакой возможности заняться подготовкой агентов-диверсантов для заброски в Москву, но контрразведчиков «СМЕРШа» это обстоятельство совершенно не смущало, ибо было им, скорее всего, неизвестно.

Возвращаясь к некоторым аспектам подготовки, нельзя не обратить внимание на два странных обстоятельства. Имеющиеся в нашем распоряжении фотографии во всех случаях зафиксировали Таврина в моменты обучения стрельбе из пистолета ФН «Браунинг» ХП, тогда как среди привезенных им в СССР образцов оружия его не было. Агента учили езде на немецком мотоцикле «Цундап», а в советский тыл забросили с мотоциклом М-72. Почему его учили обращаться с техникой и вооружением, не входившим в экипировку, остается необъяснимым. В любом случае такой непрофессионализм в подготовке важнейшего агента не имеет аналогов.

Весьма странным выглядит и решение СД отправить агентов под видом командированных с фронта сотрудников контрразведки именно на мотоцикле. Заместитель начальника ОКР армии, да и делопроизводитель ОКР дивизии, являются секретоносителями весьма высокого уровня, и подвергать их рискам поездки на мотоцикле за несколько сотен километров через опасную прифронтовую зону и неспокойный тыл никто бы не стал. И уж во всяком случае, если бы настоящие работники такого уровня не летели самолетом или не ехали поездом, в их распоряжении непременно имелась бы легковая автомашина с водителем-охранником, да и экипировка майора обязательно включала бы в себя пистолет-пулемет ППШ или ППС, притом не один. Вообще же практика командирования офицеров с фронта в столицу была, как правило, совершенно иной. Во-первых, не реже раза в неделю из управления фронта летал самолет, на котором мало-мальски значимые фигуры и добирались до своих пунктов назначения. В крайнем случае, существовали поезда с офицерскими вагонами, соответствующей охраной и регулярным графиком отправления. Срочная доставка пакета, которую по легенде осуществлял «майор Таврин», с точки зрения достоверности также выглядела весьма неубедительно, если не сказать жалко. Это еще менее вероятно, чем простая поездка офицера. На протяжении почти всей войны, а уж с 1942 года безусловно, секретные пакеты перевозились плановой фельдсвязью НКВД (отдел фельдъегерской службы) или группой подвижных средств связи фельдъегерско-почтовой связи Красной Армии, существовала и добиралась до фронтов еще и спецсвязь Наркомата связи СССР. Все эти виды курьерской секретной связи работали как по плановым, так и по срочным маршрутам с использованием всех видов транспорта, от воздушного до гужевого или верхового.

«К концу 1944 г. схема фельдъегерской связи включала 132 маршрута, в том числе 102 железнодорожных, 17 авиационных, 7 автомобильных, 2 водных и 4 смешанных. За три года войны по маршрутам фельдъегерской связи было перевезено 42 859 тыс. секретных пакетов, 4850 тонн грузовой корреспонденции и на 172 314 тыс. руб. ценных упаковок»[135].

Все проверяющие и старшие патрулей были прекрасно осведомлены об этом, и ссылка на доставку секретного пакета с фронта таким экзотическим способом могла не усыпить их подозрения, а, скорее, возбудить их.

Удостоверение майора П. И. Таврина и другие документы

В связи с изложенным заставляет задуматься одно из вещественных доказательств, приобщенное к уголовному делу и указанное в соответствующем протоколе под порядковым № 64. Это — датированное 5 сентября 1944 года заполненное требование на воинскую перевозку людей № ЭЧ 097879 от станции Вильно до станции Москва. Вот в этом случае, в отличие от мотоциклетного варианта, маршрут следования «контрразведчиков» вряд ли мог вызвать удивление у проверяющих. Однако требование не было предъявлено в воинскую кассу по банальной причине: его обладатель 5 сентября был доставлен самолетом в совершенно другой район СССР. С какой целью оно было сфабриковано и почему этот совершенно бесполезный документ агенты все же привезли с собой, остается неясным.

Документальное обеспечение операции весьма впечатляет в отрицательном смысле. Вспомним, что сверхважный террорист забрасывается в тыл Красной Армии с документами на имя Петра Ивановича Таврина, то есть под тем же именем, под которым он пропал без вести два с половиной года назад. Но немцев, редко допускавших раскрытие подлинных фамилий рядовых курсантов разведшколы, данное обстоятельство почему-то вовсе не смутило. Это можно было бы отчасти понять, если бы такой ход совершался с целью использования подлинных документов перебежчика, однако в легенде Таврина, помимо имени, ничто не совпадало с фактами его биографии. Более того, 40 изъятых у террориста бланков документов были изготовлены от имени ОКР «СМЕРШ» 359-й стрелковой дивизии, то есть именно того соединения, в котором о пропаже без вести бывшего командира пулеметной роты 1196-го полка Таврина знали точно.

Вряд ли можно согласиться с предположением российского кинодокументалиста Александра Кудакаева, высказанным им в беседе с автором на эту тему. Он полагает, что документы были даны террористу на имя Петра Ивановича Таврина, чтобы не отягощать того заучиванием нового имени, поскольку усвоение легенды всегда является трудоемким процессом. Кудакаев справедливо отмечал, что легенда «майора-контрразведчика» носила временный, разовый характер, что предназначалась она только для проезда в Москву и что характер багажа Таврина был сам по себе достаточно демаскирующим признаком для любого патруля, который пожелал бы его проверить. Но такая версия отнюдь не объясняет, почему СД не могла дать агенту на этот период любую, произвольную фамилию, имя и отчество. Интеллектуальный уровень Таврина вполне позволял запомнить какую-либо иную комбинацию и не провоцировать возможные неприятности на маршруте. Кроме того, дальнейшее пребывание агента на советской территории планировалось осуществлять под той же фамилией Таврин, хотя и под другой легендой. Об этом свидетельствует приобщенное к делу в качестве вещественного доказательства командировочное предписание ГРУ ГШ КА на ту же фамилию с проставленной датой 20 сентября 1944 года.

Единственным вариантом объяснения данной странности, с которым автор может согласиться, является следующее: в случае непредвиденной встречи агента на маршруте проникновения в Москву с кем-либо, знавшим его как внезапно исчезнувшего в 1942 году старшего лейтенанта с теми же фамилией, именем и отчеством, он мог уверенно объяснить, что в действительности являлся кадровым оперативным работником органов госбезопасности и выполнял задание по проникновению в тыл врага. Объяснение абсолютно умозрительное, ничем не подкрепленное, но все же дающее хоть какое-то рациональное толкование отсутствию у террориста легендированной фамилии.

Открытым остается вопрос о служебном удостоверении Таврина. В отличие от всех известных автору подлинных документов «СМЕРШа», отличавшихся лишь незначительными деталями (форма нижней части цифры «9» в обозначении года, несколько измененная буква «Т» в заголовке и два варианта начертания серпа и молота в центре пятиконечной звезды на правой странице удостоверения), на нем отсутствуют диагональные красные полосы. Ввиду нехватки достоверной информации обо всех вариантах выданных офицерских удостоверений ГУКР НКО «СМЕРШ», это нельзя с полной достоверностью рассматривать как ошибку в изготовлении подделки, но вероятность таковой весьма и весьма велика.

Следует отметить и положительные стороны документального обеспечения операции. Агент был экипирован огромным количеством прекрасно изготовленных документов с соответствующими реквизитами, включая секретные опознавательные признаки. Специалисты «Цеппелина» продемонстрировали хорошую информированность о персоналиях советских офицеров и генералов, но иногда она давала сбой в одном и том же документе. Например, командировочное удостоверение младшего лейтенанта Шиловой Л. Я. было якобы подписано начальником штаба 1-го Прибалтийского фронта генерал-полковником Курасовым. Тот получил это звание совсем недавно, 28 июня 1944 года, а справочно-информационный аппарат СД уже внес соответствующие изменения в свои учеты. Однако там же фигурирует подпись и начальника Оперативного отдела штаба этого фронта, тогда как в организационно-штатной структуре такового не существовало, а было Оперативное управление штаба.

Удостоверение наводит внимательного исследователя и на иные самые странные размышления. А. А. Маршев в письме к автору обратил внимание на ряд совершенно беспрецедентных ошибок, ранее никогда не встречавшихся в документах, изготовленных СД, да и абвером. Прежде всего, в нем имеются четыре грамматические ошибки: в заголовке вместо «УДОСТОВЕРЕНИЕ» напечатано «УДОСОВЕРЕНИЕ», предъявитель которого командируется в город «Мосва» в «Урпавление» на срок, указанный в «командировачном» предписании. Халатность более чем странная, однако огрехи документа грамматическими ошибками не исчерпываются. Удостоверение претендует на роль секретного документа, о чем гласит соответствующий гриф в его правом верхнем углу. Однако любые секретные документы всегда проходят строго регламентированную процедуру регистрации и обязательно получают номера, чего в данном случае нет и в помине. Имеются в данном документе и другие, не менее значительные ошибки. В тексте указана ссылка на приказ командующего фронтом № 078/Р, а в основании для выдачи — приказ № 079/Р. Весьма маловероятное совпадение прослеживается в двух номерах: указывается, что «удостоверение действительно при предъявлении удостоверения личности серии ЯО за № 01024», а в числе оснований для его выдачи указана «телеграмма ГУК «СМЕРШ» НКО № 01024». Вероятность такого совпадения двух номеров различных документов явно нулевая. Вместо аббревиатуры ГУКР в документе почему-то указано ГУК, а эта аббревиатура была давным-давно закреплена не за контрразведкой, а за Главным управлением кадров Наркомата обороны. Кроме того, на удостоверении в нарушение всех действующих норм отсутствовала дата выдачи. В общем, оно буквально пестрит явными и скрытыми знаками поддельности, которые должны были быть видны проверяющему, как свет маяка в безлунную ночь.

Удостоверение Шиловой

Автору довелось просматривать сотни документов ГУКР «СМЕРШ» и его подчиненных органов, и ни один из них не был исполнен в подобном стиле.

Печати и штампы из экипировки агента

Далее обратим внимание на подмеченную все тем же Маршевым еще одну особенность выданных Таврину и Шиловой документов. Все они начинают свое действие с 5 сентября 1944 года, то есть с того дня, когда была произведена доставка агентов в советский тыл. Между тем это — полный абсурд. Мотоциклист с 1-го Прибалтийского фронта ни при каких обстоятельствах не мог доехать до Москвы за один день, так что в любом случае все документы полагалось бы датировать 3 или хотя бы 4 сентября, однако это сделано не было. Маршев отметил также еще одну странность, заключающуюся в полной нестыковке сфальсифицированной телеграммы из Москвы, предписывавшей командировать Таврина в Москву немедленно, и командировочного предписания, якобы выданного ему целых три дня спустя, только 5 сентября. На предписании имеется отметка о выдаче требования на проезд по железной дороге (впоследствии изъятого при аресте и фигурирующего в перечне изъятых документов), что совершенно не стыкуется с отправлением на мотоцикле. Серию непонятных ошибок венчает неправильное написание фамилии в командировочном предписании, причем прописными буквами: «ТАВГИН» вместо «ТАВРИН». Более ярко выраженную, опасную и нелепую ошибку трудно придумать, равно как и более легко выявляющуюся при первой же поверхностной проверке. Все это крайне странно. Сюда же можно отнести и уже описанную ошибку в расположении орденов на кителе агента на фотографии. Безусловно, нет оснований утверждать, что все это было сделано намеренно, но и списать на случайность такую странную комбинацию ошибок просто невозможно. Не исключается, кстати, что все это было делом рук не СД, а работавшего в штате главной команды «Руссланд Норд» советского патриота, стремившегося провалить агентов. В этом отношении вновь и вновь всплывает неясная фигура Якушева, руководившего именно документальным обеспечением операции. Однако документальная экипировка агента, тем более отправлявшегося со столь важной миссией, обязательно подвергалась многоступенчатой проверке, и совершенно непонятна странная слепота, внезапно настигшая и самого агента, и особенно его руководителей.

Оборудование для подделки печатей из экипировки агента

В подготовке операции и ее планировании есть немало загадочных особенностей. Одной из таковых является выбор жены в качестве радистки для агента. Относительно ее личности у автора не было никаких сомнений, но для порядка запросить архивы все же стоило. В Государственном архиве Псковской области хранится дело «Списки граждан, проживающих в городе Пскове» за 1920 год, в котором имеются сведения о Якове Адамчике и его семье. Вполне естественно, что о Лидии там нет и упоминания, поскольку этот документ был издан за два года до ее рождения. А вот в архиве ЗАГСа Псковской области Лидия Яковлевна Адамчик 1922 года рождения зафиксирована и по факту рождения, и по факту замужества, в результате которого женщина приняла фамилию Шилова.

Бланки различных документов, изъятые у немецкого агента Шило (Таврина)

После окончания девяти классов школы и курсов она работала бухгалтером в жилищном управлении Пскова, прекратившем свое существование в условиях оккупации города. Для обретения средств к существованию Лидия мыла посуду и шила для немцев, а потом была принудительно отправлена на лесозаготовку. Таврин фактически спас ее от изнурительного труда, за что женщина была ему безмерно благодарна и абсолютно верна. Однако на первых порах в «Цеппелине» она являлась всего лишь вольнонаемной гражданской служащей, ее обязанности состояли исключительно в печатании на машинке несекретных документов. Насколько можно заключить из имеющихся материалов, устроил ее на эту должность Краус, скорее всего, по просьбе самого Таврина.

Лидия Адамчик

Лидия Шилова

После свадьбы

Вступление в новый брак изменило все. В августе 1944 года по рекомендации мужа СД привлекла Лидию к сотрудничеству в качестве его помощницы и в ускоренном порядке обучала работе на агентурном радиопередатчике. Все домыслы о чрезвычайной изощренности и жестокости молодой женщины, ее принадлежности к личной агентуре начальника РСХА обергруппенфюрера СС Кальтенбруннера (которого она, естественно, никогда в жизни не встречала и который на протяжении всей своей карьеры в РСХА никогда не руководил ни одним агентом), к аппарату гестапо, равно как и о якобы данном ей задании контролировать мужа и в случае возникновения проблем ликвидировать его, ничем не подтверждаются. Зато из материалов дела вырисовывается образ обычной провинциальной горожанки, отчаянно пытавшейся занять хоть какую-то приемлемую нишу в страшном круговороте войны и потому цеплявшейся за любую возможность, невзирая на ее отдаленные последствия. Шилова оказалась бесперспективной радисткой и не только медленно вела прием и передачу, но и вообще крайне неуверенно устанавливала связь. Да и обучение ее длилось менее месяца, а за этот срок качественно подготовить оператора агентурной радиостанции невозможно даже из талантливого курсанта.

Шилова в обществе германских офицеров

Впоследствии на допросах Лидия показала, что готовили ее всего 16 дней — крайне мало для оператора агентурного радиопередатчика. Когда за 2 часа до вылета в советский тыл ей предложили принять проверочную радиограмму из Берлина, женщина справилась с этой задачей лишь наполовину, остальное за нее сделали сами специалисты «Цеппелина». Выход Шиловой в эфир в условиях действовавшего в СССР жесткого радиоконтрразведывательного режима был почти равносилен самоубийству, что немцы прекрасно понимали. Но, несмотря на эту практическую бесполезность, они с готовностью пошли на отправку Лидии с мужем. Возможно, потому, что СД изначально не надеялась услышать в эфире ее передатчик, а совместная заброска была одним из выдвинутых Тавриным условий?

Шилова в форме младшего лейтенанта

Непонятен вообще смысл предоставления Таврину радистки с передатчиком. Безусловно, отправить с ним настоящую или оперативную жену стоило, но вот снабжать ее рацией, а до того еще и обучать радиоделу — вряд ли. Вспомним, что террорист имел единственное задание, заключавшееся в убийстве Сталина, а также, при возможности, еще троих лидеров Советского Союза (задание по освещению информации об обстановке в Кремле было второстепенным и подлежало выполнению при наличии возможности и не в ущерб основной задаче):

«Ответ: — <…> Работниками германской разведки, в частности ГРЕЙФЕ и КРАУС, мне было также указано, что если представится возможность, я должен совершить террористический акт и против других членов советского правительства.

Вопрос: — Против кого именно?

Ответ: — Против В. М. МОЛОТОВА, Л.П. БЕРИЯ и Л.М. КАГАНОВИЧА. Причем для осуществления террора против них, я должен был руководствоваться теми же указаниями, какие мне были даны ГРЕЙФЕ и КРАУС в отношении осуществления террористического акта против И.В. СТАЛИНА».

Некоторые критически настроенные исследователи «дела Таврина» иронизируют по поводу этого списка и полагают выбор объектов несерьезным. Думается, они неправы. В рассматриваемый период Молотов был первым заместителем Председателя СНК СССР и заместителем Председателя ГКО, во всем мире он воспринимался как второй человек в кремлевском руководстве. Каганович — заместитель председателя СНК и член ГКО, заметно набиравший очки в коридорах высшей власти. Берия — также заместитель председателя СНК и член ГКО, нарком внутренних дел и, безусловно, один из влиятельнейших руководителей СССР.

Радиоуправляемая мина

Гранатомет с боеприпасами и источником питания

Однако дело не в списке объектов, а в концепции покушения. Совершенно ясно, что террористу, собравшемуся убивать высокопоставленных деятелей, до момента совершения теракта отчитываться перед Центром незачем. Собственно, в случае успеха покушения отчет также излишен, вся информация появится в экстренных выпусках новостей. Инструкции, возможно, были бы полезны, но только в крайне редких случаях, поскольку агент на месте, как правило, ориентируется в обстановке лучше своих руководителей. Поэтому подвергать опасности радистку на сеансах радиосвязи и всю агентурную пару из-за риска обнаружения рации было, без сомнения, неразумно. Связь всегда являлась самым уязвимым элементом агентурной работы, а в данном конкретном случае провоцировать пеленгацию радиостанции было просто незачем, тем более, что озвученные Таврину разведывательные задания звучат просто убого и по-дилетантски.

Теперь рассмотрим технические аспекты подготовки покушения. Никакая диверсия, никакой террористический акт невозможны без наличия у диверсанта или террориста соответствующей экипировки. При этом для достижения успеха совершенно не обязательно, чтобы она было новейшей: важны лишь ее соответствие поставленным задачам и условиям осуществления акции, исправность и умение ею пользоваться.

Схема гранаты из заключения НКВД СССР

Во всех печатных источниках говорится о высочайшем, передовом уровне оснащения Таврина, включавшего портативный гранатомет скрытого ношения с кумулятивными гранатами, радиомину, пистолетные патроны с отравленными пулями. Судя по направленности подготовки агента, пользоваться оружием он был обучен, техническое состояние вооружения тоже, надо полагать, отвечало требованиям. Следовательно, нам остается только оценить адекватность снаряжения плановым условиям проведения операции.

Начнем с радиоуправляемой мины. Изделие действительно достаточно серьезное, хотя и отнюдь не уникальное, по виду содержавшее не менее пятисот граммов взрывчатки. Взрыв ее в закрытом помещении, безусловно, повлек бы за собой значительные разрушения и человеческие жертвы. Однако очевидно и то, что в непосредственной близости к объекту покушения, например, к столу президиума в зале торжественных заседаний, установить бы ее вряд ли удалось. К тому же даже в случае успешной установки пробыла бы она там недолго. До начала любого мероприятия с участием членов Политбюро ЦК ВКП (б) помещение, в особенности стол президиума, осматривали саперы с миноискателями и специально обученными собаками и химики с газоанализаторами. После проверки зал опечатывался и брался под охрану. Как видим, рассчитывать на минирование в непосредственной близости к объекту покушения не приходилось. А при удалении мины хотя бы в 10 метров надежное поражение объекта совершенно не было гарантировано. Высказывавшаяся в литературе версия о намерении установить ее в подвале Большого театра, у одного из несущих элементов, и взрывом обрушить все здание, чтобы похоронить под его обломками советскую верхушку, у знакомых с взрывными работами людей способна вызвать лишь улыбку. В общем, это оружие было в экипировке Таврина явно вспомогательным. Исследование мины в лаборатории НКВД показало, что она была изготовлена полукустарным способом в мастерских СД и являлась нередким у ее диверсантов предметом вооружения. Более того, ее взрыватель, как выяснилось впоследствии, имел довольно ограниченный срок годности, по истечении которого все взрывное устройство подлежало уничтожению. Любопытно, что перед вылетом Таврина не предупредили об этом ограничении.

Знаменитый и многократно описанный в десятках источников «Панцеркнакке», который именовали не только портативным гранатометом, но и ручным бронебойным минометом[136], карманным гранатометом, портативной динамореактивной пушкой и прообразом противотанковых гранатометов будущего, заслуживает отдельного рассмотрения.

Для начала остановимся на самом его наименовании. Используемый в отечественной литературе термин «Панцеркнакке» или «Панцеркнаке» является испорченной транслитерацией немецкого слова «Panzerknacker», или «взламыватель брони»[137]. Отсутствие в советских источниках финальной буквы убедительно свидетельствует, помимо прочего, о том, что никакая немецкая документация по данному образцу к СССР так и не попала, все писалось исключительно со слов. Любопытно, что нигде в зарубежных источниках никакое другое обозначение данного гранатомета не фигурирует, встречается лишь исправленный (с добавлением пропущенной буквы «r») вариант. В этом виде появляется возможность проследить его этимологию. «Panzerknacker» — жаргонное слово, обозначающее в немецком разговорном языке взломщика сейфов, полный аналог русского «вора-медвежатника». На фронте немцы так именовали бойцов, вооруженных ручными противотанковыми средствами ближнего боя. В частности, 13 мая 1944 года Верховное командование сухопутных войск вермахта (ОКХ) издало наставление № 77/3 в виде 25-страничного буклета под названием «Der Panzerknacker», в котором каждому немецкому пехотинцу наглядно объяснялись приемы борьбы с вражескими танками. Очевидно, диверсионное оружие Таврина и в самом деле не имело собственного обозначения в системе вооружений Третьего рейха, а используемый термин был обиходным и в литературу попал в искаженном виде со слов допрошенного Таврина.

Бронированный «Паккард» И. В. Сталина

Некоторые критически настроенные исследователи вообще выражали сомнение в реальности существования подобного изделия и полагали его неким артефактом, сфабрикованным в КГБ в позднейшие времена в пропагандистских целях. Однако такая радикальная версия ошибочна. Гранатомет существует в металле, есть датированное 16 сентября 1944 года заключение 4-го спецотдела НКВД СССР о его исследовании, в котором он, включая боеприпасы, именующиеся там «30-мм выстрелами с фугасной гранатой кумулятивного действия», описан достаточно подробно. Отметим попутно ошибочность часто встречающихся в литературе утверждений о 60-мм калибре гранатомета. Итак, отбросим беспочвенные сомнения и займемся исследованием потенциальной эффективности применения данного боевого средства для решения поставленной Таврину задачи.

Первым вариантом его использования являлся выстрел по автомобилю Сталина. Для начала следует сопоставить боевые возможности оружия с параметрами цели, имевшей бортовое бронирование толщиной от 15 до 20 мм. В период Второй мировой войны бронепробиваемость кумулятивных боеприпасов примерно соответствовала калибру снаряда, так что в этом отношении гранатомет хотя и явно недотягивал до заявленной 45-мм бронепробиваемости, но цель поразить мог. Однако эффективность действия боеприпаса по бронированной цели не заключается в одной только его способности пробить преграду. В конце концов, отверстие в броне можно сделать и автогеном. Решающим показателем эффективности боеприпаса является его заброневое действие, то есть способность тем или иным способом поразить находящихся в машине людей. А вот с этим в данном случае было сложнее. Кумулятивные боеприпасы времен Второй мировой войны поражали экипаж бронированной машины кумулятивной струей, брызгами расплавленного металла и могли вызвать баротравму в закрытом объеме. В нашем случае последним фактором по причине ничтожной величины заряда 30-мм гранаты можно смело пренебречь. Однако и два первых фактора не были особенно страшны пассажирам бронированного лимузина, если только те не оказывались непосредственно на пути струи. Следовательно, для достижения поставленной цели стреляющему надо было попасть не просто в машину (заметим, ежедневно менявшую маршруты), а именно в то ее место, где сидел бы Сталин, причем тот мог оказаться на любом из двух рядов сидений. Однако пока проигнорируем фактор возможного перемещения объекта внутри салона и оценим способность гранатомета попадать точно в боковую проекцию заднего или переднего дивана.

Лишенный прицельных приспособлений гранатомет наводился в цель поворотом предплечья, на котором была закреплена кожаная манжета с жестко зафиксированным стволом. Сразу же отметим несостоятельность утверждений о способности гранатомета поражать цели на удалении до 300 метров, это было тогда не под силу даже последним, самым усовершенствованным моделям настоящих РПГ «Панцерфауст». Скорее всего, граната действительно летела на это расстояние, но любой практический стрелок прекрасно понимает разницу между понятиями «дальность полета боеприпаса», «прицельная дальность» и «эффективная дальность огня». А в рассматриваемом случае понятие прицельной дальности не существовало в принципе, поскольку прицельных приспособлений гранатомет не имел. У любого читателя существует прекрасная возможность лично убедиться в реальности попадания из него в выбранную точку кузова движущегося автомобиля на совсем небольшой дистанции в 20 метров. Эксперимент несложен и доступен любому желающему. Предлагается закрепить ремешками на тыльной стороне предплечья небольшой фонарик, лучше лазерную указку, и в обход штатного выключателя вывести замыкающую кнопку на проводе, достаточно длинном для включения другой рукой. Имитационная модель портативного гранатомета готова к работе. Теперь предлагается навести предплечье на какой-либо предмет, для начала неподвижный, и нажать на кнопку. Естественно, освещенность должна быть невысокой, позволяющей видеть результат «попадания». Как правило, он очень удивляет и разочаровывает. Даже после длительной тренировки научиться попадать в цель световым пятном не так уж просто, а если учесть неизбежное рассеивание реактивных гранат, движение цели и невозможность в процессе подготовки отстрелять столько же боеприпасов, сколько раз можно нажать на кнопку электрического фонаря, иллюзорность надежды на уверенное поражение намеченной цели становится очевидной. А ведь мы еще не учитывали уводящее действие импульса отдачи, возникающего при выстреле 30-мм гранатой. В проведенном 4-м спецотделом НКВД СССР испытании гранатомета наглядно описывается высокая отдача, практически препятствующая результативному практическому применению изделия.

Вторым вариантом использования гранатомета назывался выстрел по трибуне во время демонстрации на Красной площади. Это еще более фантастично. Прежде всего, осколочно-фугасное действие кумулятивной гранаты с крайне незначительным зарядом взрывчатого вещества и без готовых убойных элементов ничтожно. А вероятность попадания по трибуне с расстояния, заведомо исключающего прямой выстрел, вообще пренебрежимо мала.

Крепление гранатомета на теле

Немаловажным фактором является и вопрос использования портативного гранатомета самим стрелком. Вызывает удивление наличие у Таврина солидного боекомплекта из девяти гранат. Неужели немцы предполагали возможность перезаряжания и вторичного выстрела в случае промаха по лимузину Сталина? Четыре машины охраны вряд ли позволили бы ему сделать это. Тем более, что для перезаряжания надо было снять кожаное пальто или хотя бы сдвинуть назад его рукав, одной левой рукой вставить в ствол новый боеприпас и подключить его к электрическому разъему для воспламенения. При этом не исключено, что Таврину пришлось бы превозмочь последствия контузии и ожога кисти правой руки продуктами сгорания вышибного заряда, от которых его вряд ли спасала кожаная манжета. Откровенно говоря, при взгляде на систему крепления гранатомета к предплечью трудно отделаться от ощущения, что в период подготовки в «Цеппелине» Таврин вообще не стрелял из него, уж очень травмоопасным выглядит это боевое средство.

Рация

Представляет некоторый интерес текст уже упоминавшегося заключения 4-го спецотдела НКВД СССР об этом гранатомете. В нем констатируется, в частности:

«2. Стрельба этой гранатой может производиться с руки, с жестким упором гранатомета или без упора, в этом случае гранатомет является однострельным, так как силой отдачи он отбрасывается на значительное расстояние (до 10 метров).

3. Скорострельность гранатомета при стрельбе с жестким упором является весьма малой, так как перезаряжание гранатомета требует сравнительно много времени (около 3 минут)»[138].

Как видим, эксперты оценили возможности оружия невысоко, но тут же сделали совершенно не вытекающий из своих же предыдущих заключений вывод:

«Для боевого применения в регулярных войсках граната и гранатомет к ней (так в документе. — И.Л.) непригодны из-за специфичности их конструкции (малая прицельность при стрельбе с руки, малая скорострельность, неудобство заряжания. Однако, ввиду портативности гранатомета и гранаты, их малого веса и большой сравнительной мощности это средство может быть весьма успешно применено для специальных целей»[139].

Весьма странный вывод, поскольку как раз указанные недостатки боевого средства и делали его малопригодным для поставленной задачи, то есть именно для специальной цели. Эксперты объективно исследовали представленный гранатомет и боеприпасы к нему, однако заключение написали по извечной тенденции всех спецслужб мира преувеличивать опасность обезвреженного ими противника. Между тем испытания эффективности оружия проводились по двум плитам танковой брони толщиной 15–17 мм и 30–32 мм в практически тепличных условиях: с расстояния вначале 2,5 метра, а затем 4,7 метра. Из четырех выстрелов в двух случаях гранаты не взорвались. Сам же гранатомет, в целях безопасности установленный на деревянном макете руки с последующим закреплением 35-мм стальным уголком, стабильно отбрасывался назад до тех пор, пока не был придавлен сверху 35-килограммовой плитой[140].

ТТ Таврина

Подводя итоги всему сказанному, нетрудно понять, почему агент не взял с собой этот многократно разрекламированный впоследствии в качестве супероружия гранатомет, а оставил его у места вынужденной посадки самолета как явно ненужный и крайне опасный предмет.

Остальное вооружение террористов тоже заставляет задуматься. В первую очередь неясно предназначение двух охотничьих ружей, изъятых в мотоцикле, на котором ехали Таврин и Шилова. Следует отметить, что известны факты снабжения агентов «Цеппелина» охотничьими ружьями, однако в данном конкретном случае такая необходимость вызывает сомнение. Вряд ли их можно считать необходимым предметом экипировки. Сталин не охотился в подмосковных лесах, поэтому надеяться под видом охотника встретить его в погоне за кабаном или зайцем и застрелить было бы непростительной наивностью. Пронести ружье в охраняемую зону не просто трудно, а абсолютно невозможно. Ружья, даже в разобранном виде, занимали немало дефицитного места в мотоцикле, однако Таврин упорно вез их с собой, в отличие от рации, которую выбросил, едва отъехав от самолета. Трудно поверить, что для выполнения задания они были ему нужнее. Разве что качественные охотничьи ружья ввиду своей ценности и популярности пригодились бы в качестве подарков нужным людям, так что в данном случае к предметам вооружения, скорее всего, их относить не стоит.

«Вальтер» ППК Таврина

Теперь поговорим о пистолетах. Источники указывают на наличие у террористов семи пистолетов, что явно больше, чем требуется для двух человек. Впрочем, три из них он не взял с собой, зато четыре остальных были изъяты у него при аресте. Забудем пока утверждение о трех пистолетах за поясом и посмотрим, что за стволы вез с собой террорист.

С пистолетом ТТ № 861 все ясно. Это табельное оружие офицеров Красной Армии в любом случае должно было быть у Таврина в кобуре, поскольку отсутствие такового на неспокойных военных дорогах выглядело бы весьма странно.

Компактный 7,65-мм «Вальтер» ППК № 313843К также вполне объясним как удобное оружие для скрытого ношения. Более того, немалое количество этих простых, надежных и хорошо зарекомендовавших себя пистолетов захватывалось в качестве трофеев, и потому случайное обнаружение такого ствола у фронтовика не слишком компрометировало его. Зато мотивы для включения в экипировку экзотического пистолета «Веблей-Скотт» образца 1906 года № 31810, своего рода «одноклассника» компактного «Вальтера» ППК, неясны совершенно.

«Веблей-Скотт» Таврина

Боевые характеристики и тактическая ниша этих двух образцов практически идентичны. В самом деле, масса первого — 560 граммов, второго — 590 граммов, общая длина соответственно 156 и 155 миллиметров, длина ствола 88 и 83 миллиметра. Почему же для стрельбы отравленными разрывными пулями был выбран совершенно необычный по внешней конфигурации и потому сразу обращающий на себя внимание британский пистолет? Поверхностные исследователи могут сказать, что это произошло потому, что содержавшие алкалоид по типу стрихнина спецбоеприпасы были разработаны именно для снаряжения «Веблей-Скотта», рассчитанного на использование патронов калибра.32 АКП, тогда как «Вальтер» ППК использовал патроны конструкции Браунинга 7,65х17 мм. Звучит вполне убедительно. Для дилетантов. Дело в том, что и 32 АКП, и Браунинг 7,65х17 мм суть один и тот же патрон, просто первое обозначение употребляется в «дюймовых» Великобритании и США, а второе — в исповедующей метрическую систему Европе. И это означает, что Таврин вез с собой два различных пистолета одного предназначения под один и тот же патрон, а также и то, что отравленные пули с равной эффективностью могли быть выпущены и из ППК, и из «Веблей-Скотта».

Аналогичные неясности существуют и с наличием у него 9-мм пистолета «Парабеллум» (Р.08).

Р.08 Таврина. Оригинальный снимок в следственном деле отпечатан с перевернутого негатива и потому получился в зеркальном изображении. Здесь эта ошибка исправлена, но перевернутым оказался номер листа дела

Тактическое предназначение этого мощного боевого пистолета с высокой дульной энергией полностью идентично советскому ТТ. Если бы диверсанты направлялись в немецкий тыл, где самым распространенным патроном был 9-мм парабеллумовский, такой выбор имел бы под собой все основания. Однако они прибыли на советскую территорию, и для чего было увеличивать потребную номенклатуру патронов вместо того, чтобы взять с собой второй ТТ, остается загадкой. Кроме того, если по какой-либо причине уж так необходимо было иметь именно 9-мм пистолет, логично было бы остановить свой выбор не на заметно устаревшем Р.08, который в вермахте уже считался не офицерским, а солдатским пистолетом, а на новейшем самовзводном «Вальтере» Р.38. Кстати, номер «Парабеллума» был трехзначным — 743 — что указывает на солидный, примерно тридцатилетний возраст образца. Это при том, что производство пистолетов данной системы в 1944 году продолжалось на заводах фирмы «Маузер», и важнейшему агенту уж, наверное, смогли бы подобрать новый, неизношенный ствол. В общем, при явном избытке оружия экипировавшая террориста СД не соблюла важнейший принцип унификации моделей и боеприпасов. Можно смело заключить, что в вопросе подбора огнестрельного оружия для осуществления операции по «покушению века» обычно профессиональные специалисты ауссенкоманды-1 главной команды «Руссланд Норд» проявили себя наихудшим образом.

Да и с самим замыслом возможного использования агентом пистолета и отравленных пуль далеко не все в порядке. После первого допроса Шило-Таврин переменил свои показания относительно планов покушения и на первое место поставил стрелковое оружие. Сообщение оперативных ведомств от 30 сентября 1944 года № 4126/М информировало ГКО о задании террориста:

«1) После выброски на территорию СССР прибыть в Москву и прописаться на частной квартире под видом майора Красной Армии, находящегося в отпуску после ранения…

2) Обосновавшись в Москве, устанавливать знакомства с техническими работниками правительственного аппарата… Через этих лиц выяснять маршруты движения правительственных машин, время и место торжественных заседаний с участием руководителей Советского правительства.

3) Используя документы и соответствующие знаки отличия Героя Советского Союза, проникнуть на торжественное заседание и стрелять из автоматического пистолета отравленными разрывными пулями в ____________[141].

4) В случае невозможности проникнуть на торжественное заседание, стрелять из аппарата «Панцеркнаке» по машине, в которой будет следовать ____________[142]»[143].

Как видим, вариант с гранатометом был назван в качестве резервного. Но на пистолет как на основное оружие, даже заряженный патронами с отравленными пулями, полагаться не стоило. Вероятность скрытого проноса его на торжественное заседание в Большой театр или Большой Кремлевский дворец равнялась нулю даже при наличии приглашения. Гости таких мероприятий обязательно сдавали в гардероб портфели, планшеты и верхнюю одежду, при этом специально обученные гардеробщики помогали им раздеться и, как правило, как бы невзначай проводили руками по их телу с целью обнаружения оружия. Затем приглашенных собирали в отдельной комнате или комнатах, где охрана, как правило, уже открыто охлопывала их перед входом в основной зал заседания. Такой проверкой меры безопасности далеко не исчерпывались. В зале находились рассаженные по определенной системе охранники в гражданской одежде или общевойсковых мундирах, способные мгновенно пресечь любое несанкционированное действие любого подозрительного участника заседания. Этой группе сотрудников охраны помогали стоящие в проходах их коллеги и наблюдатели в ложах и на балконах. Специальные дежурные одним поворотом рубильника гасили освещение сцены, что исключало возможность произвести прицельный выстрел по охраняемым персонам. Понятно, что в таких условиях любая попытка покушения с использованием пистолета была изначально обречена на провал.

Предназначение ручных гранат в экипировке агента тоже не вполне понятно. Где и когда планировалось их применение, куда Таврин собирался пронести их, как рассчитывал подойти к объекту покушения на расстояние броска, как он мог предполагать, что ловящие малейшее движение охранники при замахе не расстреляют его сразу из нескольких стволов? Вспомним, агент не был наивным юношей, он провел несколько месяцев на фронте, часть которых пришлась на период кровопролитных боев под Ржевом, он долго готовился в учебных центрах «Цеппелина» и не мог не представлять себе систему охраны высокопоставленных лиц, хотя бы и в общих чертах. Как видим, гранаты ему тоже не были нужны, если, конечно, на них не делалась ставка в качестве средства обеспечения отхода после покушения. Да и вообще вся затея с транспортировкой силами двух агентов такого количества боевого снаряжения выглядит непродуманной авантюрой. Не лучше ли было отправить Таврина и Шилову с двумя табельными пистолетами ТТ на двоих, а весь арсенал переправить в Москву вспомогательными агентами, заложив его в тайник или, что реальнее, спрятав на конспиративной квартире? Конечно, организационно такая схема выглядит сложнее, но ведь «покушения века» тоже совершаются не каждый день.

Отдельного разговора заслуживают награды, повешенные «Цеппелином» на гимнастерку Таврина. В данном случае речь идет не о нарушении установленного порядка их ношения, а о самом комплекте наград. Некоторые исследователи полагают, что СД явно переборщила с набором регалий, совершенно не характерных для офицера военной контрразведки, каковым, согласно документам, являлся «майор Таврин». Критикуется и сфабрикованная немцами вырезка из газеты «Красная звезда» за 1943 год с сообщением о присвоении Таврину звания Героя Советского Союза. Утверждается, что она могла демаскировать агента, поскольку любой патруль якобы был в состоянии определить, что медаль «Золотая Звезда» № 565 в действительности выдавалась в 1941 году[144].

Награды и документы на них из экипировки агента

Однако в данном случае, вероятно, придется вступиться за германских разведчиков, отнюдь не столь недальновидных и легкомысленных, как может показаться некоторым нашим современникам.

Изъятые у Таврина и Шиловой предметы одежды

Безусловно, на мундире заместителя начальника ОКР «СМЕРШ» армии и Звезда Героя Советского Союза и орден Александра Невского были лишними, совершенно нехарактерными для военного контрразведчика, и могли только возбудить подозрение, особенно в столице. Но вспомним показания Таврина, утверждавшего, что он должен был использовать документы и знаки отличия Героя Советского Союза только для проникновения на торжественные заседания с участием членов правительства. Скорее всего, все это просто хранилось у агента в багаже в ожидании начала непосредственного выполнения поставленной перед ним основной задачи. А комплект наград на кителе майора, вероятнее всего, соответствовал его фотографии на удостоверении: ордена Ленина (это все же было некоторым перебором), Красного Знамени и Красной Звезды.

На последующей стадии выполнения задания Таврин должен был пользоваться другими документами, и в этом варианте высокие награды могли оказаться вполне уместными. Что же касается газетной вырезки с датой награждения, то в этом отношении критики тоже неправы: ни один патруль на месте не мог провести сличение номера награды и даты ее выдачи.

Завершая оценку экипировки агентов, следует сказать несколько слов о немалом по тем спартанским временам количестве гражданской одежды, которую они везли с собой. Там было все, включая купальные костюмы и многочисленное кружевное белье, вряд ли особо необходимое для выполнения задания, но важное в случае заброски на длительное оседание. Честно говоря, если бы не радиоуправляемая мина, результаты обыска Шило-Таврина и Шиловой скорее были характерны для задержанных уголовных преступников высокого уровня, намеревавшихся легализоваться по запасенным многочисленным бланкам документов и печатям, после чего окунуться в безбедную, а возможно, и криминальную, судя по наличию оружия, но никак не шпионскую жизнь.

Для такой жизни не нужны ни гранатомет, ни радиопередатчик — и они были оставлены или выброшены за ненадобностью. А вот охотничьи ружья и обширный гардероб весьма пригодились бы, равно как и пистолеты, и чужие ордена, и мотоцикл. В эту картину не вписываются разве что гранаты. Но, возможно, Таврин продал бы их любителям глушить рыбу?

Тут самое время снова коснуться вопроса о количестве чемоданов в багаже агентов. Как уже упоминалось, таковых было, согласно известному изобилующему ошибками спецсообщению, три. Некоторые исследователи, в первую очередь упоминавшийся А. Шлаен, вполне обоснованно в этом сомневаются, в основном ввиду невозможности разместить столько дорожных аксессуаров на мотоцикле, коляску которого занимала пассажирка. Действительно, представить такое сложно, да и не стали бы, скорее всего, агенты везти с собой целую груду чемоданов, привлекая к себе ненужное им внимание. Хочется подчеркнуть, что во всех доступных нам фотоматериалах демонстрируется только один чемодан, снятый в разных ракурсах и в открытом, и в закрытом состоянии. С сомневающимися полемизируют, в частности, Макаров и Тюрин, но делают это как-то неубедительно. Они именуют сомнение Шлаена «ляпом неудачливого (или параноидального) борзописца» и полагают, что опровергают его, напоминая, что на место чемоданы были доставлены самолетом. На этом вся их аргументация заканчивается. Оставляя в стороне прискорбную некорректность такого стиля общения с оппонентом, отметим странность данного аргумента. Собственно, сомнений относительно доставки багажа агентов самолетом никто и никогда не высказывал, а вот вопрос о вместимости мотоцикла опять-таки остался открытым. Намного серьезнее выглядели бы фотокопии страниц протоколов обыска или приобщения к делу вещественных доказательств с перечислением всего списка обнаруженных предметов, что могло бы навсегда поставить точку в данном споре. Однако Макаров и Тюрин, несмотря на наличие у них доступа к судебно-следственному делу № 5071, предпочли не доказывать свое несогласие документально, и это рождает в отношении их позиции самые грустные мысли. Похоже, злополучные три чемодана возникли из желания представить Таврина и Шилову в самом скверном свете по всем параметрам, в частности изобразить их абсолютными барахольщиками. Как мы помним, в СССР это обвинение было достаточно серьезным в моральном плане. Впрочем, данный вопрос не принципиально важен, он лишь может показать уровень добросовестности изучения дела различными исследователями, равно как и их стиль ведения дискуссии с оппонентами.

На данном этапе следует сделать небольшое отступление и рассмотреть альтернативный вариант выполнения задания, которое террорист мог получить от СД. Согласно канонам разведки, агенты-боевики не должны долго находиться в месте совершения операции. Серьезная «острая» акция тщательно и долго готовится предварительно заброшенной группой обеспечения, обычно представляющей собой резидентуру или агентурную группу. Иногда, особенно при важном и хорошо защищенном объекте покушения, весьма многочисленную. На боевика, прибывающего для совершения одного-единственного выстрела или взрыва, могут работать десятки вспомогательных агентов. Покушению, как правило, предшествует систематическая и кропотливая работа установщиков, отслеживающих маршруты и график передвижения объекта. При возможности он обставляется агентурой из числа ближайшего окружения, выявить которую чрезвычайно трудно, поскольку она не совершает никаких действий, а всего лишь ждет своего часа, чтобы в нужный момент, к примеру, открыть дверь, поджечь масло на кухне для отвлечения внимания, пригласить к себе «приехавшего с фронта дальнего родственника» или просто на пять минут выключить свет в коридоре. И не боевик должен вербовать таких агентов, он лишь пользуется результатами их деятельности, зачастую не имея понятия о личностях своих скромных помощников. Направленный для совершения резонансного террористического акта агент не везет с собой целый арсенал боевых средств, а просто забирает их на конспиративной квартире. Зачастую только там же он узнает о своем объекте и получает составленный без его участия подробный план операции, который потом уже сам уточняет и конкретизирует. При должной постановке дела СД должна была сделать все это, а также предусмотреть дублирующий вариант совершения покушения. Можно, конечно, со ссылкой на исторические материалы утверждать, что «Цеппелин» к рассматриваемому периоду времени не располагал агентурой в Москве. Беда только в том, что это будет неправдой. Даже в 1961 году в Москве были обезврежены бывшие агенты, приобретенные германской разведкой в период 1935–1936 годов, а о военном периоде нечего и говорить. Если бы советская контрразведка и не выявила наличие в городе вражеских агентов, это никоим образом не доказывало бы их действительного отсутствия.

Зато следует помнить, что столица Советского Союза, являвшаяся его политическим, административным, военным и научным центром, мощным транспортным узлом, средоточием иных интересовавших германские спецслужбы объектов, всегда значилась на первом месте в географическом списке их устремлений. А в 1944 году они пребывали еще в полной силе, накопили значительный опыт, могли использовать наработки трех предыдущих военных лет и опирались на обширную вербовочную базу. Было бы преступной самонадеянностью рассчитывать, что войсковые заслоны, разыскные и агентурные мероприятия позволили НКГБ, НКВД и «СМЕРШу» полностью очистить Москву. Сомневаться в присутствии в столице хотя бы нескольких вражеских агентов не приходится, однако в рассматриваемом случае использованы они не были. Почему? Трудно сказать, но, похоже, это свидетельствует о некоем «постановочном» характере заброски тяжело нагруженного компрометирующими уликами и неадекватно подготовленного Таврина вместе с бесполезной радисткой Шиловой, хотя при ином, классическом, подходе СД к операции все могло обернуться совершенно иначе. Трудно поверить, что в одной из ведущих спецслужб государства, уже пять лет воевавшего с сильными противниками, не понимали этого. Самой вероятной из причин такой линии поведения могло явиться неверие в успех миссии агента-террориста вкупе с желанием сберечь ценных агентов, уже находящихся в городе, от провала из-за его неудачи.

Вообще говоря, в оценке всей операции трудно отделаться от мысли, что ее подготовка носила некий демонстративный характер, причем даже не ради сложных и изощренных оперативных задач. Судя по всему, этот элемент театральности был адресован не противнику, а собственному руководству. Не исключено, что в «Цеппелине» или даже во всей СД делали на данную операцию ставку отчасти как на инструмент убеждения руководящих чинов рейха в высоком уровне работы РСХА в целом и его превосходстве над военными. Операция действительно планировалась очень масштабная. И по уровню целей, и по использованным средствам аналоги ее, пожалуй, не просматриваются. Вероятно, сбрасывать это в качестве второстепенной задачи «Цеппелина» нельзя. И, похоже, именно в этом СД удалось достичь поставленной цели целиком и полностью.

Некоторые факты заставляют, однако, предположить, что в действительности «Цеппелин» все же приложил больше усилий для обеспечения достижения своим агентом-боевиком декларированной цели, чем это кажется на первый взгляд. Напрашивается резонный вопрос о планах СД на период нахождения агента в Москве, если бы тот благополучно достиг советской столицы. Как мы помним, легенда прикрытия командированного контрразведчика должна была обеспечить Таврину лишь проезд, а на месте подлежала смене. Вспомним протокол допроса:

«Ответ: — В Москву я должен был следовать с документами на имя заместителя начальника контрразведки «СМЕРШ» 39-й армии 1-го Прибалтийского фронта. По прибытии в Москву я должен был этот документ сменить.

Вопрос: — Почему?

Ответ: — Мне было указано, что документы «СМЕРШ» абсолютно надежны и что я по ним проникну в Москву, не вызвав никаких подозрений.

Но, как объяснил мне КРАУС, по этому документу находиться длительное время в каком-либо одном месте опасно и что будет значительно надежней, если я по прибытии в Москву изготовлю из имеющихся у меня чистых бланков документ на имя офицера Красной Армии, находящегося в отпуску после ранения. В Москве я должен был подыскать место для жилья на частной квартире и прописаться по этим документам».

Автор провел дополнительное исследование с целью установления легенды, под которой должен был обосноваться в столице «Герой Советского Союза» Петр Иванович Таврин, и отыскал не только косвенные, но и прямые улики. Для начала вспомним о фотографии, где агент в пилотском шлеме и кожаном летном реглане позирует перед Грайфе, снимающем его на кинокамеру. Сразу отметим, что этот реглан никак не может являться тем кожаным пальто, в котором агент был арестован. Заметим также, что упоминавшееся во многих документах и материалах кожаное пальто Шило-Таврина не было знакомым и привычным всем с давних пор летным регланом. Если бы на агенте в момент задержания было надето именно такое «кожаное комбинированное плащ-пальто типа «реглан» образца 1926 года», это непременно нашло бы отражение в документах. На рассматриваемом же снимке ясно видна авиационная экипировка. Только присутствие на этом же снимке офицера СД не позволяет предположить, что это советский летчик собирается отправиться на близлежащий аэродром и сесть в ожидающий его самолет. Зачем это было сделано? Возможно, чтобы дать агенту возможность освоиться и чувствовать себя свободно в непривычном облачении? Однозначно ответить трудно, но на помощь приходит имеющаяся в судебно-следственном деле фальшивая газетная вырезка с текстом указа Президиума Верховного Совета СССР о награждении орденами и медалями военнослужащих и вольнонаемных лиц «За отличное выполнение специального задания правительства». Все до единого упомянутые в ней люди на описываемый период находились в штате 2-й авиационной дивизии особого назначения (адон), сформированной специально для обеспечения правительственных перелетов. Эта воинская часть достаточно давно обратила на себя пристальное внимание германской разведки, а интерес к ней наверняка усилило привлечение ее самолетов в 1943 году к перелету Сталина на Тегеранскую конференцию и обратно. Попутно следует отметить качественную работу абвера и СД по установлению персонального состава штата дивизии. «Капитан Таврин» значился в этой вырезке как награжденный орденом Красного Знамени в компании летчиков и специалистов наземного персонала явно не зря. Вспомним также о том, что многократные орденоносцы и Герои Советского Союза были наиболее многочисленны именно в ВВС Красной Армии, а также припомним зафиксированное в протоколе допроса общение Таврина с человеком, назвавшимся бывшим летчиком советских ВВС:

«Ответ: — Больше никто мне явок не давал. Другие адреса, записанные в моих бумагах, были мне даны работниками команды «Цеппелин» в Риге, бывшими военнослужащими Красной Армии, знавшими о предстоящей переброске меня в Москву.

Вопрос: — Кем именно и для чего вам были даны эти адреса?

Ответ — Агент «СД», бывший летчик Красной Армии, попавший во время войны в плен к немцам, ТЕННИКОВ дал мне адрес своей жены ТЕННИКОВОЙ Антонины Алексеевны, проживающей в Москве на Ленинградском шоссе в авиагородке. ТЕННИКОВ просил меня разыскать его жену, сообщить ей, что он находится у немцев, и в случае нужды поселиться у нее на несколько дней».

Честно говоря, последний ответ производит крайне странное впечатление. Однако для начала следует понять, кем был упомянутый Тавриным на допросе человек?

Страница приказа ГУК МВС СССР от 19 июня 1946 года № 01695 об исключении из списков Красной Армии офицеров, пропавших без вести. Под № 136 — майор И. И. Теников

Иван Иванович Теников (правильное написание его фамилии с одним «н»), летчик 437-го истребительного авиационного полка (287-я истребительная авиационная дивизия, 8-я воздушная армия, Юго-Восточный фронт) считался перспективным истребителем. 15 сентября 1942 года, управляя самолетом Ла-5, в воздушном бою под Сталинградом капитан совершил воздушный таран, но остался жив. Существует версия о том, что за это ему было присвоено звание Героя Советского Союза, но он отсутствует в списках лиц, как удостоенных этого звания, так и лишенных его. Впрочем, в учете Героев еще немало «белых пятен». Теников воевал на фронте до осени 1943 года, после того, как он был сбит над вражеской территорией, считался пропавшим без вести. На тот момент майор не числился ни за одной боевой частью, а пребывал в распоряжении Военного совета Московского военного округа. Каким образом в этом статусе он мог оказаться в боевом вылете, автор не установил. Жену его действительно звали Антониной Алексеевной, она и в самом деле проживала в Москве, в комнате № 41 корпуса I дома № 141 по Ленинградскому шоссе.

Теников остался жив, был взят в плен и поступил на службу в Вооруженные силы Комитета освобождения народов России (КОНР), правда, по состоянию здоровья уже не летал, а занимался пропагандой. Однако широко в этом качестве не позиционировался и имел основания рассчитывать, что факт его перехода на сторону противника так и останется неизвестным. Тем не менее он неоспорим. К примеру, историк К. М. Александров сообщил автору данной книги о существовании собственноручно подписанного майором РОА Тениковым отчета о его инспекционной поездке зимой 1945 года в зенитные подразделения ПВО, укомплектованные русскими добровольцами, с целью уговорить их на переход на службу в армию Власова. Кстати, официально он до сих пор числится пропавшим без вести, никакие формальные обвинения в адрес Теникова не выдвигались. Послевоенная судьба его достоверно не установлена.

Сведения Таврина весьма странны. Вдумаемся: летчик-истребитель, считающийся героем, пропадает без вести. Он прекрасно знает, что пока его пребывание на немецкой службе остается секретом для «СМЕРШа» и НКГБ, его жена будет получать хорошее денежное пособие. Вторая половина 1944 года была уже далеко не тем периодом войны, когда здравомыслящие люди могли всерьез рассчитывать на победу Третьего рейха. Втягивание жены в пособничество германской разведке единственно ради того, чтобы один из едва знакомых Теникову агентов пожил у нее несколько дней, выглядит не очень вероятным. Кроме того, как и в случае с Якушевым, получение каких-то побочных заданий или поручений от не уполномоченных на это сотрудников школы СД противоречило всей теории и практике разведки. Намного вероятнее, что «Цеппелин» включил летчика в круг общения агента исключительно для того, чтобы дать ему освоиться в авиационной среде, набраться опыта в общении с авиаторами, выработать соответствующие стереотипы поведения и усвоить профессиональную лексику, чтобы хоть как-то сойти за находящегося на излечении раненого летчика.

С полной достоверностью можно сказать, что агенту предстояло легализоваться в Москве под именем Петра Ивановича Таврина, и притом именно офицера ВВС. Об этом свидетельствуют показанные в документальном фильме «Заключенный № 35» заполненные бланки документов в/ч п/п 23224. В нем демонстрируются отпускной билет и продовольственный аттестат № 981, а также масса незаполненных бланков с печатями и штампами этой же войсковой части: командировочные предписания, продовольственные аттестаты, отпускные билеты, воинские перевозочные требования и продовольственные талоны. Часть, зашифрованная под № 23224, являлась 452-м бомбардировочным авиационным полком, в рассматриваемый период входившим в состав 218-й бомбардировочной авиационной дивизии 5-й воздушной армии (к сожалению, из-за грязного шрифта пишущей машинки, на которой печатался протокол приобщения к делу вещественных доказательств, номер полевой почты был ошибочно прочтен автором как 26224 и в таком варианте попал в первое издание книги). Так что по одной из легенд фигурант нашего расследования, вне всякого сомнения, должен был находиться в Москве под собственным именем и в качестве военнослужащего ВВС. Это можно считать неопровержимо доказанным.

Странным тут является другое: данное командировочное предписание и прочие документы использовались агентом также и во время поездки по документам заместителя начальника ОКР 39-й армии. Между тем, совершенно ясно, что эта часть никак не могла командировать в ГУКР НКО ни заместителя начальника отдела «СМЕРШа» общевойсковой армии, ни вообще кого бы то ни было. Плюс к этому полк воевал тогда в абсолютно другом месте, в составе войск 2-го Украинского фронта. То есть при углубленной проверке это стало бы еще одним демаскирующим признаком в документах агентов. Вряд ли в «Цеппелине» при подготовке документов прикрытия для данной операции проставили эти данные наобум. Похоже, отвечавший за документальное обеспечение Якушев внес неверный номер намеренно, остается открытым вопрос о его мотивах.

Безусловно, в эту легенду совершенно не вписывалась Золотая Звезда Героя Советского Союза, она соответствовала третьей, уже упомянутой легенде боевого летчика, направляющегося на торжественное заседание в Кремль. Явные следы четвертой легенды Таврина просматриваются по тем же бланкам документов, часть которых была изготовлена немцами от имени Главного разведывательного управления.

А теперь автор предлагает читателям вернуться к истокам вербовки агента в качестве террориста и поразмыслить, кто и зачем вообще мог поставить перед ним такую неординарную задачу. Жесткая иерархия нацистского государства в 1943 или 1944 годах ни при каких допущениях не позволяла кому-либо из нижестоящих должностных лиц распорядиться устранить лидера СССР. Таким правом в рейхе обладал лишь один человек — Адольф Гитлер. И тут мы вновь сталкиваемся с рядом странностей и нестыковок. В имеющихся в распоряжении исследователей документах отсутствует стремление фюрера устранить Сталина, какие бы домыслы в своих мемуарах ни строил на этот счет бывший шеф VI управления РСХА Вальтер Шелленберг или лица, писавшие их от его имени. Приписываемая рейхсминистру иностранных дел Иоахиму фон Риббентропу инициатива убийства советского руководителя во время личной встречи если и была высказана в действительности, то далее беспредметных фантазий не продвинулась. Разрекламированная в свое время операция «Дальний прыжок» (попытка теракта в отношении руководителей СССР, США и Великобритании во время конференции в Тегеране) при детальном рассмотрении тоже оказалась фикцией. Следовательно, ни один исследователь не располагает надежными доказательствами того, что Гитлер вообще когда-либо собирался санкционировать теракт в отношении Сталина.

Любопытно свидетельство журналиста Е. Жирнова о беседе с не названным им ветераном контрразведки:

«Диктаторы на диктаторов, как правило, не покушались. На всем протяжении Второй мировой войны германская разведка лишь раз попыталась организовать покушение на Сталина. Немцы организовали подготовку и переброску в советский тыл растратчика-рецидивиста Таврина, имевшего документы майора «СМЕРШ». Об этой истории написано и рассказано немало.

Но ветеран контрразведки, имевший отношение к задержанию и допросам Таврина, рассказывал мне, что ему показалось, что тот был не способен ни заложить бомбу в месте, куда приедет Сталин, ни стрелять из компактного фаустпатрона по машине вождя.

«Не тот он был человек, — говорил ветеран. — Не того склада. Согласиться мог, тренироваться мог, а пожертвовать собой — нет». Он говорил мне, что после войны у него сложилось ощущение, что между Гитлером и Сталиным была своеобразная договоренность»[145].

Журналист не назвал имя своего собеседника, но, как видим, его свидетельство не противоречит имеющимся данным. Безусловно, никто в послевоенный период не стал бы обелять Гитлера, но ни в одном из источников не обнаруживается его указание устранить Сталина. Нет информации о его подобных распоряжениях, о наличии у него на личном контроле столь серьезной акции, даже о пожеланиях, высказанных им в неявной форме. Отметим, что аналогично вел себя и руководитель СССР. П. А. Судоплатов вспоминал, что предложение 4-го управления НКГБ СССР о возможном устранении Гитлера было отклонено немедленно.

Следующим в иерархии Третьего рейха по линии РСХА стоял Гиммлер. В отношении его доказательства подготовки покушения на Сталина также отсутствуют. Они никогда не озвучивались ни на одном из процессов против нацистских преступников. Начальнику разведки Шелленбергу подобные обвинения также не предъявлялись, да и он даже близко не обладал соответствующими полномочиями. Если верить протоколам допросов Таврина, инициаторами организации покушения являлись Жиленков и он сам, а начальник группы VIС Грэфе разрешил проведение его в жизнь. Однако верится в это с трудом, хотя бы потому, что ни Жиленкову, ни Власову на их процессе в 1946 году это обвинение не вменялось. Поверить в то, что инициатором такого покушения мог быть кто-то на столь низких в рейхе уровнях иерархии, невозможно. Не верится и в то, что идея покушения родилась на уровне «Цеппелина» и лишь потом была санкционирована фюрером.

Следовательно, если верить показаниям Таврина на допросе в НКГБ СССР, то идея теракта принадлежала Жиленкову, агент принял ее для себя, а Грэфе с ней согласился и каким-то образом получил соответствующую санкцию и финансирование. При этом буквально накануне тот же Грэфе, что подтверждено документально, отказал все тому же Жиленкову в разрешении на создание ударной бригады РОА, которая должна была стать базой для террористической деятельности в советском тылу. Следует ли это понимать так, что если бы перебежчики не предложили это СД, немцы сами никогда бы до подобного не додумались? Звучит странно, но Грэфе, тем не менее, не поставил перед Тавриным эту задачу, а предложил бывшему командиру пулеметной роты самому выбрать, каким направлением секретной работы он желает заняться. Как уже отмечалось, это до крайности не похоже на жесткий стиль работы спецслужб, не спрашивающих своих агентов об их желаниях, а ставящих перед ними задачи или, в крайнем случае, очерчивающих их круг.

По мнению автора, данное соображение дополнительно подтверждает отсутствие серьезности в постановке Таврину-Шило задачи совершить покушение на Сталина. Зато выглядит весьма вероятным расчет немцев на наличие у агента неких высокопоставленных знакомых, которых, по позднейшему утверждению сотрудника «Цеппелина» А. Джона, террорист постоянно обещал отыскать в Москве.

Более детальное рассмотрение известных нам попыток уничтожить советского руководителя действительно заставляет предположить своего рода косвенное отношение немцев к данной задаче. В самом деле, если уж кто постоянно и генерировал идеи подобного плана, то не они, а как раз бывшие советские граждане и эмигранты. И, похоже, руководство «Цеппелина» на этот раз действительно взялось осуществлять покушение в статусе замысла сотрудничавших с ним русских (выражаясь укрупненно и условно). В таком случае все перечисленные в трех предыдущих абзацах нестыковки находят хорошее объяснение. Грэфе в данном случае не особенно нарушал субординацию, в любой момент он мог сослаться на то, что инициатива в данном вопросе исходит от функционеров РОА, а в случае успеха использовать в пропагандистском отношении тот факт, что «русские сами убили своего тирана».

* * *

Попробуем дать итоговую оценку организационной стороне подготовки операции. Итак, несмотря на уникальность и серьезность планируемой акции по ликвидации Верховного Главнокомандующего Красной Армии И. В. Сталина, подготовка агента к ее выполнению велась необъяснимо странно и неэффективно. Если верить имеющимся материалам, его плохо конспирировали, знакомили с абсолютно не нужной для выполнения задания информацией, без особой надобности возили к весьма высоким чинам разведки, спустя рукава отнеслись и к составлению плана операции, и к подготовке Таврина, да и к его экипировке. В остальных же случаях и СД-аусланд, и «Цеппелин» к данным вопросам подходили более чем серьезно, а это заставляет предположить, что, возможно, в «Цеппелине» Таврину не слишком доверяли. В самом деле, такая важная фаза работы с агентом, как закрепление вербовки, была в его случае невозможна. Вдумаемся: чем перебежчик мог доказать свою лояльность новым хозяевам и завоевать их доверие? Да, собственно, ничем. Сообщить схему обороны батальона? Это мелочь, не имеющая принципиального значения в позиционной войне. В любом случае после пропажи без вести командира пулеметной роты она подлежала изменению. Внутрилагерное осведомление? Сдача связника? Участие в карательных акциях (старательно отметавшееся Тавриным-Шило на допросах)? В СД понимали, что теоретически на все это мнимый перебежчик вполне мог получить соответствующую санкцию. Вряд ли он мог много рассказать немцам о структуре и методах работы советской разведки. По указанному Тавриным киевскому адресу его мать не проживала и потому пребывала вне их досягаемости. Если учесть все это, становится ясно, что, если он был перевербованным агентом, то особого доверия к нему при его обратной заброске в «Цеппелине» не испытывали. Это хорошо объясняет отмеченные странности в его подготовке к выполнению задания, именно поэтому Таврин, судя по всему, не получил явки к серьезным агентам.

Однако немцы все же явно рассчитывали на некие иные возможности, косвенные упоминания о которых там и тут рассыпаны в показаниях Таврина и радиообмене с «Цеппелином». Весьма вероятной представляется ситуация, в которой несостоявшийся террорист ввел их в заблуждение своими рассказами о якобы имевшихся у него связях в техническом окружении советских лидеров. При этом ввиду отсутствия возможностей по перепроверке этих данных СД оставалось либо принимать на веру утверждения своего агента, либо сразу отказаться от престижной операции, сулившей некоторые шансы на успех. То есть на него в определенной степени полагались, но доверяли ему не слишком. Заодно существовала гипотетическая возможность получить хотя бы косвенную информацию об обстановке в Кремле, что в условиях 1944 года могло бы существенно поднять престиж «Цеппелина». Судя по всему, все от Грэфе до Грайфе считали, что если террорист выполнит свою задачу — прекрасно, если нет — ничего ужасного не произойдет, на допросах он не сможет ни рассказать ничего существенного о работе СД, ни провалить важных агентов. С этим Таврин и отправился через линию фронта, в советский тыл.

Задержание

Версии различных исследователей относительно причин раскрытия агентов Шило-Таврина и Шиловой колеблются в весьма широком диапазоне, зачастую комбинируются друг с другом и видоизменяются. Вариации включают в себя: информацию из Берлина от некоей фрау Зейферт и офицера СС — советских разведчиков; информацию из Риги о заказе на пошив (перешив) нестандартного кожаного пальто; информацию, извлеченную из документов, захваченных в разведшколе главной команды «Руссланд Норд» в деревне Печки Печорского района Псковской области; информацию от пойманных в Смоленской области парашютистов, прибывших для приема самолета с агентами; нарушение Тавриным установленного порядка ношения орденов; сухую и чистую одежду террористов утром после дождливой ночи. Все перечисленные версии заслуживают отдельного анализа и рассмотрения, но предварительно следует вспомнить, что в 2000 году в «деле Таврина» появился, как уже отмечалось, живой и очень важный свидетель — Клавдий Федорович Федосеев. В рассматриваемый период в звании старшего лейтенанта госбезопасности он возглавлял Кармановское РО НКГБ и принимал непосредственное участие в аресте террористов. Очевидно, что для установления истинных обстоятельств событий 5 сентября 1944 года анализ его свидетельств имеет первостепенную важность.

Впервые они увидели свет в книге Вадима Телицына «“СМЕРШ”»: операции и исполнители». Казалось бы, о таком сюрпризе любой исследователь может только мечтать. В общем, именно так и произошло, и впоследствии отставного чекиста-территориала неоднократно цитировали различные авторы, он давал телевизионные интервью и снимался в документальных фильмах.

В процессе работы над своей предыдущей книгой автор полностью убедился в печальной склонности очевидцев к искажению действительного хода событий и в необходимости всесторонне и полностью проверять все их утверждения. Именно это и пришлось сделать в отношении воспоминаний Федосеева. Результат не замедлил дать о себе знать. Увы, они не только явно указывали на подведшую его память, но и со временем претерпевали изменения в сторону красочности, причем зачастую весьма значительные. В нашем исследовании следует непредвзято оценить степень их достоверности, чтобы понять, можно ли использовать эти свидетельства в качестве исторического источника. Начнем с самого первого цитирования в книге Телицына, где бывший старший лейтенант ГБ, кстати, ошибочно назван бывшим начальником Кармановского РО НКВД (впрочем, это явно ошибка автора книги, а не оговорка ветерана, безусловно, знающего, где именно и кем он служил).

Изложение событий 5 сентября 1944 года Федосеев начинает с того, что около 4 часов утра он получил телефонное сообщение из Гжатского РО НКВД об обнаружении вражеского самолета. Вскоре прозвучал еще один звонок (Федосеев не сообщает, откуда) с указанием организовать поиск и перехват диверсантов, предположительно высаженных из совершившего посадку в районе Карманова немецкого самолета. Для этого начальник РО перед рассветом собрал около двадцати своих сотрудников у здания райотделения для инструктажа, и в это время мимо них проехал мотоцикл. Дорога заканчивалась тупиком, поэтому чекисты ожидали, что вскоре водитель развернется и поедет в обратную сторону. Так и произошло. Управлявший мотоциклом майор в кожаном пальто спросил собравшихся о дороге на Ржев, что насторожило Федосеева (он не уточняет, что именно показалось ему подозрительным в таком обыденном вопросе). Начальник РО, увидев документы офицера «СМЕРШа», попросил его пройти в здание райотделения для оказания помощи в розыске диверсантов. Майор торопился и нервничал, это вызвало дополнительные подозрения. Федосеев извинился перед старшим по званию и попросил разрешения задать несколько вопросов его спутнице. Тот согласился и вышел на улицу. Тем временем старший лейтенант госбезопасности разложил на столе карту и попросил женщину показать, по каким дорогам они ехали от штаба своей армии до Карманова. Младший лейтенант растерялась, но взяла себя в руки и заявила, что не может раскрыть маршрут по соображениям секретности. Начальник РО отпустил ее и вновь попросил зайти в дом майора, повторив ему тот же вопрос. Когда и тот затруднился с ответом, Федосееву стало ясно, что перед ним находится враг, и он с тремя вооруженными сотрудниками провел его задержание. После выполнения команды «Руки вверх!» в рукаве у майора было замечено странное устройство, позднее оказавшееся портативным гранатометом (Федосеев, очевидно, оговорившись, назвал его снарядом, пробивающим броню). За поясом у фальшивого контрразведчика находилось три пистолета. Федосеев заявляет, что допросил задержанных и там же, на месте, получил от них признание в намерении убить Сталина. Попутно он утверждает, что не удержался от соблазна и присвоил один из пистолетов и 100 патронов с отравленными пулями, которые при увольнении из органов госбезопасности все же сдал. Кроме того, бывший чекист настаивает на том, что диверсанты имели при себе один миллион рублей, а разница между этой суммой и указанными в протоколе 428 400 рублями, по его мнению, была украдена Берией или Абакумовым. В тексте интервью также содержится утверждение о том, что за период последующей радиоигры с помощью Таврина и Шиловой были пойманы многочисленные группы диверсантов, однако не вполне ясно, принадлежит ли данное высказывание Федосееву, или же это мнение Телицына.

Разберем перечисленное подробно.

Для начала, вызывает удивление сама система информирования райотделения НКГБ о предполагаемой высадке немецких агентов. Подобные вещи не совершаются по звонку в квартиру начальника РО, хотя в качестве дублирования это, безусловно, вполне возможно. В рассматриваемый период оперативному дежурному по РО должна была поступить телефонограмма с указанием по введению в действие плана неотложных оперативно-разыскных мероприятий (под кодом «Диверсант», «Кольцо» или «Перехват»), в котором все действия регламентировались предельно четко и конкретно. Чекисты с приданными им бойцами истребительного отряда должны были немедленно получить оружие и боеприпасы (если таковые уже не находились у них на руках) и занять заранее определенные позиции на дорогах в своей зоне ответственности. Инструктаж в подобных ситуациях был минимален и занимал не более нескольких минут общей ориентировки. Однако не станем придираться и предположим, что мотоцикл с агентами выехал на дорогу как раз в этот краткий промежуток времени. Вызывает удивление определенность, с которой Федосееву якобы дали указание искать именно диверсантов, а не агентов вообще, ибо перед рассветом 5 сентября 1944 года никто еще не знал, кого мог доставить немецкий самолет. Впрочем, все это тоже можно квалифицировать как мелкие придирки. Любопытно другое. Федосеев ни единым словом не упоминает о «канонических» объяснениях причин интереса к агентам: сухой одежде после дождя, разведывательной информации об их предстоящем прибытии или неправильном порядке ношения наград. Если верить Федосееву, следует сразу же признать все остальные версии несостоятельными. Однако в таком случае неясно, что именно насторожило начальника Кармановского РО НКГБ в поведении задержанных офицеров? Вопрос о дороге на Ржев даже при сильной натяжке счесть подозрительным и тем более демаскирующим невозможно, равно как и спешку, и нервную реакцию майора на задержку. По-настоящему Федосеев, по его словам, заподозрил пару только после того, как младший лейтенант не смогла показать на карте, по каким дорогам она ехала от места дислокации штаба армии до Карманова. При этом деликатно обходятся два вопроса: каким образом чекист-территориал в глубоком тылу мог бы проверить ее показания о месте дислокации штаба 39-й армии, а также на какой именно карте могли быть нанесены дороги, которые теоретически должна была показать ему женщина?

Начнем с первого вопроса. Естественно, знать этого Федосеев не мог. В рассматриваемый период войска 39-й общевойсковой армии (второго формирования) под командованием генерал-лейтенанта И. И. Людникова завершили Каунасскую операцию (28 июля — 28 августа) и во взаимодействии с 5-й гвардейской танковой армией вышли на рубеж восточнее Расейняй — Раудоняны. Эта информация была отнюдь не общедоступной, так что в повседневные обязанности начальника Кармановского РО НКГБ совершенно не входило знание дислокации соединений и место пребывания штаба 39-й армии. Ему не должен был быть известен даже сам этот номер, поскольку в сводках Совинформбюро данное объединение фигурировало как «войска под командованием генерала Людникова». Если бы задержанный и сообщил ему такой маршрут, проверка правильности этих утверждений могла быть произведена после звонка в Москву и заняла бы не менее двух-трех часов. Согласно установленному и действовавшему в 1944 году порядку, запрос Федосеева мог быть направлен только по вертикали в НКГБ СССР, где через установленные каналы с указанием причин проявленного интереса можно было лишь направить утверждения задержанного и попросить проверить их правдивость.

Далее рассмотрим вопрос о карте. Поскольку к 1944 году времена Меркатора давно прошли, карты в СССР, как и в других странах, издавались по строго утвержденной номенклатуре. Если не учитывать мелкомасштабные карты мира, полушарий, континента и прочее, приемлемые для показа масштабы были следующими:

1:10 000 — землеустроительные и некоторые другие специальные съемки и планы.

1:25 000 — точные топографические съемки в промышленных районах.

1:50 000, 1:100 000 — съемочные брульоны и карты значительных районов европейской и азиатской частей СССР.

1:200 000 — карта Западного пограничного пространства по новым съемкам и некоторых районов Дальнего Востока и Средней Азии.

1:500 000 — специальная карта европейской части СССР на 177 листах.

1:1 050 000 (25 верст в 1 дюйме) — Военно-дорожная карта европейской части СССР на 27 листах[146].

Не все из перечисленных карт могли быть использованы для опроса. Федосеев предложил Шиловой показать ее точный маршрут, а поскольку все грунтовые (проселочные) дороги показываются только на карте масштаба 1:25 000, а на карте масштаба 1:50 000 и мельче — с отбором, следует заключить, что начальник РО расстелил карту именно масштаба 1:25 000. На ней 1 сантиметру соответствовали 250 метров на местности. Учитывая, что район действий 39-й армии отстоял от Карманова не менее, чем на 1000 километров, лист карты, положенный на стол Федосеевым, должен был иметь длину 40 метров. Если же чекист поскромничал и потребовал бы карту следующего по сетке масштаба, то и тогда ему пришлось бы раскатать перед подозреваемой 20-метровый рулон бумаги. То есть мы имеем дело с очевидной и явной фантазией.

По поводу арсенала, обнаруженного на «майоре Таврине», также имеется немало вопросов. Во-первых, о нахождении при нем портативного гранатомета справедливо не говорится ни в одном из документов, поскольку тот был оставлен Шило-Тавриным на месте приземления и обнаружен позднее[147]. Да и трудно предположить, чтобы он пристегнул его к предплечью и в таком состоянии вез — зачем? Он ведь не собирался с ходу ворваться на мотоцикле на Красную площадь и без промедления открыть огонь, так что труба в рукаве могла ему только помешать. То же касается и трех заткнутых за пояс пистолетов. Любому приверженцу этой версии можно предложить проделать то же самое и в таком состоянии повести мотоцикл по грунтовой дороге на протяжении хотя бы десяти километров. Этот эксперимент быстро убедит его в несостоятельности своего предположения. Кроме того, даже если бы это и не доставляло никаких неудобств, неясен сам смысл подобной экипировки. Быстрый доступ к расположенному под кожаным пальто и форменным кителем оружию невозможен, потому в гипотетической перестрелке его использовать не удастся. Если уж террорист решил вооружиться еще одним пистолетом, помимо помещенного в штатную кобуру, логичнее было бы положить его в карман пальто, и притом только один, поскольку рук у человека всего две.

Подписи на протоколе задержания.

Упоминания о миллионе рублей нет и в помине

Вопрос о присвоенных высокими должностными чинами деньгах весьма странен. Ни Берия, ни Абакумов на месте ареста не находились, а присутствовали там местные руководители, добросовестно описавшие все изъятое в сохранившемся и поныне протоколе личного обыска задержанного Таврина Петра Ивановича от 5 сентября 1944 года. Ни о каком миллионе в этом документе и речи не было, зато в его пункте 43 упомянуты опечатанные полевая сумка и планшет, в которых, «по словам задержанного», находились деньги в сумме 500 000 рублей. Самое любопытное здесь заключается в том, что протокол составили начальники Кармановского РО НКВД старший лейтенант милиции Павел Евстафьевич Ветров и Кармановского РО НКГБ старший лейтенант госбезопасности Клавдий Федорович Федосеев. Их подписи подтвердил секретарь райкома ВКП (б) Родин. Поскольку этих людей в причастности к краже денег никто не обвиняет, выдвинутое бывшим чекистом обвинение наркома НКВД СССР и начальника ГУКР «СМЕРШ» НКО в хищении можно обратить лишь против него самого и остальных лиц, подписавших протокол. По данной причине упрек в адрес Берии и Абакумова иначе как клеветническим счесть невозможно.

Все перечисленное заставляет с большой осторожностью отнестись к использованию информации Федосеева в качестве исторического источника. Однако следовало исключить возможность того, что Телицын, поместивший упомянутое интервью в своей книге, что-то переиначил или добавил от себя. Тем более, что в его работе, по скверной традиции последних лет, ссылка на источник отсутствует. Проверять следовало все ради выяснения истины и снятия с ветерана подозрений в необъективности.

Сделать это оказалось несложно. В фильме «Заключенный № 35», входящем составной частью в снятый в 2001 году телекомпанией «Останкино» документальный сериал «Лубянка», К. Ф. Федосеев лично перед камерой рассказывает о событиях 5 сентября 1944 года. Увы, его рассказ оказался даже более цветистым и неправдоподобным, чем интервью в книге.

Для начала представляется разумным прочитать стенограмму интервью бывшего начальника Кармановского РО НКГБ (сведены воедино отрывки в разных частях фильма, исключены повторы слов):

«В селе Карманово, где я работал начальником районного отделения госбезопасности, ранним утром 5 сентября 1944 года меня срочно позвали к телефону. По телефону голос сообщил мне, что где-то в Подмосковье выброшен врагом десант. Возможно, какая-то террористическая группа и, кажется, с этими целями враждебными будет действовать по территории нашей. Поскольку ваш район находится недалеко от места предполагаемого выброса этого десанта, вам следует подняться всем защитным силам в ружье. Я быстренько оделся и вышел на улицу. Там уже находилось значительное количество так называемого советского партийного актива, который как раз и составлял понятие по тем нормам «истребительный отряд».

<…>

И вот во время этого разговора (с Шиловой. — И.Л.) — он получился более продолжительным — я перед ней и выложил вот эту топографическую карту. Вот покажи мне, как твоя армия, 39-я, следовала из пункта начальной дислокации до самой Прибалтики. Назови наиболее важные города, дороги, по которым проходила, и я вот это дело буду с тобой повнимательнее рассуждать, думать. А она взяла, да и уперлась: так это же особая государственная тайна, которую я выложить вам не имею права.

Тут, простите, любой, даже не особо подкованный в делах наших чекист должен был, мне кажется, сработать, понять, в чем дело! Оставалось подать команду «Руки вверх! Поднимай руки!»

<…>

Я тогда не спец был по таким кумулятивным снарядам, так. В рукав по штуке. Его пиджак ощупываю — два пистолета вытаскиваю. Два пистолета. Значит больше тут… Все ясно — с кем мы имеем дело.

<…>

Его сопровождал сам фюрер в своем «Вольфшанце» под Ригой и напутствие делал, да еще добавил: чем быстрее я окажусь в центральных органах вашей разведки, тем будет не только лучше мне, тем будет лучше и вам. Ну, тут, кажется, все ясно».

Обращает на себя внимание изменение версии. Теперь Федосеев якобы поставил перед женщиной задачу показать ему даже не маршрут следования от штаба армии до Карманова, а вообще описать весь боевой путь 39-й армии. При этом непонятно, что сделал бы Федосеев, получив любой ответ. Во-первых, германской разведке был прекрасно известен маршрут армии, и верный ответ не означал бы невиновность опрашиваемой. Во-вторых, проверить его самостоятельно, без запроса в Москву, он не смог бы. Непонятно, о чем тут можно было бы «повнимательнее рассуждать, думать». Это не говоря уже о том, что армия представляет собой крупное оперативное объединение, одновременно проходящее по многим дорогам.

Заметим, что странная версия о трех пистолетах за поясом трансформировалась, теперь уже они обнаружились в пиджаке «майора» (кстати, откуда появился гражданский пиджак?) и в количестве только двух.

Последний пассаж о лично наставлявшем диверсанта Гитлере, причем в своей ставке «Вольфшанце», чудесным образом переместившейся из Восточной Пруссии в окрестности Риги, комментариев, судя по всему, не требует. Да и в отношении остальных свидетельств Федосеева правильнее всего воспользоваться его же фразой: «Ну, тут, кажется, все ясно».

Кстати, немного позднее бывший начальник Кармановского РО НКГБ снова появился перед камерой. В канун 59-летия победы в Великой Отечественной войне, 7 мая 2004 года на канале ТВЦ была показана передача под претенциозным названием «Клавдий против Скорцени». В ней 89-летний ветеран вновь рассказывал приехавшим к нему в Кострому журналистам Антону Туманову и Александру Быкову об аресте террористов, в частности, о том, как именно ему, по его утверждению, удалось «расколоть» Шилову. Он утверждал, что та споткнулась на его вопросе о дороге, по которой вместе с Тавриным якобы ехала из Гжатска к Карманово:

«Ну, видимо, раз ее готовил сам Скорцени и другие квалифицированные разведчики, она поняла, что если мы начнем проверять все населенные пункты по маршруту, они влипли, они же там не были никогда, поэтому, говорит, это секретная информация»[148].

Федосеев утверждал, что добраться из Гжатска в Карманово можно было только по одной дороге, а террористы этого не знали и этим расшифровали себя. На самом деле дорог было две, просто вторая была хуже по качеству, а также делала небольшую петлю и проходила через деревни Полозово и Самуйлово, так что это утверждение не может быть принято как бесспорное. Далее отставной чекист заявил, что в результате такого изощренного допроса уже через пять минут Таврин начал признаваться в работе на германскую разведку. Кстати, в этой же телепередаче Федосеев сказал, что о подготовке захваченными агентами покушения на Сталина он узнал только в 1967 году. Со всеми его предыдущими интервью и публикациями это не согласуется никак. С экрана прозвучало и еще одно вводящее в заблуждение заявление о том, что в мотоцикле было якобы обнаружено бесшумное оружие, какового у Таврина изначально не было. Зачем-то Федосеев добавил еще одну экзотическую подробность:

«Когда я обыскивал Таврина, чувствую у него в поле кожаного пальто что-то, распорол, а там удостоверение на имя Таврина, но уже старшего лейтенанта»[149].

Это мифическое удостоверение не фигурировало в протоколе обыска и при передаче дела в суд к вещественным доказательствам приобщено не было.

Поскольку «свидетельствами» Федосеева можно в дальнейшем не пользоваться, вернемся к исходному списку версий. И начнем с берлинского варианта, который появился в 1971 году и произвел серьезное впечатление на читателей, не избалованных документальными материалами об агентурных операциях советской разведки. В то время при условии согласия контролирующих инстанций написать на эту тему можно было что угодно. Никто не стал бы доискиваться истины и задавать неудобные вопросы о том, к какому ведомству принадлежали фрау Зейферт и находившийся у нее на связи офицер СС, были ли они агентами или же кадровыми сотрудниками, когда и как они попали в Германию, когда и как закончилась их работа там, да и вообще, почему сведения об этих нелегалах появились только в связи с «делом Таврина». Однако сейчас, после рассекречивания множества материалов о работе агентуры советской внешней и военной разведок внутри Третьего рейха, ими следует задаться.

Ни журнальная статья Соловьева, ни глава из его книги не позволяют нам даже предположить, кем были упомянутые в них агенты или же офицеры, якобы предупредившие Центр о принятом решении убить Сталина. Однако вполне обоснованное суждение по этой информации мы можем вынести, сопоставив ее с рассекреченными материалами об агентурных сетях ГРУ и НКВД/НКГБ. Ни о ком, даже отдаленно напоминающем фрау Зейферт и офицера СС, никакой открытой информации не имеется. Более того, как известно, в описываемый период на территории рейха все ветви советской разведки практически полностью утратили свою агентуру, а немногие оставшиеся оперативные источники пребывали там без связи и без доступа к секретной информации. И уж тем более не располагал агентурой такого уровня «СМЕРШ», созданный лишь весной 1943 года и по своим задачам сориентированный на несколько иные направления. Безусловно, нельзя с уверенностью полагать, что рассекречиванию подверглись все агенты внешней и военной разведки, работавшие в период войны в Берлине. Однако именно рассматриваемые персоны, если они не являлись плодом фантазии автора, как раз-то и были рассекречены, иначе информация о них не появилась бы в массовом многотиражном журнале. Следовательно, после прохождения этой процедуры скрывать их было уже невозможно, да и не нужно. Более того, если бы такие агенты и в самом деле существовали, они должны были бы являться предметом гордости своего ведомства, из пропагандистских соображений их следовало включать во все специальные и популярные издания, справочники и фильмы. Однако этого как раз и не произошло. Фрау Зейферт и офицер СС так и остались «героями одной истории» о покушении Таврина, что позволяет с уверенностью считать их сказочными персонажами и не принимать данную версию во внимание.

В посвященных покушению работах появляется еще один советский агент — работник ателье в Риге, в которое Таврин принес, по одним сведениям, кожи для пошива пальто «русского покроя» с уширенным правым рукавом, по другим — уже готовое пальто фасона, «который носят советские военные контрразведчики», для уширения (в другом варианте — удлинения) правого рукава, которое позволило бы надеть его на пристегнутый к предплечью гранатомет. Рассмотрим версию подробнее.

Теоретически наличие агента в пошивочной мастерской вполне реально, хотя именно в Риге в 1944 году это менее вероятно. В столице Латвии еще весной немцы ликвидировали практически все советское подполье, а сведения о существовании там агентурного аппарата отсутствуют. Однако это все же не невозможно. Допустим, что кто-то из агентов или подпольщиков к описываемому времени не только уцелел, но и сохранил способность к активным действиям. Органы госбезопасности в оккупированных районах СССР пронизали своей агентурой множество организаций, и подтвердить или опровергнуть внедрение агента именно в это ателье совершенно невозможно. Вопрос в другом: если это было обыкновенное гражданское ателье, агент мог находиться в нем исключительно из соображений прикрытия либо ради подслушивания болтовни жен германских офицеров или чиновников, заказывавших там одежду. Но агент СД никогда бы не принес одежду, специально переделываемую для решения оперативных задач, в такое ателье. Собственно, и в протоколе одного из допросов Таврина прямо сообщается: «За последнее время в Риге в портняжные мастерские «СД» доставлено большое количество материала», то есть такие мастерские существовали не предположительно, а совершенно точно. У спецслужб всего мира существует понятие «оперативный гардероб», под которым понимается совокупность специально подобранных предметов нижней и верхней одежды, головных уборов, аксессуаров, дорожных и иных атрибутов соответствующего пошива и происхождения, предназначенных для экипировки нелегалов. И пошив или перешив кожаного пальто не мог быть заботой лично Таврина, равно как не мог он осуществляться в обычной городской мастерской. По этой причине версия о том, что приемщик ателье или портной сообщил о странном заказе подпольщикам, и те проследили его до рижской гостиницы «Эксельсиор», в которой якобы проживали германские офицеры, не выдерживает критики. Существует, однако, и несколько видоизмененная версия, согласно которой советский агент находился не в городском ателье, а в закрытой пошивочной мастерской СД. Оставим в стороне подозрение в том, что автор данной вариации понял невозможность базовой версии, но не хотел от нее отказываться и просто повысил ее правдоподобность. В конце концов, это может оказаться просто клеветой на добросовестного исследователя. Примем такую возможность и проанализируем и ее. Во-первых, непонятна сама необходимость специального уширения рукава. Пальто периода 1940-х годов шились достаточно просторными, и гранатомет 30-мм калибра, даже с учетом системы его крепления, вполне комфортно мог поместиться в стандартном рукаве. Во-вторых, неодинаковые рукава пальто, тем более такого редкого, как кожаное, неизбежно бросались бы в глаза и привлекали бы нежелательное внимание к его обладателю. В-третьих, утверждение о том, что ношение кожаных пальто было принято в среде военных контрразведчиков, не имеет под собой абсолютно никаких оснований. Кожаное пальто на фронте и в тылу было атрибутом военачальника высокого ранга и очень редко — авиационного или танкового командира. Как правило, его носили генералы в должности командующих фронтами и их заместителей, изредка — командующие армиями. Вот как, например, воспринял бывший командир 878-го стрелкового полка 290-й стрелковой дивизии М. Г. Хомуло (в дальнейшем генерал-полковник, заместитель Главкома сухопутных войск СССР, командующий войсками Сибирского военного округа) появление в расположении своего полка людей, одетых в такие пальто:

«На обочине, в нескольких сотнях метров от опушки леса, действительно стояла колонна легковых машин. А впереди нее, прямо на шоссе, о чем-то беседовала группа военнослужащих. Отметил про себя: двое в кожаных пальто и защитных фуражках военного образца.

— Какое-то, видимо, большое начальство, — будто отгадал мои мысли комиссар.

— Может, командарм?

— У командарма одна эмка, а здесь вон сколько…»[150].

И действительно, обладателями начальственных кожаных пальто оказались командующий Западным фронтом генерал армии Г. К. Жуков и его начальник штаба генерал-лейтенант В. Д. Соколовский. Примеров такого рода можно привести огромное множество. Кроме высоких воинских чинов, кожаные пальто могли носить прибывшие на фронт известные писатели, артисты и другие видные гражданские лица, для которых вопросы субординации не являлись определяющими. Безусловно, введенные в действие приказом НКО № 25 от 15 января 1943 года «Правила ношения формы одежды личным составом Красной Армии» разрешали военнослужащим ношение кожаных пальто, купленных за свой счет как не табельное имущество, но помимо перечисленных категорий генералов и офицеров этим никто не злоупотреблял. Более того, многие военные коменданты зачастую весьма ревностно относились к вопросам нарушения установленной формы одежды, в чем их укреплял ряд соответствующих приказов заместителя наркома обороны СССР, поэтому носящие кожаные пальто рисковали привлечь особое внимание патрулей. Даже если бы военный контрразведчик вдруг решил сравняться в одежде с командармом, ему быстро указали бы на личную нескромность, причем в такой форме, чтобы навсегда отбить у него желание повторять эту ошибку. Так что внезапную бдительность рижского агента тоже можно смело списать на фантазию авторов.

Счастливые супруги в Берлине

При этом любопытно то обстоятельство, что в оперативных документах советских органов государственной безопасности и в самом деле упоминаются и рижский портной, и гостиница «Эксельсиор», и некий инженер Политов (фамилия по легенде прикрытия Таврина у немцев в период его подготовки), заказавший пальто у этого портного. Но в литературе до выхода книги В. Макарова и А. Тюрина «Лучшие спецоперации СМЕРШа: Война в эфире» все это представало в донельзя искаженном виде. Искажение было явно преднамеренным и могло преследовать исключительно цель саморекламы контрразведки, успешно пытавшейся создать у читателей впечатление того, что о подготовке рассматриваемого теракта ей якобы стало известно заблаговременно. Увы, это было не так. Авторы не оставляют камня на камне от такой благостной версии развития событий. Дело в том, что информация о кожаном пальто попала в «СМЕРШ» намного позже задержания Таврина и Шиловой. Донесение начальника ОКР «СМЕРШ» рижского гарнизона полковника Бажова в ГУКР «СМЕРШ» от 1 марта 1945 года гласит:

«В процессе разработки связей официальных сотрудников и агентуры германского разведоргана «Цеппелин» в декабре 1944 года… были получены агентурные материалы о том, что в марте или апреле 1944 года русскому инженеру Политову, который находился при команде «Цеппелин», было сшито кожаное пальто с кармашком в рукаве для пистолета, и последний собирался лететь самолетом в Париж или Белград… Прошу ориентировать нас, что Вам известно о Политове и его связях»[151].

Как видим, ни о каком предварительном информировании по агентурным каналам речь не шла. Кроме того, пальто явно заказывалось Тавриным в частном порядке, а не по линии СД, и не являлось частью его оперативного гардероба.

Следует обязательно проверить и версию о захвате в разведывательно-диверсионной школе «Цеппелина» документов, натолкнувших НКГБ на след агента, отправленного в Ригу для подготовки к выполнению особо важного задания. Для начала выясним, что это была за структура. Данная разведшкола первоначально была создана в марте 1942 года около Люблина и получила известность как «Особая часть СС» или «главный лагерь в местечке Яблонь». В ней обучались советские военнопленные и перебежчики численностью до двухсот человек единовременно, поступавшие из особых форлагерей и от зондеркоманд «Цеппелина». Подготовка велась по специальностям «агент», «диверсант» и «радист». Пять месяцев спустя с момента создания школа была переведена в польское местечко Парчев, а немного позднее — в Восточную Пруссию, в город Волау. После создания главной команды «Руссланд Мите», впоследствии «Руссланд Норд», «Особая часть СС» стала именоваться военной школой (Waffenschule) и в мае 1943 года была переведена ближе к району дислокации главной команды — в деревню Печки, где находилась до начала 1944 года. По статусу школа подчинялась отделу «А» штаба «Руссланд Норд», отвечавшему за подготовку, комплектование и переброску разведывательных и диверсионных групп и отдельных агентов. Следует отметить, что обычно упоминаемая принадлежность деревни к Печорскому району Псковской области верна лишь отчасти. До 15 августа 1944 года Печорского района не существовало вообще, а в состав Псковской области РСФСР он был включен лишь в январе 1945 года. До этого времени Печки относились к Эстонской ССР.

Факт пребывания разведшколы в деревне Печки и ее роль не являлись секретом для советской контрразведки. В конце 1943 года в рамках общей задачи по пресечению деятельности разведывательно-диверсионных органов, центров и школ противника было принято решение совершить налет на нее силами действовавшей поблизости 1-й партизанской бригады. Непосредственным руководителем этой операции, якобы совершенной 1 января 1944 года и потому позднее получившей кодовое обозначение «С Новым годом!», стал начальник Особого отдела бригады капитан И. Е. Локотков. Следует отметить, что это обозначение, скорее всего, никогда не было утвержденным и использовалось исключительно внутри партизанской бригады. Более того, архивы свидетельствуют, что налет был совершен вовсе не 1 января:

«Оперативной группой 1-й партизанской бригады велась агентурная разработка диверсионной школы СД в местечке Печки ЭССР.

В результате разработанной и успешно проведенной операции группа бойцов под руководством агента оперативной группы «Иванова», переодетых в немецкую форму, 3 января 1944 года явилась в расположение школы…»[152].

Планировалось захватить архив школы, по возможности взять в плен ее начальника штурмбаннфюрера СС Хорвата и бывшего прапорщика царской армии, бывшего майора Красной Армии, а потом старшего инструктора школы обершарфюрера СС Владимира Петровича Гурьянова («Лашков»). Операция увенчалась почти полным успехом — почти, поскольку Хорват ранее отбыл в Берлин и захвата избежал. Гурьянов и личные дела агентов школы были отправлены на Большую землю и благополучно прибыли туда. Следовательно, с точки зрения достоверности операции сведения о некоем обучавшемся в Печках и потом направленном в Ригу агенте, подготовленном для совершения акции особой важности, действительно могли иметь место. Однако проблема заключается в том, что в этой разведшколе Таврин никогда не то что не обучался, а даже не бывал. Он проходил обучение в расположении главной команды «Руссланд Норд» в самом Пскове, в барачном комплексе на берегу реки Великой. Более того, в Пскове о том, что Таврин отбыл в Ригу, почти никто не узнал. Дело в том, что после вызова в Берлин он был отправлен в Ригу 2 декабря 1943 года и прибыл туда 5 декабря, без возвращения в Псков. По перечисленным причинам никакие материалы о переводе особо важного агента из разведшколы в Ригу не могли существовать в природе, во всяком случае в привязке к рассматриваемой операции. Собственно, даже в таком серьезном документе, как докладная записка УНКГБ СССР по Ленинградской области от 30 апреля 1944 года № 10298 в НКГБ СССР о работе в тылу противника с июля 1942 по апрель 1944 года, о захваченных в школе материалах упоминается без акцентирования внимания на некоем особо важном агенте:

«Выявлено несколько десятков диверсантов и разведчиков, заброшенных и подготавливавшихся к выброске в советский тыл»[153].

Совершенно ясно, что если бы в захваченных материалах содержалось упоминание о подготовке немцами акта центрального террора, чекисты, естественно, не умолчали бы об этом в отчетном документе.

Кроме того, крайне сомнительно, чтобы в ваффеншуле в январе 1944 года неизвестно зачем хранились документы на особо важного и глубоко законспирированного агента, убывшего из района Пскова. Личные дела даже на самых обычных агентов никогда не оставались по месту их прежней подготовки или пребывания, а отправлялись в те разведорганы, за которыми они числились в каждый конкретный период времени.

Все перечисленное позволяет гарантированно исключить данную версию из числа реальных.

Информация о прибытии Таврина, по версии ряда исследователей, была извлечена советской контрразведкой также и из показаний захваченных в Смоленской области трех (по другим источникам, пяти) агентов-парашютистов, сообщивших, что их сбросили для организации приема самолета. Вот в это действительно можно поверить, хотя бы по той причине, что, как правило, ни один транспортный самолет при выполнении специальных операций в тылу противника не рискнет зайти на посадку на неизвестную площадку, не оборудованную специальными сигналами. Причин тому три: во‑первых, недостаточная точность средств аэронавигации не позволяла штурману безошибочно выйти на предназначенные для посадки поляну или луг, во‑вторых, группа приема должна проверить пригодность площадки для посадки самолета и убедиться в отсутствии на ней ям, траншей, бугров, столбов или иных опасных препятствий, в‑третьих, условленные сигналы с земли не только обозначают место посадки, но и подтверждают, что внизу не ждет засада. Следовательно, вне зависимости от реальности сведений о захвате парашютистов, таковые в любом случае должны были быть выброшены до прибытия террористов. Но поскольку мы проверяем все обстоятельства этой темной и запутанной истории, обратимся опять-таки к документам. На допросе Таврин показал:

«Через линию фронта я был переброшен германской разведкой в ночь с 4 на 5 сентября с. г. с рижского аэродрома на 4-х моторном транспортном самолете специальной конструкции. Немецкие летчики должны были высадить меня в районе Ржева и возвратиться в Ригу. Но самолет при посадке потерпел аварию и подняться снова в воздух не смог.

<…>

Вопрос: — А разве не была заранее подготовлена площадка для посадки самолета, на котором вы были переброшены?

Ответ: — Насколько мне известно, площадка никем не была подготовлена и летчики произвели посадку самолета, выбрав площадку по местности»[154].

Отметим, что последнее утверждение, несмотря на некоторую парадоксальность такого утверждения, вполне может быть правдой. Как мы помним, вылет в сентябре был не первым. О некоторых обстоятельствах предыдущей попытки заброски мы можем судить по воспоминаниям бывшего пилота эскадрильи КГ-200 Пауля Гольдштайна. Он является единственным, кто вспомнил об этом вылете, имевшем место в конце июня или самом начале июля 1944 года (точную дату за давностью лет бывший лейтенант люфтваффе не помнит, а его летная книжка не сохранилась). Из-за неисправности стойки шасси самолет не смог осуществить посадку и вернулся. Самое главное, на наш взгляд, в этих воспоминаниях заключается в том, что, если верить Гольдштайну, его двухмоторный Ar-232 A-0 должен был сесть в заданном районе на выбранную самим командиром площадку, без каких-либо сигналов с земли от принимающей группы. Если это утверждение соответствует действительности, оно означает только одно: руководство разведоргана не желало рисковать ценными агентами и ставить их в зависимость от лояльности высаженной ранее группы прикрытия, а потому не пользовалось ее услугами. Более того, по справедливому суждению исследователя Валерия Белова[155], такое решение существенно повышало безопасность высаживаемой группы. Он считает, что в случае предательства принимающей команды и работы ее под контролем советских контрразведчиков это становилось дополнительной и существенной страховкой операции. Вылет намеренно осуществлялся в плохую погоду, в назначенную точку самолет не прибывал и высаживал агентов в месте, известном только командиру экипажа, а принимающим агентам уходила радиограмма о том, что намеченная высадка не состоялась по метеопричинам. Такая дополнительная страховка могла успокоить контрразведку и исключить ее активные мероприятия по розыску заброшенных.

В любом случае, агентурная пара была высажена. Свидетели показывали, что по пути Таврин останавливался и спрашивал их о дороге на Ржев. Очень странно, что следствие, всегда подробно выяснявшее все малейшие обстоятельства любой агентурной заброски, в данном случае ограничилось расплывчатым и неконкретным «в районе Ржева». Каноны следственной и контрразведывательной работы требовали установить точное место высадки, подаваемые с земли сигналы, состав принимающей группы, ее дальнейшие действия и прочее. Но это обстоятельство касается качества ведения следствия, здесь же мы рассматриваем обстоятельства ареста агентов и потому удовлетворяемся соответствием версии Таврина о направлении его движения по фактическому маршруту. На данном этапе этого достаточно.

Однако тут имеются иные настораживающие обстоятельства. Прежде всего, захваченные агенты не имели никакого понятия о том, кто из агентов должен прибыть, с какой целью и куда отправиться впоследствии, потому полагать, что контрразведчики после ареста этой группы ожидали именно Таврина с данным конкретным заданием, оснований нет. Второе обстоятельство заключается в том, что подготавливаемая ими посадочная площадка никоим образом не связывалась с ржевским направлением, и вполне возможно, что Ржев интересовал Таврина исключительно как ориентир для выезда на шоссе, ведущее в Москву. Умолчание о группе приема могло быть следствием ее отсутствия, но могло быть и попыткой как-то прикрыть ее от розыска.

Весьма распространенной версией причины задержания Таврина называлось нарушение им порядка ношения орденов Красной Звезды и Александра Невского. Этот вопрос ранее нами уже разбирался. Однако если даже они действительно были прикреплены неправильно, этот демаскирующий агента признак можно было заметить только в помещении, а на открытом воздухе — лишь после расстегивания пуговиц пальто. Любой, кто хоть раз ездил за рулем мотоцикла, понимает, что в средней полосе России ранним сентябрьским утром, да еще после прошедшего дождя, мотоциклист никогда не стал бы расстегивать верхнюю одежду, а, наоборот, предпочел бы поплотнее запахнуться. Естественно, ордена на кителе «майора Таврина» при этом не были видны и потому вне зависимости от их расположения причиной его остановки стать не могли.

Четырехмоторная версия «Арадо» Ar-232

Далее о чистой и сухой одежде. Прежде всего, не думается, что она была такой уж чистой. Как известно, Таврин и Шилова отъехали от самолета и выбирались на дорогу через лес. Это само по себе уже исключало для них возможность остаться не забрызганными грязью, а если еще добавить езду по мокрым после ночного дождя проселкам, то становится ясно, что о чистоте мотоцикла и одежды говорить не приходилось. Другое дело — дождь. В самом деле, результаты любой отчаянной гонки по грязи и лужам не могут сравниться с поездкой на мотоцикле сквозь дождь, когда и водитель, и пассажир должны были промокнуть насквозь и дрожать от холода. Неясно, почему неглупый террорист мог бы допустить столь нелепую ошибку и почему он не мог бы отговориться тем, что пережидал дождь где-то по дороге в укрытии, ведь он не мог не видеть сырой грунт и огромные лужи. Разве что свою роль могли сыграть психологическое напряжение после вынужденной посадки, утрата ориентировки на дорогах, да и сам факт заброски в советский тыл. Как бы то ни было, относительно сухая одежда остается одним из ряда упомянутых в литературе факторов, не заслуживающих особого доверия.

Для правильного понимания причин задержания агентурной пары нам не обойтись без тщательного разбора истории с самолетом, сосредоточившись на трех основных вопросах:

1. Время пролета самолета над указанным районом и его посадки.

2. Маршрут и место посадки самолета.

3. Причина посадки самолета.

4. Характер повреждений, полученных самолетом в воздухе и на земле.

Версий развития событий существует несколько.

Четырехмоторная версия «Арадо» Ar-232

Четырехмоторная версия «Арадо» Ar-232

Основанная на спецсообщении УНКВД Смоленской области и самая широко распространенная из них гласит, что перевозивший Таврина и Шилову «Арадо» залетел слишком далеко к Москве и был трижды обстрелян зенитной артиллерией, располагавшейся на станции Кубинка, в Можайске и в Уваровке — уже не в Калининской, а в Московской области, то есть пролетел дальше расчетной точки примерно на 130 километров. Такие случаи бывали, удивляться этому не стоит. Во время Второй мировой войны нормальное отклонение ночного транспортного самолета с использованием средств астронавигации не превышало 20 километров, но в описываемую ночь небо вдоль маршрута «Арадо» местами было закрыто мощными и плотными кучево-дождевыми облаками с вертикальным развитием до 14 тысяч метров. Штурман самолета с высоты 2500 метров периодически не мог наблюдать звездное небо и потому шел по счислению и едва видным наземным ориентирам с известным результатом. Словом, ничего сверхъестественного в таком отклонении не было. После получения повреждений от огня с земли «Арадо» сел там, где смог — около деревни Яковлево Кармановского района — и так, как смог. Смог неудачно, поскольку площадка оказалась изрезанной канавами, и самолет получил повреждения, исключившие возможность дальнейшего полета. В Смоленской области террористов ждать не могли, они оказались там по чистой случайности. Тем не менее в ряде источников утверждается, что там их ожидали и заблаговременно рассредоточили чекистские группы по сельским дорогам. Увы, все это — чистейшей воды фантазия. Если такие группы и ожидали террористов, то в районе планировавшейся посадки, да и то только в том случае, если авторы версии о схваченных парашютистах не сочинили ее специально для публикации. Единственное, что могло быть — это срочные заградительные мероприятия, начатые еще при нахождении самолета в воздухе. Следует, правда, отметить, что 11 июля 1944 года начальник ГУКР «СМЕРШ» комиссар ГБ 2 ранга Абакумов издал приказ № 00184/СШ, появление которого никак не связывалось с предстоящим появлением двух террористов, но который весьма своевременно обязывал органы военной контрразведки усилить работу по нескольким важным, в том числе и в данной ситуации, направлениям:

«2. Обязать весь оперативный состав органов военной контрразведки:

<…>

в) усилить агентурно-оперативную работу по выявлению и ликвидации агентуры разведки противника с заданиями по террору, обратив особое внимание на выявление и своевременный арест лиц с заданиями по центральному террору;

г) начальникам органов «Смерш», находящимся в Москве… усилить агентурно-оперативную и розыскную работу в Москве и прилегающих к ней районах с целью своевременного выявления и ареста агентов разведки противника, особенно с заданиями по террору;

<…>

5. Начальникам отделов «Смерш» Северного[156], Южного и Закавказского фронтов ПВО обеспечить соответствующей информацией Главное управление «Смерш» и соответствующие органы контрразведки о трассе пролета вражеских самолетов для организации розыска и задержания выброшенной на парашютах агентуры противника»[157].

Четырехмоторная версия «Арадо» Ar-232

Приказ был почти пророческим, и, возможно, его тщательная отработка и помогла бы военным контрразведчикам задержать Таврина и Шилову, но еще до них это успели сделать милиционеры. Однако в части информирования о посадке самолета свою роль этот документ, несомненно, сыграл. Как будет показано далее, наземные посты наблюдения за воздушной обстановкой имели достаточные основания предполагать реальность доставки агентов и наличие лишь небольшого запаса времени для информирования об этом соответствующих органов.

«Арадо» после неудачной посадки около деревни Яковлево

Рассмотрим хронометраж ночи 5 сентября 1942 года и для начала сделаем это по источникам, приведенным в открытых и массовых изданиях.

Интерьер грузового отсека самолета

Спецсообщение УНКВД указывает, что в 1 час 50 минут пост ВНОС[158] засек вражеский самолет, летевший в сторону Можайска. Через 1 час 10 минут тот же или другой (из текста неясно) пост сообщил, что после обстрела зенитной артиллерией на станции Кубинка, в Можайске и Уваровке самолет с загоревшимся мотором стал приземляться в Кармановском районе Смоленской области. При крейсерской скорости Ar-232 в 288 км/час за указанный промежуток времени он мог покрыть 336 километров или даже большее расстояние, если бы форсировал двигатели при выходе из-под обстрела. Расстояние же от Гжатска до Кубинки и обратно по воздуху составляет примерно 260 километров (добавлен некоторый запас на маневры в воздухе). При этом средняя скорость самолета составила 223 км/час, что слишком мало для самолета этого типа, да еще и стремящегося поскорее выйти из зоны зенитного огня. Теоретически для преодоления такого расстояния «Арадо» могло потребоваться не 70, а 54 минуты, если бы он не увеличивал скорость выше крейсерской. Однако азбукой действий летчиков в подобных ситуациях (обстрел с земли, опасность появления ночных истребителей) является увеличение скорости пусть не до максимальной (350 км/час), но хотя бы до 320–330 км/час. В этом случае из баланса времени выпадают не 16 минут, а не менее 25, что чересчур много для нормальной погрешности в расчетах. Таким образом, неясно, где находился и что делал самолет на протяжении почти 36 % летного времени в Московской и северо-восточной части Смоленской области.

Снимок «Арадо» из судебно-следственного дела № 5071.

Отсюда агенты выкатили мотоцикл

Помимо указанных документов УНКВД, на различных сайтах в сети Интернет был опубликован ряд документов Особой Московской армии (ОМА) ПВО. Они содержат описание и фотоснимки Ar-232 после вынужденной посадки в Кармановском районе, причем информация о загоревшемся двигателе самолета в них отсутствует. Отмечаются только непонятно как установленный с земли ночью в дождь факт отказа одного из двигателей и отвалившаяся при посадке мотогондола, что далеко не то же, что пожар в воздухе от попадания снаряда. Кроме того, сообщается о фиксации самолета постом ВНОС под командой старшего сержанта (в других источниках он ошибочно именуется старшим лейтенантом) Н. П. Мартынова и об однократном освещении «Арадо» прожекторами и обстреле самолета зенитчиками. Во многом эти документы противоречат рассматриваемому спецсообщению, но количество открытых для широкого доступа документов ОМА очень мало, они фрагментарны, и это сильно снижает их ценность.

Командный состав Московской Особой армии ПВО осматривает «Арадо». Третий справа — командующий Северным фронтом ПВО генерал-полковник М. С. Громадин. На переднем плане — отвалившийся при посадке и сгоревший двигатель

Кто же прав? Задаваясь этим вопросом, не следует забывать, что основой для спецсообщения могла послужить только информация, полученная органами внутренних дел от ПВО, поскольку собственных источников контроля за воздушной обстановкой у НКВД не было. Хотя с 7 октября 1940 года система местной противовоздушной обороны (МПВО) — предшественница гражданской обороны страны — и находилась в подчинении Наркомата внутренних дел, но средств контроля за воздушной обстановкой она не имела и отслеживать пролеты авиации над подведомственной территорией не могла. Иными словами, источником информации для органов внутренних дел в этом отношении являлись только посты ВНОС. Все они в рассматриваемый период были телефонизированы на основании Инструкции по взаимодействию и взаимоотношениям между органами ПВО НКО (территории страны) и органами местной ПВО НКВД Союза ССР, утвержденной совместным приказом НКО и НКВД СССР от 13 октября 1942 года № 0817/0404. Этот же документ устанавливал порядок оповещения о воздушном противнике по литеру «ВОЗДУХ» ближайшего узла связи Наркомсвязи, далее действовавшего по имевшейся у него схеме оповещения. В числе первых извещались райотделы НКГБ и НКВД, военкоматы, штабы гарнизонов и командование отдельных воинских частей, задачей которых в данном случае являлось выделение соответствующего наряда сил для поиска сбитых летчиков или парашютистов. Иными словами, чекисты могли взять соответствующие данные либо у ПВО, либо додумать их самостоятельно, третьего варианта нет.

В нашем распоряжении имеются воспоминания человека, 5 сентября 1944 года непосредственно наблюдавшего за воздушной обстановкой в данном районе — бывшего командира Волоколамской роты ВНОС Г. Сидоренко. Следует отметить, что в зоне ответственности ОМА ПВО посты 1-й дивизии ВНОС располагались на расстоянии не более 10–12 километров друг от друга, имелись и радиопосты с радиолокаторами РУС-2 «Редут» и РУС-2с «Пегматит». «Арадо» с Тавриным и Шиловой засекался на маршруте постами Волоколамской и Можайской рот ВНОС, его радиолокационная проводка велась в Волоколамске. Сидоренко сообщает картину прохождения немецкого самолета с агентами на борту, существенно отличающуюся от изложенной в других открытых источниках:

«… Вражеский самолет типа «Арадо-332»[159] после вылета с рижского аэродрома пересек линию фронта, но в районе Смоленска попал под сильный огонь зениток. Несколько осколков пробило фюзеляж, но фашист оказался опытным, искусно маневрируя и уклоняясь от обстрела, он сумел оторваться от яркого пучка света прожектора и скрыться в ночном воздушном океане. Прорвавшись через заградительный огонь под Вязьмой, самолет, изменив курс на северо-восток, устремился к Москве. Но, встретив плотный огонь зенитной артиллерии ОМА ПВО под Можайском, противник развернулся и со снижением высоты направился в сторону Волоколамска. Расстояние до цели сокращалось. Было предложено, что самолет противника намеревается нанести удар по аэродрому у деревни Алферово (в действительности Алферьево. — И. Л.) Волоколамского района, на котором базировалась бомбардировочная авиация. Аэродром постоянно информировался о передвижении самолета. Вначале Волоколамский РП вел противника по данным оповещения. Первым из нашей роты обнаружил фашистский самолет НП ВНОС Осташево, затем почти все одновременно западные посты услышали шум моторов неизвестного самолета и передали донесение на РП Волоколамск, которые немедленно были переданы в Москву. У станции Волоколамск фашист был обстрелян зенитками. Тогда он изменил курс и полетел вдоль железной дороги в сторону Шаховской. Там его тоже встретила сильным огнем зенитная артиллерия, заставив противника изменить направление полета.

Самолет как будто к чему-то присматривался, маневрировал курсом и высотой, выбирая маршрут вдоль железной и шоссейных дорог, то приближался, то удалялся от НП ВНОС.

Наши наблюдатели, прислушиваясь к шуму моторов, убеждались, что это чужой, неизвестного типа самолет. Они хорошо научились распознавать самолеты по звуку. И, действительно, через некоторое время из-за верхушек деревьев вынырнула громадная птица, стремительно пронеслась над постом, заполнив гулом моторов всю округу. На утреннем небе довольно четко различался силуэт огромного четырехмоторного, похожего на летающий вагон, самолета.

Перемахнув еще через один пост у деревни Холмец, самолет включил три мощные фары и, прощупывая темноту длинным ярким конусом света, нашел площадку для посадки.

Машина, коснувшись земли, покатилась по кочковатой поляне. Пробежав больше предполагаемого расстояния и задев крылом большую ель, самолет, вздрогнув мощным телом и ударившись о ствол дерева, уткнулся тупым носом в траву. Крайний мотор, оторвавшись от крыла, улетел далеко вперед и загорелся, озаряя пожаром верхушки сосен.

Ошибка экипажа в расчете привела к аварии и не позволила самолету вновь взлететь. С ближайших постов ВНОС немедленно были посланы группы бойцов для захвата самолета. Группу с поста Холмец Волоколамской роты ВНОС возглавил начальник поста старший сержант Грознов, с соседнего поста Можайской роты ВНОС — старший сержант Николай Петрович Мартынов. Преодолев расстояние километров пятнадцать, бойцы увидели озаренные верхушки деревьев, а затем и поляну, на которой темной громадой высился самолет. Вокруг было тихо, лишь в стороне яростно гудело пламя от горящего мотора. На лужайке были разбросаны термосы, бутылки, бинокли, комбинезоны, оставленные при поспешном бегстве экипажа вражеского самолета. Для посадки был выбран луг у деревни Яковлево, Кармановского района, в 15 километрах юго-западнее НП Холмец»[160].

Как видим, информация о маршруте самолета в значительной мере не совпадает с содержащейся в спецсообщении УНКВД. Следует обратить внимание на информацию о моторе, загоревшемся не из-за попадания с земли, а в результате падения и отрыва его от крыла при неудачной посадке. К сожалению, автор не приводит никаких данных о времени событий.

Зато у нас имеются и другие свидетельства, которые можно использовать для привязки посадки самолета к конкретному времени. Для начала вспомним, что на следствии Шилова дала показания о том, что аварийная посадка произошла в 1 час ночи. Конечно, не приученная фиксировать события по хронометру женщина могла и ошибиться, тем более, что по характеру она была совершенно не боевой разведчицей, а несчастным, запуганным существом, всеми силами стремившимся спрятаться за спину мужа. Однако ее слова подтверждаются и другими свидетельскими показаниями, присмотреться к которым стоит повнимательнее:

«Был обычный летний вечер. Жители деревни Яковлево собрались на посиделки. Шла война, мужчины были на фронте, и на гулянье собирались только молодые девушки, старики да подростки. В тот вечер посиделки шли своим чередом. Примерно в час ночи внимание людей привлек незнакомый гул самолета, пролетевшего низко над лесом и, судя по всему, идущего на посадку. Самолет скрылся за лесом, а через какой-то промежуток времени оттуда послышались взрывы и появилось пламя. Молодежь побежала на зарево.

Тем временем из леса выехал мотоцикл, в коляске которого сидела женщина, а за рулем — человек в форме советского офицера. Он спросил дорогу на Карманово. Показать дорогу вызвалась молодая учительница Анастасия Малинина. Она проводила мотоциклистов до деревни Сидорово.

Ребята, которые побежали на зарево, обнаружили в лесу разбитый немецкий самолет и, вернувшись в Яковлево, позвонили через Ветрово, Мало-Носовые и деревню Никульники в точки воздушного наблюдения»[161].

Приведенный отрывок из воспоминаний является еще одним независимым свидетельством времени посадки самолета. При всей спорности данного источника откинуть его невозможно, вариант с посадкой в 1 час ночи выглядит все же более правдоподобным. Правда, к достоверности воспоминаний можно предъявить множество претензий. Если вечер в начале сентября еще с очень большой натяжкой можно признать летним, а время после полуночи именовать вечером и пренебречь этими небольшими нестыковками, то в посиделки до часу ночи верится мало. Согласно архиву метеосводок и воспоминаниям современников, ночь была дождливой, не располагающей к длительным гуляньям. Кроме того, сентябрь является временем активных полевых работ, утром людям предстояло вставать с зарей, и это было еще одной предпосылкой для прекращения гулянья пораньше. По указанным причинам к данному свидетельству следует отнестись с некоторой осторожностью. Заметим, что очевидцы пишут о военной форме на мотоциклисте и ни словом не упоминают кожаное пальто. А ведь данный предмет гардероба в те годы и в тех местах был редкой экзотикой, не обратить внимание на него было немыслимо.

Мы располагаем еще одним, хотя и косвенным свидетельством относительно времени происходивших событий. Ранее мы уже оценили степень достоверности воспоминаний бывшего начальника РО НКГБ К. Ф. Федосеева, но все же имеет смысл вернуться к ним еще один раз. Бывший чекист сообщил, что телефонное предупреждение о необходимости организации перехвата террористов поступило к нему около 4 часов утра. Здесь следует сделать небольшой расчет. Допустим, что после аварийной посадки летчики и агенты быстро пришли в себя и согласованно начали раскреплять явно экипированный заранее мотоцикл, опускать аппарель и выгружать его, на что, по самым оптимистическим оценкам, у них ушло не менее 15 минут. Допустим, что сразу после этого Таврин и Шилова покинули место крушения «Арадо» и направились в деревню Яковлево. Добавим на это еще 15 минут. Итак, до появления агентов в деревне с момента посадки прошло минимум полчаса. Как раз в это время сельские ребята побежали в лес, увидели брошенный самолет и вернулись. Еще 15 минут в каждую сторону, итого плюс 60 минут. Добавим еще 10 минут на звонки на посты ВНОС. Именно к этому моменту к информации о посадке неизвестного самолета добавились сведения о том, что от него отъехал мотоцикл с мужчиной и женщиной в советской военной форме.

Допустим, что на это оповещение от ВНОС и далее по инстанциям ушло еще 20 минут. Следовательно, начальник РО в данном случае мог получить его к моменту времени «Ч + 90 минут», то есть спустя полтора часа после вынужденной посадки Ar-232. Следовательно, если утверждение Федосеева верно, то при получении им оповещения о высадившихся агентах в 4 часа утра посадка самолета произошла примерно в 2 часа 30 минут ночи. А поскольку ни один из источников не сообщает о таком времени данного события, это служит еще одним доказательством того, что отставной чекист в своих воспоминаниях, мягко говоря, неточен, принимать их на веру даже в отношении времени поступления оповещения не стоит.

Следует особо подчеркнуть, что описанная задержка на 90 минут относится только к факту фиксации отъехавшего от самолета мотоцикла, а не к факту фиксации маневров самолета и самой посадки, о которой наблюдавшие все это посты ВНОС сразу же проинформировали власти в соответствии с установленной процедурой.

В результате у нас пока что имеются два времени посадки (что, строго говоря, не принципиально) и два варианта маршрута Ar-232 (что куда важнее). Спецсообщение УНКВД умалчивает о трассе полета до Кубинки и утверждает, что самолет от нее стал возвращаться мимо Можайска и Уваровки, после чего сел в районе деревни Яковлево. Воспоминания командира роты ВНОС свидетельствуют о прохождении самолета мимо Смоленска и Вязьмы опять-таки к Можайску (в этой точке версии не противоречат друг другу), затем к Волоколамску, оттуда в направлении Шаховской и на юго-запад, к той же деревне Яковлево.

А теперь самое время рассмотреть более серьезные, настоящие документальные свидетельства обстоятельств пролета и посадки самолета с агентами в ночь с 4 на 5 сентября 1944 года. К счастью, таковые имеются в изобилии в ЦАМО, и отсутствие обращений к ним предыдущих исследователей вызывает обоснованное недоумение. Итак, перед нами архивные документы, содержащие материалы о боевой деятельности армии и действиях авиации противника, разведсводки и сводные документы штаба ОМА ПВО, а также журнал боевых действий 1-й дивизии ВНОС ОМА ПВО и подчиненных ей полков. И начнем мы с выяснения маршрута самолета.

Разведывательная сводка № 249 штаба ОМА по состоянию на 09.00 5 сентября 1944 года сообщает:

«С 00.10 до 01.53 один самолет противника на высоте от 3000 до 4000 мт. прошел по маршруту: 40 км юго-восточнее Селижарово, Старица, 40 км западнее Ново-Завидово, Волоколамск, Руза, Можайск, Уваровка, 15 км восточнее и 35 км сев. — восточнее Гжатск. В районах Руза, Можайск, Уваровка, 40 км сев. — восточнее Гжатск самолет находился в течение часа. После обстрела огнем ЗА /в районах Можайск, Уваровка/ самолет начал снижаться и в 1.53 упал в сев. — восточнее дер. Яковлево /35 км. сев. — восточнее Гжатск/»[162].

«Арадо» из архивов ОМА ПВО

«Арадо» из архивов ОМА ПВО

«Арадо» из архивов ОМА ПВО

«Арадо» из архивов ОМА ПВО

Маршрут полета Ar-232 в соответствии со спецсообщением УНКВД Смоленской области

Схема пролета «Арадо» над наблюдательными постами 2-го и 7-го полков 1-й дивизии ВНОС

Сводку подписали начальник штаба ОМА генерал-майор Герасимов и начальник отдела разведки и ВНОС полковник Глазер. Они же в Кратком обзоре боевой деятельности ВВС противника в границах Особой Московской армии ПВО за сентябрь 1944 года указывали:

«В ночь на 5.9. с 0.10 до 1.53 один самолет противника предназначавшийся, по-видимому, для связи с выброшенной диверсионной группой, на высоте от 3000 до 4000 метров прошел по маршруту: Старица, 40 км. западнее Ново-Завидово, Волоколамское, Руза, Можайск, Уваровка, 15 км. восточнее и 35 км. северо-восточнее Гжатск. В районах Руза, Можайск, Уваровка самолет находился в течение одного часа. После обстрела огнем ЗА и ЗПл в районах Можайск-Колочь самолет начал снижаться и в 1.53 упал в районе 3 км. северо-восточнее д. Яковлево /35 км. северо-восточнее Гжатск»[163].

Примечательно, что данный документ содержит серьезнейшую ошибку в определении типа самолета, он указан как десантно-грузовой Ме-34 или Ме-329.

Схема полетов немецкой авиации

Значительно более обстоятелен оперативно-разведывательный обзор № 25 штаба ОМА ПВО за период с 1 по 10 сентября 1944 года. В нем фиксируется следующий факт:

«1. В ночь на 1.9 с 23.42 до 01.05 один самолет противника… на высотах от 500 до 800 метров прошел по маршруту Дорогобуж, Семлево, где кружился в течение часа и через Издешково ушел на запад. 1.9 в 19.00 в районе дер. Станище /16 км. южнее Семлево/ органами НКВД задержана группа 16 человек в военной форме Красной Армии, старший из них в форме подполковника, с орденами. Группа была вооружена большим количеством различного оружия. По показаниям задержанных они вылетели с Верлинского аэродрома на самолете Ю-52; в ночь 3–4.9 должен прилететь еще один самолет с вооружением, продовольствием и людьми.

2. В ночь на 5.9. с 00.10 до 1.53 один самолет противника, повидимому, это тот самолет, который предназначался для связи с выброшенной диверсионной группой, на высоте от 3.000 до 4.000 метров прошел по маршруту: Старица, 40 км. западнее Ново-Завидово, Волоколамское, Руза, Можайск, Уваровка, 15 км. восточнее и 35 км. северо-восточнее Гжатска. В районах Руза, Можайск, Уваровка самолет находился в течение одного часа. После обстрела огнем ЗА и ЗПл в районах Можайск-Колочь самолет начал снижаться и в 1.53 упал в районе 3 км. северо-восточнее д. Яковлево /35 км. северо-восточнее Гжатск/.

<…>

В самолете обнаружено: две рации, из них одна с силовым агрегатом, четыре парашюта, спальный мешок, запас продовольствия, мешок листовок на русском языке.

Из состава экипажа органами НКВД задержаны ехавшие на мотоцикле с коляской два человека — мужчина в форме майора и женщина в форме мл. лейтенанта Красной Армии — по национальности русские. По показаниям задержанных на борту самолета находились еще шесть немцев, которые после приземления самолета скрылись»[164].

Хельмут Фирус

Упоминающиеся в последней фразе немцы — экипаж самолета. О них следует сказать особо. Судьба летчиков, столь неудачно, но все же в целости доставивших террористов в советский тыл, на протяжении длительного периода времени оставалась однозначно не установленной. Архивы эскадры специального назначения КГ-200 числят экипаж «Арадо» Ar-232 В-05, бортовой номер L5+ER, серийный номер машины 110017, пропавшими без вести. В него входили штурман лейтенант Герхард Тидт, пилот обер-фельдфебель Хельмут Эмиль Фирус, кавалер Железного креста обеих степеней и золотого Германского креста[165], бортрадист фельдфебель Герхард Штедт[166], унтер-офицеры бортмеханик Вильгельм Браун и Герхард Шнайдер, воздушный стрелок обер-ефрейтор Ойген Хеттерих. Советские источники конкретизируют их судьбу. Все шестеро компактной группой отправились к линии фронта, но на маршруте их уже искали поисковые группы Гжатского и Кармановского РО НКВД, Вяземского ГО НКВД и 80 бойцов отдела контрразведки «СМЕРШ» Московского военного округа. 9 сентября около деревни Луковниково Зубцовского района Калининской области летчики попали в засаду. После шестичасовой перестрелки, в которой погиб Браун (застрелен оперативным работником НКГБ Ольховым), трое летчиков были взяты в плен, а Фирусу и Тидту удалось уйти. Они были захвачены немного позднее.

Честно говоря, в шестичасовый бой летчиков с группой захвата поверить трудно. Это не диверсанты из «Бранденбурга» и не опытные пехотинцы, да и на такое длительное противостояние у немцев просто не хватило бы боезапаса. Имеются свидетельства местных жителей о том, что погибший Браун был застрелен Ольховым случайно. Это выглядит намного реальнее и, возможно, и стало причиной появления саги о героическом шестичасовом бое сотрудников НКВД. Ведь за случайно застреленного пленного летчика можно было получить весьма серьезное взыскание, и требовалось как-то выкручиваться.

Попутно стоит отметить, что в Луковникове находился полевой аэродром, о котором в люфтваффе знали, поскольку совершали на него налеты. Потому нельзя исключить, что летчики стремились именно туда, либо чтобы попытаться захватить какой-то самолет и улететь на нем, либо чтобы неким образом быть забранными присланным за ними немецким самолетом (в распоряжении германской авиации имелись захваченные советские самолеты в рабочем состоянии, так что такая операция теоретически была возможна).

Любопытно, что в Главном управлении по делам военнопленных и интернированных НКВД СССР взятых в плен летчиков не зарегистрировали, несмотря на существовавший строгий учет. На запрос автора был получен лаконичный ответ из РГВА:

«Сообщаем Вам, что в Российском государственном военном архиве по учету бывших военнопленных и интернированных ГУПВИ НКВД-МВД СССР немецкие лётчики Тидт Герхард, Фирус Хельмут, Хоберехт Герхард, Шнайдер Герхард, Хеттерих Ойген не значатся»[167].

Часть экипажа «Арадо» Ar-232 В-05, бортовой номер L5+ER

Летчиков не зарегистрировали надлежащим образом, и это могло означать только то, что их незавидная участь будет скрыта от родных. Так и получилось. Никто из перечисленных из плена не вернулся. На протяжении довольно долгого времени их допрашивали, а в августе 1945 года решением Особого совещания при НКВД СССР приговорили к высшей мере наказания. Формулировка решения ОСО неизвестна. Скорее всего, летчиков осудили за пособничество террористам. Безусловно, для применения ВМН в данной ситуации не было логических оснований, почему, собственно, их дело и не направили в военный трибунал. Зато формальные правовые основания для такого приговора все же имелись. Как вспоминал бывший летчик эскадры КГ-200 В. Шталь, летчики знали о задаче Таврина по совершению террористического акта в отношении Сталина[168], что, хотя и с натяжкой, но все же давало основание рассматривать их в качестве пособников покушения. Однако абсолютно неясны причины расстрела летчиков уже после войны, в августе 1945 года, почти год спустя после попадания в плен. Допрашивать их могли месяц, максимум два, не более. Вопрос, почему экипаж «Арадо» не был приговорен к ВМН намного раньше и зачем это понадобилось делать потом, является одной из многочисленных загадок этого дела.

Возвращаясь к материалам ОМА ПВО, нельзя не обратить внимание на то, что ее командование явно попыталось выгородить себя и своих подчиненных и представить дело таким образом, чтобы создать впечатление эффективной защиты неба в окрестностях столицы. Хотя нигде прямо не говорится о том, что зенитчики подбили немецкий самолет, но завуалированно это утверждение просматривается в постоянных повторениях того, что после обстрела самолет начал снижаться и упал. В действительности ни одной пробоины в транспортнике обнаружено не было. Да и быть, скорее всего, не могло. В делах имеются данные о расходе боеприпасов на обстрел немецкого самолета различными батареями ЗА с разбивкой по номенклатуре. В Оперативно-разведывательном обзоре штаба ОМА ПВО за период с 1 по 19 сентября 1944 года утверждается:

«В 0.54 5 8 3 ЗАБ МЗА 60 ЗАД и 12 ЗПлР 2 ЗПлД /Можайск/ и в 01.17 один взвод 2 ЗАБ МЗА 60 ЗАД /ж д ст. Колоч/ вели заградительный огонь по Ме-34. Огнем ЗА и ЗПл самолет противника был подбит[169] и упал в р-не 3 км. северо-восточнее д. Яковлево, 85 км. северо-восточнее Гжатск.

Израсходовано: 40 мм снарядов — 105

12,7 мм к/к патронов — 308»[170].

К сожалению, зенитчики приписали себе несуществующую заслугу. Как видим, в обзоре значатся только 12,7-мм патроны к пулеметам ДШК, досягаемость которых по высоте просто была меньше зафиксированной высоты полета, а также 40-мм снаряды к зенитным орудиям «Бофорс», теоретически способным достать эшелон от 3 до 4 тысяч метров, но на практике весьма малоэффективным на этих дальностях. Собственно, и наземный осмотр самолета впоследствии не зафиксировал в нем ни одной пробоины.

Точный маршрут Ар-232 с разбивкой почти по минутам из разведсводок и отчетов высоких штабов неясен, но он прекрасно описан в материалах более низкого уровня. В 1944 году войска ВНОС использовали как радиолокационное обнаружение силами радиопостов, так и визуальное, которое осуществляли обычные посты. В ночь с 4 на 5 сентября самолет с Тавриным и Шиловой видели различные радиолокационные посты, причем с разной степенью успешности. В «Замечаниях по работе станций радиообнаружения при пролете самолета противника в ночь с 4 на 5.9.44» оценку «хорошо» заслужили посты Можайск, Клин и Серпухов. Пост в Яропольце определил высоту цели лишь в самый последний момент, в Балабанове не работали, поскольку чинили поврежденную грозой антенну, а в Вязьме до 7 часов утра ремонтировали вышедший из строя отметчик[171].

Намного результативнее работало визуальное наблюдение. Самолет наблюдали почти на всех постах, а личный состав оказался первым, кто сумел прибыть к потерпевшему аварию «Арадо», установить факт и примерное направление отхода агентов и принять участие в задержании летчиков. Правда, не без проблем. Донесение командира 7-го полка ВНОС майора Соловьева и начальника штаба того же полка капитана Карагокина от 12 сентября 1944 года командиру 1-й дивизии ВНОС генерал-майору Васильеву дает нам более четкое понимание событий той ночи.

«5-го сентября 1944 г. в 00.27 за кв. 318664 по трансляции передали донесение: «Курсом 90 неопознанный самолет», затем эту цель вели как самолет противника. Первое донесение за этот квадрат было передано всем оповещаемым объектам г. Можайск.

В 00.40 в городе была объявлена воздушная тревога. В сектор наблюдения 2-й роты самолет вышел в 00.52 на 71. С 00.52 до 01.53 самолет ходил почти по всем постам 2-й роты, изменяя курс и высоту.

Над НП 82 самолет снизился до 500 метров, где был опознан как 4-х моторный, 2-х килевой самолет противника.

В 01.53 над НП-82 самолет пошел по курсу 45 на снижение. Предполагалась посадка.

Немедленно к месту посадки были посланы два бойца НП 82. Через полчаса посыльный доложил, что в 2-х км. от НП 82 на курсе 90 в 300 мт от д. Завражье приземлился 4-х моторный самолет неизвестного типа. Экипаж в самолете и около него не обнаружено. Второй боец оставался у самолета.

Посыльный на обратном пути у встречной женщины узнал, что от места посадки самолета по направлению к дер. Гажеево проехал мотоцикл. Водитель в форме советского летчика, звание — майор, с ним женщина.

Все сведения о посадке самолета немедленно передавались органам НКВД, Р/О милиции и отделениям контрразведки и «Смерш», войсковых частей можайского гарнизона.

Все НП 2-й роты правильно и своевременно передавали донесения. НП 82 — начальник ефрейтор Савельев Н. С., непосредственно участвовавший в поимке экипажа самолета, наводивший на след их и как первоисточник, откуда были получены все сведения о посадке самолета, несший бдительно службу разведки представлен к правительственной награде»[172].

Представляют определенный интерес материалы осмотра самолета на земле. Немецкие авиаторы явно были довольно запасливыми людьми, поскольку, помимо штатного оборудования, в «Арадо» нашли мешок с антисоветскими листовками, не входившую в штатное оборудование самолета переносную радиостанцию с силовым агрегатом к ней, 2 автомата, массу продуктов и другое имущество[173]. Мы не можем знать, та ли эта рация, которую не взяли с собой Таврин и Шилова, но определенная вероятность этого существует. В дальнейшем остатки самолета были изучены комиссией авиационных специалистов, и уже в 1944 году на основе результатов осмотра киноотделением 1-го управления ГК НИИ ВВС Красной Армии был оперативно снят учебный фильм «Самолет Арадо-332. Основные данные». Как видим, даже в таком официальном материале авиаторы продолжали неправильно обозначать трофей, истинное наименование данной модели было уточнено лишь годы спустя.

Здесь автору хочется сделать небольшое отступление. Во всей этой злополучной истории уже даже как-то неудобно опровергать многочисленные свидетельства очевидцев, исписавших килограммы бумаги ради демонстрации собственной сопричастности к великому событию, или же ради подтверждения неизвестно кем продиктованных показаний, или же из-за странных отказов памяти. Неудобно, однако приходится, ибо бесстрастные документы свидетельствуют о противоположном. Помимо фальшивого победителя Скорцени Федосеева, в тени которого растворился действительно захвативший Таврина Ветров, теперь приходится опровергать двух бывших вносовцев и множество безымянных авторов легенд этого дела. Рушатся мифы не только разведчиков и контрразведчиков, но и зенитчиков. В самом деле, по кому вели огонь в Кубинке? Да ни по кому. В рассматриваемый период там вообще не стреляли по самолетам, поскольку ведомости умалчивают о расходе боеприпасов. Зато обнаружился якобы мощный огонь в Можайске, который при документальном изучении оказался жалкой кучкой малокалиберных снарядов и пулеметных пуль. И со стороны Вязьмы самолет не прилетал, и не кружил он долго, примеряясь к трассе. И не возвращался к Волоколамску. И не имел ни одной пробоины. И отнюдь не один пост ВНОС его засек. И вовсе не тот, о котором живописали Мартынов с Сидоренко. Да и их на месте посадки, по крайней мере, вначале, не было. И командование дивизии вовсе не их собиралось заслуженно наградить, а простого ефрейтора с НП около Яковлево. Возникает естественный вопрос о степени необходимости нагромождать такое количество лжи и дезинформации — вопрос, не имеющий однозначного ответа.

Теперь стоит подробнее остановиться на обстоятельствах ареста. Спецсообщение о задержании агентов немецкой разведки Таврина и Шиловой гласит:

«В 1 час. 50 мин. ночи 5 сентября Начальнику Гжатского РО НКВД — капитану госбезопасности тов. ИВАНОВУ по телефону с поста службы ВНОС было сообщено, что в направлении гор. Можайска на высоте 2500 метров появился вражеский самолет.

В 3 часа утра с поста по наблюдению за воздухом вторично по телефону было сообщено, что самолет противника после обстрела на ст. Кубинка, Можайск — Уваровка Московской обл. возвращался обратно и стал приземляться с загоревшимся мотором в р-не дер. Яковлево — Завражье, Кармановского р-на, Смоленской обл.

Об этом Нач. Гжатского РО НКВД информировал Кармановское РО НКВД и к указанному месту падения самолета направил опергруппу.

В 4 часа утра командир Запрудковской (в действительности запрудниковской. — И.Л.) группы охраны порядка тов. АЛМАЗОВ по телефону сообщил, что вражеский самолет приземлился между дер. Завражье и Яковлево. От самолета на мотоцикле немецкой марки выехали мужчина и женщина в форме военнослужащих, которые остановились в дер. Яковлево, спрашивали дорогу на гор. Ржев и интересовались расположением ближайших районных центров. Учительница АЛМАЗОВА, проживающая в дер. Алмазово, указала им дорогу в районный центр Карманово и они уехали по направлению дер. Самуйлово.

На задержание 2-х военнослужащих, выехавших от самолета, Начальник Гжатского РО НКВД кроме высланной опергруппы информировал группы охраны порядка при с/советах и сообщил Начальнику Кармановского РО НКВД.

Получив сообщение от Начальника Гжатского РО НКВД, начальник Кармановского РО — ст. лейтенант милиции т. ВЕТРОВ с группой работников в 5 человек выехали для задержания указанных лиц.

В 2-х километрах от пос. Карманово в направлении дер. Самуйлово нач. РО НКВД тов. ВЕТРОВ заметил мотоцикл, движущийся в пос. Карманово, и по приметам определил, что ехавшие на мотоцикле являются те лица, которые выехали от приземлившегося самолета, стал на велосипеде преследовать их и настиг в пос. Карманово.

Ехавшие на мотоцикле оказались: мужчина в кожаном летнем пальто, с погонами майора, имел четыре ордена и золотую звезду Героя Советского Союза.

Женщина в шинели с погонами младшего лейтенанта.

Остановив мотоцикл и отрекомендовав себя начальником РО НКВД, тов. ВЕТРОВ потребовал документ у ехавшего на мотоцикле майора, который предъявил удостоверение личности на имя ТАВРИНА Петра Ивановича — Зам. Нач. ОКР «Смерш» 39 армии 1-го Прибалтийского фронта.

На предложение тов. ВЕТРОВА следовать в РО НКВД, ТАВРИН категорически отказался, мотивируя тем, что ему, как прибывшему по срочному вызову с фронта, каждая минута дорога.

Лишь при помощи прибывших работников РО УНКВД ТАВРИНА удалось доставить в РО НКВД.

В Райотделении НКВД ТАВРИН предъявил удостоверение за № 1284 от 5/IХ-44 г. со штампом начальника п. п. 26224, что он командируется в гор. Москву, Главное Управление НКО «Смерш» и телеграмму Главного Управления КРО «Смерш» НКО СССР № 01024 и такого же содержания командировочное удостоверение.

После проверки документов через Начальника Гжатского РО НКВД тов. ИВАНОВА была запрошена Москва и установлено, что ТАВРИН в Главное Управление КРО «Смерш» НКО не вызывался и таковой на работе в КРО «Смерш» 39 армии не значится, он был обезоружен и сознался, что он переброшен на самолете немецкой разведкой для диверсий и террора»[174].

И спецсообщение, и внимательный анализ всех остальных версий позволяют заключить, что причиной остановки агентов стала цепочка довольно банальных событий, никак не связанных со сложными разведывательными или контрразведывательными операциями:

1. Силы безопасности были подняты по тревоге после сообщения ВНОС о появлении в зоне их ответственности немецкого самолета. Это обстоятельство всегда заставляло предположить возможность доставки им агентов или грузов для уже действующих в советском тылу агентов и являлось достаточным основанием для введения в действие плана «Перехват».

2. Сообщение об отъезде от места посадки самолета двух человек на мотоцикле сориентировало заградительные группы на возможное появление агентов-мотоциклистов.

3. Последнее обстоятельство предопределило остановку мотоциклиста с пассажиркой для проверки при их появлении в Карманове.

4. Имевшиеся у них документы о командировке в Москву никак не объясняли странное пребывание в таком отдалении от обеих трасс, ведущих с фронта в столицу.

Вот так, просто и безыскусно провалился и был задержан Таврин, «суперагент» СД, направленный на советскую территорию для совершения «покушения века» (именно задержан, ибо процессуально арестовали Таврина и Шилову лишь постановлением от 17 сентября 1944 года, вопреки существовавшей практике немедленного санкционирования ареста в аналогичных случаях). Что можно почерпнуть из этого краткого, как и полагается служебному документу, текста? Многое. Прежде всего, ясно, что ни о каких оперативно-чекистских группах, предназначенных для поимки особо опасного террориста, в Смоленской области и слыхом не слыхивали. Если они и формировались, то отнюдь не там, и в поимке этих агентов нет никакой заслуги ни разведки, ни, кстати говоря, контрразведки. Как видим, после сообщения службы ВНОС оперативно среагировала именно милиция, точнее, РО НКВД. Естественно, контрразведка тоже могла записать на свой счет определенный вклад в поимку Таврина, но только в рамках общей постановки заградительных мероприятий.

Существует еще одно доказательство, напрочь исключающее версию о напряженном ожидании самолета с особо опасными агентами и о мобилизации всех сил на устранение этой опасности. Как уже отмечалось, полное расслабление продемонстрировала Первая воздушная истребительная армия (ВИА) Особой Московской армии ПВО. Ни один из ее истребителей не вылетел для перехвата немецкого самолета, появления которого явно не ожидали. За бездействие и нераспорядительность Ставка ВГК отстранила генерала А. В. Бормана от командования ВИА ОМА и заменила генералом А. И. Митенковым.

Имеется в документе и фактическая ошибка: мотоцикл был не немецкой марки, а самый обыкновенный советский М-72.

В спецсообщении указывается ряд обстоятельств дела, противоречащих изложенным Тавриным на последующих допросах. Эти расхождения становятся довольно наглядными при сопоставлении в табличной форме:

Что еще интересное можно почерпнуть из спецсообщения? Думается, в первую очередь странную способность начальника РО НКВД догнать на велосипеде мотоцикл, но не только. Мы помним, что у старшего лейтенанта Ветрова под началом имелось пять человек. Среди них нам известны пофамильно Н. М. Лебедев и Г. Л. Шендрик.[175]

Г. Л. Шендрик

Совершенно очевидно, что никто из них не бежал вслед за мотоциклом, так что начальник милиции беседовал с Тавриным и Шиловой в одиночку. Известно, что в 1944 году в сельских райотделах милиции служили люди, либо непригодные к строевой службе, либо убывшие с фронта по ранению или контузии. Нисколько не желая обидеть память Ветрова, с высокой степенью достоверности можно предположить, что Таврин сумел бы как оружием, так и голыми руками убить его и даже не запыхаться при этом. Думается, для террориста не стали бы препятствием и остальные пятеро милиционеров. Даже если бы они встретили его все вместе, простое чувство самосохранения заставило бы агента совершить весьма вероятную попытку прорыва. Тем не менее он без сопротивления дал себя задержать, как несколькими минутами ранее позволил велосипедисту догнать свой мотоцикл. Не случаен странный на первый взгляд факт отсутствия награждений сотрудников НКГБ, НКВД И «СМЕРШа», причастных к поимке агентов со столь серьезным и опасным заданием. Награждать, собственно, было не за что. Заблудившийся немецкий самолет попал под зенитный обстрел без всякого участия спецслужб, разведывательная информация о подготовке покушения, как мы установили, являлась позднейшей выдумкой, агенты попались случайно и просто позволили себя арестовать, сразу после ареста Таврин дал показания лишь по собственной инициативе. Как видим, основания для награждения отсутствовали, поощрения заслуживал разве что проявивший изрядную смелость Ветров. Весьма странно, что его не только не наградили, но даже нигде не указали его имени и отчества, а в ряде публикаций вообще безосновательно приписали эту заслугу работникам НКГБ. Поиск автором более подробной информации о Ветрове показал, что человеком, реально задержавшим такого опасного террориста, как Таврин, в его родном ведомстве никто не интересуется ни на уровне центрального аппарата, ни на уровне местных органов. Теоретически МВД должно гордиться этим скромным героем, а вот практически выяснилось, что сие никому не нужно. Ситуация парадоксальная, но реальная. Остается надеяться, что хотя бы после опубликования данной книги Ветрову будет воздано должное.

Кстати, в вопросе о награждениях за захват террористов следует особо отметить несостоятельность умозрительных утверждений некоторых исследователей о том, что за данное задержание орденом Кутузова 1-й степени был отмечен начальник ГУКР «СМЕРШ» Абакумов. Он действительно получил этот высокий полководческий орден, однако далеко не за арест Таврина и Шиловой, и к тому же намного позднее данной истории, 21 апреля 1945 года. Сложно сказать, кто впервые запустил по страницам печатных изданий этот безосновательный слух, но таковой оказался живучим. Это утверждение абсолютно надумано, однако ввиду частоты упоминания его все же следует рассмотреть. Даже отбросив бесспорный аргумент о том, что руководителей никогда не награждали за особые конкретные успехи подчиненного аппарата без награждения хотя бы одного-двух низовых сотрудников, посмотрим на это с другой стороны. Какое отношение Абакумов и вся система «СМЕРШа» имели к захвату террористов? Абсолютно никакого. Логичнее было бы наградить наркома внутренних дел Берию, поскольку боевиков смог задержать именно милицейский патруль. Более того, в реальности упомянутый Указ Президиума Верховного Совета СССР от 21 апреля 1945 года извещал о награждении орденом Кутузова 1-й степени не только Абакумова, но и также абсолютно непричастных к аресту террористов заместителя наркома внутренних дел СССР, комиссара ГБ 2-го ранга И. А. Серова и наркома внутренних дел БССР, комиссара ГБ 3-го ранга Л. Ф. Цанава. Орден Кутузова 2-й степени получили 2 генерал-лейтенанта, 3 генерал-майора, 2 комиссара ГБ 3-го ранга и полковник. Разыгравшееся воображение автора «тавринской» версии происхождения полководческого ордена Абакумова не удержало даже наличие этой высокой награды у ряда других руководителей центрального аппарата и фронтовых органов военной контрразведки: заместителей начальника ГУКР генерал-лейтенанта Н. Н. Селивановского, генерал-лейтенанта И. Я. Бабича и генерал-лейтенанта П. Я. Мешика, а также начальника УКР «СМЕРШ» 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенанта А. А. Вадиса. Вклад военных контрразведчиков в обеспечение фронтовых операций был велик, и именно за это их награждали полководческими орденами.

Маршрут агентов от высадки до поимки

Попутно отметим странный факт умолчания в спецсообщении о предполагаемых объектах покушения. В соответствии с этим документом, задержанный «был переброшен на самолете немецкой разведкой для диверсий и террора», однако в нем нет ни слова о намерении осуществить эти действия в отношении Верховного Главнокомандующего и иных членов правительства. А ведь такой факт, якобы сообщенный задержанным агентом, не мог скрываться от руководства, не говоря уже о том, что арест террориста с подобным заданием являлся бы для спецслужб одной из вершин их достижений, потому умалчивать о подобном чекисты никогда не стали бы. Факт, позволяющий предположить, что объекты предполагаемых терактов были озвучены лишь на допросе в Москве.

Весьма интересно посмотреть, как реагировали оперативные ведомства на данное задержание на государственном уровне и что именно они сообщили о нем в инстанции. 30 сентября, то есть с очень большой задержкой, НКВД СССР, НКГБ СССР и ГУКР «СМЕРШ» НКО СССР направили в Государственный Комитет Обороны сообщение № 4126/М о задержании немецких агентов, заброшенных в советский тыл с целью совершения террористических актов против руководителей ВКП(б) и советского правительства. Данный документ отчасти рассматривался в главе «Обзор литературы», здесь же проанализируем его под несколько иным углом зрения. Прежде всего, в глаза бросается отсутствие стремления быстро проинформировать высшее руководство государства о сорванном теракте. Уже само по себе это выглядит достаточно странно. Казалось бы, спецслужбы должны с гордостью доложить о пресечении серьезной и опасной операции противника, но оба наркомата и военная контрразведка почему-то медлят с этим на протяжении более трех недель с момента события. Причем за этот период вводятся особые меры безопасности по Москве и Московской области, но и это не ускоряет составление сообщения. Создается впечатление, что наркомы и начальник ГУКР долго не могли решить, что именно следует сообщать Сталину о попытке покушения на него. Документ составлен очень аккуратно, если не сказать больше. Абсолютно обходится существенный факт наличия у Таврина и Шиловой фальшивых документов «СМЕРШа». Похоже, Абакумов вообще не желал иметь с данным делом (разумеется, до начала радиоигры) ничего общего. Наверняка у него имелись на это веские причины. Крайне любопытно, что, несмотря на утверждение о том, что в действительности задержанный является Шило, везде в тексте документа он, тем не менее, именуется Тавриным. Более того, специалисты могут обратить внимание на примечательное обстоятельство: в качестве Таврина, как утверждается в сообщении, он был опознан лицами, знавшими его по Свердловской области, а вот относительно Шило проверена лишь информация о факте рождения такового в Черниговской области. Таким образом, оперативные ведомства не утверждают окончательно, что задержанный является Шило. Весьма любопытный и примечательный момент. Похоже, что контрразведка во всех ее ветвях старалась скрыть от ГКО ряд обстоятельств, и это заставляет задуматься о том, что в деле не все так просто, как казалось на первый взгляд. Все вопросы прошлого Шило-Таврина старательно оказываются отодвинутыми на задний план.

Данное сообщение, вообще говоря, представляет собой примечательный образчик продуманности в преподнесении информации в инстанции, препарирования информации и ненавязчивого приписывания себе несуществующих заслуг. К примеру, подчеркивалась бдительность спецслужб, остановивших показавшегося подозрительным мотоциклиста. Причины такой проницательности не оглашаются, равно как и умалчивается, что к этому времени в районе шла операция из-за вынужденной посадки немецкого самолета. На первый план выпячиваются такие фигуры, как сам Скорцени, освобождавший, как подчеркнуто в сообщении, самого Муссолини, а также очень известный изменник Родины Жиленков. Предусмотрительно умалчивается о том, что задержанный пользовался документами военной контрразведки. Передергиваются факты: указывается, что террорист вез с собой гранатомет, хотя на самом деле он выбросил его на месте посадки. Но многоопытным в аппаратных играх офицерам госбезопасности и внутренних дел невыгодно фактически подтверждать то, что агент избавился от экзотического оружия, ибо это доказывает, что он не имел намерения выполнять задание по убийству. В общем, явно планировалось заложить основы громкого дела с последующей раздачей орденов за бдительность, предусмотрительность и пресечение. Действительность обернулась несколько иной, но так уж получилось. И отыгрались за это задержанные, а уж Шилова так страшно пострадала вообще практически ни за что.

Но вернемся к агенту, чье поведение в момент задержания не перестает удивлять. Он не только не предпринял ничего для уклонения от встречи с Ветровым, не только не попытался с боем прорваться сквозь патруль после остановки, он еще и покорно ждал результат звонка в Москву, хотя знал ответ заранее, а после задержания немедленно признался в тягчайших преступлениях, заведомо способных привести его в расстрельную комнату. И если на этапе первоначального задержания Таврин действительно мог полагаться на защитную силу своих документов, то абсолютно непонятно, что сдерживало его позднее. Рассчитывать ему было не на что, вероятность побега стремительно уменьшалась с каждой минутой, и все же агент непростительно медлил. Боялся за жену? Возможно. Но, думается, в данном случае сыграл свою роль и другой, не менее серьезный фактор.

Судя по всему, Таврин был не столь наивен, чтобы приложить хоть какие-нибудь усилия к выполнению задания немцев. Неглупый человек, он не мог не видеть все уязвимые места плана и отнюдь не стремился сложить свою голову во славу рейха. Вдумаемся: СД не имела абсолютно никаких возможностей держать агента под контролем. Подбрасывания «СМЕРШем» компромата он не опасался, ибо и без того был скомпрометирован предельно возможным образом. Данные о находившейся в оккупации матери не подтвердились, следовательно, никого из его родных в пределах досягаемости немцев не было, да и вообще ситуация для Таврина складывалась весьма и весьма удачная. Самолет, на котором он летел с Шиловой, потерпел аварию довольно далеко от намеченного района посадки, агенты экстренно покинули его и буквально растворились в ночи. Шансы для кого-нибудь из членов экипажа добраться до своих были минимальны, следовательно, в СД его могли счесть погибшим при падении «Арадо». Даже в том почти невероятном случае, если бы кто-нибудь из летчиков сумел вернуться через фронт, он мог бы сообщить лишь то, что агенты сели на мотоцикл и в страшной спешке уехали от места аварийной посадки. У Таврина и Шиловой были все необходимые документы и снаряжение для новой жизни без оглядки на немцев, да еще и с немалыми деньгами, позволявшими безбедно прожить как минимум год. Многие агенты только и мечтают о подобной ситуации. Похоже, рассматриваемый случай не был исключением. Попробуем проанализировать поведение Таврина в первые часы на советской земле и определить подлинные мотивы его поступков.

Насколько он собирался выполнять взятые на себя обязательства? У нас есть только четыре возможных предположения. Вариант первый: он оставался честным советским агентом, а все его действия якобы в пользу немцев были простой маскировкой. Вариант второй: он действительно перешел на сторону немцев и добросовестно планировал выполнить поставленное ими задание. Вариант третий: он действительно перешел на сторону немцев, но выполнять их задание не собирался, а планировал исчезнуть из поля зрения. Вариант четвертый: он действительно перешел на сторону немцев, но собирался сдаться органам госбезопасности при первом удобном случае. Первый вариант явно отпадает, поскольку после высадки агент не направился сразу же в местный отдел НКГБ, а постарался скрыться. Одно это полностью исключает данную версию. Второй вариант имеет под собой не больше оснований. Уже то, что, по словам Шиловой, ее муж выбросил радиопередатчик и батареи по причине их тяжести и плохой дороги, убедительно доказывает отсутствие у него желания поддерживать связь с радиоцентром «Цеппелина». Ведь еще менее удобные и тоже тяжелые охотничьи ружья он в мотоцикле оставил! Это же служит и добавочным доказательством несостоятельности первого варианта, поскольку любая контрразведка всегда стремится захватить рацию вместе с радистом. Конечно, теоретически рация могла быть и запасной, а пару мог ждать в Москве связник, но никакой информации об этом у нас нет. Кстати, совершенно непонятно, почему Таврин даже не попытался замаскировать выброшенный передатчик. Его обнаружение гарантированно поднимало в ружье все заградительные силы и многократно активизировало розыск, так что мотив подобного пренебрежения требованиями конспирации остается неясным. Думается, в «деле Таврина» мы имеем некую комбинацию третьего и четвертого вариантов, то есть он планировал скрыться, но при первой же встрече с представителями власти решил сдаться. На что он рассчитывал? Очевидно, авантюристичный по натуре агент собирался провести очередной раунд в своей похожей на азартную игру жизни.

Следствие

Дальнейший жизненный путь террористов после ареста, как и практически все обстоятельства этой темной истории, изобилует странностями. В описываемый период времени борьба со шпионажем, террором, диверсиями и иной подрывной деятельностью, за исключением вооруженных сил и войск НКВД, а также охрана первых лиц в государстве, на безопасность которых непосредственно покушались арестованные, являлись исключительной компетенцией Наркомата госбезопасности и его местных органов. Следовательно, сразу же после ареста Таврин и Шилова должны были попасть сначала в райотдел НКГБ, а затем далее по вертикали — вплоть до Наркомата госбезопасности СССР. Точнее, должны были бы, если бы не были взяты вместе с шифрами и обнаруженной несколько позднее рацией. Именно это предопределяло их дальнейшую судьбу: всех захваченных агентов-радистов следовало допрашивать, в частности, на предмет возможной радиоигры с их участием, причем с 1943 года даже в тыловых районах страны это направление являлось исключительной монополией ГУКР «СМЕРШ» НКО. Была утверждена инструкция по организации и проведению радиоигры с противником, в которой особо отмечалась необходимость не терять ни секунды драгоценного времени во избежание возникновения у противника даже тени подозрения в возможном провале радиста. В случаях, когда цель и задачи предстоящей игры были еще неясны, руководителям территориальных органов НКГБ вменялось в обязанность проводить экстренную перевербовку прибывших агентов и от их имени давать подтверждение о благополучном прибытии. В этой обстановке военной контрразведке требовалось срочно принять решение о возможности и целесообразности привлечения Таврина и Шиловой к радиоигре. Счет шел буквально на часы, поэтому любые «зигзаги» с передачей агентов в другие, непрофильные ведомства были совершенно недопустимы. Параллельное следствие в связи с изменнической деятельностью захваченных агентов по-прежнему оставалось компетенцией органов госбезопасности, но оно должно было проводиться именно параллельно с радиоигрой.

Однако, если судить по опубликованным документам, в дело по неизвестным причинам активно вмешался Отдел по борьбе с бандитизмом (ОББ) Наркомата внутренних дел СССР. Во всяком случае, доступные документы свидетельствуют о том, что информацию об арестованных имел ОББ УНКВД Смоленской области, хотя в его сферу ответственности они никак не попадали. Функциональные обязанности Отдела по борьбе с бандитизмом были обозначены недвусмысленно:

«Изъятие активного подполья, организующего бандитизм и повстанчество, изъятие дезертиров и лиц, уклоняющихся от службы, выявление и очистка СССР от нелегалов, выявление и изъятие оружия, боеприпасов… организация деятельности истребительных батальонов, ликвидация авиадесантов и агентурно-оперативная деятельность по розыску преступников»[176].

Данная структура, предназначенная для борьбы со всеми видами политического, антисоветского и уголовного бандитизма и подполья, была создана в 1938 году в составе Главного управления милиции (ОББ ГУМ) НКВД СССР, а 4 апреля 1941 года аналогичные отделы и отделения появились в НКВД республик и УНКВД краев и областей. 30 сентября того же года ОББ был выведен из состава милиции и стал самостоятельным отделом наркомата. По укрупненной классификации, он относился к категории не оперативно-чекистских, а административно-оперативных органов. После выделения органов безопасности из состава НКВД ОББ остался на прежнем месте с прежними функциями и в сентябре 1944 года пребывал в стадии подготовки к назначенной на 1 декабря реорганизации в Главное управление по борьбе с бандитизмом (ГУББ). Структура отдела на описываемый момент включала секретариат и девять отделений, семь из которых (с 1-го по 7-е) ведали отдельными регионами СССР, 8-е — борьбой с дезертирами и уклоняющимися от призыва, 9-е — разведкой (имеется в виду разведка бандформирований). Как видим, ОББ был структурой весьма серьезной и очень загруженной текущими делами, но одновременно и никак не связанной с противодействием шпионажу и террору. Подпись начальника ОББ/ГУББ А. М. Леонтьева имеется на многих делах оперативных игр, подчиненные ему структуры разрабатывали ряд германских агентов, однако все это работало только тогда, когда эпизоды имели отношение к официальному списку задач ОББ. В противном случае согласовывающая подпись начальника ОББ/ГУББ оставалась простой формальностью, а его заведование участия в радиоигре не принимало.

Достаточно странно, что захваченные агенты были, видимо, отправлены в Москву хотя и в НКГБ СССР, но именно по линии борьбы с бандитизмом. Такой вывод можно сделать из спецсообщения о задержании агентов немецкой разведки Таврина и Шиловой, подписанного, в частности, начальником отдела ББ УНКВД Смоленской области и оперуполномоченным 7-го отделения ОББ НКВД СССР. Кстати, последнее обстоятельство тоже дает немалую пищу для недоуменных размышлений, поскольку указанное подразделение отвечало за Западную Сибирь, Урал, Верхнюю и Среднюю Волгу и Центральную полосу РСФСР. Смоленская же область, наряду с Ленинградской, Московской, Калининской, Воронежской, Курской, Орловской, Тульской, Рязанской, Вологодской, Мурманской областями и Карело-Финской АССР, входила в сферу компетенции 6-го отделения. Каким образом оказался в Смоленске оперуполномоченный 7-го отделения и что он там делал, остается загадкой. Ссылки на то, что работники милиции не передали чекистам арестованных Таврина и Шилову, а отправили по своей вертикали на правах задержавших их, не могут являться разумным объяснением. К проведению следствия над агентами-террористами НКВД имел примерно такое же отношение, как, например, Главное артиллерийское управление Красной Армии, если бы агенты были случайно захвачены бойцами-артиллеристами, то есть никакое. Тем не менее, судя по спецсообщению, задержанные вместе с вещественными доказательствами были направлены в НКВД СССР — в нарушение всей системы работы с выявленной и обезвреженной агентурой противника на территории СССР.

К слову, и само спецсообщение в целом, во всяком случае, в опубликованном виде, выглядит достаточно странно, причем не только по содержанию, но и по форме. Историческая ценность этой публикации весьма сомнительна, поскольку подобные документы в научный оборот так не вводятся. В публикации из документа исчез гриф (должен быть «Совершенно секретно»), отсутствуют указание адресата, которому оно направлялось, равно как и список рассылки, номер экземпляра, регистрационный номер и дата. Неясно также, почему в публикации указаны только должности подписавших спецсообщение, что также несовместимо с правилами и практикой делопроизводства. Резоны этого неясны. Очевидно, что в 1993 году фамилии этих оперработников уже не могли составлять секрета. Возможно, в оригинале все перечисленные реквизиты присутствуют и просто были опущены публикатором, однако это обстоятельство следовало оговорить специально. Пока же перечисленные факты заставляют задуматься о степени подлинности документа, который в опубликованном виде вызывает серьезные сомнения. Похоже, что читателям предоставлена существенно отредактированная в каких-то целях версия подлинного спецсообщения.

Существует, кстати, еще один документ, цитата из которого наглядно демонстрирует степень достоверности сообщений, направлявшихся из местных органов госбезопасности в союзный наркомат. Исполняющий обязанности начальника УНКГБ по Смоленской области К. Стальнов докладывал наркому НКГБ СССР Меркулову следующее:

«Начальник Кармановского РО НКГБ Смоленской области (Федосеев. — И.Л.) сообщил по телефону, что в ночь с 4 на 5 сентября с. г. на территории района приземлился вражеский самолет с экипажем 8 чел., 2 из состава экипажа задержаны РО НКГБ. Задержанные назвались разведчиками-парашютистам [и], сообщили, что с ними вместе приземлились еще 6 человек разведчиков. Для организации розыска и задержания остальных на место выслан самолет с оперативной группой из руководящего состава УНКГБ»[177].

Весьма примечательный текст. В нем полностью искажены обстоятельства задержания летчиков, им приписаны показания, которые они явно не давали и давать не могли, заслугу в задержании агентов уже тогда приписал себе Федосеев, ни единым словом не упомянувший о Ветрове, да и информация о направленном в безаэродромное Карманово самолете с опергруппой также, безусловно, не соответствует действительности.

В Москве допрос Таврина вели весьма высокопоставленные работники: начальник ОББ НКВД СССР комиссар госбезопасности 3-го ранга Александр Михайлович Леонтьев, заместитель начальника 2-го (контрразведывательного) управления НКГБ СССР комиссар госбезопасности 3-го ранга Леонид Федорович Райхман и начальник 3-го отдела «СМЕРШ» (розыск агентуры противника в тылу Красной Армии и ведение радиоигр) полковник Владимир Яковлевич Барышников.

Безусловно, после разделения наркоматов внутренних дел и государственной безопасности и отнесения радиоигр к исключительной компетенции «СМЕРШа» Берия по-прежнему получал все информационные сообщения о них, но работники НКВД отныне никогда не вели ни одно мероприятие «Э»[178]. Правда, как уже отмечалось, подпись Леонтьева можно увидеть на многих архивных документах по радиоиграм, но во всех подобных случаях дело касалось действительного или легендированного противодействия бандгруппам или повстанческим отрядам, как, например, в радиоигре «Арийцы». В классических агентурных комбинациях ОББ не фигурировал в качестве активной структуры никогда, да и сам выбор именно Леонтьева на роль следователя (хотя бы и на короткое время) выглядит странно. Осенью 1944 года 42-летний Леонтьев имел трехлетний стаж разведывательной работы в разведорганах погранвойск, с начала войны служил в штабе истребительных батальонов, возглавлял Можайский сектор НКВД по охране Московской зоны обороны, руководил войсками по охране тыла, а с 13 сентября 1943 года возглавлял Отдел по борьбе с бандитизмом[179]. Он был хорошо знаком с ближней зафронтовой и пограничной разведкой, с операциями войск по охране тыла и с борьбой с бандформированиями, но никак не с контрразведывательной или следственной работой. Теоретически допрашивать столь важного арестованного должен был не руководитель административно-оперативного органа, а профессиональный и очень опытный следователь. Этого не произошло. Впрочем, возможно, Леонтьев присутствовал на допросе не как представитель ОББ, а как представитель НКВД СССР в целом. Но, думается, совсем не поэтому при прочтении протокола у любого исследователя, вникшего в обстоятельства данного дела, неизбежно возникает ряд естественных вопросов.

Рассмотрим содержание показаний, данных Тавриным на площади Дзержинского. Как мы помним, допрашиваемый признался в том, что фактически являлся не Петром Ивановичем Тавриным, а Петром Ивановичем Шило, перебежавшим к немцам в мае 1942 года, однако допрашивавших совершенно не интересуют обстоятельства этого вновь выявившегося тяжкого преступления подследственного, равно как и его предвоенных криминальных деяний. Они просто принимают их к сведению, не озаботившись даже тем, чтобы изменить фамилию допрашиваемого в шапке отпечатанного с черновиков протокола. Между тем заинтересоваться этим вопросом явно стоило. Вспомним, как легко Таврин поведал о якобы действительных причинах своего перехода к противнику:

«Вопрос: — Почему вы изменили Родине?

Ответ: — Должен признать, что я скрыл от следствия еще один факт.

Вопрос: — Какой именно?

Ответ: — В 1932 году, работая в гор. Саратове, я был арестован за растрату 1300 рублей государственных денег. В связи с тем, что меня должны были предать суду, по закону от 7 августа 1932 года, я, боясь строгой ответственности бежал из тюрьмы, проломав с группой арестованных стену в тюремной бане. В 1934 и 1936 г. г. я также арестовывался милицией за растраты, но в обоих этих случаях совершал побеги. В 1939 году я по фиктивным справкам получил документы на имя ТАВРИНА и под этой фамилией впоследствии был призван в Красную Армию.

Находясь на Калининском фронте, 29-го мая 1942 года я был вызван к уполномоченному Особого отдела капитану ВАСИЛЬЕВУ, который интересовался, почему я переменил фамилию ШИЛО на ТАВРИНА.

Поняв, что Особому отделу стали известны мои преступления, я, боясь ответственности, на следующий день, будучи в разведке, перешел на сторону немцев».

О фиктивных справках, документах, обстоятельствах побега и прочем упомянутом мы уже знаем. Помним мы и то, что ни в одном из учреждений Саратова и Саратовской области подследственный не работал, во всяком случае, если верить официальному документу на этот счет. Естественно, в тот момент об этом не было известно, но заинтересоваться вновь открывшимися обстоятельствами допрашивавшие были просто обязаны. Однако этого не произошло, и зафиксированные в протоколе ложные сведения начали свою долгую жизнь. Абсолютная индифферентность в этом отношении трех высокопоставленных сотрудников НКГБ, НКВД и «СМЕРШа» совершенно нелогична. Не лучше проявили себя и последующие следователи. Между тем простая и, кстати, строго обязательная проверка сообщенных подследственным сведений легко вскрыла бы его ложь. Раз несостоявшийся террорист никогда не проживал и не работал на территории Саратовской области, то он и не мог совершить там в 1932 году растрату, соответственно, не мог быть за это арестован, не мог совершить побег из-под следствия и так далее. Все перечисленное в равной степени относится и к обстоятельствам его перехода к противнику в мае 1942 года. Единственным разумным объяснением такого странного факта является то, что, скорее всего, подследственный ничего такого и не говорил, а просто подписал именно такой протокол допроса по указанию следствия. Почему так произошло — предстоит разобраться.

Леонтьев, Райхман и Барышников не задают Таврину и весьма существенные вопросы о том, почему немцы завербовали именно его, какой круг задач очертили, в каких лагерях и в какие сроки он пребывал, откуда и при каких обстоятельствах бежал, что делал и как скрывался в период побега, как был снова пойман, что последовало за этим, как и почему он оказался в абверштелле и почему был отправлен оттуда обратно в лагерь, равно как и о других существенных для следствия обстоятельствах. Упоминающиеся подследственным даты во многих случаях не стыкуются, но следствие не ловит его на противоречиях и даже не уточняет информацию. Профессионально вся тройка асов вела себя на уровне юного командира стрелкового взвода, к которому случайно доставили пойманного лазутчика.

Протоколы допроса являются процессуально значимыми документами, но историка таковые всегда интересуют еще с одной точки зрения. Дело в том, что все показания в них могут попасть лишь в двух случаях: либо их действительно вынужденно или добровольно дал подследственный, либо же, как часто случалось в истории, они были внесены туда следствием и подписаны под влиянием убеждения или принуждения. Именно потому мы будем рассматривать доступные нам материалы дела с этих двух взаимоисключающих точек зрения.

При чтении документа трудно отделаться от мысли, что подследственный ведет себя или как опытный разведчик с заранее заготовленной серьезной отступной легендой и тщательно продуманной в «Цеппелине» линией поведения, или же как добросовестно заблуждающийся, но не анализирующий свою информацию и полностью уверенный в ней человек. В самом деле, он стремится продемонстрировать добрую волю и готовность сотрудничать со следствием, но либо выдает уже явно известные советской контрразведке факты, скрывать которые бессмысленно, либо сообщает о неких намерениях СД, которые, скорее всего, реализованы не будут. В самом деле, осенью 1944 года множество команд, школ и лагерей «Цеппелина» были пронизаны советской агентурой, о чем немцы прекрасно знали. Они регулярно раскрывали внедрившихся агентов НКГБ и «СМЕРШа» и в общих чертах верно представляли степень осведомленности противника о своих разведорганах. Итак, посмотрим, что же сообщил на допросах Таврин о системе германской разведки на Восточном фронте, и начнем с персоналий.

Он назвал фамилии начальника восточного отдела СД Грэфе (в варианте Грейфе) и его преемника Хенгельхаупта, руководителя главной команды «Руссланд Норд» в Риге Отто Крауса. Все они были давно известны советской контрразведке, и этот факт секретом для немцев не являлся, Грэфе, кроме того, к сентябрю 1944 года уже восемь месяцев как погиб в автокатастрофе. Отто-Вильгельма Крауса в СССР знали даже по имени и отчеству («Вольдемар Теодорович»), использовавшимся им для общения с русскими. Он родился в Латвии в 1906 году и жил там до 1940 года. В качестве активного немецко-балтийского функционера СД Краус числился во всех справочниках НКВД и НКГБ, в особенности после того, как в 1940 году он с успехом руководил штабом по очистке Прибалтики от немцев и репатриации их в рейх. Эту деятельность будущий начальник главной команды «Руссланд Норд» осуществлял уже в звании штурмбаннфюрера СС, присвоенном ему 30 января того же года[180].

В дальнейшем фигурант нашего исследования также опознал по фотографии Георга Грайфе. Последний был вообще хорошо и давно знаком советской контрразведке еще с довоенных времен, причем не только он сам, а также его старший брат и младшая сестра — все трое уроженцы Москвы[181], дети хорошо известного и уважаемого в городе человека — Эрнста Андреевича Грейфе (по традиционной транслитерации того времени). Он в 1895 году окончил Императорское московское техническое училище по специальности «инженер-механик», затем преподавал черчение в том же училище и на паях с партнером учредил техническую контору «Грейфе и Эйнер». Позднее Грейфе-старший переехал из своего дома № 13 в Милютинском переулке на Большую Бутырскую улицу в связи с карьерным ростом: его назначили директором чугунолитейного и механического завода Бутырского товарищества. В общем, он вел классическую успешную жизнь добропорядочного русского немца вплоть до начала Первой мировой войны, но затем был уволен с занимаемой должности и впоследствии покинул страну. Его дети сохранили интерес к своей бывшей родине, но отнюдь не питали к ней любви.

Первоначально в поле зрения советских органов государственной безопасности попал старший брат Георга — Герман Грайфе. Он родился 27 октября 1902 года, со всей семьей выехал в Германию и с 1933 года преподавал в Германской высшей школе политики в Берлине. Помимо этого работал в Антикоминтерне[182], а с момента основания в 1923 году Русского научного института (РНИ)[183] в Берлине значился и в его штате. После расформирования РНИ эстафету изучения СССР подхватили несколько организаций, фактически занимавшихся не только наукой, но и тем, что позднее получило наименование разведки по открытым источникам. Берлинское бюро по изучению Советского Союза, иногда ошибочно именовавшееся институтом, находилось на улице Курфюрстенштрассе, 58. Оно располагало обширнейшей библиотекой советских книг и периодики и регулярно составляло справки и обзоры по различным вопросам, касавшимся СССР. Основным заказчиком этих материалов был МИД Германии. Герман Грайфе возглавлял эту структуру с 1 ноября 1934 года по 15 ноября 1936 года. Особое внимание разведки НКВД он привлек после опубликования в 1937 году резко антисемитской и антисоветской книги «Концентрационные лагеря в Советском Союзе под управлением евреев», которая получила определенную известность и выдержала ряд переизданий и публикаций в Германии и США (в США она иногда выходила под названием «Рабский труд в Советском Союзе»[184]). Позднее он перешел на должность управляющего делами входившего в структуру СС Института по изучению стран Восточной Европы, более известного в истории разведки как «Институт Ванзее», а в сентябре 1938 года стал заместителем его научного руководителя. Погиб в Берлине 2 мая 1945 года. У братьев Грайфе была младшая сестра Марианна, родившаяся 12 августа 1911 года, член НСДАП с мая 1932 года (партийный билет № 1277466). Она работала в редакции совместного органа министерства пропаганды и Внешнеполитического отдела НСДАП[185] берлинской газеты «Новое слово», а кроме того, как и ее брат Герман, — и в Антикоминтерне. Судя по всему, Марианна была не слишком значительной величиной, поскольку в поле зрения советских спецслужб она в свое время не попала.

Зато Георг Грайфе интересовал их в крайней степени еще до войны. В этот период он работал в «легальной» резидентуре германской разведки в Москве под прикрытием должности шофера посольства. Будущий сотрудник «Цеппелина» обершарфюрер Грайфе считался способным оперативным работником и, что важно, говорил на русском языке, как на родном. Скромное официальное положение шофера не помешало ему иметь широкие связи в советской столице, где многие звали его по русскому обычаю Георгием Эрнестовичем. Впрочем, как явствует из отчетов столичного УНКВД, его связи в основном являлись подставами контрразведки. После отъезда в Германию Грайфе служил, в частности, в отделе прессы Главного управления имперской безопасности. Судя по всему, эта работа являлась его временным полуофициальным прикрытием. В итоге к 1941 году Грайфе проходил по учетам советской контрразведки как установленный разведчик. Как видим, никакие секреты относительно кадрового состава германских спецслужб Таврин на допросах в Москве не поведал.

Дополнительно следует отметить, что к рассматриваемому времени в распоряжении «СМЕРШа» и НКГБ уже имелась довольно подробная информация о главной команде «Руссланд Норд». Ее доставили перешедшие на советскую сторону агент этого разведоргана В. Я. Бутырин («Северов») и его официальный сотрудник Н. Дуайт-Юрьев («Жилин»):

«В ночь с 20 на 21 июня в районе Егорьевска Московской области были сброшены на парашютах агенты германской разведки Северов и Жилин, которые сразу же после приземления явились в органы советской контрразведки.

Северов оказался советским гражданином, внедренным по заданию органов госбезопасности в фашистскую разведку, а Жилин — немецким кадровым разведчиком с довоенным стажем практической шпионской работы, завербованным Северовым для работы на советскую разведку во время их совместного пребывания в разведывательной школе «Цеппелин-Норд».

<…>

Северов и Жилин подробно рассказали о всех известных им особенностях и структуре германской разведки и СД (служба безопасности), доставили 18 фотографий официальных сотрудников и агентов германской разведки, 9 оттисков печатей и штампов, используемых фашистской разведкой, образцы подписей руководящих работников разведки, а также сообщили данные о 130 агентах, подготовляемых гитлеровцами для заброски и уже частично заброшенных на советскую территорию»[186].

Как видим, советская контрразведка располагала дополнительной возможностью проверить искренность показаний арестованного. Никаких нареканий на него в этой части не было. Кроме того, следует особо отметить, что среди упомянутых 130 агентов информации ни о Таврине, ни о Шило, ни об инженере Политове не было.

Перечисление фамилий руководящего ядра РОА/КОНР вообще не представляло интереса, эти люди и так подписывали все пропагандистские материалы, воззвания и листовки, а потому о раскрытии каких-либо секретов здесь говорить не приходилось. Тем не менее все же рассмотрим показания Таврина о коллаборационистах из Русской освободительной армии и смежных с ней формирований. С ними он общался не слишком тесно, но, как ни странно, сумел предоставить следствию некоторую информацию по данному вопросу, хотя и не особенно важную:

«Ответ: — <…> Позже ЖИЛЕНКОВ вошел в состав так называемого «Русского кабинета».

Вопрос: — Что это за организация и кто входит в ее состав?

Ответ: — В состав «Русского кабинета» входят: ВЛАСОВ Андрей Андреевич — бывш. генерал Красной армии, возглавляющий «кабинет»; ЖИЛЕНКОВ — ближайший помощник ВЛАСОВА; МАЧИНСКИЙ — бывш. профессор Ленинградского университета, ИВАНОВ и САХАРОВ белоэмигранты, произведенные немцами в генералы, БЛАГОВЕЩЕНСКИЙ — бывш. генерал Красной армии, КАЛМЫКОВ — доктор технических наук, ДУБИН — инженер, работавший до войны в Киевском военном округе. Все эти лица тесно сотрудничают с германской разведкой. «Кабинет» называет себя будущим правительством России».

Сверим сообщенные Тавриным сведения с установленными фактами и для начала посмотрим, что представлял собой упомянутый им «Русский кабинет». Таковой в истории в данном контексте не зафиксирован, террорист ошибочно назвал так «Русский комитет», о создании которого в своей «Смоленской декларации» 27 декабря 1942 года во всеуслышание объявил сдавшийся в плен А. А. Власов. Его целью было заявлено объединение русского народа для борьбы против советского режима в сотрудничестве с Германией и для создания в итоге Новой Европы. Все это широко рекламировалось нацистской пропагандой, да и вообще данная история на описываемый момент была далеко не новой, а имела почти двухлетнюю давность, так что в НКГБ, «СМЕРШе» и НКВД о ней знали куда более подробно. Перечисленные Тавриным лица в большинстве своем уже находились в розыске, не говоря даже о Власове и Жиленкове. Посмотрим, кого назвал он на допросе в Москве?

Профессор-физик Матвей Владимирович Мачинский родился в 1907 году, получил высшее образование в Ленинградском университете, специализировался по геофизике, с 1939 года возглавлял кафедру теоретической физики в Карело-Финском государственном университете, затем работал в Ленинградской группе изучения реактивного движения (ЛенГИРД), которую со временем возглавил. Автор ряда теоретических работ: «Научные проблемы реактивного движения», «Проблема двигателей прямой реакции», «О горизонтальном полете ракетоплана» и других, изучал теорию взрывного дробления горных пород.

М. В. Мачинский на знаменитом семинаре Френкеля в компании видных ученых-физиков. Слева направо: М. Э. Гуревич, Л. Д. Ландау, Л. В. Розенкевич, А. Н. Арсеньева, Я. И. Френкель, Г. А. Гамов, М. В. Мачинский, Д. Д. Иваненко, Г. А. Мандель

С приходом оккупационных войск Мачинский стал демонстративно сотрудничать с германской администрацией, активно участвовал в пропагандистских мероприятиях, пытался помочь немцам выработать наиболее эффективную стратегию антисоветской пропаганды. Однако в состав «Русского комитета» он не входил никогда.

После войны ученый-коллаборационист сумел избежать ареста и работал в Статистическом институте Парижского университета, являлся членом нескольких академий. Ему принадлежит открытие «закона высот» (он же «закон Мачинского»), с помощью которого были определены высоты антарктического континента, а также теории орогенеза. Мачинский уже в послевоенный период опубликовал более 200 научных исследований, среди которых особенно заметны «Новые типы полиедров и политопов» и «Теория антиномий». Умер в 1981 году.

Сергей Никитич Иванов (псевдоним «Седой») задолго до войны проживал в Берлине и работал там радиоинженером. Он возглавлял вначале представительство в Германии Всероссийской фашистской партии, а позднее — Всероссийской фашистской организации. Несмотря на гражданскую специальность, именно ему принадлежит замысел формирования русской боевой части для борьбы с большевизмом и создания Новой России. В марте 1942 года идею Иванова одобрил командующий группой армий «Митте» («Центр») фельдмаршал фон Клюге, после чего из советских военнопленных была сформирована «Русская национальная народная армия» (РННА) численностью до полутора тысяч человек. Начальником организационно-пропагандистского отдела ее штаба стал Жиленков. К этому времени Иванов заболел тифом и отбыл в Германию для лечения, его фактически заменил тоже упомянутый Тавриным полковник Игорь Константинович Сахаров (Левин, 1912–1977). В 11-летнем возрасте он выехал из СССР к проживавшему в Берлине отцу, получил военное образование, служил офицером в аргентинской, уругвайской и китайской армиях, в звании лейтенанта воевал в Испании на стороне националистов, с 1940 по 1942 год жил в Берлине. С мая 1942-го фактически командовал оперативной группой РННА.

С. Н. Иванов (слева) и И. К. Сахаров на параде гвардейской бригады РОА в Пскове 22 июня 1943 года

Тоже известным и точно так же давно объявленным в розыск был и Иван Алексеевич Благовещенский. Он родился 1893 году, в 1914 году окончил Виленское пехотное училище, Первую мировую войну окончил штабс-капитаном по Адмиралтейству, с 1918 года служил в Красной Армии, а в 1921 году вступил в ВКП(б). Был награждён орденом Красного Знамени (1939) и медалью «ХХ лет РККА». Занимал различные должности в системе НК ВМФ, войну встретил генерал-майором, начальником военно-морского училища ПВО в Либаве. В период обороны города и базы Благовещенский возглавлял ее северо-восточный участок, при попытке выхода из окружения 6 или 7 июля 1941 года попал в плен латышской военизированной организации «Айзсарг» и был передан немецким властям. В плену бывший генерал обратился к германскому командованию с предложением (отклоненным) создать боевые части из военнопленных, в дальнейшем входил в президиумы Комитета по борьбе с большевизмом и Русской трудовой национальной партии, возглавлял молодежную школу лагеря Вульгейде, редактировал газету для советских военнопленных «Заря», возглавлял пропагандистские курсы в Дабендорфе, а с декабря 1943 года являлся главным инструктором пропагандистов РОА — начальником Инспектората по контролю за работой пропагандистов[187].

Список пропавших без вести в боях под Либавой.

Благовещенский был личностью публичной, фамилию свою не скрывал и тоже числился во всех разыскных списках. Она, как и фамилии Сахарова и Иванова, и ранее неоднократно появлялась в документах советских органов госбезопасности. В качестве примера можно привести спецсообщение НКГБ БССР № 4/481 от 1 сентября 1943 года, ориентировку НКГБ СССР № 105 от 18 октября 1943 года или спецсообщение 4-го Управления НКГБ СССР от 5 ноября 1943 года.

Фамилия Дубин названа с ошибкой, как и род занятий носившего ее человека. В действительности им был Лев Владимирович Дудин, до войны вполне законопослушный и уважаемый гражданин, филолог, выпускник Украинского института лингвистического образования в Киеве. После его окончания служил военным переводчиком в Хабаровске, демобилизовался, вернулся в УССР и с 1936 по 1939 год преподавал английский язык в Киевском индустриальном институте, после чего по 1941 год заведовал кафедрой иностранных языков Киевского государственного университета. Тогда же защитил кандидатскую диссертацию. До войны имя Дудина не значилось в списках нелояльных, более того, в Хабаровске он вообще числился по штату разведки РККА, однако недолго.

Список пропавших без вести в боях под Либавой.

Под № 1 — генерал-майор И. А. Благовещенский

Будущий журналист и член Национально-трудового союза нового поколения (НТСНП, позднее просто НТС)[188] остался в оккупации и начал демонстративно сотрудничать с РОА. Помимо газетных статей, коллаборационист активно работал в пропагандистском радиовещании, а 1944 году был назначен заместителем начальника радиоотдела Управления пропаганды КОНР. В этом качестве он и стал известен «СМЕРШу» и НКГБ. Справедливости ради надо заметить, что отношения Дудина с НТС не всегда были идиллическими, временами его концепция не устраивала Союз. Так, например, известный деятель НТС Б. В. Прянишников вспоминал:

«Первые дни после возвращения из Праги (речь идет о ноябре 1944 года. — И.Л.) я провел в редакции «Воли Народа» временным редактором международного отдела. Работы было много, приходили посетители с разными просьбами и предложениями. Так, журналист Л. В. Дудин (Н. Градобоев) принес статью о международном положении. С сожалением пришлось ему отказать: с Казанцевым я условился о том, что в такого рода щекотливых вопросах, как дела международные, следует быть чрезвычайно осторожными. Поэтому я отбирал из материалов «Дейтше Нахрихтенбюро» только такие сообщения, которые, с одной стороны, не были бы отвергнуты цензурой, а с другой стороны, были бы интересны читательской массе»[189].

После капитуляции рейха Дудин сумел остаться на Западе, избежал судебного преследования и экстрадиции и остаток жизни прожил в Германии, где занимался переводами и журналистикой. Публиковался в эмигрантской прессе под псевдонимами «Николай Градобоев», «Иван Смирнов».

На этом перечисление деятелей РОА и КОНР заканчивается. Другие фигуранты показаний Таврина намного интереснее. Начнем с Филистинского, которому Таврин на допросе уделил немало внимания:

«Ответ: — <…> На одном из таких «ужинов», незадолго до моей выброски, ряд агентов подготовленных и уже длительное время ожидавших переброски через линию фронта, выражали недовольство тем, что «Цеппелину» предоставляется мало транспортных средств, в связи с чем задерживается отправка агентуры. Особенно активно по этому поводу высказывался «Филистинский».

Вопрос: — Кто такой «Филистинский»?

Ответ: — «Филистинский» уроженец гор. Москвы, русский, настоящая фамилия его мне неизвестна, ему 38 лет, в прошлом арестовывался органами советской власти за антисоветскую работу и содержался где-то в лагерях. При каких обстоятельствах попал к немцам — не знаю. «Филистинский» активно используется германской разведкой. В Риге он являлся редактором газеты «Новое слово», а затем был подготовлен КРАУСОМ в качестве редактора подпольной газеты в СССР.

Вопрос: — Такая газета существует?

Ответ: — Насколько мне известно, такой газеты нет, но в Риге подготовлена к выброске в Вологодскую область типография, упакованная в 32 тюка, приспособленных к грузовым парашютам. КРАУС намерен установить эту типографию в какой-нибудь глухой деревушке и там печатать подпольную газету. «Филистинский» должен быть выброшен в то же место для редактирования этой газеты.

Вопрос: — Почему немцы намечают выброску типографии именно в Вологодскую область?

Ответ: — Мне известно от КРАУСА, что в Вологодской области действует группа агентов «Цеппелин», поддерживающая систематическую связь с Рижским радиоцентром германской разведки».

Недосказанное Тавриным можно восполнить, причем без труда. Фамилия Филистинский была как раз настоящей, хотя ее обладатель чаще предпочитал использовать псевдоним Филиппов. Родился Борис Андреевич Филистинский 6 августа 1905 года, но не в Москве, а в Ставрополе, в семье армейского офицера. В 1928 году он окончил Ленинградский институт живых восточных языков, затем учился в вечернем Институте промышленного строительства, в 1927-м арестовывался на 2 месяца за участие в религиозно-философском кружке С. А. Аскольдова («Братство св. Серафима Саровского»)[190]. В 1936 году за контрреволюционную деятельность был отправлен на шесть лет в лагеря, после освобождения в 1941 году высылался на три года с поражением в правах в Новгород, где его и застала оккупация. 15 августа город заняли германские войска, встреченные Филистинским более чем просто радостно. По впоследствии опровергаемым им, но вполне достоверным сведениям, являлся активным коллаборационистом, был назначен начальником русской криминальной полиции Новгорода, издавал на русском языке антисоветские газеты и результативно сотрудничал с СД. Его обвиняют в причастности к умерщвлению больных в психиатрической больнице и ряде аналогичных преступлений, что, однако, ничем не было доказано. Являлся активным членом НТС. В 1943 году Филистинский переехал в Псков, затем вслед за передислокацией главной команды «Руссланд Норд» — в Ригу и, наконец, с отступающими немецкими войсками эвакуировался в Германию[191]. Советские органы государственной безопасности были полностью в курсе всего этого, поэтому раскрытие Тавриным данной фамилии не давало следствию никакой новой информации. Идея создания подпольной типографии в глубине Вологодской области не была реализована, а скорее всего, и никогда не обсуждалась всерьез.

В показаниях Таврина прозвучала еще одна известная НКГБ фамилия:

«Третью группу (агентов. — И.Л.) возглавляет РУДЧЕНКО. Эта группа также насчитывает свыше 100 чел. (позднее Таврин заявил, что указанная группа насчитывает от 150 до 180 человек. — И.Л.). РУДЧЕНКО до войны являлся преподавателем истории одного из ленинградских институтов. Во время войны он под Ленинградом перешел на сторону немцев и с тех пор активно работает в немецких разведывательных органах».

«Список № 1»

Фамилия в варианте «Рудченко» употреблялась реже, хотя тоже попадалась в документах. На самом деле это был Николай Николаевич Рутченко, личность нисколько не менее яркая и известная, чем Филистинский, и тоже активный член НТС. После окончания войны он занял заметное 58-е место в составленном и изданном МГБ СССР в 1949 году совершенно секретном «Списке опасных государственных преступников, подлежащих розыску и немедленному аресту» № 1 (в обиходе «Список № 1»).

Однако отнюдь не показания Таврина послужили основанием для такого пристального внимания органов госбезопасности к личности разыскиваемого, деятельность Рутченко была им и без того прекрасно известна. Он родился в 1916 году в Одессе (проверено автором по местным архивам, часто встречающиеся утверждения о его рождении в Кишиневе неверны), в 1935 году окончил рабфак, а в 1939 году исторический факультет Ленинградского университета, после чего работал, издал книгу об одном из маршалов Наполеона («Тюренн». М.: Воениздат, 1939) и в 1940 году поступил в аспирантуру ЛГУ по специализации «Рукописная книга (Исторические акты)». С началом войны лейтенант запаса Рутченко был призван в войска НКВД и в августе 1941 года в должности командира роты добровольно сдался в плен (сам он впоследствии заявлял о вынужденном характере пленения). Вскоре он появился в Красногвардейске (Гатчина) и первоначально выполнял обязанности переводчика в местном отделении СД. Некоторые утверждают, что Рутченко имел звание унтерштурмфюрера СС, но это вызывает серьезные сомнения. Скорее всего, ему было присвоено звание зондерфюрера одной из четырех существовавших категорий — военного чиновника, а отнюдь не офицера. Зато сам он в своих мемуарах рассказывает странную историю о том, что унтерштурмфюрер Эрих Бибель, командовавший ротой вермахта из советских военнопленных, якобы неофициально преподнес ему погоны обер-лейтенанта вермахта, на которые, однако, не предоставил соответствующих документов (свою службу в СД Рутченко вообще категорически отрицал). В эту версию верится слабо: и в офицера СС во главе подразделения армии, и в мифическое отсутствие документов на офицерское звание, и вообще во многое, изложенное Рутченко в его мемуарах.

В 1942 году он вступил в НТС и вскоре ввиду острого дефицита кадров оказался в составе руководящего совета организации. Эту часть своей биографии Рутченко всегда без колебаний оглашал, в отличие от туманно-расплывчатых воспоминаний о своих обязанностях в плену. Не исключено, однако, что задачами переводчика его работа на немцев далеко не исчерпывалась и даже не ограничилась прямой причастностью к разведывательно-диверсионной деятельности в рамках операции «Цеппелин». Существуют категорически оспариваемые самим Рутченко свидетельские показания о ряде совершенных им военных преступлений и активной работе на противника. Множество протоколов допросов арестованных германских агентов содержат информацию о том, что он возглавил сформированную в Гатчине при зондеркоманде СД ягдкоманду (карательный отряд) и лично расстрелял нескольких мирных граждан, не говоря уже об операциях по уничтожению партизан и остатков окруженных групп бойцов 2-й ударной армии и разрушению деревень. После непродолжительного преподавания в школе по подготовке кадров для оккупационной администрации Рутченко вновь вернулся к активной деятельности, в том числе к внедрению агентов в лагеря военнопленных для выявления скрывавшихся в общей массе коммунистов, политработников и евреев. Утверждалось, что он выезжал в Вильнюс для участия в уничтожении еврейского гетто, командовал взводом карательного отряда. Все это Рутченко якобы делал открыто, используя собственную фамилию. Бывший аспирант-историк, дослужившийся до должности заместителя начальника гатчинского отделения СД, заблаговременно покинул Красногвардейск и избежал попадания в советский плен.

Следует прямо заявить, что у автора существует немало сомнений в соответствии таких сведений действительности. Доступные материалы (в основном протоколы допросов арестованных агентов германской разведки) нередко касаются Рутченко и разделяются на две большие группы. Допрошенные в период войны агенты в основном показывали, что он действительно был настроен резко антисоветски и всячески пытался организовать движение, враждебное советской власти. Зато послевоенные материалы, начиная с 1946 года, дружно переключились на изложение военных преступлений Рутченко и его активной работе в органах СД. Любопытно, что, несмотря на все это, в изданном МГБ СССР в 1952 году «Сборнике справочных материалов об органах германской разведки, действовавших против СССР в период Великой Отечественной войны 1941–1945 годов» он фигурирует в списке официального состава Особой команды «Цеппелина» при оперативной группе «А» СД под скромным обозначением переводчика и руководителя местного отделения НТСНП. Следовательно, на этой стадии, вопреки всем позднейшим заверениям, его не обвиняли ни в карательных акциях, ни в подготовке агентуры. Зато активная роль Рутченко в НТСНП не осталась не замеченной советскими органами госбезопасности.

Словом, во время допросов Таврина в 1944 году Рутченко был прекрасно известен и НКГБ, и «СМЕРШу». Зато они не знали, что уже с лета 1943 года он вместе с группой единомышленников бежал от немцев и потому уж точно ни во второй половине этого года, ни, тем более, в 1944 году не мог планироваться «Цеппелином» к заброске в советский тыл. 28 января 1944 года гестапо арестовало Рутченко в Варшаве в рамках репрессивных действий против НТСНП, попытавшегося дистанцироваться от немцев в преддверии их явного и неминуемого поражения. Впоследствии это помогло ему представить себя пострадавшим от нацистского режима и даже утверждать в интервью отдельным средствам массовой информации о создании им в псковских и новгородских лесах антинемецкого и антикоммунистического партизанского отряда, который якобы боролся за свободу России в качестве так называемой «третьей силы». Собственное повествование Рутченко в мемуарах об этом отряде вызывает у непредубежденного читателя два чувства: неверие в рассказанную им историю единственного боестолкновения отряда с колонной немецких грузовиков и ощущение некоей театральности и искусственности такой борьбы с оккупантами. Весьма характерно и то, что после ареста и якобы неизбежного смертного приговора (неизбежного для руководителя настоящего партизанского отряда) Рутченко после некоторого периода пребывания в тюрьме был отправлен в концентрационный лагерь Заксенхаузен. Однако не в общую зону лагеря, а в блок «А», где содержался в отдельной комнате с хорошей обстановкой, весьма приличным питанием. Его не нагружали принудительными работами и позволяли свободно общаться с другими совершенно нерядовыми заключенными[192].

Снимки из протокола опознания Рутченко в следственном деле МГБ СССР. Фигурант — в центре под № 5

Все это на момент ареста Таврина оставалось неизвестным органам госбезопасности СССР и по странному совпадению не отразилось и в показаниях Таврина, утверждавшего, что Рутченко назначен руководителем крупного диверсионного отряда и готовится к заброске на советскую территорию. Более наглядное доказательство советского происхождения данной части показаний допрашиваемого трудно и придумать.

Концентрация членов НТС и в «Цеппелине», и в показаниях Таврина выходит далеко за рамки случайных совпадений. Еще одним солидаристом[193], оказывается, был и Павел Петрович Делле («Ланге» — «Длинный»), о котором арестованный террорист упоминал несколько раз:

«Вопрос: — В чем заключалась ваша подготовка в Риге?

Ответ: — Совместно с переводчиком «Цеппелина» лейтенантом ДЕЛЛЕ, я вплоть до моей переброски через линию фронта подготавливал для себя легенду, соответствующие документы и экипировку.

<…>

В связи с тем, что по техническим причинам переброска меня из Минска через линию фронта не состоялась, я вернулся в Ригу, куда вскоре вместе со всей минской командой «СД» эвакуировался и ЯКУШЕВ, которого КРАУС определил на должность руководителя группы по изготовлению фиктивных советских документов. В одну из встреч с ЯКУШЕВЫМ, на квартире сотрудника рижской команды «Цеппелин» — лейтенанта ДЕЛЛЕ, ЯКУШЕВ подробно рассказал мне о своей антисоветской работе».

<…>

Ответ: — В январе 1944 года, находясь в Риге, я получил приказ КРАУСА выехать в Берлин. Сопровождал меня переводчик «СД», ДЕЛЛЕ. По прибытии в Берлин я узнал от ДЕЛЛЕ, что полковник ГРЕЙФЕ погиб в начале января 1944 г. во время автомобильной катастрофы и что вместо него назначен майор «СС» ХЕНГЕЛЬХАУПТ.

ДЕЛЛЕ мне сообщил, что ХЕНГЕЛЬХАУПТ вызвал меня для личного знакомства, но придется подождать некоторое время, так как он занят и не может меня принять.

Через два-три дня мне была организована встреча со СКОРЦЕНИ».

О Делле имеется немало сведений в архивах советской, а теперь российской контрразведки. Однако защитники чистоты и непорочности НТС часто упрекали и упрекают МГБ/КГБ в предвзятости к этой организации, тенденциозности в освещении ее деятельности и приписывании ей не существовавших в действительности связей с германскими спецслужбами. Поэтому обратимся к свидетельству антикоммунистически настроенного источника — известного художника Ильи Глазунова. В своих мемуарах он повествует о состоявшейся в Париже беседе с Рутченко о своем дяде, родном брате отца Борисе Федоровиче Глазунове[194]:

«Но вернемся к нашей беседе с Николаем Николаевичем Рутченко…

— Расскажи мне, Ник-Ник, все, что ты знаешь о моем дяде, — попросил я.

Николай Николаевич отодвинул от себя чашку кофе, и, оглядев меня присущим только ему пристально рассматривающим взглядом, вдруг улыбнувшись (причем глаза его не меняли напряженного выражения), положил свою руку на мою и произнес:

— Ну что ж, изволь! Я сугубо доверительно расскажу тебе, что я знаю о Борисе Федоровиче Глазунове.

Весной 1942 года Борис Федорович состоял в качестве переводчика и делопроизводителя в одном из подразделений гатчинской комендатуры под непосредственным начальством латыша-офицера из Риги Павла Петровича Делле (насколько мне известно, до недавнего времени он был жив и обитал в США)[195]. Делле, весьма прорусски настроенный антикоммунист, православный, был женат на русской эмигрантке. Тогда же в команду Павла Делле прибыл из Риги Сергей Смирнов, сын известного водочного фабриканта, бывший осенью 1941 года русским бюргермейстером города Калинина. Он рассказал, что, будучи проездом в Смоленске, близко сошелся с представителями НТС Околовичем и Ганзюком. Смирнов привез также литературу, распространявшуюся НТС, в том числе брошюру Ивана Ильина «О сопротивлении злу силою». Примерно в июле 1942 года с участием Бориса Федоровича и Смирнова состоялось тайное совещание нескольких человек, собравшихся из Луги, Сиверской и Гатчины, на котором было принято решение создать подпольную организацию для борьбы как против коммунизма и Сталина, так и против Гитлера, имея целью освобождение России.

<…>

Поздней осенью 1942 года при тайном содействии Павла Петровича Делле представитель организации Бориса Федоровича вошел в контакт с группой русских эмигрантов в Риге, связанных с НТС, после чего было принято решение о формальном слиянии с этой организацией.

Тогда же была установлена постоянная связь и с представителями НТС в Пскове и Гдове.

В конце 1942 года Борис Федорович и многие другие, входившие в его организацию, были арестованы гестаповцами по доносу одного из ее членов — бывшего студента Ленинградского института имени Лесгафта Вадима Добочевского, заподозрившего их в связи с советской разведкой. В ходе следствия и очных ставок, в том числе с Борисом Федоровичем, Добочевский покончил самоубийством, выбросившись из окна четвертого этажа. Бориса Федоровича спасло лишь вмешательство Павла Делле и офицера при штабе 18-й армии барона фон Клейста — родственника фельдмаршала. Вместе с ним из-под гестаповского ареста были освобождены и его друзья, сумевшие, как и он, скрыть во время допросов истинное назначение их организации. Только один из арестованных был отправлен в концлагерь.

Это дело было закончено в феврале 1943 года. О дальнейшей судьбе Бориса Федоровича сведений у меня нет…»[196]

Тот же Рутченко в интервью в документальном фильме «Охотники за нацистами» вспоминал о Делле следующим образом:

«Один из руководителей СД Гатчины (выделено мной. — И.Л.) Павел Петрович Делле был большим моим приятелем. Перед смертью он мне прислал послужной список своего отца, он был статский советник и управляющий всеми делами, лесным хозяйством Приамурского края. Павел Петрович был большим русским патриотом, хотя он служил в СД. Я устроился так, что пользовался его фальшивыми документами, точнее, выданными им фальшивыми документами. Пользовался и оружием, которым он нас всех снабжал. Всё это ещё предстоит написать и рассказать»[197].

Приблизительно то же самое сообщает Рутченко о Делле и в своих мемуарах. Как видим, и этот активный сотрудник СД одновременно являлся членом НТС, знакомым НКВД еще с предвоенных времен, поскольку значился в разыскных списках 1940 года.

П. П. Делле

Продолжим анализ показаний Таврина. Еще одна из прозвучавших на допросе фамилий также была знакома органам госбезопасности с самого начала 1930-х годов:

«Вопрос: — Перечислите известные вам группы германских агентов, подготовленных к выброске в район Волги и Камы?

Ответ: — Мне известны четыре таких группы. Первая группа во главе с агентом германской разведки Георгием КРАВЕЦ подготавливается к выброске с задачей совершения крупных диверсионных актов в оборонной промышленности г. Молотова.

Вопрос: — Кто такой КРАВЕЦ?

Ответ: — КРАВЕЦ — русский, сын генерала царской армии, бывший летчик гражданского воздушного флота СССР. В 1933 г. изменил Родине, перелетев на самолете в Латвию (в действительности в 1934-м. — И. Л.). После этого длительное время проживал в Германии. С начала войны активно используется немцами в разведывательных органах на Восточном фронте».

Сказанное было почти полной правдой, за исключением ошибочного указания года перелета. Кравец, он же Георгий Владимирович Новиков, и в самом деле перелетел на самолете ГВФ в Латвию. Практически сразу же он получил германскую визу и переехал на постоянное жительство в Берлин. В дальнейшем Кравец сотрудничал с СД, в 1943 году работал в Зандбергском лагере, затем в главной команде «Руссланд Норд», преподавал в разведшколе в деревне Печки. В августе 1944 года, незадолго до заброски Таврина и Шиловой через фронт, бывший гражданский летчик на трофейном советском легком самолете У-2 в сопровождении радиста вылетел в советский тыл, но по причине неблагоприятных метеоусловий до пункта назначения не долетел и сел на вынужденную посадку на контролировавшейся германскими войсками территории. Приземление оказалось жестким. Кравец сломал ногу, лечился до января 1945 года, а затем возвратился в главную команду «Норд» и позднее вместе с ней передислоцировался в находившийся в американской зоне оккупации Карлсбад. Существует недоказанное предположение о его членстве в НТС. Судя по всему, Кравец только поддерживал контакты с отдельными функционерами Союза, в том числе Рутченко, однако формально в НТС не вступал. СД, внимательно контролировавшая поведение своих сотрудников из числа бывших советских граждан, эти связи тщательно фиксировала. Трудно сказать, был ли НКГБ осведомлен о диверсионной карьере бывшего гражданского летчика, однако органы госбезопасности не забывали о нем, как и об остальных перебежчиках, никогда. Еще в 1940 году, во время ввода советских войск в страны Прибалтики, Кравец фигурировал в разыскных списках НКВД, но был для него недосягаем по причине пребывания в Германии. Однако спасся он ненадолго. В 1945 году бывший летчик и агент СД был арестован американской военной контрразведкой в оккупационной зоне США и по настоятельному требованию Москвы выдан СССР с закономерным итогом.

Страницы из протокола допроса Шило-Таврина

Страницы из протокола допроса Шило-Таврина

Как видим, информация о Кравце тоже не была новой, да и вообще оказалась ложной, учитывая 50-кратное завышение Тавриным численности его разведгруппы. Позднее Таврин несколько расширил и конкретизировал эти свои показания. Он «вспомнил» о вылете Кравца с радистом Клименко на У-2, но при описании вынужденной посадки сообщил, что оба агента получили легкие ранения и начали подготовку к вторичной заброске на самолете Р-5.

Разыскной список НКВД СССР военного периода. Титульная страница

Краткая пояснительная записка

Одна из страниц списка

Далее, судя по всему, допрашиваемый вступил в туманную сферу фантазий. Он сообщил о наличии на вооружении группы Кравца четырех самолетов[198], всего лишь двух пулеметов, да к тому же еще и почему-то танковых, двух радиостанций, стрелкового оружия, гранат, взрывчатых веществ, неких загадочных «глубинных мин», плавучих мин, портативного гранатомета «панцеркнакке», «зажигательных аппаратов ракетного действия», множительного аппарата, антисоветских почтовых открыток на татарском языке, резиновых лодок и прочего имущества.

Второй из упомянутых Тавриным командиров разведгрупп обозначен им только по псевдониму «Кин». Трудно сказать, было ли это сделано специально для дозированной выдачи информации ради придания показаниям правдоподобия или же преследовало иную цель. «Кин» не являлся вымышленным персонажем, о его существовании органы НКГБ узнали из показаний нескольких арестованных агентов СД, в частности М. С. Кагановой, на которой он во время войны женился. Однако имевшаяся информация о нем была крайне скудной, известно лишь, что в действительности его звали В. К. Ждановым и руководил он группой агентов в составе восьми человек. Безусловно, о подчинении ему отряда из 100 бойцов речи никогда не было. Впоследствии допрашиваемый продолжал упорствовать в своих показаниях. Он сумел назвать и описать всего лишь трех человек из данной группы, но сообщил, что видел всех 107 ее членов. В это трудно поверить, разве что Таврину выпала честь принимать строевой смотр отряда Жданова.

Рутченко, якобы возглавлявший третью группу диверсантов, нами уже рассмотрен. Весьма интересно упоминание Тавриным некоего Мартыновского:

«Ответ: — <…> Четвертая группа в составе более 200 чел. возглавляется МАРТЫНОВСКИМ.

Вопрос: — Что вам известно о МАРТЫНОВСКОМ?

Ответ: — Это бывший капитан Красной Армии. Попав в плен к немцам, стал сотрудничать с германской разведкой и вел активную борьбу с советскими партизанами. Германская разведка с большим доверием относится к МАРТЫНОВСКОМУ, он награжден тремя железными крестами. Группа МАРТЫНОВСКОГО готовится к переброске в район Астрахани».

Позднее Таврин уточнил численность группы Мартыновского (200–220 человек) и сообщил, что она, как и группа Рутченко, должна была подчиняться главной команде «Руссланд Зюд», а не «Норд». Последнее является дополнительным доказательством невозможности для агента добыть эту информацию на «товарищеских вечерах» или в свободном общении по причине того, что «Руссланд Зюд» за всю историю своего существования никогда не пересекался с «Руссланд Норд» ни в части планирования операций, ни административно, ни даже территориально. Таврин просто не имел физической возможности встречаться и беседовать с официальными сотрудниками или агентами этого разведоргана. Кроме того, ни район Астрахани, ни другие южные регионы СССР не относились к сфере оперативного обслуживания «Руссланд Норд», и потому эта главная команда о проводимых или намечавшихся, к примеру, в Средней Азии операциях параллельной структуры никогда не извещалась.

Однако вернемся к упомянутой в протоколах допроса личности. Николай Мартыновский хотя и не являлся бывшим командиром Красной Армии, но также существовал в реальности и был личностью весьма примечательной. Строго говоря, его отношение к «Цеппелину» было весьма отдаленным, с данной структурой он соприкасался исключительно по вертикали, поскольку тоже подчинялся СС. Мартыновского смело можно считать колоритным персонажем даже для пестрого мира германской агентуры советского происхождения. Сразу же после германской оккупации Северо-Запада России он вместе с И. Л. Решетниковым (сын немецкого бургомистра города Луги Ленинградской области, позднее редактора отдела писем издававшейся в Риге коллаборационистской газеты «За Родину») занялся грабежами еврейского населения в расчете на то, что потерпевшие от жалоб в криминальную полицию воздержатся. Однако шило в мешке утаить не удалось, сведения о его похождениях дошли до германской администрации, а та не делала различия между самочинными грабителями еврейского и прочего населения, равно предусматривая за это преступление смертную казнь через повешение и для тех, и для других. Оба фигуранта с огромным трудом избежали такой печальной участи и зимой 1941 года после тюремного заключения отправились искупать свою вину перед рейхом. Постепенно под руководством Мартыновского оказался сформирован, преимущественно из военнопленных и уголовных элементов, маскировавшийся под партизан карательный отряд. Он действовал очень успешно и результативно, особенно после прикомандирования к нему осенью 1942 года перешедшего на службу в СД-аусланд одного из бывших офицеров диверсионного полка «Бранденбург». В результате отряд, перемещавшийся в регионе от Луги до Порхова и Острова, сумел существенно затруднить действия советских партизан, находившихся на связи со штабом Ленинградского фронта. В штате подразделения имелись десятки пойманных и перевербованных советских агентов, в больших количествах перебрасывавшихся через линию фронта для связи с партизанами и совершения диверсий в германском тылу. Их высокий уровень подготовки заметно повысил эффективность «отряда Мартыновского», ставшего официальной боевой единицей войск СС. Решетников являлся заместителем командира роты по хозяйственной части, однако на практике его влияние в подразделении было намного более сильным, он держал в страхе многих бойцов и лично расстрелял как минимум трех из них за незначительные упущения. В 1944 году отряд получил статус 3-й («русской») роты филиала «Ягдфербанд-Ост» в составе войск СС («Ваффен СС ягдфербанд»). В том же году рота ненадолго была переброшена в Хорватию, а оттуда — в Польшу. По пути в результате возникшего конфликта (вероятнее всего, он вспыхнул из-за соблазнения заместителем жены Мартыновского) Решетников застрелил своего командира, а также присутствовавших при этом его жену, тещу и двухлетнего сына. Немцы предпочли не раздувать дело и согласились рассматривать его как сугубо внутреннюю русскую проблему при условии, что боеспособность подразделения, отныне неформально именовавшегося «Отрядом Решетникова», не пострадает. Официально было объявлено, что Решетников пресек изменническую попытку Мартыновского бежать к англичанам через Швейцарию[199]. Осенью 1944 года в «СМЕРШе» и НКГБ об этих событиях последних месяцев вряд ли знали, поскольку все перечисленные факты появились лишь в послевоенных следственных делах МГБ. Заметим, что и в показаниях Таврина об этом ничего нет. Более того, подследственный понятия не имеет, что к моменту его вылета из Риги и ареста, во‑первых, сам Мартыновский уже был мертв, и во‑вторых, его бывший отряд передислоцирован в Польшу и потому не может быть заброшен в СССР.

Из доступных нам протоколов следует, что такую свою осведомленность Таврин в значительной степени объяснял тем, что почерпнул ее из разговоров на «товарищеских ужинах» в «Цеппелине». Это абсолютная ложь, информация о крупных подразделениях диверсантов не могла попасть к нему таким путем хотя бы уже потому, что некоторые из упомянутых им персон не имели к этому разведоргану никакого отношения.

И. Л. Решетников

Позднее Таврин упомянул еще об одной крупной группе из 45–50 человек под руководством некоего Дениженко. Идентифицировать этого человека автору пока не удалось, и существовал ли он в реальности, неизвестно. По аналогии с предыдущими фигурантами можно предположить, что он тоже не вымышлен, хотя не исключено, что фамилия «Дениженко» является кличкой или попросту искажена. При этом условии данный фигурант очень легко идентифицируется как Алексей Гордеевич Денисенко (1907–1962), опять-таки достаточно известный член НТС. Эмигрант, проживавший в Югославии, в организации он отвечал за «казачий сектор», а в период войны прибыл в СССР и, по словам Рутченко, был резидентом «Зондерштаба Р» («Особого штаба «Россия») в Острове (Псковская область). Указанный особый штаб являлся подразделением подчиненного абверу разведоргана «Валли I», затем «Валли III», и «Зондерштаб Р» отвечал за выявление партизанских отрядов и подпольных организаций и групп. В его структуре имелось вначале четыре, позднее пять так называемых «разведывательно-резидентских областей» — фактически межобластных резидентур со своими агентурными аппаратами и курьерскими службами. Им подчинялись областные и районные резидентуры, также располагавшие агентурным аппаратом. Помимо этой работы, Денисенко руководил региональным подразделением НТС и имел также звание старшего лейтенанта РОА[200]. «Сборник справочных материалов об органах германской разведки, действовавших против СССР в период Великой Отечественной войны 1941–1945 годов» сообщает его агентурные клички «Громов» и «Алик», а также числит Денисенко помощником резидента в г. Дриссе, а затем преподавателем разведывательно-диверсионной школы в Толмеццо. Как видим, и он, наряду с практически всеми фигурантами показаний Таврина, на момент допроса в Москве был прекрасно известен советским органам госбезопасности[201].

Отметим еще одну промелькнувшую в протоколах допроса Таврина фамилию. Он показал, что,

«…для руководства всеми перечисленными группами после их приземления в районе Волги и Камы туда должен быть переброшен через линию фронта бывший полковник Красной Армии. ЛЕМАНА я знаю лично, он немец Поволжья, во время войны перешел на сторону немецких войск; в Зандбергском лагере он возглавлял «особую команду» германских разведчиков…»

Упомянутый полковник являлся вполне реальной личностью. Владимир Федорович Леман, родившийся в 1901 году в селе Орловка Саратовской губернии и призванный в РККА в 1920 году, был кадровым военным, окончил 9 классов школы и вечерний факультет Военной академии РККА им. Фрунзе. На момент своей пропажи без вести в сентябре 1941 года он возглавлял 5-й отдел Управления связи Юго-Западного фронта. В период пребывания в плену Леман активно участвовал в работе «Русской трудовой народной партии» (РТНП) и «Политического центра борьбы с большевизмом», иначе известного как «Центр Бессонова», по имени своего руководителя, бывшего комбрига погранвойск НКВД СССР, затем РККА Ивана Георгиевича Бессонова (в обоих вариантах — ПЦБ). Следует отметить, что появление Лемана в контексте показаний о якобы планировавшейся заброске в советский тыл многих сотен диверсантов СД весьма показательно. Именно ПЦБ имел прямое отношение к заброске в советский тыл десантно-диверсионных групп, правда, уже после своего расформирования немцами и ареста Бессонова в мае 1943 года по доносу Благовещенского. Сам Леман выходить из лагеря в Зандберге и принимать участие в операциях не собирался. По непроверенным данным, ближе к концу войны он там же и умер.

Как видим, и в случае с Леманом Таврин не назвал следствию новую, ранее неизвестную фамилию. Все происходило в том же ключе. Единственным отличием от других сообщенных им имен было отсутствие связи Лемана с НТС. Впрочем, нам неизвестно, не связывали ли в НКГБ в 1944 году бывшего полковника с этой организацией, в которой, кстати, с 1943 года состоял начальник штаба ПЦБ бывший заместитель начальника штаба 6-й армии, попавший в плен в Уманском котле полковник Красной Армии М. А. Меандров.

Можно заключить, что показания Таврина отличаются несколькими бросающимися в глаза особенностями: (1) он ни в каком варианте не мог получить всю эту информацию самостоятельно; (2) практически вся она была известна чекистам еще до ареста террориста; (3) в показаниях фигурирует непомерно большое число членов НТС, несоразмерное с их удельным весом в среде коллаборационистов и агентурном аппарате СД, причем абсолютно все упомянутые фигуранты были давно и хорошо известны НКВД/НКГБ. Судя по всему, это далеко не случайно. При этом следует специально обратить внимание на то, что Таврин явно не имел представления не только о членстве в НТС перечисленных фигурантов его показаний, но, скорее всего, вообще никогда не слышал об этой организации. Делать предположение о связи несостоявшегося террориста с Национально-трудовым союзом на основании его показаний нельзя ни в коем случае.

К 1944 году НТС, наряду с куда более известной РОА, уже давно находился в сфере внимания советских органов госбезопасности, а также был известен и высшему руководству страны. Причем немалая опасность этой антисоветской организации усматривалась именно в ее стремлении дистанцироваться от дискредитировавших себя немцев и бороться за захват власти в СССР на антикоммунистической основе. Известно, что с конца 1943 года отношение Берлина к НТС стало стремительно ухудшаться, а в следующем году многие его активные члены были арестованы, что впоследствии позволило им заявлять о своей борьбе с нацизмом и участии в войне в качестве некоей «третьей силы». В действительности эти аресты обусловливались несколькими совершенно иными факторами, из которых действительно важными являлись попытки Национально-трудового союза аккуратно и осторожно выйти из германской сферы влияния и установить контакты с правящими кругами и разведывательными службами Великобритании и США. Вопреки идеологической близости с такими «корпоративными государствами», как Италия и Португалия, следовательно, и с нацистской Германией, руководители НТС давно поняли, что победит в войне антигитлеровская коалиция, и потому покровителей в борьбе с советским строем им предстоит искать на Западе. Однако тягаться в оперативном искусстве с СД и гестапо было занятием неблагодарным и чреватым крупными неприятностями. Таковые не заставили себя ждать, и серия арестов солидаристов была вызвана именно этим обстоятельством.

Похоже, что советские контрразведчики, получив от Таврина информацию непосредственно о его задании, решили использовать данную ситуацию в своих интересах с банальной целью повысить значение проводимых мероприятий и важность арестованного агента в глазах руководства или же использовать ситуацию для легендирования информации об НТС, полученной от оперативного источника. Весьма вероятным вариантом является попадание перечисленных фамилий в протоколы под диктовку следователей. Естественно, с уверенностью вынести какое-либо суждение в этом отношении невозможно, но известен далеко не один случай вкладываний нужных показаний в уста допрашиваемых. Таврин легко мог согласиться на подписание соответствующих протоколов допроса, поскольку иного выбора у него просто не было. Это не влияло ни в какую сторону на исход его дела, зато наверняка существенно улучшало условия его пребывания в тюрьме. Предположение о том, что все перечисленное могло быть подсказано Таврину немцами, по мнению автора, намного менее вероятно.

Далее внимательно и непредвзято оценим степень полезности и достоверности информации, предоставленной Тавриным относительно организации агентурной и диверсионной работы «Цеппелина» в СССР. На первый взгляд, сообщил он немало. Чего стоила только информация о намерении СД отказаться от традиционной практики заброски мелких групп численностью по 3–4 человека и перейти к работе крупными подразделениями численностью по сотне и более бойцов! Высокая результативность таких мероприятий по нарушению тыла была знакома советской стороне не понаслышке. И НКВД/НКГБ, и армия широко практиковали аналогичные операции против немцев, хотя и очень редко на столь большой оперативной глубине. Это требовало принятия срочных мер и полной перестройки всей системы охраны тыла Действующей Красной Армии и объектов в глубоком тылу. Для обезвреживания сотни обученных диверсантов требуются усилия нескольких тысяч человек. Таврин сообщил о планах главной команды «Руссланд Норд» нанести удар силами четырех таких групп по стратегическим мостам через Волгу и Каму, что могло надолго парализовать железнодорожные перевозки и серьезно нарушить систему транспортного обеспечения огромного участка советско-германского фронта. Как известно из истории, ничего из перечисленного немцы даже не попытались осуществить. Следовательно, для начала необходимо убедиться в том, собирались ли они вообще предпринимать такую операцию, могла ли она планироваться СД в принципе, иными словами, озвучил ли Таврин нечто реальное.

Вне зависимости от степени реальности заброски сотен и тысяч диверсантов, с массовыми забросками советские органы госбезопасности уже сталкивались. 2 июня 1943 года в районе совхоза «Кедровый Шор» (по другой информации, в ночь на 6 июня в 30 км от таежной фермы «Развилки») в Кожвенском районе Коми АССР был выброшен десант в количестве 12 человек. При боевом столкновении с военнослужащими из лагерной охраны 9 июня агенты застрелили своего командира и сдались в плен. Еще один погибший был случайно убит стрелком ВОХР. Пленные дали подробные показания о том, что их группа была пробной в рамках задуманной уже упоминавшимся Бессоновым и ПЦБ массированной операции. В самом конце того же года следующий десант из 40 человек был высажен под Сыктывкаром и в полном составе сдался. Естественно, все захваченные были подробно и обстоятельно допрошены. В НКГБ и НКВД убедились в том, что такой план (впоследствии было выяснено, что он имел кодовое обозначение «Волжский вал») действительно существовал. Заметим, что название операции сдавшимся агентам известно не было — не появилось оно и в показаниях Таврина. Замысел «Волжского вала» заключался в выбросках десантов в районе расположения советских исправительно-трудовых лагерей для провоцирования восстаний в них и развертывания в итоге широкомасштабной повстанческой деятельности в глубоком тылу СССР. Планы ПЦБ (фактически лично Бессонова) были весьма амбициозными. Зона предстоящих действий разделялась им на три оперативные: Северную (правый берег Северной Двины), Центральную (бассейн Печоры) и Восточную (между Обью и Енисеем). В них десантники должны были атаковать и захватывать лагерные объекты, формировать повстанческие отряды из заключенных и ссыльнопоселенцев и постепенно брать под контроль все большую территорию. Вот что показывал о своем замысле на допросе в 1946 году сам автор этого плана:

«Выполняя задание немцев, я разработал предварительный план повстанческой деятельности в тылу Советского Союза, по которому предполагалось создание из числа военнопленных, бывших военнослужащих Красной Армии, нескольких десантных групп для выброски их с самолетов на парашютах в северные районы СССР… Предполагалось высадить воздушный десант численностью в 50 000 человек (так в документе. Скорее всего, приписан лишний ноль. — И. Л.). В соответствии с этим был тщательно разработан план десантирования и боевых действий, составлены всякие схемы, на карты нанесены маршруты, основные направления ударов… Планом предусматривалось, что высадившиеся на Севере СССР крупные десантные отряды захватят расположенные там лагеря заключенных и поселения ссыльных, вооружат их после привлечения на свою сторону и, пользуясь отдаленностью этих районов от фронта и жизненных центров страны, а также отсутствием крупных воинских гарнизонов, разовьют повстанческую деятельность в тылу Красной Армии. При этом ставилась цель — достигнуть и овладеть промышленными центрами Урала, отрезать Сибирь от центральной части Советского Союза и лишить его важнейшей стратегической базы на Востоке в направлении на юг, расширяя район действия с таким расчетом, чтобы овладеть промышленными центрами Урала и вывести из строя железнодорожную магистраль, расчленив таким образом Западный фронт от Дальне-Восточного и лишив Советский Союз стратегической базы на Урале…»[202]

Уже в наше время Генеральная прокуратура РФ оценила данный план следующим образом:

«Центр ставил перед собой цель — проведение борьбы с Советской властью путем заброски больших вооруженных групп диверсантов в отдельные районы СССР для подготовки вооруженного восстания. Инициатива создания «ПЦБ» принадлежала бывшему командиру дивизии Бессонову И. Г.[203], который создал соответствующий штаб.

В штабе имелось 5 отделов: оперативный, связи, организационный, политический… и отдел безопасности…

Планом «ПЦБ» предусматривалось подготовить воздушный десант до 5000 человек, перебросить его в район рек Северная Двина и Обь и от Крайнего Севера до Сибирской железнодорожной магистрали, захватить в свои руки лагеря НКВД, привлечь заключенных и ссыльных на сторону повстанцев, вооружить их и вместе с ними развить повстанческую деятельность на юг. Далее «центр» намеревался овладеть промышленными центрами Урала»[204].

Весь замысел Бессонова носил сильный налет авантюристичности, при этом нет никаких документальных свидетельств из немецких источников того, что он был воспринят СД и «Цеппелином» вполне серьезно. Реальность и опасность плана «Волжский вал» часто сильно переоцениваются современными исследователями, однако советские контрразведчики в описываемый период единодушно считали его крупнейшей диверсионной операцией немцев и были достаточно серьезно озабочены возможными перспективами его реализации.

Насколько можно судить по имеющимся документам, авантюриста и афериста Бессонова заносило в область фантазий даже на допросах. Имеются материалы, позволяющие более точно оценить планировавшуюся численность и предполагаемые районы выброски десантов. ПЦБ был намерен выбросить бригаду из 6000 человек, побатальонно распределив ее по трем упомянутым зонам. Как известно, планы эти реализованы не были. К началу лета 1943 года ПЦБ располагал только готовыми к выброске двумя десантно-штурмовыми группами по 50–55 человек в каждой, группой радистов в 20–25 человек и женской группой из 20 бывших военврачей и медсестер. Но и эти планы Бессонова в жизни воплощены не были.

Как видим, операция «Волжский вал» действительно разрабатывалась, однако относилась к совершенно не тем районам СССР, о которых упоминалось в протоколах допроса Таврина, да и все мысли немцев на сей предмет закончились еще в предыдущем, 1943 году. Однако чекисты, естественно, об этом не знали и, похоже, продолжали числить массовые выброски диверсантов в разряде реальных.

В действительности в 1944 году подобная операция не только не планировалась, но и не могла планироваться, в первую очередь по причине отсутствия у люфтваффе достаточного количества транспортных самолетов, способных поднять и доставить большие группы десантников на столь далекое расстояние. Об этом, кстати, в своих мемуарах упоминал и начальник VI управления РСХА бригаденфюрер СС Вальтер Шелленберг. Проанализируем ее техническую сторону. Приблизительное расстояние от Риги, где в рассматриваемый период находились используемые для специальных операций немецкие аэродромы (в первую очередь Спилве), до района Казани составляло более 2800 километров, то есть общая дальность полета в оба конца превышала 5600 километров. Если не учитывать экзотический и предельно малочисленный Ju-352 «Геркулес», такое расстояние в люфтваффе способны были преодолеть только два самолета — «Юнкерс» Ju-290 и «Фокке-Вульф» FW-200 «Кондор», причем второй транспортным можно назвать лишь условно. Их крейсерские скорости составляли соответственно 360 и 340 км/час, то есть в случае использования для доставки агентов в рассматриваемый район время пребывания в воздухе составило бы для них соответственно 15,5 и почти 16 часов. Каждый из самолетов был способен поднять не более 25 человек с соответствующим снаряжением, высадка их могла осуществляться только посадочным способом, а это требовало от получаса до часа дополнительно. Осенью такая продолжительность кругового рейса не позволила бы совершить его в темное время суток, возвращаться самолетам пришлось бы днем, что делало крупные и тихоходные машины легкой добычей советской ПВО. Зимний рейс по длительности мог уложиться в темное время, но 7—8-часовой перелет в неотапливаемом фюзеляже закончился бы для забрасываемых агентов фатально. Кроме этого, посадка и Ju-290, и FW-200 на плохо оборудованную площадку, скорее всего, повлекла бы за собой потерю самолета, что и произошло в свое время с машинами каждого из этих типов в степях Калмыкии. Кстати, даже самую примитивную площадку тоже требовалось готовить, а это было не под силу группе из предварительно заброшенных 2–4 агентов. Не следует также забывать, что речь идет не об одиночном перелете, а о высадке не менее четырех групп по 100 человек в каждой, то есть общее число вылетов в район Волги — Камы должно было бы составлять минимум 16. Люфтваффе никогда бы не пошло на такую самоубийственную операцию. Собственно, как и «Цеппелин». Но, вероятно, составителям этой фантастической версии захотелось еще немного усилить впечатление, и Таврин сообщил также о группе под командованием Мартыновского (не забываем: к этому времени уже покойного), предназначавшейся для выброски в еще более отдаленном районе Астрахани. Ее численность была заявлена в 200 человек!

Письмо начальника СД-аусланд (VI управления РСХА) бригаденфюрера СС В. Шелленберга рейхсфюреру СС Гиммлеру, в котором он еще в 1942 году жалуется на сложности взаимодействия с люфтваффе и нежелание авиаторов выделять самолеты для заброски агентов-парашютистов. Эта проблема существовала, как видим, еще в конце 1942 года

Добавочно заметим по этому поводу, что показания Таврина на данный момент являются единственным опубликованным материалом о намерении «Цеппелина» осуществить в рассматриваемый период столь массовую заброску агентуры в советский тыл. Присутствующая в некоторых опубликованных исследованиях ссылка на показания некоего «цеппелиновца-нордовца» расплывчата и неконкретна, поскольку в ней не только отсутствуют данные о дате планируемой операции, но непонятна даже и дата допроса, что порождает весьма серьезные сомнения в их реальности. Не опубликован ни один трофейный документ, свидетельствующий хотя бы о конкретных планах заброски сотенных групп агентов. Максимально известная группа насчитывала 34 человека, притом забрасываемых с абсолютно иными задачами. Да и статистика поимки немецких агентов не подтверждает реальности операции «Волжский вал». К примеру, по данным УФСБ по Ярославской области, за всю войну в сумме было задержано всего 57 агентов-парашютистов — одиночных и в составе групп. Но их поимка происходила на протяжении нескольких лет: 22 в 1942, 31 в 1943 и 4 в 1944 году[205]. Не более того.

Итак, с технической стороной все ясно, и, следовательно, нам предстоит ответить на вопрос о целях и задачах данной дезинформации. В том, что это именно дезинформация, а не ошибка, сомневаться не приходится, ибо протоколы изобилуют красочными подробностями, призванными повысить иллюзорную достоверность изложенных планов. Мы не знаем лишь ее источник. Она могла быть немецкой, вводящей в заблуждение советскую сторону, а могла исходить и от самих чекистов. В последнем случае смыслом всего этого в первую очередь могло быть поднятие значения собственных достижений в глазах руководства. Известно, что работникам намного выгоднее преувеличить опасность пресеченных ими планов противника, ибо это всегда и во все времена являлось надежным путем к развитию служебной карьеры.

Рассмотрим обе версии.

В предыдущих главах книги обращалось самое серьезное внимание на необъяснимые с точки зрения логики просчеты и промахи, периодически заставлявшие усомниться в адекватности руководителей операции по покушению на Сталина. Список претензий, которые Таврин мог бы предъявить к пославшим его германским разведчикам, велик. Многие ставшие известными нам их действия если не прямо вели агентов-боевиков к провалу, то косвенно создавали для их деятельности крайне неблагоприятные условия. Поскольку никто из историков до настоящего времени не заявил о том, что вся система «Цеппелина» находилась под полным контролем советской разведки или контрразведки, то версию о массовом предательстве в рядах СД следует сразу же отбросить. Не следует также полагать, что подготовкой операции по заброске террористов руководили люди случайные, к агентурным и специальным операциям отношения не имеющие и вообще лишенные даже зачатков здравого смысла. «Цеппелин» представлял собой достойного и весьма грозного противника, и все высокие профессионалы СД явно делали на Таврина серьезную ставку, вплоть до предоставления ему уникального, новейшего по тем временам транспортного самолета Ar-232, выпущенного в количестве не более двух десятков экземпляров. Понятно, что летчики попали под зенитный обстрел и потеряли самолет в результате собственной навигационной ошибки, но в условиях войны такой исход никогда не исключался. На полную авантюру дорогостоящий «Арадо» не отправили бы. Конечно, более всего немцы хотели, чтобы Таврин успешно решил поставленную перед ним основную задачу, на это и были направлены все их устремления. Но, похоже, веры в это у них особой не было, и в «Цеппелине» понимали, что Верховный Главнокомандующий Красной Армии, скорее всего и вопреки их стараниям, останется цел и невредим. И вот тут на первый план выходит предположение о том, что все руководство СД, возможно, ставило перед собой некую нигде не обозначенную «сверхзадачу», куда более важную для него, нежели даже основная.

Обстановка 1944 года для германских спецслужб на Восточном фронте была далеко не радостной (впрочем, и на Западе тоже). Обозначившееся в перспективе военное поражение Германии еще более размыло и без того неустойчивую мотивацию агентов, массово забрасывавшихся в советский тыл и почти так же массово сдававшихся. Несдававшиеся натыкались на весьма совершенную систему обеспечения безопасности и зачастую гибли, не выполнив поставленных задач. Экстенсивная система страдала совершенно очевидными системными пороками, а для интенсивной не было ни ресурсов, ни предпосылок. Именно к этому периоду относится ряд совершенно авантюристических проектов спецопераций, ни один из которых так и не был реализован. На таком фоне весьма неприглядно выглядело ближайшее будущее вполне конкретных офицеров СД, понимавших, что вместо спокойного места в ауссенкоманде или разведшколе они вполне могут оказаться в какой-то из фронтовых частей ваффен-СС. Естественно, требовались лихорадочные усилия по демонстрации собственной важности, нужности и значимости, что зачастую заставляло немцев швырять не слишком хорошо подготовленных агентов в топку непродуманных операций единственно ради того, чтобы отчитаться об очередной сотне заброшенных в советский тыл. О результатах можно было отчитаться позже, да и сфабриковать их тоже обычно не составляло труда. Эта ситуация прекрасно отражена в уже упоминавшихся воспоминаниях бывшего агента СД П. П. Соколова:

«… Все более прочно складывалось убеждение, что все мы заранее обреченные жертвы, предназначенные для того, чтобы списать на нас немалые расходы, связанные с нашей подготовкой, и чтобы оправдать перед центром существование и деятельность нашего руководства… Основные усилия наше командование прилагало к тому, чтобы удержаться на плаву и не загреметь на фронт. Этим целям и служили предприятия вроде нашего, рассчитанные на масштабность и дутый эффект. С них они снимали неплохой навар, не задумываясь о судьбе людей, которые осуществляли эти проекты»[206].

На данном фоне прекрасно просматривается высокая вероятность того, что СД намеревалась серьезно поднять свои акции в глазах руководства самой подготовкой столь масштабного покушения, вне зависимости от его результатов. Кстати, факты убеждают в том, что особенно на успех теракта никто не рассчитывал. Одновременно агентурной паре официально ставилась второстепенная задача осесть в Москве и начать сбор сведений в кругах, близких к руководству СССР (с учетом хвастливых заявлений самого Таврина о наличии у него нужных связей). Это являлось дополнительным бонусом, но теоретически мог иметься и еще один расчет. Все прекрасно понимали, что Таврин и его жена вполне могут попасть в руки советской контрразведки (правда, вряд ли полагали, что это произойдет столь стремительно) и что молчать на допросах они не станут. Но никакого смысла продвигать таким путем столь странную дезинформацию о массовых забросках едва ли не батальонов агентов для немцев не было. Можно возразить, что СД рассчитывала на оттягивание сил советской контрразведки в угрожаемые районы и уменьшение их концентрации в прифронтовых районах. Рассмотрим обоснованность таких расчетов.

Теоретически, как уже отмечалось, высадка почти тысячи диверсантов в громадном степном пространстве от Камы до Астрахани действительно создала бы колоссальную угрозу советским коммуникациям и могла быть нейтрализована лишь серьезными усилиями местных органов госбезопасности и внутренних дел и тыловых гарнизонов. Однако, как показывают тактические расчеты, проблема могла быть устранена и без частичной переброски в угрожаемый регион некоторых контингентов войск по охране тыла. Всерьез рассчитывать на то, что подлинный стратегический замысел «Цеппелина», как и СД-аусланд в целом, состоял в создании благоприятных условий для отвлечения значимых сил войск по охране тыла Действующей Красной Армии (ОТ ДКА), не приходится. Хотя, безусловно, таковое было бы для них весьма желательно. Поздним летом и осенью 1944 года германское командование ставило перед своими разведывательно-диверсионными органами важную задачу по нарушению коммуникаций Красной Армии. Это позволило бы улучшить шансы вермахта на перегруппировку, накопление сил и стабилизацию положения на Восточном фронте, сильно пошатнувшегося после крупнейшей советской наступательной операции «Багратион» и ряда других. Но могли ли немцы всерьез рассчитывать на то, что доведение до советской стороны дезинформации по подготовке массовой заброски агентов способно заметно оголить тылы фронтов? Безусловно, нет.

Отдельные исследователи, однако, все же считают, что существование подобных намерений германской стороны вполне реально и дополнительно подтверждается событиями, произошедшими за несколько месяцев до заброски Таврина. На одном из допросов он показал, что должен был отправляться на задание несколько раз, последний из них — в июне 1944 года, но позднее дата вылета была существенно скорректирована. Действительно, вылет двухмоторного «Арадо» Ar-232 А-08 из той же эскадры люфтваффе специального назначения КГ-200 под управлением унтер-офицера Бруно Давидса и лейтенанта Пауля Гольдштайна с одним Тавриным, без Шиловой на борту, и в самом деле состоялся в начале июля. Самолет был возвращен обратно из-за информации о возможном повреждении шасси вследствие саботажа, но при приземлении это не подтвердилось. Заброску собирались повторить через сутки, однако внезапно и без объяснения причин ее отменили, судя по всему, из-за изменения замысла. В это время германская военная разведка проводила в Калмыцких степях важную и ответственную операцию силами довольно значительного числа агентов. Автор позволит себе процитировать самого себя:

«…Игра «Арийцы» проходила в 1944 году в Калмыцких степях, в этот период находившихся уже в глубоком советском тылу. 23 мая там совершил посадку транспортный «Юнкерс» Ю-290, доставивший на место отряд абвергруппы-103 из 24 человек под командованием капитана Эбергарда фон Шеллера («Кваст»). При посадке самолет был замечен, обстрелян и сгорел, в завязавшемся бою погибли четверо германских диверсантов и трое летчиков, а остальные были захвачены. Пленные показали, что их группа прибыла для создания базы, на которую планировалось перебросить 36 эскадронов Калмыцкого корпуса под командованием доктора Отто Долля (псевдоним зондерфюрера Рудольфа Вербе, в действительности являвшегося начальником штаба корпуса). Следует отметить, что указанное количество войск явно завышено, в этот период в корпусе имелось не более 25 эскадронов. Второй задачей отряда была подготовка к приему оборудования для создания промежуточного радиоцентра, предназначенного для приема сигналов от агентурных передатчиков, недостаточно мощных для поддержания устойчивой связи через отодвинувшийся слишком далеко на запад фронт. Несмотря на постигшую отряд и самолет катастрофу, его командир успел преждевременно отрапортовать в эфире о благополучной высадке, что явилось редкой и неожиданной удачей. Контрразведчики решили использовать ситуацию и 29 мая начали радиоигру «Арийцы» с участием бортрадиста самолета лейтенанта Ганса Ганзена («Колонизатор»). Он не был специалистом по агентурной радиосвязи, и это позволяло обоснованно обойти использование пароля, сигналов опасности и других положенных в аналогичных случаях мер контроля. Перевербованный фон Шеллер («Борода») 30 мая сообщил о гибели самолета, якобы сбитого истребителями сразу же после взлета для возвращения обратно, и об установлении связи с местными антисоветскими группировками. Это было весьма похоже на правду, поскольку коренное население Калмыкии отличалось нетерпимостью к советскому режиму и широко сотрудничало с немцами. В период Сталинградской оборонительной операции местные жители поймали и сдали ГФП и абверу немало советских агентов, за каждого из которых им выплачивалось вознаграждение. Немцы поверили сообщению и 12 июня прислали «Фокке-Вульф» ФВ-200 (встречающееся в некоторых источниках сообщение о том, что это был еще один Ю-290, ошибочно), сбросивший на парашютах 20 тюков груза и 5 человек. Самолет сел, чтобы забрать экипаж предыдущего «Юнкерса», якобы спасшийся на парашютах и находившийся в отряде, но попал в замаскированную траншею и сломал шасси. Летчики попытались отбиться от группы захвата из бортовых пулеметов, завязался бой, в ходе которого полностью сгорела и эта машина. Потеря двух самолетов являлась весьма чувствительным ударом, после которого в разведцентре усомнились в обстановке и приняли дополнительные проверочные меры. «Квасту» было предписано составить новый шифровальный лозунг из 31 символа с упоминанием мелких деталей из жизни его семьи и эпизодов службы, чего посторонний человек сделать никак не мог. В лояльности же самого капитана его руководство было явно уверено. «Бороде» было предписано отказаться от передачи первого варианта лозунга и запросить второй. Он выполнил требуемое, абвер остался удовлетворенным, и радиоигра продолжилась. Однако немцы не торопились перебрасывать эскадроны, и к лету стало ясно, что они решили отказаться от развития операции. В этих условиях у контрразведчиков не оставалось иного выхода, кроме постепенного сворачивания игры. К концу августа 1944 года радист передал последнее сообщение о неминуемой гибели отряда в предстоящем неравном бою, после чего прекратил выходить на связь»[207].

Отметим, что именно в июне абвер обеспокоился потерей второго самолета и начал проводить проверочные мероприятия. Фон Шеллер, безусловно, дал приемлемый ответ на контрольный вопрос, однако нет никакой уверенности в том, что немцы полностью убедились в благополучии группы. Ведь от переброски почти бесполезных на фронте, но способных сильно дезорганизовать советский тыл калмыцких эскадронов они, несмотря на внешнее доверие к «Квасту», все же воздержались. Это может означать только то, что примерно с июня немцы разгадали суть радиоигры и не втянулись в ловушку далее. По мнению автора, одновременно они убедились в отсутствии необходимости для советской стороны перебрасывать крупные силы войск по охране тыла даже при заметной угрозе широкомасштабной заброски агентурно-боевых групп. Однако некоторые оппоненты не согласны с этим. По их мнению, в Берлине понимали, что советская контрразведка не забыла о намерении противника забросить в глубокий тыл многочисленные подразделения, а потому могла воспринять версию о сотнях готовых к вылету диверсантов как реальный план. Как раз в это время вылет Таврина переносится на более поздние сроки. Кроме того, в «Цеппелине» решают отказаться от его одиночной выброски и впопыхах готовят Шилову на роль радистки. Именно в этом якобы и содержится ответ на вопрос о цели ее включения в агентурно-боевую группу. В СД прекрасно знали о приверженности советской контрразведки к проведению радиоигр и ожидали ее выход в контролируемый эфир. Это означало бы, что противник проглотил наживку и ввязался в игру, то есть давало бы некоторую уверенность в возможном успехе замысла.

Частично приверженцы данной теории не согласны также с заключением автора о принципиальной невозможности переброски агентурных групп в места, сообщенные Тавриным, и в указанном им количестве, поскольку описанная операция в Калмыкии ничем особым от них не отличалась. Однако это — глубокое заблуждение. Между положением на фронтах в мае и августе 1944 года была принципиальная разница. За этот период советские войска успели освободить всю Белоруссию, начать освобождение Польши, Литвы и Латвии, выйти на границу Германии, они прорвали линию фронта в Карелии, освободили все западные области Украины и вышли на Сандомирский плацдарм, вывели из войны Румынию. Аэродромы, с которых люфтваффе могло осуществлять специальные операции в интересах разведки, были отодвинуты на запад на расстояние до 600 километров, что сразу же существенно увеличило дальность и время рейса и ввело в действие ранее перечисленные лимитирующие факторы. Кроме того, резко возросшая активность люфтваффе на Западном фронте столь же резко сократила степень их обеспечения дефицитным авиабензином, что являлось добавочным и очень существенным фактором, ограничивающим подобные предприятия.

Да и, вообще говоря, даже с переброской калмыцких эскадронов все было совершенно не так однозначно. Автор этого плана зондерфюрер Вербе при отступлении вермахта из района Элисты успел заложить там склады продовольствия и фуража и оборудовать ряд тайников для оружия, а также оставил проверенную агентуру. В начале 1944 года он предложил начальнику абвера адмиралу Канарису «перебросить в район Яшкуля[208] сначала несколько групп, хорошо подготовленных для партизанских действий, а потом и весь мой корпус (калмыцкий. — И. Л.), усилив его танками. Исходя из того, что военные силы красных заняты на фронтах, мы проведем несколько рейдов, уничтожим в приволжских районах партийное и административное руководство и будем постепенно расширять радиус действия до тех пор, пока другие десантные войска соединятся с нами для победного похода с востока на запад, навстречу основным силам вермахта»[209]. Тем не менее, даже в условиях предварительной подготовки района высадки немцы не спешили вслед за первым эшелоном десанта (фактически разведгруппой) высаживать остальные четыре. Причина этого заключалась не только в возможном недоверии к сообщениям от имени фон Шеллера, но и в объективных трудностях лета 1944 года. Следовательно, нет оснований полагать, что попытка осуществления данной операции хоть в какой-то степени может служить свидетельством возможности и готовности немцев реализовать замыслы, озвученные Тавриным на допросах в НКГБ.

Но, возможно, немцы и в самом деле все же рассчитывали на ослабление безопасности советского фронтового тыла путем отвлечения части войск по его охране на ликвидацию высадки десантов в перечисленных районах? Судя по всему, они примерно представляли себе статистику провалов своей агентуры. Их ближнюю разведку в 50-километровой полосе вели агенты, преимущественно не оснащенные радиостанциями и возвращавшиеся обратно через фронт для личного доклада. Поскольку в случае их захвата это изначально исключало возможность проведения советской стороной радиоигр, абвер и СД могли вполне достоверно оценить тяжесть понесенных потерь именно в этой ближней прифронтовой зоне. Глубинная разведка велась в полосе от 50 до 300, иногда до 500 километров от линии фронта, и агенты доставлялись туда только по воздуху. Большей частью использовалось парашютирование, однако иногда применялся и посадочный способ. Глубинные разведчики и диверсанты экипировались и готовились совершенно иначе, а основным средством связи с направившим их разведорганом было радио. В данном случае провалившиеся агенты уже вполне могли использоваться в радиоиграх, а немцы были лишены возможности адекватно оценить размер и причины потерь, хотя определенным потенциалом в этом вопросе с учетом статистики по ближней разведке все же располагали.

Рассмотрим подробнее действовавшую в 1944 году систему обеспечения безопасности войскового тыла Красной Армии и глубинных районов СССР.

Основная роль в охране тыла принадлежала заградительной службе, активно привлекавшей опознавателей из числа арестованных агентов противника, а ее ресурсы, как и любой структуры в военное время, были ограниченны. Безопасность армии, несмотря на активизацию оперативно-разыскных органов, в значительной степени обеспечивалась рутинными мероприятиями по охране тыла. Их процедура была стандартной практически для всех фронтов. Передовые подразделения войск по охране тыла Действующей Красной Армии (ОТ ДКА) двигались в удалении от 5 до 10 километров за боевыми порядками наступающих частей и по мере продвижения устанавливали на освобожденной или захваченной у противника территории соответствующий режим. Одновременно продвигались оперативно-чекистские группы, захватывавшие в крупных населенных пунктах или важных узлах, в частности, агентуру противника. В оперативной глубине (от 50 до 100 километров) действовали основные части войск по охране тыла, ближе находилась зона ответственности некоторых их подразделений. При позиционной войне безопасность войск обеспечивалась несколько иначе. Из 10-километровой зоны отселялось местное население, в 25-километровой прифронтовой полосе устанавливался особый режим, который поддерживали войсковые служебные наряды и заставы, выставлявшиеся на границе зоны. Все гражданское население проходило перерегистрацию и получало соответствующие справки о прохождении проверки в органах НКВД или местных советах.

Безопасность районов, расположенных за пределами прифронтовой полосы, являлась сферой ответственности территориальных органов НКВД, в том числе милиции, в основном укомплектованной негодными к строевой службе сотрудниками. Понятно, что за пределами действия войск по ОТ ДКА уровень безопасности резко снижался из-за меньшей боеспособности милиционеров военного периода по сравнению с военнослужащими, однако это было не единственным негативным фактором. Младший и средний состав правоохранительных органов вынужденно набирался из местного населения, в большинстве случаев пережившего оккупацию, и в результате в милицию, пожарную охрану и остальные учреждения аппарата НКВД зачастую попадали скрытые бывшие предатели, агенты абвера, ГФП и СД, каратели и пособники оккупантов. Об уровне засоренности аппарата свидетельствуют показатели работы отделов и отделений «СМЕРШа» территориальных органов наркомата внутренних дел. Например, за первые восемь месяцев 1944 года в системе НКВД было арестовано 704 человека, из них 22 — по подозрению в шпионаже, 14 — за измену Родине, 94 — за предательство и пособничество оккупантам, 23 — за службу в немецкой полиции, 102 — за дезертирство, 149 — за антисоветскую деятельность и пропаганду[210].

По перечисленным причинам различного рода уголовные и политические банды всегда стремились уйти из прифронтовой полосы глубже в тыл, где они чувствовали себя куда спокойнее. Естественно, намного легче приходилось и агентам противника, сумевшим прорваться за пределы 25-километровой зоны, но удавалось это далеко не всем. После 1943 года более половины общих потерь германской агентуры явилось результатом не изощренных оперативных мероприятий, а неброских рутинных действий заградительной службы. Она включала в себя деятельность органов военного управления, военной контрразведки и войск по охране тыла. Именно последние и являлись основным элементом принятой в Красной Армии единой системы мер по выявлению и разоблачению агентов противника на стадии их проникновения, состоявшей из комплекса оперативных, заградительных и профилактических мероприятий:

— выявление агентов противника по признакам фиктивности документов и особенностям экипировки;

— опрос военнослужащих, вышедших из окружения или бежавших из плена при сомнительных обстоятельствах;

— обеспечение непроницаемости линии фронта;

— опрос населения прифронтовой полосы;

— изучение трофейных документов.

Понятно, что практически обеспечить все это были способны лишь крупные силы. На путях предполагаемых маршрутов агентов противника устанавливались секреты, в населенных пунктах действовали патрули, а за их пределами в наиболее опасные районы высылались дозоры. Заградительные мероприятия регулярно проводились в районах известных пунктов переправ агентуры противника или наиболее удобных для этой цели местах. Как уже указывалось, в качестве дополнительной меры безопасности практиковалось отселение местных жителей из прилегающей к фронту 25-километровой зоны. Для прочесывания местности и проверки документов при службе заграждения имелись поисковые группы и подвижные заставы, которые использовались также для организации засад. Например, в полосе 1-го Белорусского фронта к концу войны действовали 90 подвижных постов, 45 пунктов регулирования и 64 патруля, благодаря действиям которых только в марте 1945 года на переднем крае были обнаружены и разоблачены 168 германских агентов[211].

Нетрудно догадаться, что в случае заметного ослабления сил войск по ОТ ДКА заброска агентуры существенно облегчилась бы. Нанести прямой урон дивизиям, бригадам и полкам, не сражавшимся на передовой, было невозможно, поэтому теоретически не исключено, что немцы рассматривали возможность операции по их отвлечению. Однако на практике нереальность подобных расчетов была понятна специалистам, и строить иллюзии по данному поводу они вряд ли собирались. Тем не менее остается небольшая вероятность того, что попавшая в протоколы допроса Таврина дезинформация исходила все же от немцев. Как и в любой бюрократической структуре, функционеры «Цеппелина», да и СД в целом, вполне могли попытаться и в этом повысить свою роль в глазах собственного руководства и отрапортовать о проведении дезинформационной операции стратегического масштаба, вовсе не рассчитывая на ее успех. В германских (впрочем, не только в германских) спецслужбах показуха перед начальством была весьма распространенным явлением. И не исключено, что они могли попытаться записать в свой актив операцию по попытке устранения советских руководителей в связке с попыткой дестабилизации системы охраны всего армейского тыла Красной Армии, совершенно не рассчитывая на ее успех, для чего довели до сведения агента все перечисленное им на допросах. Естественно, это всего лишь предположение автора, к тому же весьма маловероятное.

Если оно все же верно, возникает вопрос, знал ли сам Таврин о продвижении через него немецкой дезинформации? Документы свидетельствуют о том, что когда речь заходила о конкретных акциях разведки, явках, паролях и прочем, детальность показаний подследственного заметно падала. Их неточность и расплывчатость вызывали у следователя массу вопросов, например, таких:

«Вопрос: — Какие агенты германской разведки находятся на территории Вологодской области и где именно?

Ответ: — Я знаю, что эту группу возглавляет СЕМЕНОВ Гордей, возможно это его кличка. Другие участники группы мне лично неизвестны. Знаю, что их всего 6–7 человек, так как видел их перед отправкой в советский тыл.

Вопрос: — Вы не ответили, в каком именно месте Вологодской области работает эта группа и куда должна быть выброшена типография?

Ответ: — Это мне неизвестно.

Вопрос: — Выше, вы заявили об отсутствии конспирации в работе КРАУСА, теперь же, когда мы требуем от вас ответа о местах, где находятся агенты германской разведки, вы пытаетесь уклониться от него, ссылаясь на свою неосведомленность. Непонятно, когда вы говорите правду и когда лжете.

Ответ: — Я в обоих случаях показываю правду. Если бы в то время это для меня представляло какой-либо специальный интерес, то я мог узнать об этом от КРАУСА, но меня это не интересовало».

Как видим, несмотря на кажущееся обилие сведений, предоставленных подследственным, реальная информация оказалась скудной и отрывочной, а чаше всего — ложной. Но вот лгал ли он сознательно? И если да, то из каких соображений?

Некоторые исследователи данного дела считают Шило-Таврина фантастическим авантюристом, склонным к рискованным поступкам на границе разумности, а потому не исключают, что он просто выдумал все, что сообщил в своих показаниях о направлениях работы германских спецслужб. Это маловероятно по ряду причин. Во-первых, в части персоналий арестованный террорист назвал совершенно конкретных лиц, со многими из которых он, по его собственным утверждениям, никогда в жизни не встречался, а просто узнал об их существовании в период пребывания в главной команде «Руссланд Норд». Случайно сочинить это невозможно. Во-вторых, в исходных текстах приведенные фрагменты показаний не выделены в отдельный блок, а вкраплены в общий текст и густо перемежаются вполне проверяемыми сведениями. Все перечисленное не дает достаточных оснований подозревать Таврина в фантазировании. В данном случае он, судя по всему, либо просто с самыми искренними намерениями озвучил специально подготовленную дезинформацию, «втемную» доведенную до сведения агента контрразведчиками СД, либо подписал надиктованные следствием показания.

Таврин был достаточно умен для того, чтобы не надеяться переиграть следственный аппарат советской контрразведки и попытаться заслужить снисхождение огромным массивом выдуманных сведений. Более того, он прошел серьезную жизненную школу и не понаслышке знал о практике оперативной и следственной работы спецслужб по обе стороны фронта.

Далее, с уверенностью можно заключить, что подследственный не только не фантазировал, но и не содействовал немцам сознательно в продвижении их дезинформации. Во-первых, СД не было никакого смысла посвящать агента в суть и детали дезинформационной операции, если таковая все же проводилась. Во-вторых, психология Таврина, насколько мы можем судить о ней с позиции сегодняшнего дня, не предполагала сохранение верности каким-либо знаменам, и его упорные, дополняемые различными деталями показания о готовящихся к заброске в советский тыл многочисленных группах в таком случае не были бы столь настойчивы. Судя по всему, захваченный агент просто изо всех сил честно старался оказаться полезным следствию и благодаря этому избежать исхода с крайними для себя последствиями. Однако такая настойчивость сыграла с ним злую шутку. Немцы использовали Таврина в незавидной роли «шпиона смерти», примерно за 2500 лет до его рождения описанной китайским стратегом и мыслителем Сунь Цзы, и он попал в ту же ловушку, что и десятки тысяч людей до него и сотни — после него. С примерно одинаковыми последствиями.

Альтернативной и, на взгляд автора, намного более вероятной версией является предположение о том, что все или почти все фигуранты перечисленных показаний Таврина в действительности попали в протоколы допросов под диктовку следствия. В пользу этого свидетельствует то обстоятельство, что практически все они, как уже отмечалось, были давно и хорошо известны советским органам госбезопасности, поэтому фактуру для такого протокола подготовить можно было элементарно. Более серьезным является вопрос, зачем это могло быть им нужно. Сразу отметим бессмысленность «навешивания» дополнительных обвинений на Таврина, который и без того гарантированно подпадал под действие самых суровых статей уголовного кодекса. Дополнительно компрометировать фигурантов его показаний, которые также в случае поимки получали бы ВМН, равно не имело смысла. Вызывать тревогу и беспокойство угрозой мифических десантов было просто глупо. Однако не следует упускать из виду, что стремление к демонстрации своей важности и значимости для советских спецслужб было характерно ничуть не в меньшей степени, чем для немецких. И поимка обычного незадачливого агента-террориста в этом отношении стала бы намного менее резонансной заслугой, чем поимка боевика, связанного, пусть косвенно, с видными фигурами антисоветских организаций, получавшего инструктажи от легендарного Скорцени, а также давшего показания о серьезнейших массовых операциях противника, о срыве которых впоследствии можно будет успешно рапортовать. В этом случае все несуразности находят объяснение, намного более правдоподобное, нежели в случае авторства СД.

В результате, как видим, вынести однозначное заключение о немецком или советском происхождении сведений, сообщенных Тавриным на допросах, пока не представляется возможным. Ясно только то, что показания эти были ложными.

Затянувшийся финал

Теоретически Таврин имел все основания рассчитывать на снисхождение. Уж во всяком случае, жизнь ему и тем более его жене сохранить были должны, чему имелось немало прецедентов. К примеру, в аналогичной ситуации оказалась группа агентов «Цеппелина» под руководством Федора-Виктора Кондратьевича Альбранта, оставленных при отступлении в Риге для убийства Председателя президиума Верховного Совета Латвийской ССР, членов ЦК КП(б) Латвии и членов латвийского правительства, сбора разведданных о Красной Армии и совершения диверсий на стратегических объектах. В октябре 1944 года они были арестованы на конспиративной квартире и направлены в Москву для проведения следствия и суда. Судьбу руководителя группы автору установить не удалось, остальные пятеро ее членов были осуждены к различным срокам лишения свободы от 5 до 15 лет. А ведь, в отличие от них, Таврин не успел приступить к работе и своими предшествовавшими аресту действиями, в первую очередь выбрасыванием рации, в значительной степени сорвал выполнение задания. Он не оказал никакого сопротивления при задержании, хотя имел полную возможность сделать это. Более того, он сам придержал мотоцикл и тем самым позволил догнать себя милиционеру на велосипеде. Он немедленно согласился участвовать в радиоигре с «Цеппелином». И самое главное, на Таврине не было крови советских людей, во всяком случае, отсутствовали доказательства этого. Он не участвовал в операциях карательных отрядов, не было и свидетельств его предательской работы в среде военнопленных. Даже явно навязанный ему рассказ о своей подрывной работе в среде русской эмиграции Таврин впоследствии опроверг, а МГБ не стало настаивать на его подлинности. Судя по всему, данная часть его показаний действительно могла представлять собой мероприятие по зашифровке источника агентурной информации, проходившей по совершенно другому делу. Любые попытки следствия предъявить ему претензии по данному поводу сразу и решительно отметались в такой, например, форме:

«Вопрос: — Вы и ранее выполняли задания германской разведки по убийству советских людей?

Ответ: — Нет, в этот раз я впервые принял на себя задание по террору.

Вопрос: — Вы принимали участие в борьбе немцев против партизан и других советских патриотов?

Ответ: — Нет, я этого не делал. Для этой цели германская разведка меня не пользовала».

Отметим, что показания Таврина в этой части подтверждаются опубликованным заключением Главной военной прокуратуры по делу Шило (Таврина), которое не содержит никаких упоминаний о его сотрудничестве с немецкими спецслужбами до июня 1943 года, о выдаче им коммунистов, командиров и политработников Красной Армии, а также об участии его в карательных акциях. Будь так на самом деле, эти деяния непременно были бы вменены ему в вину, причем в обвинительном заключении и в приговоре приводились бы конкретные факты, подтверждающие эти обвинения.

Несмотря на почти гарантированную высшую меру наказания, Таврин старался защититься различными доступными ему способами. Неглупый и сообразительный бывший агент наверняка попытался сделать все возможное для спасения собственной жизни и жизни своей жены и, скорее всего, согласился на все предложенные ему контрразведкой условия, а также подписал все требующиеся показания, вне зависимости от степени их достоверности. Рассмотрим это подробнее.

Для начала вспомним о том, что в машинописном тексте протокола первичного допроса имелись прочерки, заполненные от руки званием, фамилией и местом службы генерал-майора Загладина — руководящего работника управления кадров Наркомата Обороны СССР. Отметим, что подобная практика применялась в двух случаях: при упоминании любым подследственным либо высших руководителей государства, либо особо засекреченных лиц, о которых не полагалось знать машинистке. Совершенно очевидно, что мы имеем дело со вторым случаем. Из показаний арестованного следует, что Загладин якобы являлся предателем и активным участником, а то и руководителем антисоветской подпольной организации в Красной Армии. Дело было не в самом гипотетическом предательстве Загладина (во избежание недопонимания автор сразу подчеркивает, что такового на самом деле не было), а в том, что информация о привлечении внимания к генералу вообще всплыла на допросах.

Итак, читаем показания допрашиваемого:

«Вопрос: — Вам предъявляются бумаги, отобранные у вас при личном обыске. На одной из бумаг записаны фамилии: ЯКУШЕВ, ПАЛКИН и ЗАГЛАДИН. Кем сделаны эти записи?

Ответ: — Это писал я в Риге.

Вопрос: — Для чего вы записали эти фамилии и взяли эти бумаги с собой, направляясь через линию фронта с заданиями германской разведки по террору?

Ответ: — Я записал фамилии ПАЛКИНА и ЗАГЛАДИНА в связи с тем, что ЯКУШЕВ дал мне к ним явки как к участникам антисоветской организации в Красной Армии, именуемой «Союз русских офицеров». По словам ЯКУШЕВА, до перехода на сторону немцев, он также являлся участником названной организации.

Вопрос: — Вы должны были использовать эти явки для выполнения заданий германской разведки по террору?

Ответ: — Нет, ЯКУШЕВ не знал, что я имею задание по террору, во всяком случае я ему об этом не говорил. Эти явки ЯКУШЕВ мне дал, зная, что я направляюсь с заданием в Москву с тем, чтобы в случае необходимости я обратился за помощью к ПАЛКИНУ и ЗАГЛАДИНУ.

Вопрос: — За помощью в организации террористического акта?

Ответ: — Нет, я повторяю, что о терроре мы с ЯКУШЕВЫМ не говорили.

Вопрос: — Ответьте прямо на вопрос, для чего вам ЯКУШЕВ дал явки к ПАЛКИНУ и ЗАГЛАДИНУ?

Ответ: — Имена ПАЛКИНА и ЗАГЛАДИНА мне стали известны из рассказов ЯКУШЕВА, о его антисоветской работе в Красной Армии. Перед моей выброской через линию фронта, ЯКУШЕВ просил меня записать их фамилии и связаться с этими лицами, в случае необходимости. В частности ЯКУШЕВ предусматривал необходимость получения содействия от ПАЛКИНА и ЗАГЛАДИНА, для устройства меня на работу в воинскую часть.

<…>

Ответ: — ЯКУШЕВ рассказал, что незадолго до начала войны с немцами он был уволен из Северного военно-морского флота за какие-то проступки, но в связи с войной, как специалист, был возвращен во флот. Там он связался с антисоветской организацией, именовавшейся «Союз русских офицеров», но вскоре обнаружил за собой слежку и, дезертировав из флота, прибыл в Москву.

В Москве, по его словам, он установил связь со своим знакомым, также участником организации «Союз русских офицеров» — майором ПАЛКИНЫМ.

Далее, по словам ЯКУШЕВА, ПАЛКИН свел его с генерал-майором ЗАГЛАДИНЫМ, который также являясь участником организации, назначил ЯКУШЕВА заместителем командира полка на Западный фронт. Командир этого полка (фамилии его ЯКУШЕВ не назвал), в звании майора, также являлся участником «Союза русских офицеров» и ЯКУШЕВ от ЗАГЛАДИНА, якобы, получил к нему явку.

<…>

Вопрос: — Может быть ПАЛКИНА и ЗАГЛАДИНА ЯКУШЕВ вам также назвал для того, чтобы вы могли остановиться у них на квартире?

Ответ: — Нет. Как я уже показал, я получил их адреса от ЯКУШЕВА для того, чтобы в случае необходимости использовать этих лиц как участников антисоветской организации.

Вопрос: — Как вы должны были разыскать ПАЛКИНА и ЗАГЛАДИНА?

Ответ: — ЯКУШЕВ объяснил мне, что к ПАЛКИНУ я могу явиться по адресу: Ярославское шоссе, дом № 85, а к ЗАГЛАДИНУ я должен был под видом офицера Красной армии, притти на службу в Управление кадров НКО».

Для начала отметим странное для обученного агента такой жестко структурированной спецслужбы, как СД, поведение Таврина. При вылете на задание он почему-то принимает дополнительные, никак не связанные с основным заданием явки не от Крауса, а от консультанта и преподавателя разведшколы Ильи Дмитриевича Якушева («Пальбицын»), отвечавшего в «Руссланд Норд» всего лишь за обеспечение агентов документами, и относится к этому вполне серьезно. Более того, Таврин не заучивает наизусть три вовсе не экзотические фамилии, а для памяти заносит их на бумагу, которую, конечно же, берет с собой. Заметим, что это были явки, совершенно не связанные с его непосредственным заданием и, скорее всего, не утвержденные руководством — иначе выражаясь, просто дружеская помощь со стороны одного из коллег по главной команде «Норд». Заметим также, что адрес, более сложный для запоминания по сравнению с фамилией, агент без проблем хранит в уме. Это уже само по себе придает данному месту в показаниях ощутимый оттенок фальши, поскольку в противном случае нам пришлось бы признать, что Таврин вез записку намеренно с целью в случае ареста провалить Палкина и Загладина. Любопытно также отсутствие словесного или вещественного пароля, по которому указанные лица должны были бы признать прибывшего с ним «майора» в качестве представителя СД. В возможность такого легкомыслия с их стороны верится как-то слабо. Любой агент или заговорщик воспринял бы аналогичный ничем не подкрепленный подход к нему незнакомого человека как провокацию органов безопасности и немедленно побежал бы заявить о нем в контрразведку. Не менее забавно выглядит и запись для памяти об оставшемся в немецком тылу Якушеве. Но основная суть вопроса заключается не в этом. Попробуем понять, зачем все это понадобилось следствию, и начнем с выяснения того, что же в действительности представлял собой упомянутый в протоколе допроса конспиративный «Союз русских офицеров», якобы действовавший внутри офицерского корпуса Красной Армии.

Для начала отметим, что автору не удалось обнаружить ни данные о факте его разработки, ни даже подтверждение реального существования данной организации. Впрочем, в процессе сбора сведений для написания этой книги все же всплыли два «Союза русских офицеров», созданных в 1930-е годы в Бельгии и Болгарии бывшими офицерами русской дореволюционной и белой армий с целью хоть какого-то бытового обустройства, но в протоколе допроса фигурировали явно не эти безобидные эмигрантские организации. Еще один «Союз русских офицеров в Королевстве Венгерском» в 1927 году слился с РОВС и прекратил свое существование. Следователь также никак не мог спутать упомянутый союз с другой, более известной структурой под схожим названием — «Союзом русских офицеров участников войны на французском фронте». Эта возглавлявшаяся генерал-лейтенантом В. П. Тарановским и полковником Н. М. Кудрявцевым организация входила в состав давнего врага советской власти — Русского Обще-Воинского Союза (РОВС) и действовала в Париже как часть его 1-го отдела. Такая путаница была абсолютно невозможной, следовало искать следы «Союза русских офицеров» как подпольной организации именно советских офицеров и генералов.

Следов отыскалось крайне мало. По некоторым данным, бывший генерал-лейтенант А. А. Власов в беседах с офицерами РОА неоднократно упоминал этот Союз и высказывал в его отношении некоторые надежды. Документальных подтверждений таких сведений автору найти не удалось. Зато совершенно неожиданно эта организация обнаружилась там, где, казалось бы, упоминание о ней было практически невероятным. В Политическом постановлении проходившего с 21 по 25 августа 1943 года III Чрезвычайного большого собрания Организации украинских националистов было зафиксировано:

«Недобитки белого русского империализма (Власов, Союз Русских Офицеров) не образуют самостоятельную политическую силу. Прислуживая чужим империализмам и стремясь к реставрации реакционного помещичье-капиталистического строя, они не имеют в украинском народе никакого политического влияния, а русский элемент толкают к большевизму»[212].

Как видим, в августе 1943 года некий «Союз Русских Офицеров» был известен настолько, что даже попал в партийные документы ОУН, а это значит, что уж в НКВД и НКГБ о нем не знать не могли. В связи с этим, относительно данной подпольной организации могут существовать три версии: (1) она реально существовала и действовала против СССР, при этом попала в поле зрения контрразведки, начавшей против нее активные действия; (2) она реально существовала, но была создана советской контрразведкой в рамках оперативной игры с противником; (3) она была полностью фиктивной, вымышленной органами госбезопасности в провокационных целях специально для компрометации ряда офицеров и генералов Красной Армии. Рассмотрим их поочередно.

Существование в советских вооруженных силах в период войны с Германией устойчивой нелегальной антисоветской организации крайне маловероятно по причинам позитивного состояния умов офицерского корпуса Красной Армии, очень плотного оперативного и политического надзора за комсоставом и общего настроения в Действующей армии и тыловых частях и учреждениях. Безусловно, наличие недовольных режимом отрицать было бы бессмысленно, но их сдерживали страх, а также наверняка и патриотические мотивы вкупе с осознанием бесперспективности подпольной борьбы. Совершенно иной была обстановка в среде пленных, что и выразилось в возникновении многочисленных коллаборационистских формирований, но в данном случае речь идет не о них. А командный (да и рядовой) состав Красной Армии был настолько плотно прикрыт в оперативном отношении, что любая реальная антигосударственная организация неизбежно была бы вскрыта еще на стадии ее формирования. Масштабы существовавшей в рассматриваемый период системы военной контрразведки были огромными. Например, в ноябре 1942 года агентурная плотность на Сталинградском фронте достигала величины одного агента или осведомителя на каждые 22 человека[213]. Система Особых отделов НКВД даже до ее реорганизации в ГУКР НКО «СМЕРШ» была крайне разветвленной. Для примера можно привести организационную структуру центрального аппарата Управления особых отделов (УОО) НКВД СССР общей численностью 225 человек:

— Секретариат;

— Оперативное отделение;

— Следственная часть:

— 1-е отделение — по шпионажу;

— 2-е отделение — антисоветские формирования;

— 3-е отделение — по руководству следственной работой на периферии;

— 1-й отдел (Генеральный штаб Красной Армии, штабы фронтов и армий, разведывательные управления):

— 1-е отделение — оперативное управление Генштаба, штабы фронтов и армий;

— 2-е отделение — остальные управления и отделы Генштаба, узел связи, управление кадров;

— 3-е отделение — Главное разведывательное управление Красной Армии, разведывательные органы фронтов и армий;

— 2-й отдел (военно-воздушные силы, противовоздушная оборона, воздушно-десантные войска):

— 1-е отделение — штаб ВВС Красной Армии;

— 2-е отделение — вооружение и тылы ВВС;

— 3-е отделение — академии и руководство периферией по частям ВВС;

— 4-е отделение — войска ПВО страны;

— 5-е отделение — воздушно-десантные войска;

— 3-й отдел (Главное автобронетанковое управление (ГАБТУ), Главное управление начальника артиллерии (ГУНАРТ), танковые войска и артиллерия Красной Армии, гвардейские минометные части):

— 1-е отделение — ГАБТУ Красной Армии, АБТУ фронтов и армий, танковые армии, танковые корпуса и бригады, НИИ танковый полигон;

— 2-е отделение — ГУНАРТ Красной Армии, управление гвардейских минометных частей, артиллерийские управления фронтов, артотделы армий, артиллерия резерва Главного командования (РГК), минометные части Красной Армии;

— 3-е отделение — Главное артиллерийское управление (ГАУ) Красной Армии;

— 4-й отдел (руководство агентурно-оперативной работой особых отделов фронтов по родам войск; борьба с дезертирством, изменой и самострелами, заградительная служба):

— 1-е отделение — обслуживание Карельского, Ленинградского, Северо-Западного, Калининского фронтов, 7-й отдельной армии, резервных армий;

— 2-е отделение — обслуживание Западного, Брянского, Юго-Западного, Южного, Северо-Кавказского фронтов;

— 3-е отделение — по борьбе с дезертирством, изменой и самострелами; организация заградительной службы;

— 5-й отдел (интендантское управление, УСГ, АХО НКО; Главное санитарное управление, ветеринарное управление, Главное управление военных сообщений, КЭУ, Главвоенстрой, военные академии):

— 1-е отделение — Главное интендантское управление, административно-хозяйственный отдел (АХО) НКО, интендантские управления фронтов, интендантские отделы армий;

— 2-е отделение — Главное санитарное управление, санитарные управления фронтов, ветеринарные управления и ветеринарные службы фронтов и округов, Главное автодорожное управление, Главное управление военных сообщений (ВОСО), квартирно-эксплуатационное управление (КЭУ), Военпроект, Главвоенстрой, военные академии;

— 6-й отдел (войска НКВД):

— 1-е отделение — пограничные войска и учебные заведения внутренних войск НКВД;

— 2-е отделение — внутренние войска и охрана войсковых тылов фронтов;

— 3-е отделение — железнодорожные, конвойные и промышленные войска;

— 4-е отделение — органы снабжения войск;

— 7-й отдел (оперативный учет):

— 1-е отделение — действующий учет по УОО, отчетность, цифровая отчетность фронтовых особых отделов, цифровой учет изменников Родины, шпионов, диверсантов, террористов, трусов, паникеров, дезертиров, самострельщиков и антисоветского элемента; особый картотечный учет изменников Родины, агентов разведки и лиц, скомпрометированных по показаниям последних;

— 2-е отделение — проверка номенклатуры ЦК ВКП (б), НКО, НКВМФ, шифрработников, допуск к совершенно секретной и секретной работе, мобилизационной работе и технике особой секретности; проверка работников, командируемых за границу, и личного состава Красной Армии;

— 8-й отдел (шифровальный):

— 1-е отделение — шифровальное;

— 2-е отделение — агентурно-оперативное обслуживание шифрорганов Красной Армии, инспектирование шифрорганов особых отделов, учет и пересылка шифров;

— 9-й отдел (по обслуживанию военно-морского флота):

— 1-е отделение — Главный морской штаб (ГМШ), Разведывательное управление, школа Разведывательного управления, командование управлений, редакции газет и журналов; издательство, прокуратура, трибунал, гидрографическое управление, управление делами, курсы переподготовки начсостава запаса, Центральный дом ВМФ, руководство по линии указанных объектов периферией;

— 2-е отделение — управление ВВС, штаб ВВС, управление ПВО, узел связи ВВС, руководство по линии ВВС периферией.

В дальнейшем объектами деятельности военной контрразведки стали также войска связи, инженерные войска, оборонительное строительство и Главное управление формирования и укомплектования Красной Армии. Как видно из приведенного списка, в Вооруженных Силах СССР не осталось ни одного института, за исключением политорганов, не охваченного контрразведывательным обслуживанием НКВД (военкоматы относились к компетенции 3-го управления). Помимо центрального аппарата, органы военной контрразведки действовали в управлениях фронтов и тыловых округов, в армиях, корпусах, дивизиях и бригадах, оперуполномоченные Особых отделов дивизии находились в полках и зачастую — в отдельных батальонах. Такой густой фильтр неизбежно выявил бы враждебные элементы, организованные даже не в некую антисоветскую структуру, а в ее рыхлое и эфемерное подобие. И, безусловно, если такая организация получила известность даже в пронизанных советской агентурой ОУН и РОА, она непременно попала бы в оперативную разработку. Между тем в легкодоступных в данное время следственных делах осужденных военнослужащих отсутствуют любые упоминания о «Союзе русских офицеров». Не зафиксирован ни один арест командира Красной Армии за принадлежность к нему, что, на взгляд автора, очень знаменательно. В соответствии с действовавшими в рассматриваемый период правилами, на любую разрабатываемую организацию органы госбезопасности заводили дело-формуляр. Этот весьма важный документ не мог пропасть бесследно, правила работы с ним были до крайности строги. Чтобы понять технологию работы с делами-формулярами, достаточно прочитать соответствующую памятку оперативному составу (регистр оригинала сохранен):

«1. ДЕЛО-ФОРМУЛЯР ДОЛЖНО БЫТЬ ЗАРЕГИСТРИРОВАНО в 1 Спецотделе УНКВД, НКВД (в системе транспортных и особых органов по принадлежности — в учетной группе ДТО или ОО соответствующего округа), ТОЧНО В ДЕНЬ УТВЕРЖДЕНИЯ ПОСТАНОВЛЕНИЯ О ЗАВЕДЕНИИ ДЕЛА-ФОРМУЛЯР.

2. ВСЕ ВНОВЬ ВЫЯВЛЕННЫЕ, СКОМПРОМЕТИРОВАННЫЕ СВЯЗИ ПО ДЕЛУ-ФОРМУЛЯР ДОЛЖНЫ БЫТЬ НЕМЕДЛЕННО ВЗЯТЫ НА ЦЕНТРАЛИЗОВАННЫЙ УЧЕТ В СООТВЕТСТВУЮЩИХ 1 Спецотделе УНКВД (НКВД) в учетной группе ДТО или ОО военного округа.

К делу-формуляр должен быть приобщен список, куда вписываются все скомпрометированные лица. Против каждой фамилии указываются номера листов дела, где имеются на них компрометирующие материалы, а на каждое занесенное в список лицо оперативный сотрудник должен заполнить и сдать в учетный аппарат карточку по установленной форме.

3. ПЕРЕДАВАТЬ И ПЕРЕСЫЛАТЬ ДЕЛА-ФОРМУЛЯРЫ из отдела в отдел, из органа в орган МОЖНО ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ СООТВЕТСТВУЮЩИЕ СПЕЦОТДЕЛЫ УНКВД (НКВД), ДТО ИЛИ ОО ВОЕННЫХ ОКРУГОВ, ГДЕ ЭТИ ДЕЛА ЗАРЕГИСТРИРОВАНЫ. В каждом таком случае пишется постановление, с утверждением начальника или заместителя начальника соответствующего оперативного отдела УНКВД (НКВД), ДТО НКВД, ОО военного округа (по принадлежности).

4. Подлежащие сдаче в архив дела-формуляры направляются на хранение в соответствующие 1 Спецотделы, ДТО НКВД, ОО военных округов, одновременно с окончанием следствия по делу, возникшему из дела-формуляр.

5. ПРИОБЩАТЬ ДЕЛА-ФОРМУЛЯРЫ К СЛЕДСТВЕННЫМ ДЕЛАМ КАТЕГОРИЧЕСКИ ВОСПРЕЩАЕТСЯ. Копии важнейших показаний и обвинительного заключения по следственному делу должны быть приобщены к делу-формуляр»[214].

Как видим, материалы по разрабатываемой антисоветской организации бесследно пропасть не могли, тем более в военное время, когда опасность такой деятельности многократно возрастала. Органы госбезопасности вообще вполне обоснованно рассматривали любую организованную форму контрреволюционной или антигосударственной деятельности как более опасную по сравнению с активностью одиночек, поэтому информация о подлинной нелегальной структуре, да еще и в Красной Армии, тем более в условиях войны, не могла быть проигнорирована следователем ни при каких обстоятельствах. Мы видим, однако, что никто из присутствовавших на первичном допросе Таврина представителей трех ведомств явно ни на секунду не поверил в эту подпольную антисоветскую организацию, поскольку не проявил ни грамма интереса к ней и не задал ни одного уточняющего вопроса. По перечисленным причинам «Союз русских офицеров» трудно признать реально существовавшей подпольной антисоветской организацией.

Версия с вписыванием в протокол допроса Таврина некоего ранее не известного «Союза русских офицеров» ради компрометации и последующего осуждения конкретно Загладина и других офицеров также не выглядит вероятной. Не потому, что советские органы госбезопасности не были способны на мероприятия подобного рода, таковые как раз были для них весьма характерны. Впрочем, как и для их зарубежных коллег. А потому, что ни в одном приговоре осужденного за измену Родине офицера мы опять-таки не находим упоминания о данном Союзе. Между тем подобную провокацию НКВД/НКГБ или «СМЕРШу» имело бы смысл осуществлять лишь с прицелом на массовые операции, с тем, чтобы создать иллюзию широкомасштабного заговора и в результате подмять под себя систему комплектования вооруженных сил кадрами. Но мы не находим ни большого, ни самого маленького дела. Даже сам Загладин, на которого подследственный указал (или якобы указал) прямо и недвусмысленно, не только не был осужден, но даже не попадал под расследование в связи с такой, казалось бы, убийственной информацией. А ведь если бы органы госбезопасности действительно попытались сфальсифицировать измену в рядах Красной Армии, то они никогда бы не упустили добычу, явно просившуюся им в руки. Вместо этого эти контрразведчики просто проигнорировали добытые на допросе сведения, что было возможно только при условии того, что ситуация была полностью ими же и смоделирована. Кроме того, военные годы были совершенно неподходящим временем для фабрикации антигосударственного заговора. Реализация такой операции стала бы широкомасштабной операцией, наподобие печально известного дела «Весна» или дела о военно-фашистском заговоре в РККА, но повторять подобные ошибки или даже куда меньшие по масштабам репрессии лета 1941 года, особенно больно ударившие по комсоставу ВВС РККА, никто бы не решился.

Генерал-майор В. Н. Загладин. Послевоенный снимок

Намного ближе к реальности версия с созданием «Союза русских офицеров» самой советской контрразведкой в рамках оперативной игры с противником, направленной на выманивание на такую соблазнительную приманку чужой агентуры, перехват каналов связи абвера и СД с гипотетическим подпольем внутри Красной Армии и достижение оперативного превосходства над спецслужбами противника. Или, что еще вероятнее, сориентированной на внедрение во власовское движение. Тут следует обратить внимание на крайне разумный для данной цели выбор названия «Союза русских офицеров». Учитывая многочисленные реальные зарубежные эмигрантские организации со схожими наименованиями, данное словосочетание было на слуху и не резало ухо новизной и непривычностью. Оно также подчеркивало не политический, а национальный характер данной структуры и, соответственно, умонастроения ее участников. В середине войны немцы вряд ли поверили бы в существование в среде советского офицерства организации пронемецкого или пронацистского толка, зато поверить в русских националистов, стремящихся опереться на немецкую помощь для достижения своих антисоветских целей, им было проще.

Вспомним также, что А. Пронин тоже, хотя и не раскрывая источники своей информации, однозначно квалифицировал «Союз русских офицеров» как легендированную организацию, созданную советскими органами госбезопасности специально для игры с германской разведкой.

Изучим эту версию подробнее.

Ключевой фигурой для вынесения обоснованного суждения является якобы участвовавший в «Союзе русских офицеров» (а с учетом его статуса, вероятно, входивший в руководство союза) Валентин Николаевич Загладин. Рассмотрим, кем являлся этот человек, откуда пришел в Главное управление кадров НКО и куда потом ушел.

Ответ на этот вопрос дают документы, хранящиеся в Центральном архиве Министерства обороны РФ. В 1943 году в 53-летнем возрасте В. Н. Загладин получил звание генерал-майора и считался весьма уважаемым и влиятельным работником кадровой системы НКО. Заслуженный боевой офицер, командир взвода пулеметной роты в Первую мировую войну, командир саперной роты и помощник начальника штаба бригады на Юго-Западном фронте в Гражданскую войну, в 1921 году он сменил специализацию и с тех пор служил в сфере кадров и их подготовки. Места его службы — 6-й отдел штаба Московского военного округа, Командное управление Главного управления РККА, Управление по командно-начальствующему составу РККА, затем преподавание общей тактики в Военно-хозяйственной академии и руководство циклом в Высшем военном педагогическом институте Красной Армии. Последние два места службы вряд ли можно назвать престижными. Достаточно сказать, что на них Загладин пребывал в давно отмененном звании комбрига, поскольку, судя по всему, у работников НКО были дела поважнее, чем приведение его звания к действовавшей в тот период системе. Но затем в карьере Загладина происходит необъяснимый и крутой взлет. С 29 мая 1942 года этот уже не перспективный по возрасту командир без серьезных связей и солидного послужного списка, да еще и с не украшающей его анкету записью о службе в дореволюционной армии в чине подпоручика, оказывается в одном из самых элитарных подразделений центрального аппарата НКО. Загладин начинает службу в Главном управлении кадров наркомата, сначала начальником 5-го отдела, а затем начальником планового и организационно-мобилизационного управлений. Последнее являлось ключевым, а его руководитель в системе Красной Армии считался важной фигурой. Именно тогда Загладин получил два ордена Красного Знамени (один из них — по выслуге лет) и медаль «За оборону Москвы», хотя до того за все годы службы был удостоен всего лишь юбилейной медали «ХХ лет РККА». Казалось бы, генерал имел все основания ожидать дальнейшего продвижения по службе. Однако в самом начале февраля 1945 года, то есть через пять месяцев после ареста и допроса Таврина, его внезапно снимают с высокой должности и переводят в далекий Ташкент на явно не генеральскую и совершенно не престижную должность начальника военной кафедры Средне-Азиатского государственного университета. Там Загладин прослужил всего лишь 10 месяцев, затем почти полтора года пребывал в распоряжении командующего войсками ТуркВО, после чего возглавил военную кафедру Башкирского сельскохозяйственного института. Налицо факт внезапного и резкого краха карьеры. Генерала обошли стороной даже почти непременные награждения за выслугу лет. Единственным исключением стала обязательная медаль «За победу над Германией», которую полагалось вручать, в частности, всем военнослужащим, прослужившим в период Великой Отечественной войны не менее трех месяцев в боевых или обеспечивающих частях, штабах и военных учреждениях. Однако он также и не подвергался репрессиям и спокойно ушел из жизни в 1971 году, иначе, вероятно, его сын не смог бы в будущем достичь высокого положения в Международном отделе ЦК КПСС и играть заметную роль в формировании внешней политики СССР. Увы, Вадим Валентинович Загладин ушел из жизни в декабре 2006 года, за несколько месяцев до того, как автор смог установить эту семейную линию. Зато удалось пообщаться с внуком генерала Никитой Вадимовичем Загладиным, который, к сожалению, о биографии деда знал мало. Однако он вспомнил, что, со слов бабки, внезапный перевод генерала из Москвы на периферию будто бы явился результатом каких-то интриг Берии.

Если дело обстояло так и действительной причиной проведения допроса Таврина с необъяснимым участием НКВД СССР стало стремление этого ведомства добыть компрометирующие материалы на генерал-майора Загладина, то дальнейшая судьба его совершенно непонятна. Можно, конечно, предположить, что доказательная база антисоветской деятельности начальника организационно-мобилизационного управления ГУК оказалась постыдно слабой, и ее решили не использовать в попытках осудить генерала. Это маловероятно, поскольку при желании следствие могло предоставить показания Таврина-Шило, способные убедить трибунал в чем угодно. Но если даже замысел нанести удар по Загладину и сорвался, в соответствии с принятой в подобных случаях практикой его неизбежно и немедленно на всякий случай сняли бы с ответственной должности и перевели подальше от участка, на котором он мог нанести вред, то есть убрали бы из ГУК НКО возможно далее. Вместо этого он продолжал пребывать на важнейшей и ответственнейшей в кадровой системе Красной Армии должности еще почти полгода. Да и дальнейшая карьера генерала никак не позволяла предположить наличие каких-либо претензий к нему со стороны органов госбезопасности.

Безусловно, нельзя с достоверностью ответить на вопрос о том, являлся ли перевод генерал-майора Загладина в Ташкент в феврале 1944 года внезапным крушением его карьеры или же он был вполне предсказуемым и давно ожидаемым итогом. Совершенно очевидно лишь то, что органы госбезопасности явно ни на одну секунду не заподозрили начальника организационно-мобилизационного управления ГУК во враждебной деятельности, в противном случае все обернулось бы для него иначе. И похоже на то, что само назначение в 1942 году никому не известного начальника цикла Высшего военно-педагогического института на одну из ключевых должностей в системе кадров Красной Армии произошло исключительно по оперативным соображениям в рамках создававшейся легендированной организации — того самого «Союза русских офицеров». Если все обстояло действительно так, то фигура комбрига, ставшего генерал-майором, имела все шансы стать неким эквивалентом генералов Потапова и Зайончковского в рамках знаменитой операции «Трест». В таком случае замысел оперативной игры с якобы выводом предполагаемой германской агентуры на высшие уровни Красной Армии был смелым, но одновременно и несколько шаблонным.

Чтобы убедиться в этом, вспомним общие принципы организации и проведения оперативных игр с использованием легендированных антисоветских организаций, проводившиеся еще со времен ОГПУ. Для начала следовало достоверно аргументировать обстоятельства возникновения именно такой организации, что всегда объяснялось существованием недовольных советской властью социальных групп. Такие группы не просто выбирались из числа ущемленных в правах или перспективах людей, обязательно предусматривалось наличие у них предпосылок к социальному и имущественному подъему в случае свержения режима. Соответственно естественным образом определялась среда для возникновения и пополнения таких организаций. В данном случае, как свидетельствует название, в этом качестве следовало представить ряд офицеров советских вооруженных сил, недовольных нынешним положением и при этом опирающихся на традиционные ценности русской армии. Последнее обстоятельство противоречило идеологической доктрине нацистской Германии, однако в версию о прогерманской организации в среде советского офицерства немцы никогда бы не поверили. Одновременно это повышало привлекательность организации для переметнувшихся на сторону противника пленных и перебежчиков. Далее классика легендированных структур предусматривала достоверное объяснение побуждений, из которых патриотически, хотя и антикоммунистически настроенные советские офицеры собирались войти в контакт с противником, разрабатывалась их концепция, в которой следовало показать некоторую наивность и неопределенность в вопросах стратегии организации после свержения режима. Параллельно на этот скелет легендированной организации следовало нарастить плоть, то есть подобрать ряд реальных действующих офицеров, биографии которых могли бы убедительно объяснить их решение начать рискованную борьбу с режимом. При этом они должны были занимать должности, способные представить оперативный интерес для абвера или СД. В данном качестве генерал-майор Загладин был буквально идеален. Его дореволюционный офицерский стаж давал основания предположить, что советской власти он служил не вполне добровольно, а вялая до 52-летнего возраста карьера в РККА являлась достаточно убедительным мотивом для критического отношения к режиму. На роль руководителя подпольной антисоветской организации Загладин вполне годился. Вместе с тем его пребывание в Главном управлении кадров Наркомата обороны СССР придавало генералу весьма значительные разведывательные возможности. В общем, он должен был стать притягательной для противника фигурой.

Вспомним, что примерно в это же время НКВД начал осуществление еще одной операции — знаменитого агентурного дела «Монастырь», в ходе которого немцам подставлялась другая организация, известная как «Престол». Правда, в данном случае эта легендированная антисоветская религиозно-монархическая структура опиралась частично на агентуру НКВД, а частично — на действительно враждебно настроенных к режиму бывших дворян, влачивших, без преувеличения, нищенское существование и с нетерпением ожидавших немецких «братьев-освободителей». Параллель с «Союзом русских офицеров» напрашивается сама собой. Следует отметить только, что в случае с Красной Армией контрразведка явно не могла позволить себе роскошь в случае успешного завершения игры организовать показательный судебный процесс над изменниками. Это могло на пустом месте создать иллюзию отсутствия монолитности в офицерском корпусе и нанести невосполнимый урон в пропагандистском отношении. Конечно, никто в советском руководстве никогда бы не пошел на подобную дискредитацию собственных вооруженных сил, да еще и на вымышленной органами госбезопасности основе.

Однако вернемся к фигуре Загладина. Даже при условии того, что он честно отработал отведенный ему срок в амплуа фиктивного руководителя антисоветской подпольной организации, исчерпал свои оперативные возможности и был выведен из операции, отправка его в Среднюю Азию выглядела достаточно странной мерой. Вспомним, что генерал-майору было в то время всего 55 лет, он не болел и прожил еще 16 лет, он не был под следствием и тем более под судом, имел два ордена Красного Знамени и уже хотя бы по совокупности этих обстоятельств не мог считаться подлежащим списанию в тираж. К тому же в феврале 1945 года война хотя и клонилась к концу, но была еще в разгаре, и оправдывать не слишком почетную ссылку Загладина в Ташкент будущим значительным сокращением генеральских должностей нельзя. Напрашивается вопрос: не был ли его перевод еще одним оперативным мероприятием в рамках той же игры, призванным продемонстрировать негласным наблюдателям, что генерал и в самом деле причастен к чему-то не одобряемому властями? И что у него после этого уменьшаются разведывательные возможности, но возрастает мотивация борьбы с режимом, несколько приутихшая после почти трехлетнего пребывания на ответственных должностях в наркомате?

Вспомним, что сообщил Таврину о существовании генерала Загладина и «Союза русских офицеров» Илья Дмитриевич Якушев (Палбицын, Полбицын), причем сделал это не по линии «Цеппелина», а в порядке частной инициативы. О его практически не изученной фигуре не известно почти ничего. Это довольно загадочная личность, относительно которой имеются только отрывочные и зачастую заведомо неверные сведения. В частности, утверждалось, что он якобы являлся офицером ВМФ СССР, скорее всего, из берегового состава, а затем был отправлен на сухопутный фронт. Когда все это произошло — неизвестно, как он перебежал к немцам — тоже. Со слов Таврина, пересказывавшего самого Якушева, до нас дошли две крайне сомнительные и маловероятные версии его дальнейшего жизненного пути. Согласно первой из них, якобы весной 1944 года на Западном фронте Якушев добровольно сдался в немецкий плен. Вторая версия заметно изощреннее и цветистее. Вот как она изложена в протоколе допроса:

«Вопрос: — Что именно вам рассказал ЯКУШЕВ?

Ответ: — ЯКУШЕВ рассказал, что незадолго до начала войны с немцами он был уволен из Северного военно-морского флота за какие-то проступки, но в связи с войной, как специалист, был возвращен во флот. Там он связался с антисоветской организацией, именовавшейся «Союз русских офицеров», но вскоре обнаружил за собой слежку и, дезертировав из флота, прибыл в Москву.

В Москве, по его словам, он установил связь со своим знакомым, также участником организации «Союз русских офицеров» — майором ПАЛКИНЫМ.

Далее, по словам ЯКУШЕВА, ПАЛКИН свел его с генерал-майором ЗАГЛАДИНЫМ (звание, как и выше фамилия, вписано в протокол от руки. — Ред.), который также являясь участником организации, назначил ЯКУШЕВА заместителем командира полка на Западный фронт. Командир этого полка (фамилии его ЯКУШЕВ не назвал), в звании майора, также являлся участником «Союза русских офицеров» и ЯКУШЕВ от ЗАГЛАДИНА, якобы, получил к нему явку.

Вопрос: — А что вам рассказал ЯКУШЕВ о своей антисоветской работе в период пребывания его на Западном фронте?

Ответ: — ЯКУШЕВ рассказал мне, что он связался по антисоветской работе с командиром полка.

Осенью 1943 года ЯКУШЕВ был вызван для беседы в Особый отдел, где из разговора с сотрудником он, якобы, понял, что о «Союзе русских офицеров» что-то стало известно Особому отделу. ЯКУШЕВ рассказал об этом командиру полка и ими было решено застрелить участника организации старшего лейтенанта интендантской службы, которого они подозревали в связи с Особым отделом. Под предлогом расстрела за невыполнение приказа командира полка, этот старший лейтенант был убит ЯКУШЕВЫМ.

За это убийство ЯКУШЕВ и командир полка были арестованы и сидели в Смоленской тюрьме. Оба они были приговорены к расстрелу, но ЯКУШЕВУ расстрел был заменен 15-ю годами заключения с направлением на фронт в штрафную часть, откуда он и перешел на сторону немцев».

Все это вызывает крайние сомнения по целому ряду причин. Еще раз напомним, что в штрафные батальоны запрещалось направлять военнослужащих, осужденных по статьям УК, предусматривавшим в своих санкциях высшую меру наказания. Абсолютно нелогичным выглядит убийство заговорщиками офицера, заподозренного ими в связи с контрразведкой и выдаче тайны организации, это было бы не просто бессмысленно, но и крайне опасно. Офицер, дезертировавший из частей флота, тем более по причине обнаруженной им слежки за собой, неизбежно находился в розыске, потому возвращение его на службу, да еще на должность заместителя командира полка, было попросту невозможно. В общем, приходится констатировать, что все это более чем сомнительно.

Достоверно установлено лишь то, что Якушев действительно служил в постоянном составе «Цеппелина» и отвечал за документальное обеспечение агентов, а это означает, что перебежчик пользовался у немцев значительным доверием. Как он завоевал его — остается неясным, поскольку для этого Якушев должен был предпринять нечто экстраординарное. На этой стадии войны перебегавшие к противнику командиры Красной Армии часто являлись подставами советской контрразведки, о чем немцы не могли не догадываться. Не исключено, что Якушев в плену рассказал о «Союзе русских офицеров» и дал СД выход на Загладина и других участников (или «участников») этой подпольной антисоветской организации, что и в самом деле могло надежно послужить укреплению доверия немцев к нему.

Примечательно, что перед заброской Таврина в советский тыл немцы не давали ему явки к Загладину и Палкину, террорист неофициально получил их от скромного работника-документалиста, который к тому же настоял на фиксации агентом этих фамилий на бумаге. Нам уже никогда не установить, доложил ли Таврин об этом руководству (а теоретически он должен был поступить именно так, тем более что все это вообще могло оказаться проверкой). И мы равным образом никогда уже не узнаем, чем в действительности в данном случае руководствовался Якушев. Выполнял ли он задание немцев по проверке агента? Не исключено. Стремился ли он вести свою, отдельную игру? Маловероятно, поскольку Якушев не мог не понимать, что полученное Тавриным задание практически не оставляет ему шансов выжить или избежать захвата. В случае гибели агента все старания были бы бесполезны, в случае задержания и допросов — гарантированно вели к провалу организации. Но мог быть и еще один, самый вероятный с точки зрения логики вариант. Если Якушев являлся советским агентом и узнал о важности задания Таврина в Москве, то он мог попытаться навести его на засады у Палкина и Загладина. Возможна вариация этой версии. Не исключено, что Якушев остался без связи с Центром, и тогда гарантированный провал Таврина почти наверняка обеспечивал на допросах в советской контрразведке рассказ о нем. Собственно, именно последнее и произошло в действительности. Кроме того, вспомним о недочетах в документальном обеспечении агентов, в особенности о странностях с командировочным удостоверением младшего лейтенанта Шиловой. Допущенные в документах ошибки могли послужить ясным сигналом для контрразведчиков и привести к аресту агентов. Эти действия Якушева весьма напоминают аналогичные поступки других советских агентов или просто честных патриотов в разведорганах противника. Все перечисленное дает основания заподозрить, что Якушев являлся советским агентом в «Цеппелине» и с огромным риском для себя пытался пресечь будущий теракт, а возможно, провалить еще и других агентов. Однако если останавливаться на такой версии, то неизбежно появляется необходимость объяснения странного факта отсутствия у немцев системы перепроверки подготовленных Якушевым документов, неточности и промахи в которых выявились бы сразу же даже при поверхностном контрольном осмотре. В целом и эта фигура, и непонятное доверие «Цеппелина» к его работе заслуживают отдельного изучения.

Отметим еще некоторые особенности «дела Таврина». В опубликованных выдержках из него отсутствуют трофейные документы, что, впрочем, объяснимо, поскольку архивы «Цеппелина» попали в СССР далеко не полностью. Однако в ряде публикаций, тем не менее, проскальзывают ссылки на некое захваченное досье Таврина и цитируются выдержки из него. Все это весьма странно и вызывает серьезные сомнения в аутентичности этих цитат, поскольку прошедшие с момента поимки террористов семь десятилетий, казалось бы, напрочь лишили всякого смысла сокрытие документов. Однако их упрямо не обнародуют, и это заставляет серьезно задуматься над возможной фальсификацией, тем более что многочисленные авторы, как мы видели, неоднократно преподносили читателям заведомо ложные сведения. Эти прискорбные факты заставляют сомневаться и во всем остальном.

Из-за позиции ФСБ, продолжающей секретить дело, нам неизвестен полный список лиц, допрошенных в рамках его расследования. Однако благодаря публикации «Заключения об отказе в реабилитации по уголовному делу в отношении Шило (он же Таврин) П.И. и Шиловой (она же Адамчик) Л.Я.» мы точно знаем, чьи свидетельские показания были сочтены достаточно важными для включения в обвинительное заключение. И этот список весьма настораживает, поскольку в нем почти полностью отсутствуют свидетельские показания арестованных бывших германских агентов и офицеров СД, знакомых и сослуживцев Таврина. Допросу подверглись бывший сотрудник «Цеппелина» Александр Джон и Г. Н. Жиленков, а также двое совершенно второстепенных Н. М. Авдеев и Р. А. Корнеева (наверняка допрашивались и иные люди, но их показания оказались недостаточно серьезными для включения в обвинительное заключение). Любопытно, что объем этих показаний крайне невелик и свидетельствует о том, что ничего существенного они не сообщили. В самом деле, два протокола допроса Жиленкова уместились на 7 и 1 странице соответственно, Джона — на 2 страницах, Авдеева — на 4 страницах и два допроса Корнеевой — на 4 и 1 странице. Зато дело изобилует протоколами допросов Таврина, в которых он обстоятельно сообщает о вещах, явно ему не знакомых, таких, например, как организация боепитания в частях РОА, в которой агент не провел ни одного дня. Однако сообразительный подследственный прекрасно познакомился с этой сферой деятельности еще в период своей службы в Красной Армии и без труда переносил свои знания на почву, требующуюся следователю. В деле много показаний о коллаборационистах, похоже, самому Таврину незнакомых, поскольку протоколы этих его допросов однообразны и написаны явно под диктовку. Этот метод не нов, и потому удивлять не должен. Конечно, с точки зрения изобличения подследственного как агента германской разведки никакие свидетельства следователю и не требовались: достаточно было его собственных показаний, найденного специального снаряжения и ответов СД на радиоигру с ней. Следует также признать, что в рядовых делах крайне редко использовались такие следственные действия, как допросы свидетелей, очные ставки или опознание. Однако по уровню полученного задания Шило-Таврин — это не какой-нибудь мелкий агент абвера или «Цеппелина», отношение к нему было абсолютно другим, о чем свидетельствует хотя бы заметная аккуратность в оформлении уголовного дела, редко свойственная послевоенным следователям. Но, судя по всему, в следственном отделе 2-го главка МГБ, вероятно, по указанию руководства, предпочли не углубляться в детали.

Уровень следствия можно оценить по ряду мелких, но вполне показательных деталей. Например, по фразе о том, что вербовка Таврина в «Цеппелин» состоялась в Берлине, в главном управлении гестапо, что совершенно невозможно. Если бы обвинительное заключение (о котором мы можем с уверенностью судить по тексту заключения ГВП РФ) писалось до войны или хотя бы в ее первые месяцы, когда многие следователи искренно полагали, что гестапо занимается всеми видами разведывательных операций, это было бы объяснимо и простительно. Но после 1945 года, после вскрытия всей системы германских спецслужб, подобные провалы свидетельствуют исключительно о халатном отношении следователя и попустительстве надзорных инстанций. Судя по заключению ГВП РФ об отказе в реабилитации по уголовному делу от 11 мая 2002 года, в обвинительном заключении фигурирует фраза о том, что через линию фронта подследственный был заброшен с подложными документами на имя Шило (Таврина). Это утверждение не подкреплено абсолютно ничем, нам неизвестен ни один взятый вместе с ним документ, в котором фигурирует фамилия Шило. Огрехи поверхностного следствия налицо, но это не волнует ни военную прокуратуру, ни суд. К примеру, в пункте 116 протокола приобщения к делу вещественных доказательств фигурирует записка с адресом некоего И. Я. Лещева, с которым агент должен был установить связь по прибытии в СССР для проведения подрывной работы. В протоколах допросов, однако, у Таврина спрашивают о проживающем в Кировской области Якове Лещеве, тот соответственно отвечает, но несовпадение имени с инициалами не интересует никого. Это не говоря уже о том, что вменять статью о терроризме Шиловой, на который ее не нацеливали, о котором ей не сообщали и не ставили в известность о задании ее мужа, было просто полным беззаконием.

Лишним доказательством сказанного является явное и очевидное «привязывание» Шило-Таврина к А. А. Власову и в особенности к главному идеологу власовского движения Жиленкову, который 4 августа 1944 года Особым совещанием при НКВД СССР был заочно приговорен к расстрелу. Из приведенных в книге Макарова и Тюрина выдержек из собственноручных показаний подследственного вытекает, что он встречался с бывшим генералом четырежды, что, на первый взгляд, показывает его значимость и опасность. Однако из тех же документов следует, что встречи эти были, мягко говоря, своеобразными, да и неизвестно вдобавок, состоялись ли они в некоторых случаях вообще. В первый раз будущий германский агент якобы увидел Власова при обстоятельствах, не позволяющих квалифицировать это как встречу. Сам Таврин на допросе показал следующее:

«Впервые я встретил Власова в 1942 г. в июле мес (яце) в Лётценской крепости, где содержался ряд генералов и командиров Красной Армии, в том числе и я. После двухнедельного моего пребывания в крепость был привезен как военнопленный генерал-лейтенант Власов, который был также помещен в тот корпус, где находились все военнопленные, но я с ним знаком не был и разговоров в Лётценской крепости с ним не имел»[215].

Более чем своеобразная «встреча». Но неизвестно, была ли в действительности она вообще, ибо Таврин появился в Лётценской крепости 15 июля 1942 года, что подтверждается штампом в трофейной лагерной карте, а вот Власова на сутки привезли туда вовсе не через две недели, а 16 июля, то есть на следующий день. Такое расхождение заставляет усомниться в реальности события.

В начале сентября 1943 года Таврин вторично издалека видел Власова в лагере Зандберг и опять-таки, как сообщает он сам, не подходил к генералу и не разговаривал с ним. По нашему мнению, встречей это также считаться не может. В конце января 1944 года Делле и Жиленков с неким капитаном вермахта якобы привезли Таврина на берлинскую квартиру Власова в Ванзее, где впервые познакомили будущего террориста с генералом, после чего те побеседовали. В следующем месяце он в последний раз видел его в отделении главного штаба люфтваффе в Морицфельде. При этом, судя по всему, никакого общения Таврина с Власовым в тот раз не было, так что информированность агента о руководителе КОНР можно считать чисто символической.

Следует отметить любопытный нюанс: в протоколе допроса мы находим реплику следователя: «Об антисоветской работе изменников Родины ВЛАСОВА и других вы будете подробно допрошены ниже», однако до самого конца документа он об этом так и не вспомнил, хотя, казалось бы, это не могло не интересовать допрашивавшего. В реальности, как видим, не очень интересовало. Зато налицо настойчивые, даже сказать, откровенные попытки привязать к попытке этого покушения Жиленкова. Вот, к примеру, очень примечательный отрывок из протокола допроса Таврина:

«Вопрос: — А какие явки вы получили от ЖИЛЕНКОВА?

Ответ: — ЖИЛЕНКОВ не давал мне явок.

Вопрос: — Вы говорите неправду. Вы переброшены в СССР не только как агент германской разведки, но и как агент так называемого «русского кабинета», о котором вы показывали. ЖИЛЕНКОВ должен был (выделено мною. — И.Л.) снабдить вас соответствующими явками на территории СССР.

Ответ: — Я говорю правду. ЖИЛЕНКОВ не давал мне явок.

Вопрос: — Вы ведете себя неискренно. В ходе допроса вы неоднократно были изобличены следствием во лжи. Учтите, что вам придется показать следствию всю правду о вашей предательской работе в пользу германской разведки и полученных вами заданиях по антисоветской работе в СССР.

Ответ: — Я показал о самом главном. Возможно, я упустил лишь какие-нибудь детали, но я постараюсь восстановить их в памяти и покажу о них дополнительно».

Это лишь один из многочисленных примеров попыток следствия принудить подсудимого дать показания в требуемом русле, зато одна из самых ярких и однозначных. Начинается все с прямого указания на требуемые свидетельства («должен был снабдить вас соответствующими явками»), а после отказа подследственного ему угрожают применением мер воздействия («учтите, что вам придется показать следствию всю правду о… полученных вами заданиях по антисоветской работе в СССР»). Таврин оказался сообразительным и быстро все понял, но с ходу придумать ничего явно не смог, потому сразу начал оправдываться («возможно, я упустил лишь какие-нибудь детали, но я постараюсь восстановить их в памяти и покажу о них дополнительно»). Все доступные нам материалы дела пестрят стремлением следствия представить террориста Таврина агентом не столько СД, сколько «Русского комитета». Вспомним выдержку из этого же протокола:

«…Я сам просил ГРЕЙФЕ дать мне задание по террору, как мне рекомендовал это сделать ЖИЛЕНКОВ. ЖИЛЕНКОВ говорил мне тогда, что это «великая историческая миссия», которую я должен взять на себя. При этом он обещал мне, что после свержения советской власти я займу видное место в России. Это также сыграло роль в моем решении принять от ГРЕЙФЕ задание по террору».

Совершенно ясно, что здравомыслящий агент после 1943 года не мог всерьез рассчитывать ни на победу Германии над СССР, ни (даже в совершенно невероятном случае их победы) на передачу власти немцами русским национальным структурам.

Все сказанное, естественно, не означает, что у автора имеются сомнения в законности и обоснованности осуждения провалившегося агента (в данном случае не учитываю множественные грубые нарушения процессуальных норм как следствием, так и прокуратурой и судом). Высшая мера наказания представляется слишком строгой для его жены, но сам несостоявшийся террорист был настоящим предателем и агентом разведки противника, и хотя он явно не собирался выполнять полученное самоубийственное задание, тем не менее, с повинной не явился, рассчитывая затеряться где-нибудь на бескрайних просторах Советского Союза. Расчет оказался ошибочным.

Однако казнены несостоявшийся террорист и его незаконно обвиненная в терроризме жена были далеко не сразу, следствие по их делу длилось с превышением всех мыслимых и даже немыслимых сроков; с 5 сентября 1944 по 25 декабря 1951 года, то есть свыше семи лет. И при этом с жалким результатом. Если внимательно присмотреться к действиям следствия в отношении всего периода жизни Таврина-Шило до его побега к противнику, зафиксированным в документах дела, легко заметить, что:

1. Личность подследственного качественно не идентифицирована.

2. Не исследованы обстоятельства инкриминировавшихся ему довоенных хищений и растрат.

3. Не исследованы обстоятельства получения подследственным документов на чужую фамилию.

4. Не исследованы обстоятельства побегов подследственного из-под стражи.

5. Не исследованы обстоятельства его пребывания на фронте, не вскрыты факты безобразного ведения учета в 359-й стрелковой дивизии и 1196-м стрелковом полку, а также и в 21-й запасной стрелковой бригаде.

6. Не исследованы обстоятельства перехода Таврина к противнику.

7. Не исследованы причины многочисленных служебных нарушений со стороны Особого отдела 359-й стрелковой дивизии, повлекших побег подозреваемого.

8. Подследственному не вменены в вину растраты, побеги из-под стражи, подлог документов, проживание по подложным документам, двоеженство и ряд других преступлений, в аналогичных случаях всегда присовокуплявшихся к основному обвинению.

Если подытожить все сказанное, становится очевидным, что, судя по доступным нам документам, следствие по перечисленным линиям невозможно даже назвать поверхностным, в этой части оно просто фактически не велось. А между тем в аналогичных случаях все осужденные за измену Родине лица с довоенным криминальным стажем выводились на суд с указанием отягчающих обстоятельств, как рецидивисты или лица с уголовным прошлым, подчеркивался их негативный моральный облик. В случае же с Шило-Тавриным не были доказаны его побеги из-под стражи (ибо, скорее всего, таковых просто не было), ему не вменялись в вину и даже не упоминались ни хищения, ни подлоги. Однако в материалах дела невозможно отыскать и опровержение этой части показаний подследственного. Похоже, совершенно не заинтересовали перечисленные вопросы и суд. Конечно, закрытость материалов дела для независимых исследователей не позволяет вынести окончательное заключение об отсутствии в нем перечисленных материалов. Но, если они там есть, то уже давно пора опровергнуть обвинения в поверхностности следствия и предъявить общественности доказательства его тщательности. Тем не менее это не делается, и никакие комментарии по данному поводу официальными инстанциями не даются, вместо них периодически вбрасываются отвлекающие и дезинформирующие сведения, наподобие учебы Таврина в несуществовавшем юридическом институте.

Следствие располагало достаточным временем для отыскания доказательств всего перечисленного, и отсутствие таковых в обвинительном заключении и приговоре доказывает лишь то, что установить их не представилось возможным. Или же, что также вероятно, никто и не собирался прояснять факты из прошлого Таврина-Шило по той вполне веской причине, что они были прекрасно известны без всяких разыскных мероприятий. В этом случае поведение следствия и суда становится объяснимым. В самом деле, зачем тратить массу времени и сил для выяснения фактов и обстоятельств не просто давно известных, а смоделированных самим НКВД в рамках ввода агента в операцию или же надиктованных ему на допросах в НКГБ/МГБ? В этом случае на всех этапах предвоенной и военной биографии Таврина-Шило выявить можно было разве что собственные недоработки.

Необходимо подумать и о том, отчего следствие длилось столь долго? Вспомним, что в рассматриваемый период действовала статья 446 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР в редакции 1923 года, обязывавшая рассматривать дела о «центральном терроре» в исключительном порядке и заканчивать их в срок не более 10 дней. Это не говоря даже о требованиях статьи 116 того же кодекса, предписывавшей заканчивать предварительное следствие в течение двух месяцев со дня объявления подозреваемому лицу постановления о привлечении его в качестве обвиняемого. В процессуальном отношении ничто не мешало соблюсти этот срок, поскольку и вещественные доказательства, и признание самих подсудимых были налицо. Они оба отрицали намерение совершить террористический акт, но Таврин признавал факты получения им соответствующего задания и прохождения специальной подготовки, с ним вопрос был полностью ясен. Шилова признавала работу на германскую разведку, хотя и отказывалась признать, что была в курсе содержания задания своего мужа. Теоретически осуждение их не представляло никаких сложностей, если не углубляться в детали. Что же так существенно продлило им жизнь?

На первом этапе отсрочка была ясной и понятной, достаточно часто встречавшейся в практике советской контрразведки в годы войны. Шило-Таврин и Шилова дали согласие на радиоигру, для которой, естественно, они были нужны живыми и дееспособными. В таких случаях с агентами заключались соглашения, в основном вербальные, и производство предварительного следствия по их делам приостанавливалось по оперативным соображениям. Заметим, приостанавливалось, а не прекращалось. Такой юридический ход позволял решить сразу две проблемы. Во-первых, агенты понимали, что должны служить не за страх, а за совесть, поскольку следствие можно восстановить в любой момент, и приостановление действий следственных никоим образом не означает прекращение действий разыскных. С другой стороны, это позволяло формально соблюсти процессуальные сроки по расследованию уголовных дел. При проведении радиоигр никто не мог предсказать дальнейшее поведение агентов, случалось всякое, поэтому предоставляемые им гарантии сохранения жизни носили условный характер. В следственных делах появлялась запись стандартного содержания, например, такая:

«По указанию зам. министра госбезопасности СССР следственное дело на… (фамилия опущена в соответствии с обещанием, данным автором сотрудникам архива. — И. Л.) 18 мая 1948 года по оперативным соображениям было приостановлено, а сама она из-под стражи освобождена»[216].

Инструкция по организации и проведению радиоигр

Окончательное решение принималось лишь после завершения радиоигры, при этом учитывалось стремление двойников быть полезными контрразведке, степень их откровенности, инициативность и ряд других факторов. Нормативные документы по ведению этих оперативных мероприятий издавались с расчетом исключения возможности ухода от возмездия действительно опасных преступников. Теоретически агентов полагалось перевербовывать только при соблюдении пяти обязательных условий:

1. Явка с повинной должна быть действительно добровольной, а не вынужденной или запланированной по легенде.

2. Агент дал подробные показания о себе и о других агентах.

3. Показания агента не вызвали сомнений.

4. При допросах других агентов не выявилась его изменническая деятельность в лагерях, разведшколе или на оккупированной территории.

5. Агент переброшен через фронт не ранее чем за 2–3 месяца до явки с повинной и имеет хорошую зрительную память.

При невыполнении хотя бы одного из перечисленных условий после допроса агенты передавались военным трибуналам для вынесения приговора. Безусловно, в особо ответственных ситуациях, суливших серьезные оперативные выгоды, иногда поступали иначе. Как видим, в случае с Тавриным пункт 3 не выполнялся, о чем вспоминает в своей книге и Тарасов. Однако данная ситуация была и в самом деле исключительной, и на это следовало закрыть глаза. Показания арестованного агента относительно полученного им в «Цеппелине» задания с учетом масштаба объектов покушения нельзя было не то что проигнорировать, но даже воспринимать скептически. Все сомнения следовало отложить на будущее. Ведь в пользу серьезности намерений немцев говорило буквально все: и необычные компоненты экипировки агента, и уникальность доставившего Таврина и Шилову самолета, и совпадение некоторых сообщенных ими на допросах деталей с общей обстановкой. Это сейчас мы можем спокойно и непредвзято оценивать достоверность показаний, неторопливо высказывать критические мнения о подготовке и оснащении агентов, негативно отзываться о плане покушения. А в сентябре 1944 года прямой обязанностью органов госбезопасности являлось стремительное и даже, возможно, неадекватное реагирование на обозначившуюся угрозу жизни Верховного Главнокомандующего и еще трех высших лиц из советской иерархии. И такая реакция действительно последовала, как видно из совершенно экстраординарных мер безопасности в форме разыскных и заградительных мероприятий, предпринятых в Москве и ее окрестностях в ожидании второй или даже третьей групп террористов, поскольку никто не мог гарантировать, что СД не продублировала первую пару агентов-боевиков.

Перевербованный агент-радист и его контролер во время сеанса связи

Вопрос о прегрешениях Таврина-Шило следовало решать позже, задача обеспечения безопасности высшего руководства страны, составным элементом которой должна была стать радиоигра, имела безусловный приоритет. Решение это было на тот момент правильным и своевременным. И уж, безусловно, невзирая на некоторое несоответствие данного случая канонам начала радиоигр, использование пойманного агента для предотвращения покушения было абсолютно оправданным. Но для его осуществления, как мы помним, требовалось временно приостановить следствие и дать агентам хотя бы призрачные надежды на сохранение их жизней. Впрочем, в ходе радиоигры остановились только действия, имевшие процессуальное значение, а расследование продолжалось на оперативно-разыскном уровне. Конечно, в этой ситуации допросы Таврина в качестве обвиняемого были юридически ничтожны и теоретически не могли быть приняты во внимание будущим судом, но в те далекие годы это можно было смело проигнорировать.

Использовавшиеся в радиоиграх перевербованные агенты давали письменное согласие на сотрудничество с советской контрразведкой, в котором отмечался его добровольный характер, а также обязанность добросовестно выполнять поручения и хранить все в строжайшей тайне. Агент письменно подтверждал, что понимает последствия разглашения секретной информации, попыток обмана и особенно предупреждения германской стороны о проводимой радиоигре, вплоть до ВМН. И нигде, ни в одном документе, спецслужбы не обещали агенту сохранение жизни. Устно его информировали о том, что решение будет принимать суд, который, безусловно, учтет искреннее и добровольное сотрудничество с контрразведкой как смягчающее обстоятельство.

Для перевербованных агентов практически всегда это оказывалось очень полезным. При условии их добросовестного и честного сотрудничества некоторые из них избежали даже уголовного преследования или наказания, связанного с лишением свободы. Известны случаи, когда по итогам операции двойникам вручались государственные награды. При изучении архивных документов по данному контингенту в их следственных делах нередко присутствуют записи такого содержания:

«14 февраля 1956 года Постановлением военного прокурора отдела ГВП уголовное дело на … (фамилия опущена в соответствии с обещанием, данным автором сотрудникам архива. — И.Л.) на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 17 сентября 1955 года было прекращено»[217].

Ни один из таких двойников не был казнен, за исключением, разумеется, двурушников или трусов. Никто, кроме описываемой пары, которую после лихорадки начального этапа следствия контрразведчики даже не рассматривали как серьезных агентов. Трудно сказать, с какого момента чекисты убедились, что Шило-Таврин является, так сказать, дутым, фальшивым террористом. Однако отсутствие рвения в ведении следствия, что ясно видно из материалов дела, было несомненным. А поскольку покушение на Сталина было не тем случаем, по которому следователю простили бы халатность или пассивность, следует констатировать, что легковесность и поверхностность задания агентов для контрразведчиков были очевидны.

Но это не оказало ни малейшего воздействия на ход радиоигры через агентурный передатчик «Туман» (первоначально «Семейка») с использованием перевербованных агентов-террористов. Впрочем, при детальном рассмотрении радиограмм, которыми обменивались противники, становятся очевидными как формальный характер ее проведения с советской стороны, так и понимание сути происходивших событий — с немецкой. Из материалов дела литер «Э» № 308 видно, что агентурный передатчик с позывными «350», как обозначался в «Цеппелине» Таврин, появился в эфире 27 сентября 1944 года. Естественно, под контролем «СМЕРШа». Столь длительная задержка должна была неминуемо насторожить немцев. Скорее всего, именно так и произошло, и радиоигра оказалась скомпрометированной с самого начала. Теоретически Шилова вообще не должна была без надобности появляться в эфире, но если бы она и вышла, то в самые ближайшие после высадки сутки-двое с докладом о благополучном прибытии, после чего ей следовало затаиться и не выходить на связь без серьезной надобности. О компрометации игры можно с уверенностью утверждать еще по одной причине. Как сообщают В. Макаров и А. Тюрин, в материалах имеется упоминание об условном сигнале о провале, известном только Таврину, но не радистке. Контрразведчики выяснили этот факт лишь некоторое время спустя, да и то, по их мнению, фигурант отказался полностью раскрыть его. Естественно, ни о какой настоящей радиоигре в этих условиях говорить было нельзя.

Однако в «СМЕРШе» почему-то не приняли во внимание задержку и решили «оживить» рацию агентурной пары спустя 22 дня после приземления «Арадо». Безрезультатные вызовы длились до 10 октября, когда Шилова впервые услышала ответ германского разведцентра. Однако советская контрразведка на протяжении еще 10 дней сознательно имитировала отсутствие слышимости для придания своему мероприятию правдоподобности. Трудно понять смысл такого решения, но все это зафиксировано в дневнике работы радиостанции «Туман». После этого радиообмен стал относительно регулярным. Его содержание наверняка сильно разочаровывало советскую контрразведку, хотя ни один из ее работников на протяжении более полувека так никогда в этом и не признался. При этом даже беглый анализ содержания полученных из «Цеппелина» радиограмм не оставляет сомнений в том, что немцы раскрыли замысел «СМЕРШа» и решили подыграть ему, то ли в стремлении продлить жизнь своих агентов, то ли вообще по свойственной любому разведчику привычке попытаться самому ввести противника в заблуждение.

Сомнений в этом быть не может. Каждый здравомыслящий руководитель разведоргана или оперативный офицер знает, что самым уязвимым местом любой резидентуры являются ее каналы связи. Если бы в СД всерьез ожидали, что террористическая акция может оказаться успешной, то они как зеницу ока должны были бы беречь агентов и запрещать им выходить в эфир без крайней необходимости. Вместо этого 21 октября 1944 года «Цеппелин» интересуется положением Таврина и Шиловой, 29 октября — более чем через полтора месяца после высадки! — в двух радиограммах запрашивает их о судьбе самолета и экипажа и предлагает ограничить исходящие тексты 50 знаками, 2 ноября требует указать адрес места проживания агентов. Последнее запрашивалось в ответ на, очевидно, плохо принятое сообщение агентов от 26 октября. Теоретически такую информацию вообще нежелательно отправлять в эфир, даже шифром. 6 ноября приходит радиограмма с просьбой регулярно сообщать о положении в Кремле и в особенности о взаимоотношениях Сталина и Тимошенко. Это более чем странно. Во-первых, агенты ясно сообщили, что ожидаемые контакты в Кремле ими так и не установлены, поэтому искомые сведения взять было просто негде. Во-вторых, трудно поверить, что немцы не знали о резком снижении роли С. К. Тимошенко и о том, что он уже не представляет собой фигуру первостепенной важности в Красной Армии. Соответственно их вряд ли могли интересовать перипетии взаимоотношений Сталина с третьестепенным на описываемый период времени военачальником. 7 декабря немцы формулируют две задачи террористов: прочно обосноваться в Москве (как будто те не должны были сами понимать необходимость этого) и информировать о положении в советской столице (прекрасный способ подставить Шилову под пеленгацию…). В этот же период «Цеппелин» неоднократно запрашивал агентов об обстоятельствах и месте аварийной посадки «Арадо». Две радиограммы, отправленные 13 декабря, информируют Шилову, что с ее родственниками все в порядке (это при том, что Псковская область была оставлена вермахтом в июле — впрочем, не исключено, что эти родственники могли уйти с отступавшими немцами), а также содержат вопросы о том, что говорят в народе о генерале Власове, могут ли агенты отыскать выход на возглавляемый генералом Зайдлицем комитет «Свободная Германия»[218], что слышно о Сталине (очень странный и неконкретный вопрос! Что именно ожидали услышать в СД?) и почему не установлен контакт с работниками Московского Кремля (при этом предыдущий вопрос выглядит вообще совершенной бессмыслицей). Ответы на эти запросы были отправлены 23 декабря, после чего наступил долгий, совершенно недопустимый для радиоигры перерыв в связи до 19 января 1945 года. За это время был заменен куратор радиоигры. С 3 января вместо старшего оперуполномоченного 3-го отдела ГУКР «СМЕРШ» майора Фролова им стал майор из того же отдела Г. Ф. Григоренко, будущий генерал-полковник и заместитель председателя КГБ СССР. Причины такого перерыва неизвестны, но их экстраординарность не подлежит сомнению, ибо допускать подобные вещи в радиоиграх категорически нельзя.

Старший оперуполномоченный 3-го отдела ГУКР «СМЕРШ» НКО майор Г. Ф. Григоренко

Можно с почти стопроцентной уверенностью заключить, что затянувшаяся пауза была вызвана не сменой оперработника, да и вообще не проблемами с оперативным персоналом. Ресурсы «СМЕРШа» были достаточно велики для того, чтобы при малейшем сбое немедленно назначить нового куратора игры. Возможно, Фролова как раз сменили на Григоренко из-за какого-то допущенного им промаха, повлекшего эту необъяснимую паузу. Совершенно очевидно, что перерыв был связан с некими проблемами работавшей на ключе радистки. Мы можем лишь догадываться о том, в чем они заключались: в тяжелой болезни, в нервном срыве, в отказе работать? Неизвестно.

При следующем выходе агентов в эфир была предпринята довольно неуклюжая, на взгляд автора, попытка объяснить «Цеппелину» столь длительное радиомолчание. Таврин сообщил, что по личным делам выезжал на Урал (весьма странно для военного времени с жестким контролем перемещений граждан по стране) и намеревался предупредить об этом руководство, однако якобы ввиду неспособности радистки сделать это не смог. Трудно поверить, что немцев могли не насторожить странный несанкционированный выезд агента через половину страны по собственной надобности, а также непонятная почти месячная неспособность радистки связаться с «Цеппелином» и сообщить об этом, хотя раньше никаких особенных сложностей у нее в этом вопросе не возникало. Думается, вкупе с целым «букетом» других странностей это не оставило у противника сомнений в работе агента под контролем советской контрразведки. Как обычно практиковалось в подобных случаях, «Цеппелин» не стал показывать противнику понимание ситуации, чтобы возможно дольше продлить жизнь своих агентов и сохранить возможность продвигать по этому каналу дезинформацию. Похоже, что на данном этапе радиоигра уже была скомпрометирована с обеих сторон. В «Цеппелине» в общих чертах понимали, что происходит, но поддерживали легенду, причем не только по указанной причине, но и ради замечательной возможности красиво отчитаться перед Берлином. А в Москве также демонстрировали руководству свою важность и нужность. Все делали вид, что не понимают реального положения дел, все были крайне довольны.

Однако все же все три принятые на передатчик Шиловой последующие радиограммы носят явно проверочный характер. В первой из них содержалось предупреждение об истечении срока хранения запала мины (о чем агентов не мешало бы поставить в известность еще на стадии подготовки), о необходимости уничтожить ее и доложить об этом (опять бессмысленное требование рискованного выхода в эфир по совершенно надуманному поводу). Вероятно, радиограмма составлялась и направлялась ради содержавшегося в ней вопроса о том, хотят ли агенты «для взаимной поддержки» связаться с находящейся неподалеку другой группой германских агентов. Вопрос явно проверочный, в «СМЕРШе» это прекрасно понимают и аккуратно уклоняются от выражения согласия, передавая ответственность за принятие положительного решения «Цеппелину». Как и следовало ожидать, более эта тема не возникала. Во второй радиограмме немцы запросили, может ли Таврин установить адреса и степень свободы членов комитета «Свободная Германия», и предупредили, что газетные сообщения об этой организации пересказывать нет необходимости. Совершенно непонятной выглядит и третья радиограмма, содержавшая вопрос о том, соответствует ли курс новых чешских крон соотношению 5,5 за 1 рубль. Не подлежит сомнению, что эти кроны в СССР не попадали, их курс в отсутствие валютного рынка не мог быть вообще никаким, равно как и то, что нагружать агентов-террористов такими заданиями опасно и бессмысленно. Единственное возможное объяснение этого заключается в том, что данная фраза или какие-то ее элементы являлись проверочными или содержали иной условный сигнал, который Таврин не пожелал раскрыть, а контрразведчики не смогли выявить. Если это так, то следует признать, что «Цеппелин» под самым носом у «СМЕРШа» передал агенту некое условное сообщение. Иначе понять смысл вопроса германской разведки о хождении в столице Советского Союза иностранной валюты, к тому же эмитируемой Национальным банком Богемии и Моравии, то есть в государстве, с которым СССР находился в состоянии войны, невозможно.

31 января 1945 года в «Цеппелин» ушла весьма странная радиограмма. Устами Таврина «СМЕРШ» буквально верноподданнически заверял немцев:

«Краус. В час тяжелых испытаний заверяю в преданности делу. Что бы ни случилось, буду добиваться выполнения поставленных мне задач и жить надеждой победы. Прошу передать приветы и лучшие пожелания всем друзьям по борьбе. Петр»[219].

Помимо необъяснимого открытого обращения к Краусу по фамилии, грубо нарушавшего требования конспирации, помимо подписи «Петр» вместо согласованной «Л. П.», радиограмма вообще является весьма странной. Трудно сказать, чем руководствовались контрразведчики при составлении такого текста. Ожидать, что немцы поверят в подобные клятвенные заверения агента, завербованного вовсе не на идеологической основе, да еще и во время явного заката рейха, не приходилось. В такие периоды агенты обычно работают из-под палки и не хранят верность своему разведоргану, а изыскивают малейшую возможность ускользнуть из-под его контроля и затеряться, чтобы избежать весьма вероятного провала и соответствующего наказания. Вероятно, именно поэтому в «Цеппелине» никаких эмоций по этому поводу, более приличествующему для митинга или партийного собрания, не проявили. Очередная радиограмма немцев просто предлагала Таврину и Шиловой нумеровать исходящие радиограммы по порядку в каждом месяце и устанавливала коды некоей «сброски»: 445, если она будет производиться в день связи, и 416 — если нет. На вопрос о том, что имеется в виду под сбросками, «Цеппелин» 15 февраля разъяснил, что имелись в виду возможные доставки по воздуху снабжения для агентов. Все это было шито белыми нитками. Никакие условия сброса не указывались, поэтому принять такой груз не было никакой возможности, да и отправлять его «вслепую» никто бы в СД не стал. 7 февраля немцы отправили совершенно «пустую» радиограмму с воодушевляющими фразами и вторую, с расписанием передач радиостанции Комитета освобождения народов России. Казалось, в «Цеппелине» уже поставили крест на планах операции, а скорее, на планах введения советской контрразведки в заблуждение относительно сохранения в тайне от немцев факта радиоигры, и потому в «СМЕРШе» решили активизировать ее. В СД ушло сообщение о том, что Таврину удалось познакомиться с женщиной-врачом, имеющей знакомых в кремлевской больнице. После этого руководство «Цеппелина», поняв, что агенты пока живы, 5 марта отправило на рацию Шиловой оборванное сообщение с вопросами о том, где находятся агенты (!) и как устроилась Лидия. Через четыре дня оно было повторено, на этот раз пришла и концовка с вопросом о шансах на выполнение планов. Невозможно поверить, чтобы в «Цеппелине» рассчитывали на такую добросовестность и преданность своих агентов, маскирующий характер этой радиограммы виден буквально невооруженным глазом.

Данное сообщение стало последним, принятым Шиловой от СД. Она выходила в эфир еще в течение целого месяца, но связь не устанавливалась.

При анализе содержания радиограмм «Цеппелина» становится очевидным, что на протяжении всего периода радиообмена немцы воодушевляли свою мини-резидентуру, но не более того, а также настойчиво пытались выяснить судьбу пропавшего экипажа «Арадо» и обстоятельства его крушения. Ни один новый агент не был направлен на связь, ни один тайник для них не закладывался, никаких адресов и явок немцы не давали. В общем, «Руссланд Норд» вел себя именно так, как ведут все разведслужбы мира, когда выявляют работу своих агентов под контролем противника, но в попытках продлить их жизни изображают полное доверие к радиообмену и одновременно не раскрывают свои секреты. При этом изначально было совершенно понятно, что едва-едва обученная работе на ключе и спотыкавшаяся чуть ли не на каждой второй группе Шилова не смогла бы безнаказанно пребывать в эфире весь остаток 1944 и весну 1945 года. В СД прекрасно помнили и о неудовлетворительной подготовке агента, и о его эффектной, но не эффективной экипировке, и о частых успехах советской радиоконтрразведки. Немцы фактически отправляли Таврина и Шилову на заклание, они явно ожидали появления передатчика «350» в эфире под контролем советской стороны.

Начальник 3-го (разыскного) отдела 3-го Главного управления МГБ СССР полковник В. Н. Пуминов, утвердивший постановление о списании дела «Э» № 308 в архив

Как ни прискорбно, следует констатировать, что радиоигра через передатчик «Туман» фактически провалилась, в ее ходе «СМЕРШ» не достиг ни одного позитивного для себя результата. Правда, позднее контрразведчики упирали на то, что «Туман» оказался успешным, поскольку создавал у «Цеппелина» ложное представление о продолжении миссии боевиков и тем самым удерживал его от заброски новых террористов. Предположение хотя и не лишено некоторого резона, но, увы, было сделано уже в спокойные послевоенные годы и потому является всего лишь пропагандистским ходом. А в деле радиоигры никакие подобные намерения не зафиксированы, ее цели стандартно формулировались как вызов на нашу сторону германской агентуры с последующими арестами, а также выявление явок других германских агентов. Впрочем, в войне разведок неудача радиоигры была делом обыденным, причиной для упреков она никоим образом служить не может. Главное заключалось в том, что особо опасный террорист был арестован, пусть и не контрразведкой, а милицией, а успехи в радиоигре могли стать приятным, но не обязательным дополнением к первой победе.

Заместитель министра госбезопасности СССР генерал-лейтенант Н. Н. Селивановский, распорядившийся о прекращении радиоигры с участием Таврина и Шиловой

В общем, «Туман» следовало заканчивать, в особенности после получения фактически прощальной радиограммы от Крауса от 7 февраля. Конечно, дежурство в эфире нельзя было снимать после 9 мая 1945 года, на всякий случай его нужно было сохранить в течение хотя бы нескольких месяцев, возможно, полугода. Пусть целого года, хотя трудно было предположить, что случайно сохранившийся законспирированный центр СД может ожидать от агента-радиста в Москве столь долгого регулярного прослушивания оговоренных частот. Но, согласно записке 3-го отдела 3-го Главного управления (военная контрразведка) МГБ СССР, дело № 308 было сдано в архив лишь 20 марта 1948 года! Правда, из фотокопии постановления об этом видно, что готовилось оно еще в ноябре 1947 года, и неизвестно, по какой причине произошла пятимесячная задержка.

Кого рассчитывали услышать контрразведчики МГБ на агентурной станции «Туман»? Вопрос риторический. Конечно же, после нескольких месяцев ожидания — уже никого. Операция подлежала прекращению, а вот судьбу задействованных в ней Таврина и Шиловой следовало решать. По ряду свидетельств, в послевоенный период они успешно использовались в качестве опознавателей, но к радиоигре все это уже не имело никакого отношения. С юридической точки зрения не позднее весны 1946 года ее следовало прекращать, а следствие по делу Таврина-Шило и Шиловой — возобновлять с учетом новых обстоятельств, а именно их активного и добросовестного участия в радиоигре. Министерство государственной безопасности СССР должно было закончить его и подготовить в инстанции справку о содействии подследственных оперативным мероприятиям контрразведки с просьбой учесть ее при назначении наказания. Но, конечно, именно в данном случае это было невозможно. Ни генерал-полковник Абакумов, ни кто-либо из его заместителей никогда и ни при каких обстоятельствах не рискнули бы ходатайствовать об амнистии или даже об облегчении участи людей, обвинявшихся в подготовке покушения на самого Сталина, пусть даже оно и было всего лишь фикцией СД. А без такого документа суд гарантированно вынес бы Таврину и Шиловой смертный приговор. Думается, именно поэтому МГБ так долго не прекращало числить «Туман» в разряде действующих передатчиков, хотя никакой оперативной необходимости в этом давно уже не было. Судя по всему, для контрразведчиков это оставалось единственным безопасным способом продлить жизнь перевербованным агентам, которые на протяжении длительного времени честно старались быть полезными.

«№ 35»

Однако бесконечно долго никакую радиоигру, а тем более радиоигру с давно побежденным противником длить невозможно. И потому дело «Э» № 308 в итоге отправилось в хранилище, хотя как минимум на два с половиной года позже, чем следовало. Но за этим не последовал очередной полагавшийся по закону шаг. Приостановленное следствие Таврину-Шило и Шиловой все еще не возобновлялось, они продолжали пребывать в боксе 1-го корпуса внутренней тюрьмы МГБ, причем, в нарушение всех уголовно-процессуальных норм, без приговора, да и без имен, как заключенные «№ 35» и «№ 22». Впрочем, последнее в данном заведении было не уникальным явлением, а общей практикой.

«№ 22»

По мнению автора, это происходило по причине того, что контрразведчики чувствовали некую моральную обязанность продлить жизнь двойников, хотя бы и в тюрьме. Не стоит полагать, что оперативные офицеры не знакомы с таким понятием, даже по отношению к бывшим вражеским агентам. Порядочный контрразведчик всегда помнит, что перевербованный им двойник, если, конечно, он добросовестно выполняет все взятые на себя обязательства и не имеет уж очень «грязного» послужного списка, работает на него, на его ведомство, на его государство, и тем самым подпадает в некоторой степени под его покровительство.

Возможно, чекисты также скрупулезно выполняли некие данные ранее Таврину обещания, но об этом мы уже, скорее всего, никогда не узнаем. Не исключено, что Абакумов — единственный по рангу человек, который мог это осуществить — решил спасти супругов и додержать в тюрьме до изменения обстановки, а именно до периода после смерти старевшего Сталина, после чего отношение к ситуации могло стать принципиально другим.

Любопытно, что в период нахождения Таврина и Шиловой в тюрьме существовал промежуток времени, в который им было бы выгодно предстать перед судом и отделаться куда легче, нежели это произошло в реальности. 26 мая 1947 года Президиум Верховного Совета СССР принял Указ «Об отмене смертной казни», в соответствии с которым высшая мера наказания в мирное время отменялась и заменялась лишением свободы на срок до 25 лет. Такое либеральное правовое поле просуществовало до 12 января 1950 года, когда новый Указ Президиума Верховного Совета СССР разрешил применять ВМН к изменникам Родины, шпионам и подрывникам-диверсантам. Гипотетическая лазейка для сохранения жизни Таврина и Шиловой захлопнулась. Вероятно, это не слишком смущало тех, кто тихо и незаметно продолжал продлевать жизнь заключенным «№ 35» и «№ 22».

Однако в расчеты чекистов вмешался непредвиденный фактор, а именно опала и арест 12 июля 1951 года бывшего министра МГБ, который сам стал заключенным «№ 15». После этого следствие, как положено, занялось установлением его связей. Естественно, до обитателей внутренней тюрьмы министерства дело дошло далеко не сразу, но они не избежали этой участи. Новый министр государственной безопасности Семен Денисович Игнатьев принял дела 9 августа 1951 года и продолжил начатую им еще в период работы в ЦК ВКП (б) проверку министерства.

Министр госбезопасности СССР С. Д. Игнатьев

Преемник Абакумова не являлся карьерным чекистом: с 1922 года он пребывал вначале на комсомольской, затем на профсоюзной, а с 1935 года на партийной работе. После окончания Промакадемии Игнатьев был взят на работу в аппарат ЦК ВКП(б), возглавлял сначала Бурят-Монгольский, а затем Башкирский областные комитеты партии. В 1946 году он перешел на принципиально новый уровень иерархии: вернулся в центральный аппарат ВКП (б), где стал первым заместителем начальника Управления по проверке кадров, а потом последовательно работал секретарем ЦК КП(б) БССР по сельскому хозяйству и заготовкам, возглавлял бюро ЦК ВКП(б) по Узбекистану, а в 1950 году стал заведующим отделом партийных, профсоюзных и комсомольских кадров ЦК ВКП(б).

В МГБ СССР прошли массовые аресты сотрудников, включая трех заместителей министра (Е. П. Питовранова, Н. Н. Селивановского и Н. А. Королева), а потом расследование пошло дальше, вглубь и вширь.

Думается, заключенные «№ 35» и «№ 22» попали в поле зрения уполномоченных на это лиц примерно к концу осени, хотя, возможно, и раньше. Однако у нового руководства госбезопасности в тот период дел было крайне много: проверка и перетряска кадров, «сионистский заговор в МГБ», разбор итогов «ленинградского дела», «дело врачей» и прочие важные и срочные масштабные проблемы не позволяли обратить внимание на каких-то бывших агентов «Цеппелина». Любопытно, что теоретически они подлежали освобождению из-под стражи! Статья 6 УПК РСФСР обязывала каждого судью и каждого прокурора, обнаружившего в пределах своего участка или района содержание кого-либо под стражей свыше срока, установленного законом или судебным приговором, немедленно освободить такого человека, вне зависимости от совершенных им деяний. Понятно, что в данном случае это положение воспринималось как курьез, и периодически посещавшие внутреннюю тюрьму МГБ прокуроры даже в мыслях не собирались осуществлять реальный надзор за следствием в органах госбезопасности, особенно в части защиты прав подследственных.

Все это время, как мы помним, следствие по делу фигурантов продолжалось. Весьма странно выглядит при этом его итог: три не слишком объемистых тома. Столь малый объем следственных материалов не может не удивлять. Абсолютно неясно, чем занималось следствие на протяжении всех послевоенных лет или, по крайней мере, после окончания радиоигры и списания в архив ее дела. Теоретически дело по центральному террору, с учетом личности объекта покушения, должно было находиться на контроле на самом верху и расследоваться в кратчайшие сроки. А ведь перед следователем сидел не простой туповатый инициативник отдела 1ц какой-то заштатной дивизии, а самый настоящий подготовленный агент весьма серьезного разведоргана. И тем не менее по непонятной причине следствие тянулось столь долго, и результаты его по состоянию на конец 1951 года оказались столь скромны.

Но вот колеса юстиции неспешно повернулись, и 1 февраля 1952 года арестованные в 1944 году агенты предстали перед Военной коллегией Верховного суда СССР. Похоже, никаких справок или ходатайств из органов госбезопасности не поступало, и суд рассматривал дело, так сказать, в натуральном виде.

Любопытно, что формально и по прежнему, и по ныне действующему уголовно-процессуальному законодательству ни следственные действия, ни данный приговор суда не могут считаться легитимными и теоретически подлежат немедленной отмене. Дело в том, что все юридические процедуры совершались по отношению к неким Шило-Таврину П.И. и Шиловой-Адамчик Л. Я. Поскольку подследственные и осужденные никогда таких двойных фамилий не носили, то и обвинительное заключение, и приговор в отношении них юридически ничтожны. Впрочем, в рассматриваемое время вряд ли нашелся бы юрист, обративший внимание на подобную «мелочь».

Процесс проходил с применением исключительного порядка расследования и судебного рассмотрения дела обвиняемых. Его не следует путать с внесудебным порядком, при котором дело рассматривал не суд, а Особое совещание (ОСО). В случае с Тавриным и Шиловой все происходило в рамках общей судебной системы, однако с применением норм уголовно-процессуального права, введенных в действие Постановлением Президиума ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года «О порядке ведения дел о подготовке или совершении террористических актов». Воплощенное в уголовно-процессуальном кодексе РСФСР его содержание гласило:

«Статья 466. Следствие по делам о террористических организациях и террористических актах против работников советской власти должно быть закончено в срок не более десяти дней.

Статья 467. Обвинительное заключение вручается обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дела в суде.

Статья 468. Дела слушаются без участия сторон.

Статья 469. Кассационного обжалования приговоров, как и подачи ходатайств о помиловании не допускается.

Статья 470. Приговор к высшей мере наказания приводится в исполнение немедленно по вынесении приговора»[220].

Применение этих зловещих норм к несостоявшимся террористам было обусловлено характером инкриминировавшегося им преступления. Они обвинялись по статьям 58—1 пункт «б» (Таврин как военнослужащий) и пункт «а» (гражданская Шилова) и 58—8 УК РСФСР, гласившим:

«58—1 «а». Измена Родине, т. е. действия, совершенные гражданами СССР в ущерб военной мощи СССР, его государственной независимости или неприкосновенности, как-то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу, караются высшей мерой уголовного наказания — расстрелом с конфискацией всего имущества, а при смягчающих обстоятельствах — лишением свободы на срок десять лет с конфискацией всего имущества.

58—1 «б». Те же преступления, совершенные военнослужащими, караются высшей мерой уголовного наказания — расстрелом с конфискацией всего имущества.

<…>

58—8. Совершение террористических актов, направленных против представителей Советской власти или деятелей революционных рабочих и крестьянских организаций, и участие в выполнении таких актов, хотя бы и лицами, не принадлежащими к контрреволюционной организации, влекут за собой меры социальной защиты, указанные в ст. 58—2 настоящего Кодекса»[221].

Подсудимые частично признались в преступлениях, раскаялись и просили сохранить им жизнь, но безрезультатно. Петр Иванович Шило-Таврин был расстрелян 28 марта, а Лидия Яковлевна Адамчик — 2 апреля 1952 года. Как видим, в отношении срока исполнения наказания органы юстиции тоже почему-то существенно нарушили требования приведенной выше статьи 470 УПК РСФСР в сторону либерализации. Равно как и с копией обвинительного заключения, врученной террористам не накануне судебного заседания, как это предписывала статья 466 того же кодекса, а 26 января. Причины этого неизвестны и вряд ли когда-нибудь прояснятся.

Здесь самое время вспомнить о том, кого в протоколах допросов Таврина пытались представить подлинным вдохновителем данного покушения — о Георгии Николаевиче Жиленкове. Представляется крайне примечательным сравнение материалов дела № 5071 (архивный № Н-21098) по обвинению Таврина-Шило и Шиловой-Адамчик с архивно-следственными материалами архивного дела № Н-18766 МГБ СССР по делу Власова и других руководителей РОА и КОНР, и в частности Жиленкова. Ни в одном из его 27 томов нет и упоминания о «тавринском следе». Не прозвучало такое упоминание и устно на процессе, проходившем с 30 июля по 1 августа 1946 года. Конечно, этот сподвижник Власова и другими своими деяниями многократно заслужил смертную казнь, но все же следует задуматься о том, почему следствие отказало себе в удовольствии вынести на суд этот, казалось бы, вполне доказанный, хорошо документированный и убийственный для подсудимого эпизод. Вызывает удивление даже процессуальный статус, в котором Жиленков допрашивался в рамках дела Таврина-Шило: он проходил как свидетель, хотя по всем правилам должен был быть привлечен в качестве едва ли не основного обвиняемого, поскольку, без сомнения, должен быть классифицирован как организатор покушения. Признательные показания Таврина явно и недвусмысленно свидетельствовали об активном участии бывшего партработника в организации и планировании убийства Сталина. Однако этого не произошло. Следственная бригада по делу Власова, Жиленкова и других была в курсе того, что подследственный допрашивался по другому уголовному делу, как и знала о результатах допроса, тем более, что он велся в рамках одного и того же ведомства — НКГБ/МГБ СССР, хотя и разных его управлений. Промежуток времен от поимки Жиленкова до вынесения ему приговора был коротким, за это время никакие следственные мероприятия не могли покрыться вековой пылью и забыться от дряхлости.

Приказ ГУК СА от 26 декабря 1953 года № 01256. Издан 9 лет спустя после завершения процесса и приведения в исполнение смертного приговора

Здесь следует сразу же оговорить одно важное обстоятельство. В данном случае мы обсуждаем не реальность участия Жиленкова в покушении, а то, как на это смотрели органы госбезопасности СССР. Судя по всему, вся составляющая дела, относящаяся к РОА, КОНР, Жиленкову, Власову и т. д., была придумана в НКГБ/МГБ и озвучена в протоколах допросов пойманного агента не им, а следствием. Однако, как ни парадоксально, в данном случае важны не факты, а действия ведомства госбезопасности, предпринятые им на основании добытых или же сфабрикованных, неважно каким путем, свидетельских показаний. Ведь на следствии важна не реальность, на которую можно вообще не обращать внимания, а только материалы дела, которые вначале были успешно созданы, однако потом никак не использованы. Значит, следствие получило команду игнорировать добытые показания, но почему? По какой причине уже прекрасно подготовленный «острый» материал остался в сейфе и не был оглашен на процессе 1946 года?

Это могло произойти только по четырем причинам: (1) недоказуемости; (2) политической нецелесообразности; (3) особой секретности; (4) по особым оперативным соображениям. Рассмотрим их в той же последовательности.

Вариант с недоказуемостью следует отбросить сразу же. Следствие по делу Шило-Таврина располагало достаточными доказательствами самого активного и деятельного участия Жиленкова в организации и подготовке покушения, а судебная коллегия не стала бы придираться к неким возможным мелким погрешностям или сверять даты в лагерных картах на непонятном немецком языке. Адвокатской защиты у подсудимых не было. Да и вряд ли у судей возникли бы сомнения в правдивости показаний агента СД, взятого с поличным, с массой вещественных доказательств, с сообщницей, при обстоятельствах, исключавших любую возможность подтасовки фактов. Конечно, следователь мог бы усмотреть в материалах дела определенную ущербность, но исправить ее не составило бы никакого труда. Получить требуемые или нужным образом скорректировать уже имеющиеся показания можно было элементарно, и при наличии такой необходимости такую операцию проделали бы в течение одного дня. Следовательно, дело не в этом.

Вариант политической нецелесообразности оглашения тоже не выдерживает критики. Наоборот, с пропагандистской точки зрения было бы очень выгодно вменить в вину предателю еще и организацию конкретного террористического деяния. Что следствие и попыталось сделать, однако вместо факта подстрекательства Таврина в обвинительное заключение попадает совершенно иная и весьма расплывчатая формулировка:

«ВЛАСОВ, ЖИЛЕНКОВ, ТРУХИН, МАЛЫШКИН, ЗАКУТНЫЙ, МЕАНДРОВ, БУНЯЧЕНКО и др. … организовали шпионаж и диверсии в тылу советских войск, убийства офицеров и солдат Красной Армии, а также подготавливали террористические акты против руководителей ВКП (б) и Советского правительства.

<…>

В апреле 1943 года ЖИЛЕНКОВ по заданию немцев сформировал т. н. гвардейскую ударную бригаду «РОА» с целью последующего использования ее в качестве базы для подготовки террористов и диверсантов, о чем представил в гестапо специально разработанный им план организации террористических актов против руководителей ВКП (б) и Советского правительства. Этот план был направлен ЖИЛЕНКОВЫМ в 6 отдел главного управления имперской безопасности Германии.

<…>

ЖИЛЕНКОВ заявил, что в апреле 1943 г., по поручению Власова, он выехал в район г. Пскова для оказания помощи белоэмигрантам полковникам Иванову и Сахарову в формировании «гвардейской ударной бригады». Инициаторами ее создания были немцы. Для указанной бригады отобрали 500 человек из карательной бригады полковника Гиль-Родионова. Затем был составлен план формирования этой бригады, который направлен на утверждение в 6-й отдел Главного управления имперской безопасности.

План предусматривал подготовку кадров для шпионско-диверсионной и террористической деятельности в тылу Красной Армии, а также для ведения фронтовой разведки. Предполагалось сформировать два полка — полк особого назначения и стрелковый полк. Полк особого назначения должен был проводить агитацию и пропаганду в частях Красной Армии за переход в будущую «РОА», совершать террористические акты против руководителей партии, Советского правительства и высших военных чинов.

Имелось в виду, что специально подготовленные группы из состава этого полка будут переброшены в районы Москвы, Ленинграда, Куйбышева, Свердловска, Горького, Иваново и Ярославля с целью создания там антисоветского подполья, внедрения в части Красной Армии агентов для разложения моральных устоев и совершения террористических актов. Намечалось забросить 75 групп только в г. Москву. Планировалась также и подготовка специальных групп для проведения разведывательной работы в частях Красной Армии.

Для осуществления террористических заданий должны были выделяться специально подготовленные люди. Предусматривалось совершение терактов против Сталина, Молотова, Кагановича, Берии, Жукова, Василевского. В круг деятельности этого полка входила также заброска диверсионных групп для организации выступлений заключенных и ссыльных на стороне Власова.

В задачи стрелкового полка входили вооруженные выступления на отдельных участках фронта, организация перехода красноармейцев на сторону немцев, захват ценных документов и «языков». Указанный план подписал он, ЖИЛЕНКОВ, и командир бригады Иванов.

Затем план обсуждался с заместителем начальника 6-го отдела Главного управления имперской безопасности подполковником СС доктором Грейфе, после чего они представили последнему заявки на военное обмундирование, вооружение, снаряжение, денежные средства и документы, необходимые для агентуры.

Руководителями двух первых групп по 3–4 чел. для заброски в тыл СССР планировались подполковник Бочаров А. и майор Грачев И. А. Однако этот план немцами принят не был»[222].

Как видим, следствию очень хотелось инкриминировать Жиленкову террористические намерения и действия, но получалось это с трудом и не слишком убедительно. Зато почему-то столь выигрышный эпизод, как история с покушением Таврина, не нашел отражения в материалах процесса, хотя в данном случае ничего не требовалось добавлять и «притягивать за уши». Но сделано это не было. Следовательно, дело заключалось не в политической нецелесообразности.

Соображения секретности тоже не могли повлиять на оглашение материалов следствия, поскольку процесс над руководителями РОА и КОНР, как известно, был закрытым, в открытых источниках он освещался очень дозированно. Всех лишних всегда можно было удалить из зала, остальные же участники процесса были связаны обязательствами сохранения тайны и потому полностью надежны. Следовательно, дело заключалось и не в этом.

Думается, единственным оставшимся вариантом является оперативная необходимость. Правда, это понятие очень растяжимое, однако в данном случае его можно свести к нескольким укрупненным позициям. МГБ в 1946 году могло возражать против вынесения фамилии Таврина на процесс Власова из опасения либо расконспирировать какого-то агента или агентов, либо провалить некую операцию. Вспомним, что летом 1946 года еще продолжалась радиоигра «Туман», но вряд ли проблема заключалась именно в ней. В конце концов, Германия уже была побеждена, и никаких агентов абвера или СД, тем более агентов-боевиков ждать уже точно не приходилось. Возможно, занавес секретности прикрывал другую операцию, намного более широкомасштабную и с прицелом на будущее. Если понять, что именно старались сохранить в секрете в 1945 и 1946 годах контрразведчики 2-го Главного управления наркомата, а затем Министерства государственной безопасности СССР, то, думается, мы получим ключ ко всему загадочному «делу Таврина» в его финальной части. Это объяснит и странности с его допросом в НКГБ, и продолжение явно бесперспективной радиоигры, и многолетнее пребывание во внутренней тюрьме МГБ СССР без правовых оснований и разумных резонов. И, самое главное, это объяснит завесу секретности, окутывающую данное дело с момента ареста Таврина-Шило и фактически до сих пор, и непонятное упорство сначала КГБ, а потом и его преемников в стремлении не подпустить к архивным материалам сторонних исследователей, и явно зафиксированные потоки дезинформации для введения историков в заблуждение, и многое, многое другое.

Итак, почему же это происходило? Оперативная необходимость могла заключаться в опасении провалить операцию, но не другую, а ту, которая обеспечивалась действиями, осуществлявшимися в ходе следствия. Здесь мы опять вспоминаем о «Союзе русских офицеров», который, возможно, с победой в Великой Отечественной войне не прекратил свое легендированное существование, а продолжил его уже с прицелом на нового противника — бывшего союзника.

Заключение

Как может убедиться читатель, загадка Таврина в данном исследовании не разрешена. Многие аспекты прояснены, многие вопросы поставлены, на некоторые из них даны конкретные ответы, на другие же — ответы с различной степенью вероятности. Зато возникла масса новых вопросов, которыми ранее не задавался никто и никогда. По мнению автора, безусловно и окончательно ясно лишь то, что все преподносившиеся общественности версии рассматриваемой истории были крайне далеки от реальности. И, к сожалению, официальные инстанции, располагающие всеми возможностями раскрыть хотя бы советскую часть дела Шило-Таврина, хранят на этот счет загадочное молчание, в результате чего читателям приходится пользоваться отрывочными и часто дезинформирующими сведениями. Как уже неоднократно отмечалось, история этого несостоявшегося покушения и по сей день вполне актуальна, поэтому было бы логичным ожидать открытия соответствующих архивных документов для установления истины. И раз этого не происходит, можно предположить, что некие влиятельные силы и сейчас в этом не заинтересованы, что крайне прискорбно.

Существует, однако, и еще один аспект оценки данного дела, умолчать о котором было бы неправильно. В процессе обсуждения концепции книги некоторые критики заявляли, не утруждая себя детальным изучением каждого конкретного вопроса, что в условиях войны степень упорядоченности любой системы, как правило, существенно понижается по сравнению с нормальной и что все отмеченные странности могут иметь простое и не связанное с какими-либо интригами и комбинациями спецслужб объяснение. Возражение серьезное, и просто отмахнуться от него — значит оставить в умах читателей сомнение относительно достоверности множества умозаключений по «делу Таврина». Опровергнуть его, на первый взгляд, весьма трудно. В самом деле, каждая из странностей теоретически и в самом деле могла произойти. Скажем, могли ли немцы по халатности снабдить особо важного террориста практически непригодным для выполнения его задания снаряжением? Что, вряд ли? Да, но все же могли. Могли ли они случайно изготовить для него документы на все ту же одиозную фамилию Таврин? Вряд ли? Да, но все же могли. Могли ли немцы, не подумав, снабдить Таврина не теми образцами вооружения, на которых проводили его подготовку? Вряд ли? Да, но в каком-то сверхневероятном случае все же могли. Мог ли руководитель главной команды «Цеппелин Норд» Отто Краус по недомыслию закрепить за особо законспирированным агентом персональную легковую автомашину с военными номерами для открытых поездок по Пскову? Вряд ли? Да, но все же мог. И так далее. Казалось бы, что и как возразить на все это?

Однако при всей кажущейся трудности опровержения подобных коварных вопросов сделать это весьма несложно. На помощь приходят современные аналитические методы, весьма широко применяющиеся, кстати, и в контрразведке. Одним из таких методов является построение матриц, облегчающих отслеживание связей между отдельными фигурантами и их действиями. Именно с помощью матриц автор обнаружил ранее отмеченное частое совпадение наличия тех или иных лиц в показаниях Таврина с фактом их членства в НТС, хотя для удобства чтения привел результат в уже готовом виде. Здесь же следует напомнить о другом математическом методе анализа, основанном на известной теореме умножения вероятностей[223]. В результате мы получаем практически невероятное совпадение всех странностей. Вся эта совокупность случайностей совместиться не могла, и к теоретической невероятности следует добавить еще и практическую невероятность некоторых событий (к примеру, одновременного призыва в четырех различных областях).

Но раз в реальности эти события произошли, это может означать только то, что они не являлись случайными, а были совершены преднамеренно. Безусловно, не исключается, что эта преднамеренность преследовала и иные цели, не совпадающие с версией автора, но в любом варианте случайность их абсолютно исключена. Что и является лучшим ответом недоверчивым приверженцам случайного характера зафиксированных фактов.

В заключении к книге нет смысла подытоживать сделанные выводы, поскольку внимательным читателям они не требуются, а невнимательным — просто неинтересны. Вместо этого лучше немного подумать над тем, почему же все-таки по истечении стольких десятилетий материалы данного дела продолжают оставаться недоступными для обычных исследователей, а также над причинами появления такого количества дезинформирующих публикаций. Поскольку случайностью это опять-таки объяснить невозможно, приходится признать, что, скорее всего, мы имеем дело с отголосками давней дезинформационной операции КГБ СССР, по инерции продолжаемой ФСБ РФ. Что же могла она скрывать? Уж конечно, не какие-то секретные и важные для безопасности государства операции, в противном случае автор никогда бы даже не подумал расконспирировать их в открытых источниках. Скорее всего, весь этот флер секретности и ложной гласности призван закамуфлировать собственные упущения ряда советских оперативных органов, некачественное расследование дела в центральном аппарате контрразведки, неловкую попытку прикрыть несостоявшимся покушением неуклюжую и, скорее всего, не украшающую органы госбезопасности операцию с легендированным «Союзом русских офицеров», а также не вполне удачную попытку использовать все это в пропагандистских целях. Думается, что если в годы существования СССР такой подход все же мог быть хотя бы отчасти оправдан, то в наше время пришла пора честно и открыто признать действительные промахи, при этом отдавая должное и правильным действиям контрразведки. В конце концов, агентурная пара «Цеппелина» была обезврежена быстро и решительно, а это можно считать в данном деле главным.

Весьма любопытным и примечательным представляется тот факт, что как полуофициальные, так и официальные представители ФСБ, обладающие всей полнотой материалов по данному делу из числа доступных советским органам госбезопасности, до сих пор говорят о различных версиях этой истории, и не более того. Это означает, что существенные обстоятельства дела и в настоящее время, и в период проведения следственных мероприятий, и на момент суда установлены не были, не ясны они и доныне. В полном соответствии с уголовно-процессуальным законодательством данное обстоятельство позволяет утверждать, что обоснованность обвинений Таврина-Шило и Шиловой-Адамчик вызывает серьезные сомнения, то есть их осуждение и расстрел были произведены не по установленным фактам, а по неким иным причинам, и отмахнуться от этого печального факта правового произвола нельзя.

Не исключено, что в ближайшее обозримое время УРАФ ФСБ РФ все же сочтет целесообразным полностью раскрыть архивное дело Н-21098, и в научный оборот будут введены новые документы и факты. Однако вряд ли они окажутся особо примечательными, поскольку наиболее интересные документы по «делу Таврина» хранятся отнюдь не в этих трех злополучных томах. А надеяться на раскрытие личных и рабочих дел агентуры и ряда дел 4-го управления НКВД СССР или военной разведки за 1942 год не стоит. Первые не могут быть раскрыты в соответствии с законодательством, да, скорее всего, они уже и уничтожены ввиду истечения сроков хранения. Вторые сохранились почти полностью, но после предположительного многолетнего сокрытия информации относительно заброски Таврина в немецкий тыл раскрытие именно этого дела представляется крайне маловероятным. Точно так же исследователи никогда не найдут дело оперативной проверки Таврина в архивах военной контрразведки. Если оно вообще заводилось, то к данному времени наверняка уничтожено, равно как и дело (скорее, дела) оперативного сопровождения следствия МГБ. Настоящие открытия могут ждать исследователей лишь в канувших в безвестность остальных архивах операции «Цеппелин», способных ответить на принципиально важные вопросы:

1. Действительно ли немцы рассчитывали на успех операции по устранению И. В. Сталина?

2. На какие именно возможности Таврина-Шило или иных лиц они опирались?

3. Насколько тот мог оправдать их ожидания?

4. Каковы были резервные цели и задачи операции?

Увы, рассчитывать на это вряд ли стоит. Война и прошедшие десятилетия надежно хранят многие тайны, о сути которых нам приходится догадываться только по косвенным признакам и скупым обрывкам документальных свидетельств.

Литература

Абрамов В. «СМЕРШ». Советская военная контрразведка против разведки Третьего рейха. М.: Яуза; Эксмо, 2005.

Астапенков К. Провал операции Скорцени // Рабочий путь, 1968. 2 октября.

Безыменский Л. А. Операция «Миф», или Сколько раз хоронили Гитлера. М.: Международные отношения, 1995.

Белов В. К истории операции Zeppelin // Мир авиации. 1996. № 2.

Беляев А., Сыромятников Б., Угринович В. Провал акции «Цеппелина» // Красная звезда. 1965. 26, 28–30 декабря.

Беляев А., Сыромятников Б., Угринович В. Провал акции Цеппелин // Фронт без линии фронта: Сборник. М: Московский рабочий, 1970.

Биленко С. В. На страже тыла страны. Истребительные батальоны и полки в Великой Отечественной войне. М.: Наука, 1988.

Боевой устав пехоты Красной Армии. Ч. 2 (батальон, полк). М.: Военное издательство Народного Комиссариата Обороны, 1943.

Венедиктов Л А. «По данным надежного источника…» Некоторые особенности разведывательного обеспечения боевых действий в Крыму в годы Великой Отечественной войны // Историческое наследие Крыма. 2007. № 19.

Витковский В. В. Топография. Л.: Изд. Военно-топографической службы Генерального штаба РККА, 1940.

Военнопленные в СССР. 1939–1956: Документы и материалы / Волгоградский государственный университет; Научно-исследовательский институт проблем экономической истории России ХХ века; / Под ред. М. М. Загорулько. М.: Логос, 2000.

Волошин М. А. Разведчики всегда впереди. М.: Воениздат, 1977.

Герман Ю. Операция «С Новым годом!». Документальная повесть // Военные приключения: Повести и рассказы. М.: Воениздат, 1965.

Демидов А. М. Конец легенде о террористическом «чудо-оружии» Таврина // Политическая история России: прошлое и современность. Исторические чтения. Вып. ХI. «Гороховая, 2» — 2011. СПб., 2012.

Звягинцев В. Война на весах Фемиды. Война 1941–1945 гг. в материалах следственно-судебных дел. М.: ТЕРРА — книжный клуб, 2006.

Звягинцев В. Трибунал для героев. М.: Олма-ПРЕСС — Образование, 2005.

Зенькович Н. А. Покушения и инсценировки: от Ленина до Ельцина. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 1998.

Зефиров М. В., Дегтев Д. М., Баженов Н. Н. Самолеты-призраки Третьего рейха. Секретные операции люфтваффе. М.: АСТ МОСКВА: ХРАНИТЕЛЬ, 2007.

Издание судебно-следственных документов советского периода: Методическое пособие. М.: Росархив, ВНИИДАД, 1998.

История советских органов государственной безопасности: Учебник. М.: ВКШ КГБ при СМ СССР, 1977.

Книга Памяти. Саратовская область. Т. XI. Саратов: Региональное приволжское издательство «Детский мир», 1997.

Книга памяти сотрудников органов контрразведки, погибших и пропавших без вести в годы Великой Отечественной войны (1941–1945). М.: Граница, 1995.

Королев В. Операция завершилась под Кармановом // Красное знамя. 1987. № 130‑132.

Королев В. Операция завершилась под Кармановым // Продолжение подвига. Смоленск: Смоленская областная организация Союза журналистов СССР, 1987.

Кропив’янський П., Тумаркін Я. В лабіринтах абверу. Документальна повість. Київ: Політвидав України, 1974.

Ландер И. И. Негласные войны. История специальных служб. 1919–1945. Одесса: Друк, 2007.

Ландер И. И. Убить Сталина. Попытка покушения на Верховного Главнокомандующего в сентябре 1944 года: новая версия // Совершенно секретно. 2008. № 1/224.

Лубянка, 2. (Из истории отечественной контрразведки). М.: Мосгорархив, 1999.

Макаров В., Тюрин А. «Дело Таврина» и радиоигра «Туман» // Военно-промышленный курьер. 2008. № 13 (248), 13–19 августа.

Макаров В., Тюрин А. Лучшие спецоперации СМЕРШ: война в эфире. М.: Яуза; Эксмо, 2009.

Макаров В., Тюрин А. СМЕРШ. Гвардия Сталина. М.: Яуза; Эксмо, 2009.

Матвеев О., Турченко С. Он должен был убить Сталина // Официальный сайт Федеральной службы безопасности Российской Федерации.

Михайлов А., Томаровский В. Обвиняются в шпионаже. М.: ОЛМА-ПРЕСС Образование, 2004.

Ордена Ленина стрелковая… // Сост. И. А. Кондауров. Пермь: Пермское книжное издательство, 1972.

Остряков С. З. Военные чекисты. М.: Воениздат, 1979.

Пронин А. Охота на Сталина // Братишка. 2003. № 3.

Прянишников Б. Новопоколенцы. Сильвер Спринг, Мэриленд, США, 1986.

Ропский Г. Падение // Чекисты рассказывают. Ташкент: Узбекистан, 1986.

Рутченко-Рутыч Н. Н. Средь земных тревог. Воспоминания. М.: Русский путь; РИЦ «Собрание», 2012.

Сборник справочных материалов об органах германской разведки, действовавших против СССР в период Великой Отечественной войны 1941–1945 годов. М.: МГБ СССР, 1952.

Служим Отечеству. Органы государственной безопасности Республики Коми. (Документы, материалы, воспоминания: 1918–1998). Сыктывкар: Изд. УФСБ РФ по республике Коми, 1998.

«СМЕРШ». Исторические очерки и архивные документы. М.: Издательство Главархива Москвы; ОАО «Московские учебники и картолитография», 2003.

Соколов Б. Охота на Сталина, охота на Гитлера. Тайная борьба спецслужб. М.: Вече, 2000.

Соловьев А. К. Последняя ставка / Волки гибнут в капканах. М.: Воениздат, 1976.

Соловьев А. К. Сентябрь сорок четвертого… // Смена, 1971. № 18‑19.

Судоплатов П. Разные дни тайной войны и дипломатии. 1941 год. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001.

Тарасов Д. Большая игра. М.: ИД «Жизнь», 1997.

Телицын В. «СМЕРШ»: операции и исполнители. Смоленск: Русич, 2000.

Трифанов М. А. Фельдъегерская связь в Великой Отечественной войне: Исторический очерк. М.: Скорина, 1995.

Убить Сталина // Служба безопасности. Новости разведки и контрразведки. 1993. № 3.

Хомуло М. Г. «Полк, к бою!». М.: Воениздат, 1980.

Хранить вечно. Документы 4-го отдела. Тула: Гриф и К, 2007.

Шлаен А. Волчья охота // Зеркало недели. 2000. № 50 (23–29 декабря).

Ямпольский В. П., Богодист В. Ф. Организация и деятельность «Цеппелина» / Труды Общества изучения истории отечественных спецслужб. Т. IV. М.: Кучково поле, 2008.

Cookridge E. H. Gehlen: Spy of the Century, London: Hodder & Stoughton, 1971; Cookridge E. H. Gehlen: Spy of the Century. New York: Random House, 1971.

Hahn, Fritz. Waffen und Geheimwaffen des deutschen Heeres 1933–1943. Band 1 & Band 2. Koblenz: Bernard & Graefe Verlag, 1987.

Ingrao, Christian. Croire et détruire. Les intellectuels dans la machine de guerre SS. Paris: Pluriel, 2011.

Jörgensen, Christer. Hitler’s Espionage Machine. The True Story Behind One of the World’s Most Ruthless Spy Networks. The Lyons Press, Guilford, CT, 2004.

«Kein Regiment soll besser sein». Das Rheinisch-westfälische Infanterie-/Grenadier-Regiment 18. 1921‑1945 nach Tagebüchern, Briefen und Berichten zusammengestellt von Ernst-Martin Rhein. 1993.

Krausnick, Helmut, Wilhelm, Hans-Heinrich. Die Truppe des Weltanschauungskrieges. Die Einsatzgruppen der Sicherheitspolizei und des SD 1938–1942. Stuttgart, Deutsche Verlags-Anstalt, 1981.

Mallmann, Klaus-Michael. Der Krieg im Dunkeln. Das Unternehmen «Zeppelin» 1942–1945 // Michael Wildt (Hrsg.). Die Rolle des SD im NS-Regime. Hamburg: Hamburger Edition. 2002.

Otto, Reinhardt. Wehrmacht, Gestapo und sowjetische Kriegsgefangene im deutschen Reichsgebiet 1941/42. Oldenbourg: Wissenchaftsverlag, 1998.

Roewer, Helmut, Schäfer, Stefan, Uhl, Matthias. Lexikon der Geheimdienste im 20. Jahrhundert.

Stahl, P. W. Geheimgeschwader KG200 Motorbuch Verlag, Stuttgart, 1986.

Wildt, Michael. Generation des Unbedingten. Das Führungskorps des Reichssicherheitshauptamtes, Hamburger Edition HIS Verlagsges. mbH, 2002.

Примечания

1

Речь идет об отсутствии кодового обозначения операции по розыску террористов. Естественно, последующая радиоигра соответствующее кодовое обозначение имела.

2

Беляев А., Сыромятников Б., Угринович В. Провал акции Цеппелин // Фронт без линии фронта: Сборник. М: Московский рабочий, 1970.

3

В опубликованной литературе Ветрова часто именуют начальником Кармановского райотдела (РО) НКВД. В действительности в Карманове НКВД имел не отдел, а более низкий по иерархии орган — отделение, подчиненное Гжатскому районному отделу (при этом и райотдел, и райотделение сокращаются одинаково — РО). В целях единообразия далее по тексту Ветров везде именуется начальником именно отделения, хотя авторы цитируемых книг и статей практически никогда не называли его должность правильно.

4

«Zeppelin» plante die Ermordung Stalins // Der Spiegel. 1967. № 30.

5

Cookridge E. H. Gehlen: Spy of the Century. London: Hodder & Stoughton, 1971; Cookridge E. H. Gehlen: Spy of the Century. New York: Random House, 1971.

6

Кукридж Е. Х. Тайны английской секретной службы. М.: Воениздат, 1959.

7

Точнее, Эдуард Спиро числился по штату военной разведки, однако в реальности служил в другой британской спецслужбе — «Исполнительном органе специальных операций» (СОЕ).

8

Аббревиатура отдела «Иностранные армии Востока» («Fremde Heere Ost») — оперативной разведки сухопутных войск Германии.

9

Jörgensen, Christer. Hitler’s Espionage Machine. The True Story Behind One of the World’s Most Ruthless Spy Networks. The Lyons Press, Guilford, CT, 2004. Р. 126.

10

Из письма Н. Уэста автору от 6 ноября 2007 года.

11

Соловьев А. К. Сентябрь сорок четвертого… // Смена. 1971. № 18–19.

12

Соловьев А. К. Последняя ставка // Волки гибнут в капканах. М.: Воениздат, 1976.

13

Андрей Кузьмич Соловьев (род. в 1918 году в Барнауле) — в органах госбезопасности с момента поступления в Ленинградскую школу НКВД в 1938 году до ухода в отставку в 1978 году. Стажировался в УНКВД Ленинградской области, в дальнейшем служил в военной контрразведке оперуполномоченным истребительного авиационного полка на Кольском полуострове, участвовал в советско-финской и Великой Отечественной войнах. С 1942 года — в Особом отделе 14-й армии, с 1943 года — в УКР «СМЕРШ» Карельского фронта. Закончил войну в звании майора. В 1945 году служил в Москве, затем на Дальнем Востоке. По возвращении в Москву — в Высшей школе КГБ имени Ф. Э. Дзержинского. Многократно награждался орденами и медалями, автор 8 документально-художественных книг, статей и киносценария фильма «Смерть на взлете».

14

Langour, Fritz, Lebedev, Valerian P. Panzerfaust in Jackett. Der Mordanschlag auf Stalin // Das III-Reich. II. Weltkrieg. Zeitgeschehen in Wort, Bild und Ton. Nr. 46. Р. 284–287.

15

Остряков С. З. Военные чекисты. М.: Воениздат, 1979.

16

В рассматриваемый период местные органы НКВД (и НКГБ) периодически именовались то как «УНКВД области», то как «УНКВД по области». В данной книге для унификации названия и во избежание путаницы везде используется первый вариант.

17

Ропский Г. Падение // Чекисты рассказывают. Ташкент: Узбекистан. 1986. С. 135.

18

Королев В. Операция завершилась под Кармановым // Красное знамя. 1987. № № 130–132.

19

Королев В. Операция завершилась под Кармановым // Продолжение подвига. Смоленск: Смоленская областная организация Союза журналистов СССР, 1987.

20

Королев В. Указ. соч. С. 166.

21

Астапенков К. Провал операции Скорцени // Рабочий путь. 1968. 2 октября.

22

Убить Сталина // Служба безопасности. Новости разведки и контрразведки. 1993. № 3. С. 14–16.

23

Безыменский Л. А. Операция «Миф», или Сколько раз хоронили Гитлера. М.: Международные отношения, 1995.

24

Зенькович Н. А. Покушения и инсценировки: от Ленина до Ельцина. М.: ОЛМА-Пресс, 1998.

25

Лубянка, 2. (Из истории отечественной контрразведки). М.: Мосгорархив, 1999.

26

Матвеев О., Турченко С. Он должен был убить Сталина // Официальный сайт Федеральной службы безопасности Российской Федерации http://www.fsb.ru/fsb/history/author/single.htm%21id%3D10318083%40fsbPublication.html

27

Шлаен А. Волчья охота // Зеркало недели. № 50 (23–29 декабря 2000 года).

28

Калюта Вилен Александрович (1930–1999), снял фильмы «Белая птица с черной отметиной» (1971), «Наперекор всему» (1972), «Бирюк» (1977), «Будем ждать, возвращайся» (1981), «Полеты во сне и наяву» (1982), «Поцелуй» (1983), «Легенда о княгине Ольге» (1983), «Храни меня, мой талисман» (1986), «Смиренное кладбище» (1989), «Урга» (1991), «Утомленные солнцем» (1994), «Приятель покойника» (1997). Лауреат Государственных премий СССР (1987), России (1993, 1995), призер Всесоюзного (1984) и двух международных (1993 и 1995) кинофестивалей.

29

Телицын В. «СМЕРШ»: операции и исполнители. Смоленск: Русич, 2000.

30

Соколов Б. Охота на Сталина, охота на Гитлера. Тайная борьба спецслужб. М.: Вече, 2000.

31

Пронин А. Охота на Сталина // Братишка. 2003. № 3. http://www.bratishka.ru/archiv/2003/3/2003_3_5.php

32

Михайлов А., Томаровский В. Обвиняются в шпионаже. М.: ОЛМА-ПРЕСС Образование, 2004.

33

Сайт Института развития гражданского общества и местного самоуправления (28.03.07), Информационно-аналитический портал «Современная Россия» www.c-society.ru.

34

Михайлов А., Томаровский В. Указ. соч. С. 64.

35

Абрамов В. «СМЕРШ». Советская военная контрразведка против разведки Третьего рейха. М.: Яуза; Эксмо, 2005.

36

Звягинцев В. Война на весах Фемиды. Война 1941–1945 гг. в материалах следственно-судебных дел. М.: ТЕРРА — Книжный клуб, 2006.

37

Звягинцев В. Трибунал для героев. М.: Олма-пресс — Образование, 2005.

38

Письмо из ГВП РФ на имя автора от 7 мая 2009 года № 4ук-31493—51.

39

Макаров В., Тюрин А. Лучшие спецоперации СМЕРШа: война в эфире. М.: Яуза; Эксмо. 2009.

40

Ландер И. И. Негласные войны. История специальных служб. 1919‑1945. Одесса: «Друк», 2007.

41

С РО НКГБ ситуация была аналогичная РО НКВД, Кармановское районное отделение НКГБ подчинялось Гжатскому районному отделу.

42

Смыслов О. С. Иуды в погонах. М.: Вече, 2010. С. 148–186.

43

Смыслов О. С. Указ. соч. С. 164.

44

Там же. С. 150.

45

Там же. С. 162.

46

Hahn, Fritz. Waffen und Geheimwaffen des deutschen Heeres 1933‑1943. Band 1 & Band 2. Koblenz: Bernard & Graefe Verlag, 1987. Р. 214.

47

История советских органов государственной безопасности: Учебник. М.: ВКШ КГБ при СМ СССР, 1977. С. 338–339.

48

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Т. 5, кн. 2. Границы СССР восстановлены. 1 июля — 31 декабря 1944 года. М.: Общество изучения истории отечественных спецслужб, «Кучково поле», 2007. С. 377.

49

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 12. Д. 233. Т. 1. Л. 459 об.

50

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 12. Д. 137. Л. 46‑47 об.

51

ГДА СБ Украины. Ф. 9. Д. 26. Л. 71. Цит по: Радянські органи державної безпеки у 1939 — червні 1941 р. Документи ГДА СБ України. К.: Видавничій дім «Києво-Могилянська академія, 2009. С. 39.

52

Письмо директора Государственного архива новейшей истории Саратовской области автору № 25-Т-к от 04 мая 2009 года.

53

Публикация на сайте Государственного архива Черниговской области www.chernihiv-arhiv.gov.ua.

54

Государственный архив Тверской области. Ф. Р-1583. Оп. 1. Д. 294. Л. 5.

55

Письмо директора Государственного архива Черниговской области автору № Т-1842 от 11 сентября 2008 года.

56

Раннее название местечка Вертеевка.

57

Письмо директора Государственного архива Черниговской области автору № Ш-1984 от 3 октября 2008 года.

58

Создан приказом Высшего Совета Народного Хозяйства СССР от 17 апреля 1930 г. № 1238 на базе Московской горной академии. Его архивы, согласно телефонной беседе автора с одним из проректоров нынешнего Государственного университета цветных металлов и золота, не сохранились, поскольку были утеряны во время эвакуации института в 1941 году.

59

Архивный фонд военного комиссариата г. Нижняя Тура. Ф. Р-22. Оп. 1. Д. 3. Л. 160.

60

Справка Ленинского РВК Нижегородской области от 6 мая 2009 года № 2/1508.

61

На данный момент приказ рассекречен.

62

Книга Памяти. Саратовская область. Т. XI. Саратов: Региональное Приволжское издательство «Детский мир», 1997. С. 240.

63

ЦАМО. Ф. 384 зсп. Оп. 244028с. Д. 1. Л. 2. Именно в этот полк был окончательно переформирован 29-й зсп.

64

Спецбюро отвечало за организацию партизанских отрядов, диверсионных и разведывательных групп на случай оккупации территории СССР, подготовку кадров для них, организацию снабжения и разработку нормативных документов.

65

ЦАМО. Ф. 1679 (359 сд). Оп. 1. Д. 10. Л. 6, 7.

66

Там же. Л. 27 об.

67

Там же. Л. 16 об.

68

ЦАМО. Л. 17 об.

69

Там же. Л. 18 об.

70

ЦАМО. Ф. 1196 сп. Оп. 12560. Д. 6. Л. 71, 207, 217 об –218, 261‑261 об.

71

ЦАМО. Ф. 1679 (359 сд). Оп. 2. Д. 6. Л. 117 — об., 118.

72

Там же. Д. 16. Л. 185 — об., 186.

73

ЦАМО. Оп. 1. Д. 9. Л. 40 об., 41.

74

ЦАМО. Ф. 56. Оп. 12220. Д. 57. Л. 20.

75

ЦАМО. Ф. 33. Оп. 563783. Д. 31. Л. 4.

76

Убить Сталина // Служба безопасности. Новости разведки и контрразведки. 1993. № 3. Далее данный протокол допроса цитируется без добавочных ссылок.

77

ЦАМО. Ф. 1196 сп. Оп. 12560. Д. 6. Л. 256, 256 об.

78

Боевой устав пехоты Красной Армии. Часть 2 (батальон, полк). М.: Военное издательство Народного Комиссариата Обороны, 1943. С. 107.

79

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сборник документов. Т. 3, кн. 1. Крушение «блицкрига». 1 января — 30 июня 1942 года. М.: Русь, 2003. С. 518.

80

ЦАМО. Ф. 1679 (359 сд). Оп. 1. Д. 20. Л. 9, 10.

81

ЦАМО. Д. 9. Л. 43 об.

82

ЦАМО. Ф. 58. Оп. 818883. Д. 976. Л. 6.

83

ЦАМО. Ф. 58. Оп. 818883. Д. 189.

84

Книга памяти сотрудников органов контрразведки, погибших и пропавших без вести в годы Великой Отечественной войны (1941–1945). М.: Граница, 1995. С. 80–82.

85

ЦАМО. Ф. 1679 (359 сд). Оп. 1. Д. 17. Л. 64.

86

ЦАМО. Д. 9. Л. 43 об.

87

NARA, T 315, Roll 821, frame 000970—000972.

88

NARA, T 315, Roll 821, frame 000968—000976.

89

NARA, T 315, Roll 821, frame 001032—001035..

90

NARA, T 315, Roll 821, frame 001036.

91

ЦАМО. Ф. 1679 (359-я сл). Оп. 1. Д. 20. Л. 8.

92

«Kein Regiment soll besser sein». Das Rheinisch-westfälische Infanterie-/Grenadier-Regiment 18. 1921‑1945 nach Tagebüchern, Briefen und Berichten zusammengestellt von Ernst-Martin Rhein. 1993. Р. 167.

93

Имеется в виду комбинированный жир. Производился из смеси растительного масла, свиного или говяжьего жира и гидрогенизированных жиров. Естественно, никакие нефтепродукты в его производстве не использовались.

94

NARA, T 315, Roll 821, frame 000976.

95

Павлов Д. В. Ленинград в блокаде. М.: Воениздат, 1958. Электронная версия книги на сайте «Ленинград. Блокада. Подвиг» www.blokada.otrok.ru.

96

Приводится в: Кацва Л. А. История России. Советский период (1917–1991) // электронная публикация на сайте Innovative Teachers Network www.in-t.ru.

97

ЦХИДК. Ф. 1/п. Оп. 2и. Д. 82. Л. 34–36.

98

Русский архив: Великая Отечественная: Приказы народного комиссара обороны СССР 22 июня 1941 г. — 1942 г. Т. 13 (2–2). М.: ТЕРРА, 1997. С. 96.

99

Харитонов Г. Солдаты, которых никогда не было // Вече Твери. 2009 г. 15 марта.

100

Bundesarchiv Militerarchiv RH 20—9 974, p. 1.

101

Ландер И. И. Убить Сталина. Попытка покушения на Верховного Главнокомандующего в сентябре 1944 года: новая версия // Совершенно секретно. 2008. № 1/224.

102

Судоплатов П. Разные дни тайной войны и дипломатии. 1941 год. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. С. 257–258.

103

Цит по: Хранить вечно. Документы 4-го отдела. Тула: Гриф и К, 2007. С. 46.

104

Цит. по: Хранить вечно. С. 46.

105

Цит. по: Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сборник документов. Т. 2, кн. 1. Начало. 22 июня — 31 августа 1941 года. М.: Русь, 2000. С. 136.

106

Цит по: Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сборник документов. Т. 1, кн. 1. Вперед на Запад. 1 января — 30 июня 1944 года. М.: Кучково поле, 2007. С. 472, 474.

107

Венедиктов Л. А. «По данным надежного источника…» Некоторые особенности разведывательного обеспечения боевых действий в Крыму в годы Великой Отечественной войны // Историческое наследие Крыма. 2007. № 19.

108

Цит. по: Харитонов Г. Генералы пропали без вести… // Вече Твери, 2005. 1 апреля.

109

Любопытно, что в художественной литературе такой генерал существовал: эта вымышленная личность владела домом, в котором разворачивалось действие повести Алексея Ремизова «Крестовые сестры» (1910).

110

Цит. по: Макаров В, Тюрин А. Лучшие спецоперации СМЕРШа: война в эфире. М.: Яуза; Эксмо, 2009. С. 263–264.

111

Термин, которым в СД обозначались лица из числа советских граждан, давшие согласие на сотрудничество с этой спецслужбой.

112

Данный термин нуждается в комментарии. Немецкие документы содержат упоминания о «Unternehmen Zeppelin», что в русскоязычной литературе часто переводилось как «Предприятие Цеппелин». Однако в данном случае переводчики не учитывали языковой тонкости, поскольку в этом контексте «Unternehmen» следует переводить не как «предприятие», а как «операция». По указанной причине везде в тексте книги употребляется именно такой вариант.

113

BA R58 400, NS19.

114

BA R58 400, NS19.

115

1911 г. р., бывший начальник отделения СД в Мюнхене, с лета 1942 года — офицер связи «Цеппелина» с айнзатцгруппой Д, с начала 1945 года — в «Вервольфе».

116

1911 г. р., доктор философии, социолог, специалист газетного дела.

117

1908 г. р., юрист, бывший начальник отделений СД в Мюнхене и Позене (Познани), в 1942–1943 годах в зондеркоманде 7а (Белоруссия). После войны приговорен к пожизненному заключению за уничтожение евреев в составе зондеркоманды.

118

Родился в 1906 году.

119

Mallmann, Klaus-Michael. Der Krieg im Dunkeln // Michael Wildt [Hg.] Nachrichtendienst, politishe Elite und Mordeinheit. Der Sicherheidienst des Reichsführers SS. Hamburg er Edition. Hamburg, 2003. Р. 335.

120

Они же в обиходе иногда именовались «Цеппелин Норд» и «Цеппелин Зюд», а официально назывались Главными командами СС «Руссланд Норд» и «Руссланд Зюд» «Цеппелина».

121

Sonderkommando Breslau an Sondereinheit Auschwitz, 28.1.1943, BA, R 58/142; Ifz, Nbg. Dok. NG-5220‑5223; Shlussbericht ZStL, undat. (1962), BAL, 302 AR-Z 23/62 Bd. 1, Dl. 313 ff.; Wernehmung Willy Brundgräber, 23.4.1963, ebenda, Bd.2, Bl. 422 ff.

122

Его не следует смешивать с известным концентрационным лагерем, на территории которого находилось данное подразделение, имевшее совершенно иные задачи.

123

В данном документе он именовался уже Шило-Тавриным, в отличие от Таврина-Шило в «зеленых» лагерных картах.

124

Здесь и далее по тексту, если не указано иное, цитаты из протокола допроса приводятся по: Убить Сталина // Служба безопасности. Новости разведки и контрразведки. 1993. № 3.

125

Из письма К. М. Александрова автору от 24 ноября 1998 года.

126

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сборник документов. Т. 4, кн. 1. Секреты операции «Цитадель». 1 января — 30 июня 1943 года. М.: Русь, 2008. С. 626.

127

Цит по: Тарасов Д. Большая игра. М.: ИД «Жизнь», 1997. С. 139. Автор книги по неизвестным причинам везде в тексте именует Таврина Покровским, поэтому в цитировании произведено уточнение.

128

На данный момент установлены следующие этапы карьеры Георга Грайфе в период Великой Отечественной войны: с июня 1943 года — начальник Особой команды «Цеппелина» при оперативной группе «А», позднее начальник ауссенкоманды-1 главной команды «Руссланд Норд», потом — начальник отдела А главной команды «Руссланд Норд».

129

Шлаен А. Волчья охота // Зеркало недели. 2000. № 50, 23–29 декабря.

130

СМЕРШ. Исторические очерки и архивные документы. М.: Изд. Главархива Москвы, ОАО «Московские учебники и картолитография», 2003. С. 202.

131

Луценко Ю. Ф. Десант «Третьей силы» // За Россию. 2009. № 53 (385) июнь — август. С. 7–8.

132

Архив автора.

133

Ошибка либо Скорцени, либо Таврина, либо писавшего текст протокола. В действительности Великобритания к аресту и содержанию под стражей Муссолини отношения не имела.

134

Цит. по: Макаров В., Тюрин А. Лучшие спецоперации СМЕРШа. Война в эфире. М.: Яуза; ЭКСМО, 2009. С. 228.

135

Трифанов М. А. Фельдъегерская связь в Великой Отечественной войне: Исторический очерк. М.: Скорина, 1995. С. 41.

136

Результат «калькирования» при переводе с немецкого слова Granatenwerfer («гранатомет»), обозначавшего в Национальной народной армии ГДР также и миномет. В вермахте и бундесвере миномет обозначался словом Mörser. При плохом знании специфики терминологии словосочетание «panzerbrechender Granatenwerfer» можно было ошибочно перевести как противотанковый (бронебойный) миномет.

137

Бытующий в отечественной литературе перевод «прогрызающий броню» ошибочен.

138

Цит. по: Макаров В., Тюрин А. Лучшие спецоперации СМЕРШа. Война в эфире. М.: Яуза; ЭКСМО, 2009. С. 280.

139

Там же. С. 280–281.

140

Демидов А. М. Конец легенде о террористическом «чудо-оружии» Таврина // Политическая история России: прошлое и современность. Исторические чтения. Вып. ХI. «Гороховая, 2» — 2011. СПб., 2012. С. 136.

141

В тексте документа прочерк.

142

В тексте документа прочерк.

143

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сборник документов. Т. 5, кн. 2. Границы СССР восстановлены. 1 июля — 31 декабря 1944 года. М.: Общество изучения истории отечественных спецслужб, «Кучково поле», 2007. С. 378.

144

Медаль (Указ Президиума Верховного Совета СССР от 9 ноября 1941 года), как и орден Красного Знамени № 15218 (награждение 11 ноября 1941 года), в действительности принадлежали попавшему в немецкий плен 26 мая 1942 года командиру 14-й гвардейской стрелковой дивизии генерал-майору Ивану Михайловичу Шепетову.

145

Жирнов Е. Недопокушавшиеся // Коммерсант и власть. 2007. № 44. 12 ноября.

146

Витковский В. В. Топография. Л.: Изд. Военно-топографической службы Генерального штаба РККА, 1940. С. 39–40.

147

В докладной записке НКГБ СССР от 30 сентября 1944 года № 4126/М на имя Сталина и Молотова утверждалось, что «Панцеркнакке» был изъят при аресте, но это неверно и опровергается документально.

148

Стенограмма телепередачи «Клавдий против Скорцени», ТВЦ, 7 мая 2004 года.

149

Там же.

150

Хомуло М. Г. «Полк, к бою!». М.: Воениздат, 1980. С. 51.

151

Макаров В., Тюрин А. Лучшие спецоперации СМЕРШа: война в эфире. М.: Яуза; Эксмо, 2009. С. 306.

152

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сборник документов. Т. 5, кн. 1. Вперед на Запад. 1 января — 30 июня 1944 года. М.: Общество изучения истории отечественных спецслужб, «Кучково поле», 2007. С. 378.

153

Органы государственной… С. 378.

154

Убить Сталина // Служба безопасности. Новости разведки и контрразведки. 1993. № 3.

155

Белов В. К истории операции Zeppelin // Мир авиации. 1996. № 2.

156

Московская Особая армия ПВО находилась в его составе с апреля 1944 года.

157

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Том пятый. Книга 2. Границы СССР восстановлены. 1 июля — 31 декабря 1944 года. М.: Общество изучения истории отечественных спецслужб, «Кучково поле», 2007. — С. 23, 24.

158

Служба воздушного наблюдения, оповещения и связи. С августа 1936 по март 1937 года именовалась Службой противовоздушной разведки. 21 мая 1943 года в соответствии с приказом НКО СССР № 0087 о реорганизации управления системой противовоздушной обороны Москвы впервые в РККА в составе Московского фронта ПВО (позднее реорганизованного в Московскую Особую армию ПВО) сформированы дивизии ВНОС (на базе соответствующих полков фронта ПВО).

159

Цифровое обозначение модели самолета указано с ошибкой.

160

Сидоренко Г. На подступах к столице // Красное знамя. 1988,

161

Кокоттина С. Это было так… // Красное знамя. 1987. Печатается по воспроизведению на сайте города Гагарин Смоленской области www.gagarincity.ru.

162

ЦАМО. Ф. 13609. Оп. 20354. Д. 751. Л. 70.

163

ЦАМО. Д. 747. Л. 169.

164

ЦАМО. Д. 752. Л. 114–115.

165

Довольно редкая награда, переходная между Железным крестом 1-го класса и Рыцарским крестом. Кавалеров этой награды было немного: за всю войну ее получили 14 639 человек из состава сухопутных войск, 1481 человек из кригсмарине, 7248 человек из люфтваффе и 822 человека из полиции и СС, а также 14 иностранцев. Для сравнения, Железным крестом 2-го класса (включая пристежки) были награждены более 3 миллионов человек, Железным крестом 1-го класса (включая пристежки) — свыше 450 тысяч человек.

166

По немецким данным. По данным НКГБ СССР, бортрадистом в данном рейсе являлся Герхард Хоберехт.

167

Письмо автору из РГВА № И-63 от 27 марта 2009 года.

168

Stahl W. Kampfgeschwader 200. Motorbuch Verlag 4. Auflage Stuttgart, 1995. Р. 107.

169

Первоначально в тексте было напечатано «сбит», но позднее от руки переправлено на «подбит».

170

ЦАМО. Ф. 13609. Оп. 20354. Д. 503. Л. 110.

171

ЦАМО. Д. 752. Л. 74.

172

ЦАМО. Ф. 20191. Оп. 20354. Д. 27. Л. 138.

173

Там же. Ф. 13609. Оп. 20354. Д. 751. Л. 160.

174

Убить Сталина // Служба безопасности. Новости разведки и контрразведки. 1993. № 3.

175

Единственный из осуществлявших задержание сотрудников милиции, о котором сохранились хоть какие-то сведения. Григорий Лукьянович Шендрик родился в 1914 году на хуторе Домаски, Опошнянского района, Полтавской области УССР. Работал в родном колхозе, был призван на срочную службу в армию, после демобилизации работал в паспортно-регистрационной системе вначале в Ашхабаде, затем в Тамбове. С 1943 по 1944 год был уполномоченным Кармановского РО НКВД, а потом до конца службы, т. е. по 1959 год, работал в Особой инспекции и в отделе кадров УМВД Смоленской области. В справке УМВД РФ по Смоленской области нет данных о его участии в поимке немецких агентов, отсутствуют там и личные дела как самого Ветрова, так и других его подчиненных.

176

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1.

177

Макаров В., Тюрин А. Лучшие спецоперации СМЕРШа. Война в эфире. М.: Яуза; Эксмо, 2009. С. 279.

178

Кодовое обозначение всех радиоигр по первой букве слова «Эфир».

179

В дальнейшем, с 1947 по 1953 год, А. М. Леонтьев руководил Главным управлением милиции МВД СССР, а с 1953 по 1954 год служил заместителем начальника пограничных войск Ленинградского округа. Ушел из жизни 29 октября 1960 года, похоронен на Новодевичьем кладбище г. Москвы.

180

В дальнейшем возглавлял также лагерь Волау/Силезия, в котором готовились русские диверсанты. С 1945 по 1946 год пребывал в американском плену, затем вышел на свободу. Умер в 1989 году в возрасте 83 лет.

181

Иногда встречающаяся версия о рождении Грайфе в Одессе ошибочна. Это проверено по архивам.

182

Антикоминтерн — якобы общественная организация, созданная под эгидой министерства пропаганды Германии.

183

Высший учебный центр русской эмиграции. Создан в Берлине в 1923 году, финансировался вначале на пожертвования нескольких общественных организаций, затем из бюджета министерства образования и культуры Пруссии, а позднее — министерства иностранных дел Германии. Известно несколько случаев использования этой организации установленными разведчиками в качестве прикрытия.

184

См., например: Greife, Herman. Jewish Run Concentration Camps in the Soviet Union, Christian Defense League, 1937 или Greife, Herman. Slave Labor in Soviet Russia. Wichita, Kansas; Defender Publishers, 1937.

185

Формально — печатный орган пронацистски настроенной части русской эмиграции в Берлине.

186

Тарасов Д. Большая игра. М.: ИД «Жизнь», 1997. С. 99—100.

187

В ноябре 1944 года Благовещенский руководил идеологической группой Главного управления пропаганды КОНР, одновременно отошел от активной политической жизни. Проводил переговоры с представителями командования армии США о предоставлении убежища членам КОНР. Вероятно, он желал оказаться полезным советской стороне и сам известил ее о своем местонахождении в Мариенбаде (американская зона оккупации). Был выманен «СМЕРШем» и арестован, на закрытом судебном процессе приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР к смертной казни и повешен в 1946 году в Бутырской тюрьме.

188

Основан в июле 1930 года как Национальный союз русской молодежи (НСРМ). С 1936 года название изменено на Национально-трудовой союз нового поколения (НСТНП), с осени 1942 года — Национально-трудовой союз (НТС), с июля 1957 года — Народно-трудовой союз (российских солидаристов).

189

Прянишников Б. Новопоколенцы. Сильвер Спринг. Мэриленд, США, 1986. С. 202.

190

Сергей Алексеевич Аскольдов (наст. фамилия Алексеев, 1871, Москва — 1945, Потсдам) — русский религиозный философ, внебрачный сын известного философа А. А. Козлова. В 1921 году основал тайное религиозное и философское «Общество С. А. Аскольдова», в 1926 году переименованное в «Братство св. Серафима Саровского». В 1927–1928 годах все члены этого общества были арестованы, а Аскольдова сослали в Зырянск. В 1935 году получил разрешение поселиться в Новгороде и преподавать математику в средней школе. В 1941 году после оккупации Новгорода эмигрировал в Германию. Сильно болел и не дожил до ареста работниками «СМЕРШ», хотя соответствующий ордер был уже подписан.

191

В дальнейшем попал в категорию перемещенных лиц, скрыл свое сотрудничество с СД и, как и многие другие деятели НТС, получил разрешение на эмиграцию в США в 1950 году. Умер в Вашингтоне в 1991 году. В США вел очень активную антисоветскую деятельность и одновременно получил известность как публикатор поэтических произведений «Серебряного века» русской поэзии. Жил активной творческой жизнью, считается одним из самых разносторонних русских литераторов зарубежья.

192

После капитуляции Германии Рутченко оказался в западной зоне оккупации и в качестве перемещенного лица избежал выдачи СССР. В дальнейшем он жил в Париже, активно занимался антисоветской деятельностью в НТС. Несмотря на продолжавшиеся вплоть до его смерти обвинения в военных преступлениях, нет информации о требованиях выдать его для наказания за измену Родине, участие в карательных акциях и сотрудничество с разведорганами Германии. Есть определенные основания полагать, что такие запросы не делались вообще. Это позволило ему вести плодотворную литературную жизнь (в основном под псевдонимом Рутыч) и внести заметный вклад в историографию Белого движения. Умер Рутченко в Париже 4 мая 2013 года в возрасте 96 лет.

193

Данный термин применяется для обозначения членов НТС как устоявшийся, хотя в рассматриваемое время он еще не применялся, а был введен в обиход летом 1957 года.

194

«Глазунов Борис Федорович, кличка «Глазенап», — переводчик особой команды «Цеппелина» при Оперативной группе А полиции безопасности СД. После окончания войны был арестован органами госбезопасности и 12 июля 1946 года военным трибуналом войск МВД МВО был осужден по ст. 58—1а и приговорен к высшей мере наказания, замененной 15 годами лишения свободы». Цит по: Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сборник документов. Т. 2, кн. 1. Начало. 22 июня — 31 августа 1941 года. М.: Русь, 2000. С. 327.

195

П. П. Делле умер 12 июня 1998 года в Лос-Анджелесе.

196

Глазунов И. С. Россия распятая. Публикация на сайте «Русское небо» www.rus-sky.com.

197

Стенограмма по фильму «Охотники за нацистами». Снят в 2007 году по заказу российской телекомпании «ТВ-Центр».

198

Это совершенно невозможно. Даже штатные подразделения разведки никогда не имели собственных авиационных средств и обслуживались самолетами люфтваффе, тем более их не могли дать агентурно-боевой группе.

199

Решетников дожил до окончания войны и оказался в западной зоне оккупации. Там он по старой привычке занялся криминалом (первый трехлетний срок Решетников отбывал еще до войны в советской тюрьме за незаконное хранение оружия и всегда отличался крайней дерзостью и даже садизмом), в Мюнхене во время одного из грабежей с убийством был арестован и приговорен британским военным трибуналом к смертной казни. От расстрела его спасла американская разведка, взявшая бывшего карателя в свой агентурный аппарат с последующей заброской на территорию СССР для выполнения разведывательных заданий. Практически сразу он был арестован и приговорен к лишению свободы, поскольку в конце 1940-х годов на стадии следствия и суда его деятельность во время войны еще не была выяснена в полном объеме. Решетников-старший, к этому времени отбывший наказание за коллаборационизм и освобожденный по амнистии, пытался вытащить сына из тюрьмы на свободу и в 1960 году даже обращался к Н. С. Хрущеву с просьбой проявить гуманность и освободить его досрочно. При этом в лагере осужденный вел себя крайне жестоко по отношению к другим заключенным, терроризировал их, постоянно старался саботировать работу и пытался бежать. В 1960 году, после ареста КГБ бывшего карателя из роты Решетникова, все его злодеяния, повлекшие гибель сотен советских людей, включая десятки женщин и детей, были выявлены и документированы. По вновь вскрывшимся обстоятельствам бывший каратель был осужден к ВМН и расстрелян 25 мая 1964 года.

200

Сайт «Электронное кадетское письмо» // http://www.dk1868.ru/argentina/Kadet_nekropol.htm

201

После войны А. Г. Денисенко был арестован британской контрразведкой, но сумел бежать и осел в Буэнос-Айресе, где с 1955 по 1961 год являлся секретарем правления Кадетского объединения в Аргентине, издавал и редактировал эмигрантский сборник «Кадетское письмо».

202

Служим Отечеству. Органы государственной безопасности Республики Коми. (Документы, материалы, воспоминания: 1918–1998). Сыктывкар: Изд. УФСБ РФ по Республике Коми, 1998. С. 101–102.

203

В действительности И. Г. Бессонов командиром дивизии не был. Он являлся начальником штаба 102-й стрелковой дивизии РККА, а в период с 18 по 21 июля 1941 года временно исполнял обязанности ее командира.

204

Электронная публикация на сайте музея и общественного центра «Мир, прогресс, права человека» им. Андрея Сахарова www.sakharov-center.ru.

205

Стяжкин С. В. Ярославская контрразведка в годы войны // Сайт УФСБ РФ по Ярославской области http://yaroslavl.fsb.ru/book/gl531.html.

206

Соколов П. П. Ухабы // Сайт красноярского отделения Международного историко-просветительского, правозащитного и благотворительного общества «Мемориал» www.memorial.krsk.ru.

207

Ландер И. И. Негласные войны. История специальных служб. 1919–1945. Т. 2. Одесса: Друк, 2007. С. 578–579.

208

Яшкуль — населенный пункт на трассе Элиста — Астрахань, в 93 километрах к востоку от Элисты.

209

Цит. по: Кропив’янський П., Тумаркін Я. В лабіринтах абверу. Документальна повість Київ: Політвидав України, 1974. С. 256.

210

«СМЕРШ». Исторические очерки и архивные документы. М.: Издательство Главархива Москвы; ОАО «Московские учебники и картолитография», 2003. С. 307.

211

Труды Высшей школы КГБ. 1971. № 2. С. 216.

212

Постанови Третього Надзвичайного Великого Збору Організації Українських націоналістів, що відбувся в днях 21–25 серпня 1943 р. // ОУН в світлі постанов Великих Зборів, Конференцій та інших документів з боротьби 1929—1955р. Чикаго: Бібліотека Українського підпільника, 1955. С. 117.

213

Расчет см. в: Ландер И. И. Негласные войны. История специальных служб. 1919‑1945. Т. 3. Одесса: Друк, 2007. С. 540.

214

Архив автора. Инструкция на внутренней стороне папки дела-формуляра.

215

Макаров В., Тюрин А. Лучшие спецоперации СМЕРШа. Война в эфире. М.: Яуза; Эксмо, 2009. С. 288.

216

Архив автора.

217

Архив автора.

218

Национальный комитет «Свободная Германия» был создан 12 июля 1943 года на территории СССР по инициативе Германской коммунистической партии как антифашистская организация военнопленных и политических эмигрантов. Его возглавил поэт-эмигрант Эрих Вайнерт. Бывший командир 51-го корпуса вермахта генерал артиллерии Вальтер фон Зайдлиц-Курбах с сентября 1943 года являлся председателем присоединившегося к комитету «Свободная Германия» «Союза германских офицеров» и инициатором отклоненного советским руководством предложения организовать из немецких пленных боевые части для борьбы против рейха на стороне СССР. Позднее стал вторым лицом в комитете «Свободная Германия», но, несмотря на это, после войны не был отпущен из плена, летом 1950 года подвергся аресту и был осужден на 25 лет тюремного заключения за военные преступления. В советской тюрьме пробыл 5 лет, из них 4 года содержался в крайне жестких условиях. В 1955 году, после визита в СССР федерального канцлера ФРГ Конрада Аденауэра, был отпущен на родину, где скончался в 1976 году в возрасте 88 лет. Реабилитирован в Германии в 1956 году (отменен вынесенный ему в 1944 году смертный приговор по обвинению в государственной измене рейху), а в СССР — в 1996 году.

219

Цит по: Макаров В, Тюрин А. «Дело Таврина» и радиоигра «Туман» // Военно-промышленный курьер. 2008. № 13 (248), 13–19 августа.

220

Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР. М.: Юридическое издательство НКВД СССР, 1938. С. 75.

221

Уголовный кодекс РСФСР. М.: Юридическое издательство НКВД СССР, 1938. — С. 32, 35.

222

Ресурс Интернет. Сайт «Негласные войны» www.lander.odessa.ua.

223

Следствие из нее гласит: «Вероятность совместного появления нескольких событий, независимых в совокупности, равна произведению вероятностей этих событий». К примеру, три альпиниста способны достичь вершины с вероятностями 0,7, 0,5 и 0,2. Тогда вероятность достижения этой вершины ими тремя составит 0,7х0,5х0,2=0,07. Всего-навсего. Попутно отметим важное обстоятельство. Поскольку вероятность не может превышать единицу, то при появлении новой независимой компоненты вероятность совмещения событий повыситься не может. Применительно к «делу Таврина» данная теорема и ее следствие означают, что даже только четыре перечисленных в предыдущем абзаце маловероятных допущения снижают вероятность их совмещения до крайне низкого уровня, а добавление каждой из перечисленных в данном расследовании других компонент сводит ее до пренебрежимо малой величины.

Content

Игорь Ландер
Покушение на Сталина: дело Таврина — Шило

От автора

Аббревиатуры

Обзор литературы

Предыстория

Переход

Интермеццо: Промежуточный Итог

У немцев

Задержание

Следствие

Затянувшийся финал

Заключение

Литература

Примечания