Джеффри Арчер

Заговор

СРЕДА. ЯНВАРЬ — 20-е

Его руки лежали на старой Библии, принадлежавшей еще их бабушке. Эти минуты означали, что кончилось время одной борьбы и ждут годы другой. Президент знал, что значит бороться, не складывая оружия. После ожесточенной кампании первичных выборов, когда стало ясно, что ему сопутствует успех на национальном конвенте Демократической партии в Хьюстоне, Техас (хотя дело решили всего пять бюллетеней), он еще колебался, но потом выдержал еще более жесткую схватку с кандидатом республиканцев губернатором Иллинойса, получив перевес всего в 147 тысяч голосов, что составило примерно один процент голосовавших — самое незначительное преимущество в истории Америки.

Первым пожал ему руку бывший президент Джерри Форд.

Бывший президент Ричард Никсон отсутствовал.

Отгрохотали овации, а за ними двадцать один залп салюта. Президент откашлялся. Он стоял перед лицом пятидесяти тысяч американцев, затаивших дыхание на площади перед Капитолием, и на него смотрели двести миллионов граждан страны, сидящие сейчас у телеэкранов. Для последних дней января погода была на удивление теплая. Заполненная людьми лужайка, простиравшаяся перед восточным фасадом Капитолия, еще не приняла на свою осеннюю пожухлую траву ни одной снежинки.

— Уважаемый господин вице-президент, уважаемые члены Верховного суда, преподобные отцы, сограждане!

Первая леди смотрела по сторонам, улыбаясь про себя, ибо она узнавала фразы из речи своего мужа, которые читала не один десяток раз.

Их день начался примерно в 6.30. После блистательного предъинаугурационного концерта, который был дан предыдущим вечером, они так и не смогли уснуть по-настоящему. Президент в последний раз пробежал свое обращение к нации, вычеркнул несколько неудачных оборотов и внес пару незначительных поправок. В тишине он встал, умылся и побрился, затем надел темный костюм и галстук. Из окна спальни был виден мирный пейзаж, сквозь который нес свои воды Потомак, подсвеченный утренним солнцем. Поцеловав в щеку спящую жену, он спустился в кабинет, три стены которого, украшенные панелями резного дуба, напоминали внутренность кафедрального собора. За четвертой, стеклянной стеной был все тот же Потомак. Сегодня он перебирается на другой его берег.

Сквозь стрельчатую дверь президент вошел в холл. Дворецкий, который одновременно исполнял обязанности садовника, ухаживающего за пятью с половиной акрами сада, молча открыл перед ним дверь. Незнакомый шофер из штата Белого дома сделал шаг вперед, приветствуя своего нового хозяина. Он был первым, кто сказал: «Доброе утро, мистер Президент». Событие должно было состояться не раньше, чем через четыре часа. После того, как в 12.30 будет принесена официальная присяга, тридцать третья поправка к конституции сделает его очередным президентом США, хотя предыдущий хозяин Белого дома и его штаб должны освободить помещение ровно в полдень.

Президент предпочитал водить машину сам. Но ни сегодня, ни, возможно, в последующие восемь лет ему не придется этого делать. Он легко скользнул на заднее сиденье своего «понтиака» и со странным чувством посмотрел на вытянувшееся перед ним длинное, низкое, современное строение, воздвигнутое Джоном Карлом Варнеке, архитектором, который создал ансамбль могилы ДФК[1] на Арлингтонском кладбище. Он бросил взгляд на окна с опущенными занавесями. Трое их детей еще спали.

Описав дугу, «понтиак» занял свое место в президентском кортеже — две машины впереди, две сзади. Президент понял, что ему придется проститься с надеждой когда-нибудь побыть одному. Но каким бы торжеством ни был отмечен этот день, сегодняшняя среда должна быть точно такой же, как все шестнадцать лет, что он ездил по этому пути.

Миновав бульвар Джорджа Вашингтона, протянувшийся вдоль Потомака, машины поднялись на холм. Репортеров поблизости не было. Президент вышел из «понтиака». Это были последние минуты, когда он сохранял за собой статус частного лица. Он попросил, чтобы его никто не сопровождал в этой поездке, и журналистское сообщество уважило его просьбу.

Прошло пятнадцать минут. Остановившись на мгновение и бросив взгляд на сияющую монументальную белизну нижней части Вашингтона, президент вернулся к «понтиаку», который в последний раз подвез его к дому. Стивен, повар, уже приготовил легкий завтрак. Жена и дети ждали его за столом. Новоизбранный президент механически поглощал еду, пробегая взглядом «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк таймс». Обе газеты были полны самых добрых пожеланий в адрес главы исполнительной власти. Он повернулся к своему помощнику, стоящему рядом.

— Доброе утро, — сказал помощник.

— Доброе утро. Все в порядке?

Он улыбнулся ему снизу вверх.

— Я думаю, что да, сэр.

— Отлично. Почему бы не счесть этот день самым обычным? Обо мне не беспокойтесь. Я буду точно следовать вашим инструкциям. Итак, с чего я должен начать?

— Здесь 842 телеграммы и 2412 писем, но все они могут подождать, кроме посланий от глав правительств. Письма в их адрес будут готовы к двенадцати часам.

— Датируй их сегодняшним днем, им это понравится, и я подпишу каждое.

— Да, сэр. У меня готово ваше расписание. День начнется с одиннадцати часов чашкой кофе вместе с экс-президентом и вице-президентом, затем вы отправитесь на инаугурацию. Затем ленч в сенате, а затем — инаугурационный парад перед Белым домом.

Помощник положил перед ним сколотую скрепкой пачку карточек размером три на пять дюймов, что он делал каждый день в течение пятнадцати лет. В них час за часом подытоживался распорядок дня. Сегодня карточек было меньше, чем обычно. Президент убрал их во внутренний карман пиджака и поблагодарил помощника. Жена и дети поднялись из-за стола. Около дома уже собирались любопытные.

«Дождь бы, что ли, пошел», — подумал Глава Секретной Службы Белого дома, для него это был тоже один из самых важных дней в жизни. Он знал, что большинство людей, собравшихся здесь, у дома, совершенно безобидны, но все равно его слегка трясло.

Толпа уже насчитывала человек сто пятьдесят, треть из них составляли люди охраны. Дворецкий помог Президенту облачиться в костюм, в котором тот должен присутствовать на церемонии, а горничная позаботилась, чтобы шляпка на голове его жены была под самым выгодным углом.

Дворецкий открыл двери, и толпа разразилась приветственными криками. Глава Секретной Службы напрягся. Он надеялся, что доживет до того дня, когда и он, и Президент — оба мирно уйдут в отставку. Чуть больше двадцати лет назад он был всего лишь младшим офицером…

Новоизбранный Президент и его жена помахали улыбающимся лицам, вряд ли заметив, что пятьдесят человек стоят к ним спиной или вполоборота. Первая машина эскорта двинулась раньше, дабы тщательно обследовать путь, по которому предстоит ехать к Белому дому; агенты Секретной Службы отмечали небольшие группы людей, размахивающих флагами; свидетели инаугурации, они будут рассказывать своим внукам об этом дне.

Ровно в 10.59 черный лимузин беззвучно остановился у северного входа в Белый дом. Почетный караул из морских пехотинцев замер и отсалютовал экс-президенту, который встретил своего преемника при входе, — честь, обычно оказываемая главам правительств, посещающих Белый дом. Через библиотеку они прошли в комнату, где их ждал кофе. На экс-президенте был черный костюм. Узкоплечий, с вечным загаром, он казался моложе своих лет, моложе, чем новоизбранный Президент. Жена новоизбранного Президента уже беседовала с женой его предшественника. Затем женщины обошли Белый дом сверху донизу, словно будущий арендатор с хозяином, и расстались, очарованные друг другом, стараясь не вспоминать о той борьбе, в которую были втянуты последние шесть месяцев.

Предшественник проворчал: «Теперь вам придется довольствоваться стряпней Розалин. Она годами не моет сковородки, но надеюсь, со временем научится это делать. На всякий случай я ей подарил „Поваренную книгу Нью-Йорк таймс“, это, наверно, единственное издание, в котором меня не критиковали».

Новоизбранный нервничал. Он хотел поскорее покончить со всем этим, но понимал, как дороги предшественнику последние минуты в его резиденции, и старался слушать со всем вниманием, надев ту маску, что за двадцать лет политической жизни стала его вторым лицом.

Они провели около часа, обсуждая проблемы, о которых не раз дискутировали в течение предыдущих двух месяцев, но которые лягут тяжелым грузом ответственности на плечи Президента уже сегодня, когда церемония инаугурации подойдет к концу.

— Мистер Президент… — Он мгновенно прикинул, не заметил ли кто-нибудь его инстинктивного стремления обернуться на это обращение. — Уже одна минута первого, — предшественник посмотрел на своего пресс-секретаря, поднялся и вместе с новым Президентом и его женой вышел на ступени Белого дома. Оркестр морских пехотинцев в последний раз грянул в его честь «Привет шефу!». В час эта музыка прозвучит для преемника.

Они проследовали в первую машину кавалькады — черный приземистый лимузин обтекаемых форм с пуленепробиваемыми стеклами.

Лидер палаты представителей и глава большинства в Сенате уже сидели в президентской машине. Сразу же за ней следовали два автомобиля с агентами Секретной Службы. Жены были в четвертой по счету машине. Вице-президенты, уходящий и пришедший ему на смену, находились в следующей машине, а их жены ехали за ними.

Пятьдесят человек охраны постепенно превратились в сотню. К полудню, когда подтянется местная полиция и контингент ФБР, их станет пятьсот. Не считая парней из ЦРУ, брюзгливо подумал Глава Секретной Службы. Как правило, они ему не сообщают, будут ли на месте или нет, и в любом случае трудно заприметить их в толпе. Гомон зевак достиг крещендо, когда появился президентский лимузин, направляющийся к Капитолию.

Четверо мужчин в передней машине дружелюбно болтали между собой. Президент был несколько рассеян. Взмахом руки он механически приветствовал толпу, высыпавшую на Пенсильвания-авеню, но в мыслях был далеко… Обновленный Уиллард-отель, семь зданий, объединенных в виде одной конструкции, напоминавшей индейский пещерный город, новые магазины и рестораны, широкий живописный бульвар, здание, названное именем Эдгара Гувера, где размещалось ФБР… Оно сохранило имя своего первого директора, несмотря на попытки некоторых сенаторов переименовать его. За двадцать лет улица заметно изменилась.

Они прибыли к Капитолию, и экс-президент нарушил задумчивость новоизбранного Президента. «Помните, если вам понадобится какая-нибудь помощь или просто захочется поболтать, я буду у себя в Джорджии. Не стоит говорить, как вы будете одиноки на этом посту. Я предвижу, что вас ждет, — так что, в случае чего, звоните мне. В любое время».

Он мягко улыбнулся. В этих обстоятельствах экс-президент ведет себя как настоящий христианин. Шесть машин наконец остановились. Он вошел в Капитолий через цокольный этаж. Его предшественник несколько задержался, чтобы в последний раз поблагодарить шофера. Жены в окружении агентов Секретной Службы, приветствуя ожидавшую их толпу, проследовали прямо на платформу. Тем временем главный церемониймейстер через туннель незаметно провел Президента в помещение, предназначенное для ожидания. Через каждые 10 шагов морские пехотинцы, застыв, приветствовали его. Здесь же находился новый вице-президент; они стояли, рассеянно болтая ни о чем и не слушая реплик друг друга.

На лице бывшего президента Соединенных Штатов была улыбка человека, который наконец-то получил возможность избавиться от непосильной ноши. Они еще раз совершили обряд рукопожатия — седьмой за этот день. Из небольшого помещения главный церемониймейстер вывел их на платформу. Как обычно, в день инаугурации платформа была воздвигнута на ступенях восточного входа в Капитолий, Собравшиеся поднялись, разразившись радостными криками, которые длились все то время, пока Президент и будущий Президент приветствовали их; наконец все застыли в молчании, ожидая смены правительства.

— Друзья мои, американцы, в этот день, когда я принимаю на себя обязанности президента, проблемы, стоящие перед Америкой во всем мире, обширны и тревожны. В Южной Африке свирепствует беспощадная гражданская война между белыми и черными; ожесточение конфликта на Ближнем Востоке стихло, но обе стороны пополняют запасы своих вооружений куда активнее, чем строят школы и фермы. Южная Америка и Азия колеблются между правым и левым экстремизмом, но ни одно из этих крайних течений не в состоянии обеспечить нормальные условия жизни своих народов. Единство НАТО тоже под угрозой.

В 1949 году президент Гарри Трумэн объявил, что вся мощь и все ресурсы Соединенных Штатов будут направлены на защиту свободы, откуда бы ни поступил вызов в ее адрес. Сегодня, столько лет спустя, кто-то скажет, что этот акт великодушия воспринимается как пустая риторика. Перед лицом непрерывных международных кризисов любой американский гражданин может спросить, почему он должен принимать близко к сердцу события, совершающиеся так далеко от дома, почему он должен принимать на себя ответственность за дело защиты свободы вне Соединенных Штатов? Пусть эти сомнения будут рассеяны такими словами: «Нет человека, который был бы как остров, сам по себе» — Джон Донн[2] написал эти строки более трёх с половиной столетия назад. — «Каждый человек — часть материка». А Соединенные Штаты простираются от Атлантического до Тихого океана и от Арктики до экватора…

Жене нравилась эта часть речи. Это были ее собственные мысли. Хотя она сомневалась, проявит ли аудитория такой же энтузиазм, с которым встречали подобные тексты, например, в шестидесятые годы. Но грохот оглушительных аплодисментов, волнами накатывавшихся на неё, убедил, что магия слов действует по-прежнему.

— И поэтому я призываю вас, мои сограждане, пусть последние годы двадцатого столетия откроют эру, в которой Соединенные Штаты ознаменуют собой справедливость, базирующуюся на могуществе, эру, когда мы объявим войну болезням, дискриминации, бедности!

Президент сел. В едином порыве вся аудитория поднялась.

В течение шестнадцати минут речь, в которой было тысяча четыреста десять слов, прерывалась аплодисментами. Но теперь, когда новый глава исполнительной власти отошел от микрофона, убедившись, что все собравшиеся с ним заодно, глаза его искали среди людей на платформе еще кого-то, кого он жаждал видеть. Ей помогли подняться. Его матери шел уже десятый десяток, и она была всего лишь вдвое моложе всей истории Америки. Церемония имела бы для Президента куда меньшее значение, если бы на ней не присутствовала его мать. Но она была здесь: согбенная, хрупкая и торжествующая. Он подошел к ней и нежно поцеловал. Затем взял под руку Первую леди. К ним направился взволнованный церемониймейстер, но Президент остановил его мягким движением руки. Теперь все изменилось: став Президентом Соединенных Штатов, он не торопился покидать место действия. Он пожал руку экс-президенту, который ныне сделался частным лицом, а затем поблагодарил своих соратников, которые помогли ему занять этот высокий пост.

Церемониймейстер терпеть не мог нарушений расписания, а сегодня вообще все шло через пень-колоду. Во всяком случае, ленч опаздывал уже на тридцать минут.

Помощник Президента появился, чтобы приветствовать избранника. Хрупкая фигура и застенчивые манеры несколько противоречили сложившемуся представлению о нем, как о человеке, без которого партийная машина не сработала бы со всей эффективностью. На самом деле он блестяще играл роль, заключавшуюся в умении объединить все силы демократической партии вокруг одного имени, что и привело их к победе.

Семьдесят гостей дружно встали, когда Президент вошел в помещение. Здесь собрались мужчины и женщины, контролировавшие ныне ключевые позиции в демократической партии. Северный истеблишмент решил, что у него не будет другой возможности избавиться от человека из Джорджии, который ссорился с единомышленниками даже больше, чем Форд. Последней соломинкой стало обращение к конгрессменам — членам демократической партии: он собирался через их головы говорить прямо с народом. Прямо и недвусмысленно, в чисто джорджианском стиле он посоветовал лидерам большинства отправиться ловить рыбу или заняться бейсболом. И они отдали свои симпатии Новому.

Все они сейчас были здесь.

Президент не горел желанием бороться против своего предшественника, но, уступив настойчивому давлению ядра и ветеранов партии, неохотно согласился выставить свою кандидатуру на первичных выборах в Нью-Хемпшире. Никто не готовил в этом штате предвыборную кампанию, и все были несказанно удивлены: он получил пятьдесят семь процентов голосов; тем не менее он продолжал сопротивляться требованиям продолжить борьбу, но по мере того, как кампания праймериз ширилась и число кандидатов, отдававших ему голоса, росло, становилась ясна неизбежность схватки, напоминающей борьбу Форда и Рейгана в 1976 году, схватки, которая должна будет состояться на национальном конгрессе демократической партии; она и состоялась, но у нее было лишь одно отличие: претендент выиграл ее уже в пятом туре, когда рухнула дамба штата Атланта, и предшественник оказался не в состоянии предотвратить потоп. Так родился новый кандидат на пост Президента.

Некоторые из присутствующих на ленче уже были членами его кабинета. Многие из них ждали этого момента два десятка лет; для тех же, кто был помоложе, этот день стал началом новой эры.

Президент пожал руку своему государственному секретарю и министру здравоохранения. Ему представляли присутствующих, в этот день все хотели пожать руку Президенту. Скоро он почувствовал себя как дома в этом море улыбок и поздравлений.

У Президента не было ни возможности, ни желания заняться ленчем.

Все одновременно пытались говорить с ним. Меню было специально составлено из его любимых блюд: начиналось оно супом из омаров и переходило к ростбифу. Завершением стал шедевр кулинарного искусства — торт из шоколадного мороженого в виде Белого дома. Жена заметила, что ее муж не обратил внимания на предложенный ему аппетитный кусок Овального кабинета. «Если его будут выбирать президентом каждый день, он скоро станет тонким как рельс», — сказала она одной из своих знакомых, которая получила удивительное предложение — стать генеральным прокурором. Та как раз делилась с ней мыслями о правах детей. Первая леди попробовала слушать, но поняла, что для этого придется отвести другой день.

К тому времени, когда с последним крылом Белого дома было наконец покончено, Президент и его собеседники опаздывали к инаугурационному параду уже на сорок пять минут. Когда они наконец появились на отведенных для них местах перед Белым домом, наибольшее облегчение среди двухсот тысяч собравшихся испытал почетный караул, все это время стоявший по стойке «смирно».

Парад начался, и перед трибуной прошли батальоны, представляющие все рода войск. Оркестр морских пехотинцев играл мелодии Сузы[3] и «Боже, благослови Америку».

Когда парад завершился и последний морской пехотинец прошел перед трибуной, глава штата Белого дома, который был помощником Президента в сенате, наклонился к нему и спросил, как он предпочитает провести время до начала первого инаугурационного бала.

— Подписать все назначения кабинета и подготовить письменный стол на завтра, — был немедленный ответ. — И на все последующие четыре года.

Президент направился прямо в Белый дом. Когда он проходил через южный портик, оркестр морских пехотинцев грянул «Привет шефу!». Еще не доходя до Овального кабинета, Президент сбросил пиджак, в котором был все утро. Затем он уверенно занял место за внушительным дубовым письменным столом, отделанным кожей. Помедлив несколько секунд, он обвел взглядом комнату. Все в ней было так, как он и хотел: на стене за его головой появилась фотография Джона и Роберта Кеннеди, играющих в футбол. Прямо перед ним в рамке висело изречение Бернарда Шоу, к которому он часто прибегал во время предвыборной кампании: «Некоторые видят вещи такими, как они есть, и могут сказать, почему они именно таковы; я же мечтаю о вещах, которые никогда не существовали, и хочу понять, почему их не было». Слева от него покоился президентский вымпел, а справа — флаг Соединенных Штатов. Центр письменного стола занимала модель авианосца «Джон Ф. Кеннеди», сделанная Тедди-младшим из бальсового дерева. В камине пылали угли. Со стены смотрел портрет Линкольна, и Президент вспомнил, как во время кубинского кризиса Роберт Кеннеди сказал: «Как бы я хотел, чтобы он сейчас был с нами». За овальным окном вплоть до монумента Вашингтону простиралась нетронутая гладь лужайки. Президент улыбнулся. Да, он тут был, как дома.

Он потянулся за кипой официальных бумаг и бросил взгляд на имена тех, кто ныне будет составлять его кабинет. Ему надо было утвердить около тридцати назначений. Каждую бумагу Президент подписывал одним росчерком. Подписав последнюю, он дал указание, чтобы бумаги были незамедлительно представлены конгрессу. Его пресс-секретарь взяла стопку документов, которые будут определять историю Америки на предстоящие четыре года, и сказала: «Благодарю вас, мистер Президент».

Она была его долголетним пресс-секретарем в сенате и впервые так обратилась к нему. Но едва Президент собрался ответить ей, как в кабинет вошла жена и напомнила, что у них остается всего лишь полчаса, чтобы успеть подготовиться к семейному обеду. Президент положил золотую паркеровскую авторучку на кожаный бювар, где уже лежала дюжина подобных «паркеров». Здесь, в Белом доме, они будут в полной сохранности.

— Ты права, дорогая. Я сейчас заканчиваю с делами…

Президент отдавал последние распоряжения пресс-секретарю, когда подошел лифт, связывающий служебные залы с личными апартаментами. Кабина была столь невелика, что он с трудом закрыл за собой дверь и, повернувшись, нажал кнопку второго этажа. Интересно, подумал он, что произойдет, если Президент Соединенных Штатов застрянет между этажами и его не успеют вовремя вытащить. Но прежде, чем он решил эту проблему, лифт благополучно прибыл.

Он прошел через холл, направляясь в спальню, словно жил тут всю жизнь. Они с женой решили использовать спальню Первой леди в качестве гостиной.

— Ты помнишь ту картину Моне в Золотой комнате?

— Конечно. «Утро на Сене».

— Она самая. Давай повесим ее здесь. Знаешь, мне сказали, что на то время, пока я буду в Белом доме, мы можем взять некоторые полотна из Национальной галереи.

— Восхитительно, — сказала жена. — Помнишь Пикассо голубого периода, ту, где семья на пляже, — мне кажется, она называется «Трагедия»? И еще я всегда хотела Тернера, пусть хотя бы на четыре года.

В дверь постучали.

— Господи, неужели даже в спальне мы не сможем теперь остаться наедине?

— Это не собственная наша спальня. Она принадлежит истории.

Горничная зашла проверить, все ли в порядке. Она замешкалась. Президента она видела в первый раз, и он попросил ее заняться туалетной комнатой.

— Я ничего не имею против крема моего предшественника, который он употреблял после бритья, но уж слишком большие запасы там скопились.

Горничная не знала, как ей себя вести, то ли рассмеяться, то ли сделать вид, что она ничего не слышала, поэтому она избрала средний путь и вежливо улыбнулась. Эта не совсем удачная попытка Президента пошутить частично объяснялась усталостью, а также чувством облегчения от того, что самая главная часть церемониального дня осталась позади. Жена погрузилась в томительный подбор платья для вечернего приема, а у него одевание заняло всего двенадцать минут, он нервно ходил взад и вперед по комнате, повторяя: «Я избран, чтобы руководить Соединенными Штатами. Я избран, чтобы руководить Соединенными Штатами».

— Понимаю, дорогой, — сказала жена, — но уж если ты здесь, не поможешь ли мне застегнуть «молнию»?

Вдвоем они спустились по пологой лестнице в Главный холл, где их встретили собравшиеся за обеденным столом. Все встали, когда вошел Президент, этой минуты они ждали более двадцати лет…

Остаток вечера прошел в непрерывном кружении — им пришлось посетить шесть балов, на которых присутствовало несколько тысяч человек, и большинство из них было уверено, что Президенту удалось занять свой пост только благодаря тем усилиям, которые каждый внес в предвыборную кампанию. Президент был терпелив и обаятелен, а новое платье его жены (от Ив Сен-Лорана) привлекало всеобщее внимание. Наконец они очутились в своем новом доме на Пенсильвания-авеню, 1600. Часы пробили 2.30 ночи.

В спальне Линкольна утомленное молчание было нарушено репликой жены:

— Я счастлива, что подобное испытание выпало на нашу долю впервые за последние четыре года. И слава богу, что оно не повторится больше двух раз за всю жизнь, в третий раз я просто не выдержу.

Она не помнила, избирались ли президенты на второй срок после Эйзенхауэра.

Президент сел на кровать.

— Не очень удобна, тебе не кажется? — спросил он.

— Линкольна устраивала, — ответила жена.

Президент потянулся потушить свет, когда увидел под настольной лампой небольшое синее йельское издание: Шекспир, «Юлий Цезарь».

— Это нужно отнести в Овальный кабинет, — пробормотал он. Жена уже не слышала его. Он открыл книгу на первой попавшейся странице и прочел строфу, которую кто-то подчеркнул красным и отметил звездочкой: «Трус умирает тысячу раз до своей гибели, отважный только однажды познает вкус смерти».

Президент потушил свет.

Америка спала.

ЧЕТВЕРГ. МАРТ — 3-е

(Два года спустя)

Наконец Ник Стеймс собрался домой. Он был на работе с семи утра, а сейчас уже пробило 5.45 вечера. Он не помнил, что он сегодня ел. Его жена Норма снова будет ворчать, что он никогда не заедет домой пообедать, а если он это и делает, то так поздно, что все ее кулинарные изыски можно выбрасывать! Кстати, когда он в самом деле обедал как полагается? Когда он в полседьмого отправляется в контору, Норма еще в постели. Теперь дети завтракают в школе, и ей остается кормить только его. Но может ли он себя винить за то, что так складываются дела? Будь он неудачником, у нее еще был бы повод сетовать, но, черт возьми, по всем стандартам он более чем преуспел: самый молодой специальный агент в Оперативном отделе ФБР, а в сорок один год он бы никогда не добрался до таких высот, если бы каждый день приезжал домой на обед. Как бы там ни было, Ник любил свою работу. Она была его единственной страстью, и по крайней мере жена должна ценить ее хотя бы за это.

Вот уже девять лет Ник Стеймс возглавлял в Вашингтоне Оперативный отдел. Третий по величине Оперативный отдел в Америке, хотя он обслуживает самую маленькую территорию — шестьдесят одна квадратная миля, на которых располагается Вашингтон, округ Колумбия. В его распоряжении были двадцать две бригады: двенадцать занимались уголовными преступлениями, десять обеспечивали безопасность тех, кто в ней нуждался. Черт возьми, он олицетворял полицейскую власть в столице одной из величайших стран мира. Конечно, приходится задерживаться на работе. Но сегодня вечером он решил приложить все усилия к тому, чтобы освободиться пораньше. Когда дела позволяли, он неизменно вспоминал, как привязан к своей жене. Этим вечером он попытается быть дома точно в срок. Он включил внутреннюю связь и вызвал своего заместителя по уголовной части Грент Нанну.

— Я еду домой.

— Похвально. Я и не знал, что он у тебя есть.

— Как и у тебя.

Несколько лет назад Ник получил лестное предложение: у него появился шанс пересечь улицу и стать одним из тринадцати помощников Директора в его штаб-квартире. Но ходить в помощниках — это был не его стиль, и поэтому он отклонил предложение. У него была возможность перебраться из развалюхи во дворец. Оперативный отдел в Вашингтоне помешался на четвертом, пятом и восьмом этажах здания Старого Почтамта на Пенсильвания-авеню, которое нужно было снести еще двадцать пять лет назад, но леди Берд Джонсон решила, что здание представляет собой национальную достопримечательность. Кабинеты здесь напоминали вагонные купе! Трущоба…

Из окна Ник мог видеть новую штаб-квартиру ФБР, расположенную на той стороне улицы; кабины лифтов там вместительнее его кабинета! Во всяком случае, он не собирался просиживать штаны за конторкой, дожидаясь, пока его проводят на пенсию, вручив на намять пару золотых наручников. Он хотел быть в постоянной связи со своими агентами, знающими жизнь улиц большого города, чувствовать его живой пульс. Он не собирался покидать Оперативный отдел, где и должен был умереть, но стоя, а не сидя! Он снова наклонился к интеркому: «Джулия, я иду домой».

Джулия Бейкер подняла голову и посмотрела на свои часы, как она делала каждый раз перед ленчем.

— Да, сэр.

Проходя через отдел, он улыбнулся ей:

— Иду к муссаке,[4] плову и жене, пока не пронюхала мафия.

Ник был уже одной ногой на пороге, когда услышал звонок своего личного телефона. Он не смог справиться с искушением узнать, в чем дело. Джулия поднялась с места, и Ник, как всегда, восхитился стремительностью ее движений. Она была сложена столь пропорционально, что трудно было представить ее за клавиатурой пишущей машинки. Не хватало только, чтобы его обвинили в прелюбодеянии на рабочем месте!

— Все в порядке, Джулия, я возьму трубку. — Он вернулся в кабинет к дребезжащему телефону. — Стеймс!

— Добрый вечер, сэр. Это лейтенант Блейк из Метрополитен-полис.

— Привет, Дейв, рад тебя слышать. Мы не виделись… — он помедлил, — должно быть, лет пять. Ты был еще сержантом… Как дела?

— Благодарю вас, сэр. Все отлично.

— Ну что там у тебя, лейтенант? Небось раскрыл преступление века? Мальчишка украл пачку жевательной резинки, и тебе нужна пара моих лучших агентов, чтобы выяснить, где он ее прячет?

Блейк засмеялся.

— Не так страшно, мистер Стеймс. Один парень в медицинском центре Вудро Вильсона требует встречи с главой ФБР, говорит, что хочет сообщить ему что-то очень важное.

— Он из ваших осведомителей, Дейв?

— Нет, сэр. Его зовут Анджело Казефикис. — Блейк продиктовал имя по буквам. — Я говорил с ним только по телефону. Он твердит, что для Америки будет крайне плохо, если ФБР его не выслушает.

— Он так считает? Подожди, пока я его проверю. Может, он псих?

Ящик психов, как обычно называли в Бюро спец-картотеку, представлял собой коллекцию белых карточек размером три на пять дюймов, содержащих имена тех личностей, которые имели обыкновение звонить среди ночи и сообщать, что марсиане высалились на их заднем дворе или что они раскрыли очередной заговор ЦРУ.

Когда специальный агент Пол Фредерик, несущий вахту, взял трубку, Стеймс коротко сказал:

— Анджело Казефикис.

— Слушаюсь, — ответил Фредерик. — С ума сойти с этими греками. С этими иностранцами одни хлопоты…

— Не все греки иностранцы, — резко отреагировал Стеймс. Его фамилия, до того, как он ее сократил, звучала как Стаматакис. Отец никогда бы не простил, упокой, господи, душу его, такой американизированный вариант великолепной эллинской фамилии.

— Прошу прощения, сэр, но ни в ящике, ни в картотеке осведомителей такой фамилии нет. А что это за тип?

— Не знаю. Ему нужен всего лишь начальник ФБР.

— Всего лишь?

— Пол, если будешь скулить, то просидишь в компании психов куда больше положенной тебе недели!

Каждый агент Оперативного отдела неделю в год проводил у злополучной картотеки. Легко ли всю ночь отражать атаки пронырливых марсиан, ликвидировать подлые заговоры ЦРУ, сражаться с привидениями?! Каждый агент приходил в ужас при одной мысли об этой обязанности. Пол Фредерик мгновенно положил трубку. Две недели на таком месте — и вы смело можете заносить свое имя на маленькую белую карточку…

— Ну и что ты об этом думаешь, Дейв? — спросил Стеймс у Блейка, усталым движением вытаскивая сигарету.

— Я посылал к нему одного из моих ребят. Он зациклился на том, что Америка должна его выслушать! Похоже, что он в самом деле здорово напуган. Он только что получил пулевое ранение в ногу.

— Ладно! Спасибо, лейтенант, — сказал Стеймс. — Я немедленно пошлю к нему кого-нибудь, а утром свяжусь с тобой. — Он положил трубку. Уже шесть часов, чего ради он возвращался? Черт бы побрал этот телефон! Грент Нанна прекрасно бы со всем справился!

Ник нажал кнопку интеркома:

— Грент, забеги-ка ко мне на минутку, ладно?

— Так ты не ушел? Сейчас буду, босс.

Грент Нанна появился в дверях через секунду после своей неизменной сигары. Убедившись, что Ник в кабинете один, он тут же скинул пиджак. Ник знал, что, с точки зрения требований, предъявляемых здесь к работникам, этот пятидесятипятилетний крепыш, вечно жующий сигару, пяти футов и девяти дюймов ростом, выглядит сомнительно. Нанна всегда приходил в ужас, когда наступал черед ежеквартального взвешивания. Он много раз принимался сгонять лишние фунты, особенно в эру Гувера, чей взгляд удовлетворяли только поджарые и подтянутые сотрудники. Как и многие другие, Грент считал, что это требование носит дискриминационный характер по отношению к человеку его конституции, которому остался всего год до пенсии.

«Он прав», — подумал Стеймс и повторил историю о странном греке из медицинского центра Вудро Вильсона в тех же выражениях, в которых услышал ее от лейтенанта Блейка.

— Надо послать туда двух ребят. Как ты думаешь, что бы это могло значить, Грент?

— Не имею представления, босс. И поскольку вас что-то смущает, Аспирина, скорее всего, посылать не стоит.

Аспирином называли самого старого агента, все еще работавшего в Оперативном отделе. После двадцати семи лет службы под Гувером он фигурировал во всех историях, которые ныне вызывали у слушателей только головную боль. Он должен был уйти на пенсию в конце года, и тогда раздражение, которое он вызывал, могло смениться ностальгией.

— Аспирина не надо… Пошли двух молодых.

— Как насчет Колверта и Эндрью?

— Идет, — ответил Стеймс. — Пусть они быстренько смотаются туда, а я как раз успею домой к обеду. Если будет что-нибудь стоящее внимания, звони!

Грент Нанна, вернувшись к себе, нажал кнопку экстренного вызова в комнате оперативного состава.

— Пошлите ко мне Колверта и Эндрью.

— Слушаюсь, сэр.

Раздался короткий стук в дверь. Они вошли один за другим. Рост Барри Колверта внушал уважение — шесть футов и шесть дюймов в носках, но мало кто видел его в таком виде. В свои тридцать два года он был одним из самых честолюбивых агентов уголовного отдела. Он носил темно-зеленый пиджак, черные брюки и тяжелые ботинки черной кожи. Свои русые волосы он стриг коротко и зачесывал направо. Увлечений, помимо службы, у него было немного, во всяком случае, насколько об этом знали коллеги. Колверт был родом со Среднего Запада и попал в ФБР после того, как окончил колледж со званием бакалавра, завершил образование в университете Индианы, а затем прошел пятнадцатинедельный курс в академии ФБР. Со всех точек зрения, он представлял собой классический тип «джи-мена».

По контрасту, Марк Эндрью был одним из самых странных типов, когда-либо переступавших порог ФБР. После курса исторических наук в Йеле, он окончил юридический колледж в том же учебном заведении и решил, что прежде, чем он поступит в какую-нибудь юридическую фирму, ему не помешают несколько лет приключений. Изучить полицию и преступный мир изнутри будет только полезно, решил он, но предпочел об этом не распространяться. Мало ли как поймут его намерения. Известно, что Гувер относился к своему детищу с таким болезненным пристрастием, что ни один агент, оставивший службу, не мог вернуться обратно. При своем шестифутовом росте Марк Эндрью выглядел малышом рядом с Колвертом. У него было свежее приятное лицо с ясно-голубыми глазами, а завитки каштановых волос падали на воротник рубашки. Ему шел двадцать девятый год, и он был одним из самых молодых агентов. Его одежда всегда отличалась изысканностью. Правда, не всегда аккуратностью. Ник Стеймс однажды обнаружил его в ярко-зеленой спортивной куртке и коричневых шортах, и ему пришлось отправить Эндрью домой переодеваться. От многих неприятностей по службе Марка избавляло лишь природное обаяние.

Грент Нанна изложил историю человека, ожидающего их в больнице Вудро Вильсона.

— Черный? — осведомился Колверт.

— Нет, грек.

Колверт не смог скрыть своего удивления. Восемьдесят процентов обитателей Вашингтона были неграми. Они же составляли девяносто восемь процентов из тех, кто привлекался по уголовным обвинениям. И, хотя никто в этом не признавался, одним из аспектов уотергейтского скандала было изначальное удивление со стороны хорошо знавших Вашингтон, что в этой истории не был замешан ни один негр.

— О'кэй, Барри? Я думаю, что вы с этим справитесь…

— Конечно. Рапорт вам нужен завтра утром?

— Рапорта вообще не нужно. Босс хочет, чтобы вы с ним связались напрямую, если найдете что-то заслуживающее внимания.

Зазвонил телефон.

— Вам звонит мистер Стеймс по радиотелефону из своей машины, сэр, — сказала Полли, ночная дежурная на коммутаторе.

— Вот неугомонная душа, — доверительно сказал Грент двум младшим агентам, прикрыв микрофон ладонью. — Слушаю, босс.

— Грент, я говорил, что у того грека пулевое ранение в ногу?

— Да, босс.

— Сделай одолжение: звякни отцу Грегори из моей церкви, святых Константина и Елены, и попроси его зайти в больницу.

— Будет сделано.

— И отправляйся домой, Грент. Оставь за себя Аспирина.

— Уже собираюсь, босс.

Стеймс отключился. Два специальных агента прошли коридором, выкрашенным в грязно-серый цвет, прямо к служебному лифту. Он пополз вниз, как всегда, со скрипом. На Пенсильвания авеню они взяли служебную машину.

— Почему на это идиотское задание не послали Аспирина? — спросил Барри.

— Кто станет посылать Аспирина в больницу? — ответил Марк. Он улыбнулся. Когда они впервые встретились в академии ФБР, между ними сразу же установился контакт. Светофор мигнул зеленым, но машина, стоявшая справа от них, вдруг решила повернуть налево на Первую стрит. Через мгновение агенты ФБР оказались зажатыми в пробке.

— Как ты думаешь, что этот парень хочет нам рассказать?

— Надеюсь, что-нибудь об ограблении банка в нижнем городе, — ответил Барри. — Я три недели на этом деле сижу, и пока у меня нет никакой наводки. Стеймс начинает нервничать.

— Сомневаюсь, поскольку он получил пулю в ногу… скорее всего еще один кандидат в ящик психов. Ты слышал: босс только что послал священника к этому греку. Так что в случае чего нас ждет геенна огненная.

Они засмеялись. И Колверт, и Эндрью знали, что, если они попадут в беду, Ник Стеймс снесет монумент Вашингтона, коль скоро решит, что это им поможет.

* * *

Госпитальный подъезд был старый и запущенный, а коридор выкрашен в блекло-серый цвет. Дежурная медсестра в приемной сказала им, что Казефикис находится на четвертом этаже в палате 4308. Агенты удивились беспечности, царящей в больнице. Им даже не пришлось показать свои удостоверения, пока они ходили по зданию; никто не бросил на них и взгляда, но, может быть, по профессиональной привычке они слишком серьезно отнеслись к этому вопросу.

Поскрипывающий лифт неторопливо поднял их на четвертый этаж. Вместе с ними поднимались мужчина на костылях и женщина в инвалидной коляске, которые, видимо, привыкнув к медлительности лифта, вели неспешную беседу. На четвертом этаже Колверт осведомился, где найти дежурного врача.

— Я думаю, что доктор Декстер уже ушла, но пойду проверю, — сказала дежурная сестра. Агенты ФБР посещали отделение не каждый день, и она окинула их любопытным взором голубых глаз. Доктор и сестра показались вместе в конце коридора. Вид доктора Декстер удивил и Колверта, и Эндрью. Они представились. Должно быть, все дело в ногах, решил Марк. В последний раз он видел такие ноги в пятнадцатилетием возрасте, и их демонстрировала Энн Банкрофт в «Выпускнике». Тогда он впервые обратил внимание на женские ноги и с тех пор не пропускал их взглядом.

Элизабет Декстер, Д. М.,[5] была туго затянута в белый халат, на крахмальной глади которого выделялась красная пластиковая карточка с ее именем. Под форменным одеянием, насколько Марк успел разобрать, была красная шелковая блузка и черная юбка, едва прикрывшая колени доктора. Она была среднего роста и изящного сложения. Марк обратил внимание на то, что она не употребляет косметики, но ее кожа и темные глаза не нуждались в ней. Во всяком случае, посещение больницы обретало какой-то смысл. Барри, которого женские достоинства врача оставили равнодушным, попросил историю болезни Казефикиса. Марк решил не терять времени.

— Вы имеете отношение к сенатору Декстеру? — спросил он, слегка подчеркнув слово «сенатор».

— Да, это мой отец, — спокойно сказала она, поскольку привыкла к подобным вопросам, и они, а также те, кто придавал этому значение, слегка надоели ей.

— Я слушал его лекции в Йеле, когда учился там последний год, — сказал Марк, отважно кидаясь вперед, поскольку видел, что Колверт вот-вот закончит изучать эту чертову историю болезни.

— Так вы тоже были в Йеле? И когда вы закончили?

— В семьдесят шестом, а юридический колледж в семьдесят девятом, — ответил Марк.

— Мы могли встречаться там. Я кончила в восьмидесятом.

— Если бы мы раньше встречались, доктор, я бы этого не забыл.

— Когда вы, аристократы, кончите обсуждать свои дела? — прервал их Барри Колверт. — Скромный выходец со Среднего Запада хотел бы приступить к делу.

«Да, — подумал Марк, — когда-нибудь Барри станет Директором».

— Что вы можете нам рассказать об этом человеке, доктор Декстер? — спросил Колверт.

— Боюсь, что немного, — сказала доктор, беря историю болезни Казефикиса. — Он сам явился сюда. У него обнаружилось пулевое ранение. Рана была воспалена, и, похоже, получил он ее с неделю назад. Ему надо было бы обратиться к нам значительно раньше. Утром я вынула пулю. Как вы знаете, мистер Колверт, в наши обязанности входит сразу же сообщать полиции, когда к нам попадает пациент с огнестрельным ранением, и поэтому я позвонила вашим людям в Метрополитен-полис.

— Это не наши люди, — поправил Марк.

— Прошу прощения, — спокойно отреагировала доктор Декстер. — Для врача все полицейские на одно лицо.

— Для полицейского все врачи также не отличаются друг от друга, но ведь у вас тоже есть специалисты: ортопеды, гинекологи, терапевты, не так ли?

Доктор Декстер пропустила эти соображения мимо ушей и открыла папку.

— Все, что мы знаем, — это то, что по происхождению он грек и его имя Анджело Казефикис. У нас он никогда раньше не был. Сказал, что ему тридцать восемь лет. Вот, пожалуй, все.

— Ну что ж, обычно мы с этого и начинаем. Благодарю вас, доктор, — сказал Колверт. — Нам нужно повидать его.

— Конечно. Прошу за мной. — Элизабет Декстер вышла в коридор.

Следуя за ней, Барри искал палату 4308, а Марк не отрывал взгляда от ее ног. Подойдя к нужной палате, они сквозь глазок увидели двух мужчин на кроватях: Анджело Казефикиса и веселого негра, который не отрывался от телевизора с выключенным звуком. Колверт повернулся к доктору Декстер.

— Не могли бы мы с ним поговорить с глазу на глаз, доктор? Он хочет что-то сообщить нам и, возможно, не пожелает сделать это при посторонних.

— Никто его, кроме вас, не услышит, — сказала доктор Декстер и засмеялась. — Это мой любимчик, почтальон Бенджамин Рейнольдс. Он глух, как сыч, и до тех пор, пока мы его на будущей неделе не прооперируем, он не в состоянии услышать даже трубы Страшного суда!

Колверт улыбнулся в первый раз:

— Самый подходящий свидетель.

Доктор впустила Колверта и Эндрью в комнату, повернулась, продемонстрировав изящество тонких лодыжек, и вышла. «Скоро я увижу ее снова или умру», — пообещал себе Марк.

Колверт с подозрением взглянул на Бенджамина Рейнольдса, но черный почтальон, одарив их широкой веселой улыбкой, кивнул и снова обратился к беззвучным приключениям «Пирамиды из 25 тысяч долларов». Тем не менее Барри Колверт встал с той стороны кровати, чтобы загородить Казефикиса на тот случай, если его сосед умеет читать речь по губам. Барри умел предусмотреть все.

Казефикис оказался щуплым человеком среднего роста с крупным носом, мохнатыми бровями и испуганным выражением лица. Его руки со вздутыми венами выглядели непомерно большими на белой простыне. Лицо казалось темным из-за щетины, которую не брили несколько дней. У него были спутанные черные волосы. Забинтованная нога лежала поверх одеяла. Глаза тревожно перебегали с предмета на предмет. Оба агента вынули из правых внутренних карманов свои удостоверения и показали их Казефикису, держа левой рукой. Даже эта незначительная деталь имела значение — «сильная рука» должна быть свободной для того, чтобы в случае необходимости успеть выхватить оружие и открыть огонь.

Растерянно подняв брови, Казефикис изучил их удостоверения и облизал губы, явно не зная, как ему себя вести. Личные подписи агентов частично перекрывались печатью министерства юстиции, удостоверявшей подлинность документов. Казефикис наконец взглянул на Марка, который показался ему более симпатичным, и начал рассказывать.

— Раньше у меня не было с полицией никаких неприятностей, — сказал он, — но теперь я попал в большую заваруху, и, видит бог, мне нужна помощь.

Колверт подошел к нему поближе.

— Почему вам нужна наша помощь?

— Я нелегальный иммигрант, я и моя жена. Оба мы греки, прибыли в Балтимору на пароходе, и я работаю здесь уже два года. Видите, я вам все рассказал… Если вы обещаете, что нас не вышлют, я могу вам рассказать кое-что еще…

— Этого мы не можем гарантировать, поскольку… — начал Марк.

Барри коснулся его руки.

— Если то, о чем вы нам расскажете, важно и вы поможете нам раскрыть преступление, мы переговорим со Службой Иммиграции. Больше мы ничего пока не обещаем.

При наличии шести миллионов нелегальных иммигрантов в США кто будет ломать копья еще из-за одной пары?!

Казефикис был в отчаянии.

— Мне была нужна работа и деньги, вы понимаете?

Они понимали. На неделе десятки самых разных людей десятки раз говорили им то же самое.

— Когда я получил место официанта в ресторане, моя жена была очень рада. На второй неделе меня послали обслуживать ленч в номере отеля. Единственная сложность была в том, что просили прислать официанта, который не понимает по-английски. Говорю я по-английски, как видите, плохо, и поэтому хозяин сказал, что я должен идти туда, но объясняться только по-гречески. Мне было обещано двадцать долларов, и я сказал «да». Мы подъехали к черному ходу — я думаю, это где-то в районе Джорджтауна — и меня направили на кухню, она помещается в подвале здания. Я переоделся и стал носить заказанное в гостиную этого номера. Там сидело шесть человек, и я слышал, как хозяин сказал, что я не понимаю по-английски. Они продолжали беседовать. Я не слушал. Когда я подавал кофе, они говорили о Президенте. Мне он нравится, и я стал слушать. Я услышал слова: «Мы должны попробовать снова». Другой человек сказал: «Я согласен с сенатором, пора избавиться от него». А потом я услышал: «Самым лучшим днем по-прежнему остается 10 марта, как мы планируем». Кто-то посмотрел на меня, и я вышел. Когда я умывался внизу, в комнату ворвался человек с пистолетом. Мне удалось выбежать на улицу. Он выстрелил в меня, и я почувствовал резкую боль в ноге, но все же смог убежать, потому что он был старше и тяжелее меня. Я слышал, как он кричал, но знал, что он меня не поймает. Я очень испугался. Я сразу же прибежал домой, и мы с женой с того дня скрывались у наших друзей, тоже греков, за городом. Я надеялся, что все будет в норме, но нога болела все сильнее, и Ариана сказала, что я должен идти в больницу и звонить вам, потому что наш друг сказал, что они выследят меня и тогда обязательно убьют. Это я и сделал…

Казефикис замолчал, тяжело переводя дыхание и умоляюще глядя на двоих мужчин; его небритое лицо было покрыто каплями нота.

— Где вы живете? — спросил Конверт; голос его звучал столь же спокойно, словно он выписывал квитанцию за нарушение правил движения.

— Теперь в Блу-Ридж Менор, 11501, Элкин-стрит, Уитон. Это дом моего друга, он хороший человек, и пожалуйста, не беспокойте его.

— Когда этот инцидент имел место?

— В прошлый четверг, — сразу же ответил Казефикис.

— Двадцать четвертого февраля?

Грек пожал плечами.

— В прошлый четверг, — повторил он.

— Где находится тот ресторан, в котором вы работали?

— Рядом со мной, на соседней улице. Он называется «Золотой утенок».

Колверт аккуратно записывал его слова.

— А где тот ресторан, куда вас приглашали?

— Не знаю, где-то в Джорджтауне. Может быть, я смогу вам его показать, когда выйду из больницы.

— А теперь, мистер Казефикис, постарайтесь припомнить, был ли среди обслуживающего персонала еще кто-нибудь, кто мог слышать то же, что и вы?

— Нет, сэр. Я был единственным официантом, который заходил в помещение.

— Рассказывали ли вы кому-нибудь еще о том, что услышали? Вашей жене? Своему другу, у которого вы живете?

— Нет, сэр. Только вам. Даже жене не говорил.

Колверт продолжал беседу, стараясь получить описание внешности тех, кто был в номере. Он заставил Казефикиса несколько раз повторить свой рассказ, дабы убедиться, что тот ничего не путает. Казефикис раз за разом повторял то же самое. Марк хранил молчание.

— О'кей, мистер Казефикис, это все, что вечером мы можем для вас сделать. Утром мы зайдем к вам и по просим написать письменное заявление.

— Но они найдут и убьют меня. Они найдут и убьют меня.

— Прошу вас, не волнуйтесь, мистер Казефикис. Как только будет возможно, мы поставим полицейский пост у ваших дверей.

Казефикис прикрыл глаза, и на лице его выразилось сомнение.

— Утром мы увидимся с вами, — сказал Колверт, закрывая блокнот. — Теперь вам надо отдохнуть. Спокойной ночи!

Колверт взглянул на захваченного телезрелищем Бенджамина: тот явно ничего не слышал. На прощание он снова кивнул им и широко улыбнулся.

— Все это какая-то чушь, — сказал Барри, как только они вышли в коридор. — С его знанием английского он вполне мог ухватиться не за тот конец. Скорее всего там было совершенно невинное сборище. Люди ругают Президента. Мой отец поносит его, но это не значит, что он собирается его убить.

— Может быть. Но что ты скажешь о его ранении? Такой факт со счетов не скинешь, — сказал Марк.

— Понимаю. Это единственное, что меня беспокоит, — сказал Барри. — Возможно, тут скрывается нечто совсем другое… — Колверт подошел к платному таксофону рядом с лифтом и вытащил два дайма монеток по десять центов. Все агенты таскают с собой горсти таких монеток; когда в 1981 году плата за разговор возросла до 20 центов, оперативные работники перестали пользоваться по этой части какими-либо привилегиями.

— Он что, ограбил Форт Нокс?[6] — Голос Элизабет Декстер заставил вздрогнуть Марка, хотя он подсознательно все время ждал ее появления. На ней уже была красная куртка, сменившая белый халат.

— Нет, — ответил Марк. — Но мы собираемся заглянуть к вам завтра утром, чтобы он подписал письменное заявление, и мы снимем у него отпечатки пальцев.

— Ясно, — сказала она. — Завтра вам поможет доктор Дельгадо, а я свободна от дежурства. — Она улыбнулась. — Доктор вам тоже понравится.

— Похоже, что в этой больнице весь персонал состоит из обаятельных женщин, — сказал Марк. — Не примете ли меня в качестве пациента?

— Что ж, — сказала она, — в этом месяце самая модная болезнь — грипп. Даже Президент подхватил его.

Колверт бросил на нее быстрый взгляд. Элизабет Декстер изучала циферблат своих часов.

— Сверхурочные мне не оплачивают, — сказала она, — а я провела здесь уже два лишних часа. Если у вас ко мне нет больше вопросов, мистер Эндрью, я бы предпочла отправиться домой. — Улыбнувшись, она двинулась к выходу.

— Есть, есть один вопрос, доктор Декстер, — крикнул Марк, последовав за ней подальше от насмешливых глаз Барри Колверта. — Что вы скажете, если я приглашу вас поужинать со мной сегодня вечером?

— Что я скажу? — поддразнивающе сказала она. — Видите ли, я принимаю ваше предложение с благодарностью, но не могу отнестись к нему слишком серьезно. Просто интересно посмотреть, что представляют собой джи-мены в нормальной жизни.

— В десятку, — сказал Марк. Они улыбнулись друг другу. — Сейчас семь пятнадцать. Если желание вас не покинет, я мог бы подъехать за вами в восемь тридцать — стоит только сказать, где вы живете.

Она набросала свой адрес и телефон на клочке бумаги.

— О, так вы левша, Лиз?

Темные глаза моментально ожгли его холодным пламенем.

— Только мои любовники зовут меня Лиз, — сказала она и исчезла.

— Босс, это Колверт. Никак не могу понять, с чем мы столкнулись. То ли он водит нас за нос, то ли в самом деле что-то стоящее, но я хотел бы с вами потолковать.

— О'кей, Барри, валяй.

Барри кратко изложил суть разговора и добавил, что есть еще несколько деталей, о которых он не хотел бы говорить по телефону.

— О деталях мы поговорим на моем бракоразводном процессе… Ибо чувствую, что мне придется вернуться в контору, — сказал Ник Стеймс, избегая рассерженного взгляда жены. — О'кей! А я как раз добрался до муссаки. Увидимся через полчаса, Барри.

Колверт нажал рукой на рычаг таксофона и сразу же набрал номер Метрополитен-полис. В щель нырнули очередные две монетки, но в кармане у него оставались еще шестнадцать. Порой он думал, что самый легкий путь изобличить агента ФБР — это заставить его вывернуть карманы; и если у него в наличии окажется двадцать даймов, то тут уж все ясно.

— Лейтенант Блейк.

— Говорит специальный агент Колверт. Мы виделись с вашим греком, и нам бы хотелось, чтобы вы поставили пост у дверей его палаты. Было бы нежелательно, если с ним что-то случится.

— Это не мой грек, черт бы его взял, — сказал Блейк. — Неужели вы не можете использовать кого-нибудь из ваших суперменов?

— В настоящий момент нет ни одного свободного супермена, лейтенант.

— Ради бога, поймите, что у меня тоже людей в обрез. Мы же не вахтеры! Ладно, через пару часов подошлю полисмена.

— Благодарю за содействие, лейтенант. — И Барри повесил трубку.

Барри Колверт и Марк Эндрью стояли у лифта, который должен был столь же неторопливо спуститься вниз, как и поднимал наверх. Никто из них не проронил ни слова, пока оба не оказались в своем темно-синем «форде».

— Стеймс приедет, — сказал Колверт. — Не представляю, что он будет делать с этой историей, но лучше, чтобы он был в курсе… Тогда сочтем наш день завершенным.

Марк посмотрел на часы; еще час сорок пять минут — и будет достигнут тот максимум, в течение которого агент может плодотворно работать без отдыха.

Пока Барри подробно записывал состоявшийся разговор, Марк добрался до нижней части города. Когда они подъехали к зданию старого почтамта, на его часах было 19.40, и он без труда нашел место, где припарковаться. В это время все нормальные люди сидят по домам и занимаются нормальными вещами, например, едят муссаку. Машина Стеймса уже была здесь. Они поднялись на пятый этаж и вошли в приемную. Без Джулии она выглядела пустоватой. Колверт осторожно постучал в дверь шефа.

— Итак, Барри, начни все с самого начала, не торопясь и с подробностями, — сказал Стеймс.

Барри исчерпывающе и без запинки изложил то, что произошло с момента, когда они явились в больницу Вудро Вильсона, и до звонка в Метрополитен-полис, откуда должны прислать полицейского для защиты напуганного грека. На Марка произвела впечатление скрупулезная память Барри. Все детали были приведены в точном соответствии с действительностью. Барри воздержался от изложения своего отношения к рассказу и не торопился вносить предложения. Тем более что его мнения пока и не спрашивали.

Стеймс, задумавшись на несколько секунд, внезапно повернулся к Марку.

— Ну, а ты что думаешь, Марк?

— Не знаю, сэр. Все это несколько мелодраматично. Но он в самом деле напуган, да и у нас он нигде не проходит.

— Ладно, ребята, будем исходить из того, что сомнения толкуются в пользу подозреваемого. Давайте считать, что рассказал он нам правду и что нас ждет серьезное расследование. Барри, я хочу, чтобы завтра утром ты отправился в госпиталь и снял у него отпечатки пальцев; они нам нужны на тот случай, если он назвался вымышленным именем; прогони их через компьютер вдоль и поперек и позаботься, чтобы он подписал письменное заявление. Затем просмотри в Метрополитен-полис все оперативные сводки о происшествиях со стрельбой за двадцать четвертое февраля, которые могли бы иметь к нему отношение. И как только это будет возможно, я хотел бы посадить его в «скорую помощь», чтобы он показал нам, где проходил тот самый ленч. Нажми там в больнице на врачей, чтобы они согласились на завтрашнее утро, если возможно. Кстати, не забывайте, что он не под арестом и не находится в розыске, так что особенно не жмите на него, а то потом придет с претензиями относительно его прав! А сейчас ты, Марк, немедленно отправляйся в больницу. Если полисмена еще нет, оставайся там до его прибытия. Утром посмотрим, что представляет собой «Золотой утенок». Я попробую договориться о встрече с Директором, скажем, на десять утра, так что у вас будет время что-то еще разнюхать. Ну а если отпечатки пальцев после компьютера ничего нам не дадут и выяснится, что и отель, и ресторан существуют на самом деле, это значит, что ситуация серьезная, и нам предстоит большая работа. И тогда каждый наш шаг должен быть санкционирован Директором. До завтрашнего утра писать я ничего не буду. И кроме того, никому не рассказывайте, что тут замешан какой-то сенатор. Даже Грент Нанне. Возможно, что завтра после встречи с Директором нам не останется ничего другого, как передать все дело целиком Секретной Службе.

Стеймс поднял трубку красного телефона, который напрямую соединял его с Директором.

— Ник Стеймс, Вашингтонское отделение.

— Добрый вечер, — сказал низкий спокойный голос. Миссис Макгрегор, особо доверенное лицо Директора Федерального Бюро Расследований, как всегда, была при исполнении своих обязанностей. Говорили, что ее побаивался даже сам Гувер.

— Миссис Макгрегор, если возможно, я бы хотел, чтобы Директор принял меня и специальных агентов Колверта и Эндрью для пятнадцатиминутного разговора. В любое время между девятью и одиннадцатью утра. Возможно, что если сегодня вечером и завтра утром мы получим дополнительные данные, встреча не понадобится…

Миссис Макгрегор просмотрела завтрашний распорядок дня.

— В одиннадцать у него встреча с руководителями полицейских участков, но с восьми тридцати, когда он приходит, и до одиннадцати никаких записей нет. Я запишу вас на десять тридцать, мистер Стеймс. Можете ли вы сообщить мне, о чем пойдет разговор, чтобы Директор был в курсе?

— Пока я предпочел бы воздержаться.

В таких случаях миссис Макгрегор не ждала дополнительных объяснений и не задавала больше вопросов. Она знала, что Стеймс звонит только по важным делам.

Ник положил трубку и посмотрел на своих ребят.

— О'кей, встреча с Директором завтра в десять тридцать. Времени, чтобы выяснить кое-какие детали, у нас хватит. — Барри кивнул. — Давай, Марк, прямиком отправляйся в госпиталь!

Усилием воли Марк избавился от стоящего перед его глазами облика Элизабет Декстер. Как она шла тогда по больничному коридору; над воротничком белого халата краешек красной блузки, черная юбка колышется вокруг колен. Он улыбнулся.

— Эндрью, что смешного в предполагаемой угрозе покушения на президента? — осведомился Стеймс.

— Простите, сэр. Только что рухнули мои надежды на светскую жизнь. Могу ли я использовать мой собственный автомобиль? Я собираюсь сразу же после больницы отправиться на обед.

— Не возражаю. А мы возьмем служебную машину — и до встречи завтра утром, Марк. Держи хвост пистолетом. Надеюсь, что парень из Метрополитен-полис появится еще до завтрака. — Он посмотрел на часы. — Господи, уже восемь!

Марк покинул контору в легком расстройстве чувств. Если даже постовой будет на месте, к Элизабет Декстер он уже опоздал. Но, в конце концов, можно позвонить ей из госпиталя.

— Как ты насчет теплой муссаки и стакана ретины, Барри?

— Звучит великолепно, босс. С удовольствием.

Когда они покидали контору. Ник Стеймс мысленно пробежал все участки ночной службы.

— Загляни-ка к Аспирину, скажи, что мы уже не вернемся.

Барри вернулся в дежурку и переговорил с Аспирином. Тот корпел над кроссвордом из «Вашингтон Пост». Он одолел уже три слова, так что работы ему хватит на всю ночь. Барри присоединился к Нику Стеймсу, и они сели в синий служебный «форд».

— Все в порядке, босс, он на месте.

Оба подумали о том, что впереди ночь, полная головной боли. Барри сел на место водителя, поерзал, устраиваясь поудобнее, и защелкнул ремень безопасности. Они не торопясь доехали по направлению к Мемориал-бридж.

— Если Казефикис в самом деле… Нас ждет веселенькая неделя, — сказал Стеймс. — Ты не ошибся в дате покушения?

— Когда я во второй раз спрашивал его о деталях, он повторил: десятого марта, в Вашингтоне.

— М-да, семь дней… Немного. Интересно, что предпримет Директор, — сказал Стеймс.

— Если он поймет, что к чему, то скорее всего передаст дело Секретной Службе, — сказал Барри.

— Слушай, давай хоть ненадолго отвлечемся. Будем думать о теплой муссаке, а делами займемся завтра.

Машина остановилась у светофора, как раз напротив Белого дома и по соседству с бородатым длинноволосым молодым человеком, который пикетировал обиталище президента, вздымая над головой плакат с большими буквами: «Не забывайте, конец близок!» Стеймс кивком головы указал на него Барри.

— Это то, что сегодня вечером нам нужно позарез!

Они проехали через Мемориал-бридж. Их стал нагонять черный «линкольн», держащий скорость не меньше семидесяти миль в час. Он пронесся мимо, как комета.

— А ведь копы перехватят его, — сказал Стеймс.

— Может, он в аэропорт опаздывает, — ответил Барри.

Час «пик» миновал. Машин было немного, и, повернув на бульвар Джорджа Вашингтона, они тоже слегка прибавили скорость. Темный проезд, который тянулся вдоль лесистого берега Потомака, насквозь продувался ветрами. Рефлексы Барри были стремительны, как у всякого, кто работал в ФБР, да и Стеймс, хотя и был постарше, успел увидеть, что происходит. Большой черный «бьюик» начал обходить их слева. Колверт бросил на него взгляд, а когда мгновением позже он снова посмотрел вперед, с той стороны скоростной трассы, откуда никто не должен выезжать, перед ними вырос черный «линкольн». Ему показалось, что он услышал выстрел. Барри круто вывернул баранку, но у него не было пространства для маневра. Оба автомобиля ударили в «форд» одновременно, и «линкольн» закувыркался вместе с ним по каменистому откосу, набирая скорость. Они перевернулись несколько раз и с грохотом врезались в речную гладь. Тщетно пытаясь открыть ручку дверцы, Ник успел подумать, что погружаются они не очень быстро, но достаточно верно…

Черный «бьюик», словно ничего не случилось, продолжал свой путь по автостраде, оставив позади себя затормозившую машину с молодой парой, испуганными свидетелями инцидента. Выскочив из машины, мужчина и женщина подбежали к крутому откосу берега. На их глазах синий «форд-седан» и черный «линкольн» исчезли под водой — на это потребовалось лишь несколько секунд.

— Гг-господи, как же это случилось? — спросил молодой муж.

— Не знаю. Я только увидела, как эти два автомобиля упали вниз. Что нам теперь делать, Джим?

— В полицию. И побыстрее!

Мужчина и женщина побежали к своей машине.

* * *

— Хелло, Лиз.

На другом конце провода несколько секунд помедлили.

— А, это вы, джи-мен? Вам не кажется, что вы несколько торопитесь?

— Ничего не могу с собой поделать. Послушайте, Элизабет, мне пришлось вернуться в больницу присмотреть за мистером Казефикисом, пока не появится полисмен. Возможно, что ему угрожает опасность, и поэтому мы были вынуждены поставить пост у его дверей. Так что я могу запоздать. Не будете ли вы любезны дождаться меня?

— Я еще не проголодалась. По четвергам я, как всегда, провожу ленч со своим отцом, а он большой гурман. Во всяком случае, чувствую, что к моменту вашего прибытия я уже буду испытывать голод.

— Отлично. Между прочим, при вашем телосложении вас нелегко обнаружить в темноте. Ну а я постараюсь при случае разжиться гриппом.

— Тогда держитесь подальше от меня. Хотя я лечу больных, но иммунитета у меня нет.

— Что ж вы тогда за доктор, черт побери? Нет, грипп отменяется. Уж лучше я буду закаляться под холодным душем!

— Это вы хорошо придумали. И для меня безопаснее.

— Безопаснее? Вот еще! Постараюсь увидеть вас как можно скорее.

— Ну-ну…

Повесив телефонную трубку, Марк пересек холл и нажал кнопку вызова лифта.

Он от всей души надеялся, что человек из Мет-полис уже на месте и приступил к исполнению своих обязанностей. Господи, как медленно ползет этот лифт! Да пациенты скончаться могут, ожидая его! Наконец дверь лифта скользнула в сторону, и мимо Марка торопливо прошествовал приземистый священник греческой православной церкви, в высокой черной шляпе, в длинной рясе и с крестом на груди. Что-то в его облике показалось Марку странным, но он не мог определить, что именно. Несколько секунд он стоял, глядя в раздумье на удаляющуюся спину, пока наконец не спохватился, что лифт уйдет у него из-под носа. Торопясь, он несколько раз нажал кнопку четвертого этажа. Давай же, давай! Двигайся, ты, развалина! Но лифт поднимался с той же величественной неторопливостью, что и днем. Когда дверь лифта медленно открылась, Марк сразу же скользнул в щель и поспешил по коридору к палате 4308, где, конечно же, не было никакого полицейского. В сущности, коридор был вообще пуст. Похоже, на какое-то время придется застрять здесь. Через глазок он посмотрел на двух человек, мирно спящих в своих постелях; телевизор продолжал беззвучно светиться. Марк отправился на поиски дежурной сестры и наконец застал ее в кабинете заведующего отделением. Она была явно обрадована при виде вернувшегося симпатичного агента ФБР.

— Приходил кто-нибудь из Метрополитен-полис, чтобы подежурить у палаты 4308?

— Нет, никого не было. Тихо, как в могиле. А вы кого-то ждете?

— Да, черт возьми. Чувствую, придется мне посидеть здесь, не найдется ли у вас стула? Надеюсь, я вам не помешаю?

— О, ни в коем случае! Можете оставаться здесь сколько надо. И конечно, я найду для вас самый удобный стул. — Она закрыла книгу. — Может быть, хотите чашечку кофе?

— Не откажусь. — Марк присмотрелся к сестре. В принципе с ней тоже было бы неплохо провести вечер, но увы, сравнения с доктором она не выдерживает никакого. Марк решил, что сначала он сходит в палату и, если Казефикис уже проснулся, успокоит его, а затем позвонит в Мет-полис и осведомится, куда, черт бы его побрал, провалился их человек?! Не торопясь, он снова подошел к дверям, нажав на ручку, тихонько приоткрыл их. В комнате была непроглядная темень, которую рассеивал лишь свет от экранчика телевизора. Освоившись в темноте, он еще раз взглянул на спящих мужчин. Они лежали по-прежнему недвижимо, но его внимание привлек какой-то странный мерный звук.

Кап-кап-кап.

Словно капало из неисправного крана, но он не мог припомнить, был ли в комнате кран.

Он на цыпочках подошел к кровати Анжело Казефикиса и увидел, что Казефикис плавает в луже крови, широкой струей лившейся из его рта; меж оскаленных зубов виднелся опухший язык, а глаза едва не выкатились из орбит. Горло было перерезано от уха до уха, линия разреза проходила под подбородком. На полу уже была лужица крови. Марк стоял прямо в ней. Он почувствовал, что у него подогнулись ноги, и был вынужден ухватиться за спинку кровати. Переведя дыхание, он наклонился над глухим соседом Казефикиса. Темнота уже не мешала ему. Он не смог сдержать рвотной спазмы. Голова почтальона была отделена от туловища, и только цвет кожи указывал на то, что еще недавно они составляли единое целое. Стук сердца грохотом отдавался у него в ушах, когда он добирался до двери, чтобы позвонить по телефону. Он чувствовал, как рубашка прилипает к спине, когда тщетно пытался нащупать в кармане пару монет. Он позвонил в отдел по расследованию убийств и кратко сообщил о случившемся. «Теперь-то они поторопятся кого-нибудь прислать».

Дежурная сестра вернулась с чашкой кофе.

— Что с вами? — спросила она. — Вы побледнели.

Затем она увидела его руки и вскрикнула: они были в крови.

— Ни в коем случае не входите в палату 4308. Никого не пускайте туда, пока я не скажу. Немедленно вызовите врача.

Сестра поставила чашку на стол и бросилась по коридору. Марк заставил себя вернуться в палату, хотя ему там больше делать было нечего. Оставалось только ждать. Включив свет, он зашел в ванную, ему нужно было смыть следы крови и рвоты со своей одежды. Услышав, как скрипнула дверь, Марк кинулся в палату. Это была молодая женщина — врач в белом халате… «Алисия Дельгадо, д-р мед.», как сообщил ее жетончик.

— Не притрагивайтесь ни к чему, — сказал Марк.

Доктор Дельгадо посмотрела на него, затем на неподвижные тела и застонала.

— Не притрагивайтесь ни к чему, — повторил Марк, — пока не приедут из отдела по расследованию убийств, они будут здесь с минуты на минуту.

— Кто вы? — спросила она.

— Специальный агент Марк Эндрью, ФБР. — Инстинктивно он вытащил бумажник, показал удостоверение. Они вышли в коридор, и он попытался дозвониться до Метрополитен-полис.

— Лейтенант Блейк ушел домой, — раздалось в трубке. — Наш человек уже должен быть на месте. Он вышел с полчаса тому назад. Надо проинформировать отдел расследования убийств.

— Я это уже сделал! — рявкнул Марк.

Опустив трубку, он рухнул на соседний стул. Коридор заполнялся белыми халатами. К палате 4308 подкатили две каталки. Все чего-то ждали. Что же надо делать? Еще две монетки. Он позвонил Нику Стеймсу домой. Ему казалось, что к телефону очень долго никто не подходит. Наконец послышался женский голос. «Я не должен показывать своей растерянности», — подумал он, закрывая за собой дверь телефонной будки.

— Добрый вечер, миссис Стеймс. Это Марк Эндрью. Могу ли я поговорить с вашим мужем? — ровный голос, ни следа напряжения.

— К сожалению, Ника еще нет дома, Марк. Часа два, как его вызвали на работу. Смешно, но он сказал, что должен встретить вас и Барри Колверта.

— Да, мы с ним действительно недавно виделись, но затем расстались, и он сказал, что едет домой.

— Значит, еще не добрался. Он едва успел покончить с первым блюдом и сказал, что быстро вернется. Почему бы вам не позвонить в отдел?

— Да, конечно, простите за беспокойство. — Марк повесил трубку и, оглянувшись, проверил, не вошел ли кто-нибудь в палату 4308. Никого не было. Запихнув монетки в щель, он позвонил в контору. Дежурила Полли.

— Говорит Марк Эндрью. Пожалуйста, мистера Стеймса, и побыстрее.

— Мистер Стеймс и специальный агент Колверт уехали минут сорок пять назад. Я думаю, они отправились домой, мистер Эндрью. Все же я сейчас проверю…

Марк ждал у телефона, и ему казалось, что время остановилось. Что же надо предпринять? Господи, о таких ситуациях им не рассказывали на курсах — агент ФБР должен прибыть на место преступления не позже чем через двадцать четыре часа, а не почти одновременно с появлением трупа.

— Никого нет, мистер Эндрью.

— Спасибо, Полли.

Марк в отчаянии уставился в потолок, словно надеясь получить ответ там. Он обязан найти Стеймса и Колверта. Он обязан найти кого-то, с кем можно посоветоваться. Еще две монетки. Он попытался связаться с Барри Колвертом. В холостяцкой квартире Барри никто не отвечал.

Еще две монетки. Он снова позвонил Норме Стеймс.

— Миссис Стеймс, это Марк Эндрью. Простите, что снова беспокою вас. Как только появится ваш муж и Барри Колверт, попросите их, чтобы они позвонили мне в медицинский центр Вудро Вильсона.

— Да, как только Ник появится, я ему сразу же скажу. Они, наверно, застряли где-то по дороге.

Как раз в эту минуту появился полицейский из Метрополитен. Под мышкой у него был роман Макбейна. Марк хотел было сказать ему пару ласковых, но теперь это ничего не меняло. «Кровь уже пролита», — подумал он и снова почувствовал позыв к рвоте. Он отвел молодого полицейского в сторону и коротко рассказал ему о случившемся, добавив, что люди из отдела по расследованию убийства уже направляются сюда. Полицейский позвонил своему дежурному офицеру и лаконично сообщил изложенные ему факты. В Вашингтоне участок Метрополитен-полис расследовал до шестисот убийств в год.

Медицинский персонал ждал в нетерпении, но похоже было, что ждать им придется еще долго. Первоначальную панику сменила профессиональная заинтересованность. Марк по-прежнему плохо представлял себе, что делать, что предпринять. Где Стеймс? Куда делся Колверт? Черт возьми, где хоть кто-нибудь?

Он снова подошел к полисмену, который многословно объяснял окружающим, почему нельзя входить в палату; никого он не убедил, но им не оставалось ничего другого, как повиноваться. Марк сказал полицейскому, что едет к себе. Уходя, он ни словом не обмолвился о том, что представлял собой Казефикис. Люди из отдела по расследованию убийств будут здесь с минуты на минуту.

Захлопнув за собой дверцу машины, он вынул из бокового отделения красную мигалку и специальными зажимами закрепил ее на крыше. На предельной скорости мчался он к себе в контору, к реальности, к людям, которых он знал и которые смогут внести какую-то ясность в эту ночь кошмаров.

Марк включил свой радиопередатчик.

— На связи ВОО-180. Прошу, попытайтесь выяснить, где находятся мистер Стеймс и мистер Колверт. Крайне спешно. Я немедленно возвращаюсь в отдел.

— Да, мистер Эндрью.

— Я ВОО-180, связь кончаю.

Через двенадцать минут он уже был у здания Оперативного отдела. Бегом преодолев расстояние до лифта, он сразу же поднялся наверх в дежурную комнату.

— Аспирин! Кто еще сегодня дежурит, черт возьми?

— Только я. И я, как видишь, на месте. — Не скрывая раздражения, Аспирин взглянул на него поверх очков. — А в чем дело?

— Где Стеймс? Где Колверт?

— Они отправились домой больше часа назад.

— Я должен найти Стеймса и Колверта, где бы они ни были. Ты можешь что-нибудь посоветовать?

— Ну, прежде всего, я бы попробовал связаться по радиотелефону с их машиной, — сказал Аспирин.

— Я уже просил Полли… Попрошу еще раз.

Марк вызвал Полли.

— Я все еще пытаюсь, сэр.

Ему казалось, что ожидание длится бесконечно и конца ему не видно.

— В чем дело, Полли, в чем же дело?

— Я пытаюсь изо всех сил, сэр. Но на вызовы никто не отвечает.

— Попробуй первый, второй, третий или четвертый каналы. Неважно, на каком они откликнутся. Пробуй без остановки.

— Понимаю, сэр. Но я могу одновременно вызывать только один канал. У нас четыре канала, а одновременно я могу только по одному…

Марк понял, что пора сесть и успокоиться. Мир еще не рухнул. Или он ошибается?..

— По первому каналу их нет, сэр. И по второму. В это время они вряд ли будут на третьем или на четвертом канале. Ведь они едут домой.

Для того чтобы подключиться к пятому или шестому каналу, ей требовалось специальное разрешение. Марк посмотрел на Аспирина. Только он, дежурный офицер, мог дать его.

— Это чрезвычайная ситуация! Клянусь тебе, дело не терпит отлагательств!

Аспирин разрешение дал. Каналы эти принадлежали Федеральной Комиссии по связи с ФБР, известной под инициалами КГБ, и это всегда служило поводом для насмешек: дескать, КГБ держит под контролем их систему связи. Но сейчас было не до смеха. Канал КГБ-5 молчал. Канал КГБ-6 — то же самое. Что теперь, господи боже, что теперь? Куда ему еще бежать? Аспирин вопросительно смотрел на него, всем своим видом подчеркивая, что он не хочет ни во что вмешиваться.

— Ты бы успокоился, парень. Главное — спокойствие.

— Если не можешь помочь мне найти Стеймса, побереги свои сентенции для другого случая, — сказал Марк, стараясь говорить как можно сдержаннее.

В туалете Марк, склонившись над раковиной, прополоскал рот из сложенных ковшиком ладоней; он все еще чувствовал запах крови и рвоты. Он постарался привести себя в порядок. Вернувшись в дежурку, он сел и медленно сосчитал до десяти. Нужно сообразить, что ему сейчас делать, а затем выполнять намеченный план, что бы там ни происходило. Он знал, что случилось с черным почтальоном и греком. Что-то случилось со Стеймсом и с Колвертом. Может быть, ему стоит связаться с Директором, хотя это будет из ряда вон выходящий поступок. Работник его уровня, всего два года как окончивший тренировочный курс, просто не имеет права напрямую связываться с Директором. Но на завтра в 10.30 у них назначена встреча. Это значит, что пройдет почти полдня. Более чем двенадцать часов полного неведения. Неведения и бездеятельности, а он обладает тайной, о которой никому нельзя сказать ни слова!

Он попытался еще раз связаться с Нормой Стеймс: босса все еще не было дома. Молчало и холостяцкое обиталище Колверта. Он позвонил Полли, попросил ее еще раз пройтись по всем каналам — снова глухо. Он швырнул трубку и сказал, что уезжает. Аспирин не проявил к сообщению интереса.

В лифте Марк спустился к своей машине. Остается только ехать домой. И звонить Директору. Снова он пересекал вечерний город. Добравшись до своей квартиры в юго-западной части Вашингтона, он распахнул двери и сразу же бросился к телефону.

— Приемная директора ФБР. Говорит дежурный офицер.

Марк снова сосчитал до десяти.

— Беспокоит специальный агент Эндрью, Оперативный отдел Вашингтонского отделения, — медленно начал он. — Я хотел бы поговорить с Директором, срочно и немедленно.

Выяснилось, что Директор обедает дома у Генерального Прокурора. Марк спросил, какой там номер телефона. У него есть специальное разрешение связываться с Директором в это время суток? Нет, но он должен встретиться с ним завтра в 10.30. Это можно счесть специальным разрешением. Какого рожна?!

Человек, с которым он разговаривал, должен был почувствовать, что нервы у Эндрью на пределе.

— Если вы дадите мне свой номер, я перезвоню вам.

Эндрью знал, что это обычная процедура — проверить, в самом ли деле он является агентом ФБР и у него назначена следующим утром встреча с Директором? Через минуту телефон зазвонил.

— Директор по-прежнему находится у Генерального Прокурора, — сказал дежурный. — Ее личный телефон 761-4386.

Марк набрал номер.

— Резиденция Генерального Прокурора, — услышал он бесстрастный голос.

— Говорит специальный агент Марк Эндрью, — начал он. — Мне необходимо поговорить с Директором Федерального Бюро Расследований.

Он говорил медленно и четко, хотя внутри у него все дрожало. Отвечал ему человек, по голосу которого чувствовалось, что самой большой заботой в этот вечер у него был картофель фри.

— Будьте любезны подождать у телефона, сэр.

Он ждал, ждал и ждал.

— Слушаю, — сказал новый голос.

Марк сделал глубокий вдох и кинулся вперед, очертя голову.

— Мое имя Марк Эндрью, специальный агент. Завтра в десять тридцать вместе с мистером Стеймсом и специальным агентом Колвертом я должен встретиться с вами. Вы еще не знаете об этом, сэр, потому что встреча была назначена через миссис Макгрегор, когда вы уже покинули кабинет. Но я должен немедленно увидеть вас. Вы можете перезвонить мне. Я нахожусь у себя дома.

— Так я и сделаю, Эндрью, — сказал Директор. — Я перезвоню вам. Какой у вас номер?

Марк назвал свой телефон.

— Молодой человек, — сказал Директор, — я надеюсь, дело достаточно серьезное?

— Да, сэр, оно очень серьезное.

Марк снова погрузился в ожидание.

Минута, минута, затем другая. Там, наверное, решили, что он круглый дурак. Что теперь делать? Прошли три минуты, четыре. Кажется, его карьера подошла к концу…

Телефон зазвонил. Марк подпрыгнул.

— Привет, это Роджер. Не хлопнуть ли нам пивка?

— Не сейчас, Роджер, не сейчас. — Он бросил трубку на рычаг.

Телефон зазвонил в ту же секунду.

— Итак, Эндрью, что вы хотели сообщить мне? Говорите без лишних слов и только по делу.

— Я хотел бы сегодня встретиться с вами, сэр. Мне нужно всего лишь пятнадцать ваших минут и указание, что делать дальше в этой чертовой ситуации.

Он пожалел о своем несдержанном эпитете в ту же секунду, когда тот сорвался с языка.

— Ну что ж, если это так спешно… Вы знаете, где живет Генеральный Прокурор?

— Нет, сэр.

— Запишите: 2942, Эджвуд-стрит, Арлингтон.

Положив трубку, Марк тщательно переписал адрес со спичечной коробки, рекламирующей страхование жизни, и вызвал Аспирина, который корпел над «семь по горизонтали».

— Держите со мной связь по радиотелефону. Я буду на втором канале. С первым каналом что-то не в порядке.

Аспирин засопел: эти мальчишки невесть что о себе воображают. При Гувере такого не было, нельзя им позволять так распускаться. Слава богу, остался всего год — и на пенсию. Он вернулся к своему кроссворду: семь по горизонтали, десять букв. Аспирин погрузился в размышления.

Размышлял и Марк, пока спускался в лифте, садился в машину и на полной скорости мчался в район Арлингтона. Проскочив мимо мемориала Линкольна, он вылетел на мост с максимально допустимой скоростью, шепотом проклиная тех, кто неторопливо пересекал улицы, прогуливаясь в этот мягкий приятный вечер, тех, кто просто от нечего делать слонялся по городу, не обращая внимания на красную мигалку, которую он водрузил на крышу машины. Где Стеймс? Где Барри? Что, в конце концов, происходит? Не подумает ли Директор, что он, Марк Эндрью, просто свихнулся?

За мостом он попал в пробку, да так, что не мог продвинуться ни на дюйм. Авария! И именно на его пути, провалиться бы им всем! Он резко нажал на сигнал. В сгрудившейся толпе решили, что он имеет отношение к спасательной службе, и его машину пропустили. Молодой полисмен, стоявший рядом с полицейскими машинами и «скорой помощью», потребовал у него удостоверение, а потом помог проложить дорогу. Авария осталась позади. Через пятнадцать минут он был у дома 2942 на Эджвуд-стрит. Последний звонок к Полли. Нет, ни Стеймс, ни Колверт не появлялись.

Марк выпрыгнул из машины. Но прежде, чем он успел сделать шаг, его остановил человек из Секретной Службы. Марк предъявил удостоверение и сказал, что ему назначена встреча с Директором. Агент вежливо попросил обождать у машины. После того как он посоветовался с кем-то у входа, Марка впустили в небольшое помещение в правой части холла. Вошел Директор. Марк встал.

— Добрый вечер, Эндрью. Вы заставили меня прервать очень важный обед. Я думаю, вы отдаете себе отчет в ваших действиях?

Директор был сдержан и холоден. Было видно, что его отнюдь не радовала необходимость встречаться сейчас с кем бы то ни было.

Марк рассказал всю историю, начиная с первой встречи и кончая его решением обратиться непосредственно к Директору. В течение всего рассказа лицо слушателя оставалось бесстрастным. А по окончании Директор в упор посмотрел на Марка тяжелым взглядом.

— Вы абсолютно уверены, что только Стеймс, Колверт, вы и я знаем детали того, что произошло сегодняшним вечером? И никто из Секретной Службы, никто из Метрополитен-полис?

— Уверен, сэр. Только мы четверо…

— И вы трое уже записаны ко мне на прием завтра утром в десять тридцать?

— Да, сэр!

— Хорошо. Возьмите свой блокнот.

Блокнотом в ФБР назывался маленький, размером четыре на два дюйма, картонный прямоугольничек для записей, который легко умещался на ладони. Марк вынул один из внутреннего кармана пиджака.

— Мой домашний телефон 721-4069. Запишите его, запомните и уничтожьте запись. Теперь я скажу, что вы должны будете делать. Возвращаетесь к себе. Продолжайте поиски Стеймса и Колверта. Обзвоните морги, больницы, дорожную полицию. Если не узнаете ничего нового, жду вас завтра в восемь тридцать, а не в пол-одиннадцатого. Это первое. Во-вторых, выясните имя офицера из отдела расследования убийств, который работает по этому делу вместе с Метрополитен-полис. Теперь напомните мне, если я правильно вас понял, вы в самом деле ничего не сказали им о причине, по которой выезжали на встречу с Казефикисом?

— Ни одного слова, сэр.

— Хорошо.

Генеральный Прокурор заглянула в приоткрытую дверь.

— Все в порядке, Халт?

— Все отлично, спасибо. Думаю, вы незнакомы со специальным агентом Эндрью из Вашингтонского отделения?

— Нет. Приятно познакомиться с вами, мистер Эндрью.

— Добрый вечер, мадам.

— Вы еще долго, Халт?

— Нет, я вернусь, как только кончу беседовать с Эндрью.

— Что-то случилось?

— Обычное дело…

Не подлежало сомнению, что Директор решил никого не посвящать в эту историю, пока она во всех деталях не станет ясна ему самому.

— Если что-либо произойдет еще сегодня вечером, звоните мне сюда или домой. И без промедления. После половины двенадцатого я буду дома. Если будете звонить, используйте кодовое имя… дайте подумать… пусть будет «Юлиус». И назовете номер телефона, по которому я могу вам перезвонить. Постарайтесь использовать таксофон. Утром не звоните мне до четверти восьмого — разве только в исключительном случае. Все запомнили?

— Да, сэр.

— Отлично. Теперь я могу вернуться к столу?

Марк встал, готовый двинуться в путь. Директор положил ему руку на плечо.

— Не волнуйтесь, молодой человек. Такие вещи время от времени случаются, и вы приняли совершенно правильное решение. Я рад, что у вас хватило самообладания в достаточно сложной и неприятной ситуации. Приступайте к делу.

— Слушаюсь, сэр.

Марк испытал огромное облегчение: теперь кто-то еще может разделить с ним ответственность, кто-то с широкими плечами, которым под силу выдержать такой груз.

На обратном пути он включил приемник в машине.

— На связи ВОО-180. Что-нибудь есть от Стеймса?

— Пока нет, ВОО-180, но я не теряю надежды.

Аспирин, не догадывавшийся, что Марк за это время успел поговорить с самим Директором, по-прежнему был на своем месте. На вечеринках, где порой собирались сотрудники, Аспирин встречал четырех директоров, но никто из них не помнил его имени.

— Ну, ты покончил со своими гонками, сынок?

— Да, — сказал Марк, покривив душой. — Что нибудь слышно от Колверта или Стеймса? — Он постарался, чтобы его голос звучал как можно спокойнее.

— Нет. Наверно, загуляли где-нибудь. Не волнуйся. Они найдут дорогу домой и без того, чтобы ты подгонял их прутиком!

Но Марк волновался. Он прошел в свой кабинет и снова взялся за телефон. У Полли по-прежнему глухо. Первый канал не откликался. Он связался с Нормой Стеймс, но и та не могла сказать ничего нового. Есть ли повод для волнений, спросила она.

— Ни малейшего. — Еще одна ложь. Достаточно ли убедительно он ее выдал? — Просто мы никак не можем найти бар, в котором они засели.

Она засмеялась, но уж она-то знала, что Ник не был завсегдатаем баров.

Марк позвонил Колверту — снова безрезультатно. Он нутром чувствовал — что-то не в порядке. Пока он не мог понять, что именно. В конце концов, есть Директор, и теперь он все знает. Он посмотрел на часы: 23.15. Что сулит ему вечер? Ах, дьявольщина! Он же уговорил прелестную девушку поужинать с ним. Он снова схватился за телефон. Скорее всего она дома, где и должна быть в это время.

— Алло.

— Алло, Элизабет, это Марк Эндрью. Приношу свои искренние извинения. События вышли из-под моего контроля.

Он не мог скрыть, в каком состоянии находится.

— Не волнуйтесь, — легко сказала она. — Вы же предупреждали меня о своей ненадежности.

— Дайте срок, и вы убедитесь в обратном. К утру все должно встать на место. И тогда я смогу вас увидеть.

— К утру? — переспросила она. — Если имеется в виду больница, то завтра я не работаю, как вы помните.

Марк помедлил, прикидывая, что он может еще сказать.

— Боюсь, что в больнице вас ждут плохие новости. Сегодня вечером Казефикис и его сосед по палате убиты. Полиция ведет расследование, но пока у них ничего нет.

— Убиты? Оба? Почему? За что? — сообщение поразило ее. Это чувствовалось. — Что там случилось, объясните! Или лучше ничего не объясняйте. Вы так и так не скажете мне правды.

— Не буду лгать вам, Элизабет. Так что сегодня я замотался, но остаюсь должен вам большой бифштекс за то, что испортил настроение. Могу ли я в ближайшее время позвонить?

— Буду рада. Хотя убийство — не та тема, которая возбуждает аппетит. Мы у себя в больнице часто видим результаты насилия, но само оно впервые проникло в наши стены.

— Я знаю. Мне очень жаль, что это коснулось и вас. Спокойной ночи, спите спокойно.

— И вы, Марк. Если сможете.

Как только он положил трубку, все заботы прошедшего дня навалились на него снова. Что дальше? До 8.30 ничего не надо было предпринимать, разве что еще раз справиться по радиотелефону. Нет никакого смысла сидеть здесь, глядя в окно и ощущая свою беспомощность и одиночество. Он сказал Аспирину, что едет домой и будет связываться с ним каждые пятнадцать минут, потому что ему по-прежнему необходимо поговорить со Стеймсом или Колвертом. Аспирин даже не посмотрел на него. Он уже написал одиннадцать слов и предвкушал тихий, спокойный вечер.

Марк ехал вниз по Пенсильвания авеню, направляясь к дому. На первом же перекрестке турист, не знающий толком, какой стороны должен держаться, затормозил движение. «Чтоб тебя! — подумал Марк. — В Вашингтоне полно транспортных развязок, а ты путаешься под ногами».

Недалеко от дома он включил приемник в машине, надеясь, что сводка полуночных новостей хоть немного его отвлечет. Ничего особенного за эту ночь не произошло, и голос диктора звучал с обыденной интонацией: президент созвал пресс-конференцию в связи с предстоящим обсуждением закона о контроле над продажей оружия, ситуация в Южной Африке, похоже, становится еще напряженнее. Затем настал черед местных сообщений: на бульваре Дж. Вашингтона два автомобиля столкнулись и упали в реку — сейчас при свете прожекторов кран пытается поднять их. Как показали свидетели, молодая пара, проводящая отпуск в Вашингтоне, одной из машин был черный «линкольн», а другой — синий «форд-седан». Пока больше ничего не известно.

Синий «форд-седан»… Хотя голос диктора он слушал рассеянно, эти слова остановили его внимание — что там о синем «форд-седане»? О, господи, только не это! Он круто свернул по 9-й авеню на Мейн-стрит, едва не сбив пожарный гидрант, и помчался к Мемориал-бридж, около которого был два часа назад. На месте происшествия все еще работали ребята из Метрополитен-полис, они мерили тормозные следы, и часть улицы была отгорожена барьерами. Марк остановился, почти уткнувшись бампером в заграждение. Показав свое удостоверение, он нашел старшего и объяснил, что боится, как бы в одном из автомобилей, пострадавших в столкновении, не оказались его коллеги из ФБР. Что-нибудь уже известно?

— Мы их еще не вытащили, — был ответ. — У нас есть только два свидетеля происшествия, если этот случай можно назвать происшествием. Какое-то странное столкновение! Мы их поднимем минут через тридцать.

Марк отошел к обочине, наблюдая движения огромного крана и толкотню легко-водолазов, которых он ясно видел в резком свете люминесцентных светильников. Тридцать минут растянулись, и он основательно продрог на холодном ветру. Прошло сорок минут, затем пятьдесят, час, пока наконец из воды не показался черный «линкольн». Внутри салона было видно тело человека. Предусмотрительный водитель, ремни безопасности у него были аккуратно застегнуты. Полиция сразу же окружила машину. Марк снова подошел к офицеру и осведомился, сколько ждать появления второй машины.

— Теперь уже недолго. Значит, этот «линкольн» не ваш?

— Нет, — сказал Марк.

Прошло десять минут, двадцать минут, и наконец он увидел вторую машину, ее темно-синюю крышу; увидел боковую сторону машины с наполовину открытым стеклом, он увидел ее всю. Внутри были два человека. Он увидел номер автомобиля. Во второй раз за эту ночь Марк почувствовал спазмы в желудке. Сдерживая рыдания, он подошел к старшему и, назвав имена людей, находившихся в машине, кинулся к телефону на бульваре. Ему казалось, что он бежал целую вечность. Набрав номер, он по привычке бросил взгляд на часы: было около часа. В трубке раздался усталый голос:

— Да.

— Юлиус, — сказал Марк.

— Назовите ваш номер, — сказал голос.

Он дал номер таксофона. Через тридцать секунд телефон в будке звякнул.

— Да, Эндрью. Сейчас час ночи…

— Я знаю, сэр… Дело в том, что Стеймс и Колверт мертвы.

На несколько секунд наступило молчание, и чувствовалось, что слушатель на другом конце провода окончательно проснулся.

— Вы уверены в этом?

— Их тела в сорока ярдах от меня.

Марк описал детали происшедшего, стараясь, чтобы голос не выдал его отчаяние и страшную усталость.

— Немедленно звоните в свою контору, — сказал Директор, — но не вдавайтесь в подробности, о которых сообщили мне. Расскажите только о том, что произошло, и ничего больше. Утром возьмите в полиции всю информацию, которой они будут располагать. Жду вас у себя теперь в семь тридцать. Подойдете к входу с торца здания, там вас встретят. Не опаздывайте. А сейчас отправляйтесь домой и постарайтесь хоть немного поспать; до завтра ни с кем не встречайтесь и не разговаривайте. Спокойнее, Эндрью! Мы с вами в курсе дела, и у меня достаточно людей, которые займутся работой, о которой мы с вами говорили вчера.

Телефон отключился. Марк позвонил Аспирину. Тот, конечно, не ждал, что ночь преподнесет ему такую новость. Он заахал, но Марк резко прервал разговор, прежде чем Аспирин успел задать хоть один вопрос. Вернувшись в машину, он медленно тронулся с места. Улицы были пустынны, и легкий утренний туман придавал окружающему какие-то фантастические очертания.

У входа в гараж Марк увидел Симона, молодого негра, который относился к нему с симпатией, но с еще большей — к его черному «мерседесу». Все небольшое наследство, полученное от тетки, Марк после окончания колледжа ухнул на «мерседес» и никогда не жалел о своем экстравагантном поступке. В гараже у Марка не было определенного места, и Симон всегда предлагал свои услуги, чтобы поставить его машину, для того чтобы иметь возможность посидеть за рулем могучего серебристого SLS-590. Обычно Марк обменивался с Симоном парой шутливых слов, но сегодня он бросил ему ключи, даже не взглянув.

— Машина понадобится к семи утра, — сказал он, собираясь уходить. — Господи, надо хоть немного отдохнуть.

Прежде чем задвинулась дверь лифта, Марк услышал мягкое шипение колес «мерседеса», который Симон повел на место. Он поднялся в свою квартиру, его встретили три пустые комнаты. Он закрыл дверь и опустил защелку замка — никогда раньше он этого не делал. Еле волоча ноги, прошел в ванную и, стянув рубашку, по-прежнему пахнувшую рвотой, кинул ее в корзинку для грязного белья. Умывшись в третий раз за ночь, он рухнул в постель и тупо уставился в белый потолок. Он попытался как-то отвлечься от прошедших событий и погрузиться в сон. Он не заметил, как прошли шесть часов.

ПЯТНИЦА — 4-е

Он знал, что ему надо подняться не позже семи. Поеживаясь, он выбрался из постели, натянул свежую рубашку и новый пиджак. Из окна он посмотрел на парк, простиравшийся на восточном берегу Потомака. Через несколько недель зацветет вишня. Через несколько недель…

Заперев дверь, он испытал облегчение при мысли о том, что снова начинает действовать. Симон, который пристроил «мерседес» в одном из укромных местечек, вернул ему ключи от машины.

Марк подъехал к штаб-квартире с торца и остановился. Молодой человек, в темно-синем блайзере, фланелевых брюках, черных туфлях и аккуратном синем галстуке, неотличимый от других сотрудников, уже ждал его. «Он настолько сливается с толпой, — подумал Марк, — что это даже раздражает». Молодой человек бросил взгляд на удостоверение и, не говоря ни слова, провел Марка к лифту, который поднял их на седьмой этаж, в приемную.

В приемной на столике лежали неизменные старые номера «Таймс» и «Ньюсуик». Марку показалось, что он попал к своему дантисту; у того, правда, было бы легче. Он обвел глазами комнату, пытаясь привести мысли в порядок. Вчера он метался в растерянности, но сегодня решил, что нельзя терять ни одного часа. Возможно, другой агент успел бы быстрее вернуться в больницу и тем самым предупредить двойное убийство. Возможно, сиди прошлой ночью за рулем «форд-седана» он, то именно он, а не Стеймс и Колверт, нашел бы себе могилу на дне Потомака. Может быть… Марк закрыл глаза и почувствовал, как по спине пробежала непроизвольная дрожь. Он сделал над собой волевое усилие, чтобы избавиться от этого панического ощущения.

Его глаза обратились к мемориальной доске на стене, которая утверждала, что за почти шестидесятилетнюю историю ФБР только тридцать один человек погиб при исполнении служебных обязанностей, только в одном случае сразу же погибли двое. «Вчерашний день внес свои коррективы», — мрачно подумал Марк. Его взгляд переместился дальше по стене. Там были портреты пяти директоров: Гувер, Грей, Риккельхаус, Келли и, наконец, грозный X. А. Л. Тайсон, которого все в Бюро знали под акронимом Халт. Никому, кроме разве миссис Макгрегор, не было известно первое имя Директора. Попытки угадать его считались самым долгоживущим розыгрышем. Когда вы включались в эту кампанию, то платили доллар и отправлялись к миссис Макгрегор, которая служила на этом месте двадцать семь лет, и сообщали ей, каково, по вашему мнению, первое имя Директора. В случае удачи вы срывали весь банк. В настоящее время в нем было 3516 долларов. Марк предложил «Хектор». Миссис Макгрегор засмеялась, и банк стал богаче на один доллар. Вы имели право и на вторую попытку, но если вы не угадывали, то с вас причиталось уже десять долларов. Немало было смельчаков, которые отваживались на вторую попытку, и копилка становилась все полнее с появлением каждой новой жертвы. Марк напал на блестящую идею — справиться в хранилище отпечатков пальцев. Дактилоскопический каталог ФБР делился на три раздела — военный, гражданский и уголовный, и в нем находились отпечатки пальцев каждого работника ФБР. Это чтобы сразу и точно определить отпечатки пальцев агентов ФБР, побывавших на месте преступления. Но данные из этого раздела использовались очень редко. Марк был в восторге от собственной находчивости, когда заказал карточку Тайсона. Служащий дактилоскопического отдела принес ее. Марк прочел: «Рост: 6 футов, 1 дюйм. Вес: 180 фунтов. Волосы: шатен. Занятие: Директор ФБР. Фамилия: Тайсон, X. А. Л.» Имен не было. Служащий, типичный клерк, ухмыльнулся и сказал достаточно громко, чтобы его услышал Марк: «Еще один решивший, что может с ходу отхватить три тысячи баксов».

Тайсон был человеком Кеннеди, и хотя за время двух последних президентов ФБР заметно политизировалось, Халт легко находил с конгрессом общий язык. Уважение к закону было у него в крови. Его прапрадедушка с винчестером, перекинутым через седло, курсировал между Сан-Франциско и Сиэтлом, охраняя закон. А дедушка был мэром Бостона и одновременно шефом полиции, что представляло собой довольно редкую комбинацию. Отец же ушел на пенсию уважаемым массачусетским адвокатом. И то, что праправнук, продолжая семейные традиции, стал Директором Федерального Бюро Расследований, никого не удивило. Анекдотов о нем ходило неисчислимое множество, и Марк не знал, какие из них были апокрифами.

Его жена умерла пять лет назад от рассеянного склероза. С беззаветной преданностью он двадцать лет выхаживал ее.

Марк непроизвольно прикоснулся к средней пуговице пиджака. На пятнадцатинедельных курсах в Куантико в них крепко-накрепко вбивалось: средняя пуговица пиджака должна быть всегда расстегнута, это позволяет мгновенно выхватить пистолет. Марка раздражало, что в бесчисленных телевизионных сериях об агентах ФБР это правило никогда не соблюдалось. Едва только агент ФБР чувствовал опасность, он должен был тут же проверить эту пуговицу и убедиться, что его пиджак расстегнут. Но теперь Марк ощущал тот страх перед неизвестностью, перед X. А. Л. Тайсоном, страх, избавиться от которого было нельзя с помощью привычного «Смита-и-вессона».

Вернулся безликий молодой человек в темно-синем блайзере с проницательным взором.

— Директор вас приглашает…

Марк поднялся, чувствуя слабость в ногах, перевел дыхание, украдкой вытер о брюки влажные ладони и проследовал через рабочее помещение Директора в его святая святых. Взглянув на него, Директор указал ему на кресло и обождал, пока в кабинете ни кого не останется. Даже когда он сидел, было видно, что Директор — мужчина крупный, с большой головой, сидящей прямо на массивных плечах. Густые брови сочетались с беспорядочной копной вьющихся волос, которые напоминали парик, большие ладони придерживали столешницу, словно та могла сорваться с места. Изящный столик «а-ля королева Анна» был слишком хрупок для массивного тела Директора. У него были багровые щеки, как у человека, который не злоупотребляет алкоголем, а в любую погоду проводит много времени на воздухе. Чуть сбоку и несколько сзади от Марка сидел еще один человек, мускулистый и чисто выбритый, — классический тип полисмена.

— Эндрью, это мой помощник Метью Роджерс, — сказал Директор. — Ему известны обстоятельства, связанные со смертью Казефикиса. Нам с вами в этом расследовании понадобится еще пара человек. — Серые глаза Директора пронизывали Марка на сквозь. — Вчера я потерял двух лучших своих людей, Эндрью, и ничто — я повторяю, ничто — не остановит меня перед тем, чтобы добраться до тех, кто несет ответственность за их смерть. Понимаете?

— Да, сэр, — очень тихо сказал Марк.

— Из сообщений для прессы, которые появятся в «Нью-Йорк таймс» и в «Вашингтон пост», вы поймете, что мы постарались создать у публики впечатление, что вчерашнее происшествие — обыкновенная автомобильная катастрофа. Никто из журналистов не связывает двойное убийство в больнице Вудро Вильсона со смертью моих агентов. И чего ради они должны думать иначе, если в Америке каждые двадцать шесть минут совершается убийство?

Папка из Метрополитен-полис с надписью на обложке «Начальник отдела М.-П.» лежала у него под руками: даже они были на контроле.

— Мы, мистер Эндрью…

Марк почувствовал себя несколько лучше.

— … не собираемся рассеивать это заблуждение. Я тщательно обдумал то, что вы сообщили мне ночью. Я постарался представить себе всю ситуацию целиком, насколько я ее вижу. Итак, полиция взяла отпечатки пальцев этого грека, но он нигде не зарегистрирован. Стало быть, дело это серьезное, если уже погибли четыре человека. Преступники теперь будут вынуждены убирать каждого, кто хоть немного осведомлен об их планах. Можете считать, что вам повезло, молодой человек.

— Понимаю, сэр.

— Предполагаю, что, по мнению покушавшихся, в синем «седане» были именно вы?

Марк кивнул. Дай бог, чтобы Норме Стеймс это никогда не пришло в голову!

— Лучше будет, если заговорщики утвердятся во мнении, что, хотя мы и сели им на хвост, все идет, как они за думали. Поэтому я не хочу, чтобы президент менял свое расписание на 10 марта, по крайней мере до последней минуты. Если мы сейчас пустим в ход тяжелую артиллерию, они успеют смыться. И тогда — тупик. Возможно, уже сейчас заметаются следы, но я не думаю, что это так. Если они пошли на такую предельную жестокость, значит, у них есть веские причины желать смерти президенту. Эти причины мы и должны установить.

— Надо ли оповестить президента?

— Нет, нет, пока не надо. Видит бог, у него хватает проблем и без того! Теперь слушайте внимательно: я сообщу о некоторых деталях дела главе Секретной Службы Белого Дома, но я не собираюсь рассказывать ему о подозрениях насчет сенатора, так же, как не скажу и о том, что двое наших людей погибли при исполнении служебных обязанностей. Это уже не его проблемы. Может быть, на самом деле никто из сенаторов не имеет к происшествию никакого отношения, и я не хочу, чтобы избиратели, взирая на своих представителей, ломали себе головы, кто из них преступник? Вас же, Эндрью, попрошу составить подробное сообщение обо всем, что вам рассказал Казефикис. Передайте документ Грент Нанне. Я ничего не упустил, Мэтт? — Директор обернулся к своему помощнику.

— Ни с кем не обсуждайте этого дела, — сказал тот. — Если о наших подозрениях узнает кто-то из непосвященных, мы поставим под удар всю секретность операции, что заставит убийц затаиться; в таком случае нам останется только собрать свои костяшки и начинать все сначала — если вообще нам повезет снова напасть на след.

— Совершенно верно, — сказал Директор. — Значит, из ста сенаторов нас интересует только один. Ваша задача — установить его личность. А вы, Мэтт, для начала проверьте ресторан «Золотой Утенок».

— И каждый отель в Джорджтауне, чтобы найти тот, в котором 24 февраля собиралась компания на ленч, — сказал Роджерс. — И больницу. Может быть, кто-нибудь заметил там подозрительную личность, шатавшуюся по коридорам: убийца мог обратить на себя внимание, пока Колверт и вы, Эндрью, расспрашивали Казефикиса. Я думаю, это все, что мы можем сделать в настоящий момент.

— Согласен, — сказал Директор. — О'кэй, Мэтт. Не буду больше вас задерживать. Как только что-то узнаете, немедленно сообщайте.

— Конечно, — сказал помощник и вышел из кабинета.

Марк тоже поднялся, но Директор жестом остановил его и нажал кнопку интеркома.

— Принесите, пожалуйста, нам кофе, миссис Макгрегор.

— Сейчас, сэр.

— Отныне, Эндрью, вы являетесь сюда в семь часов утра непосредственно ко мне. Если возникнет экстренная необходимость, звоните по коду «Юлиус». В случае моего звонка к вам я назовусь так же. Как только вы услышите код, немедленно бросайте все дела. Запомнили?

— Да, сэр.

— Теперь самое важное. Если так сложатся обстоятельства, что я погибну или исчезну, связывайтесь непосредственно с Генеральным Прокурором, а Роджерс позаботится об остальном. Если же погибнете вы, молодой человек, то предоставьте принимать решение мне. — Он улыбнулся в первый раз, хотя Марку и в голову не могла прийти мысль о шутках. — Из вашего досье я увидел, что вы обращались с просьбой о двухнедельном отпуске. Считайте, что сегодня с полудня вы находитесь в отпуске. Я бы хотел, чтобы минимум на неделю как официальное лицо вы убрались с горизонта. Грент Нанна уже предупрежден, что вы прикомандированы ко мне, — продолжил Директор. — Вам придется терпеть меня в течение шести суток, молодой человек, и такое испытание не выпадало на долю никому, кроме моей покойной жены.

— А вам — меня, сэр, — не задумываясь, брякнул Марк.

Он ждал, что сейчас на его голову обрушатся громы и молнии, но Директор снова улыбнулся.

— С сегодняшним днем у вас шесть суток, с завтрашним — пять, и я хочу схватить этого типа и его сообщников на месте преступления. И пока этого не случится, никому из нас не придется и думать о соблюдении рабочего режима.

— Ясно, сэр.

Миссис Макгрегор вошла с подносом, и Директор представил ей Марка, добавив:

— Я буду признателен вам, если вы никого не будете посвящать в детали расследования, которым мы займемся.

— Конечно, нет, мистер Тайсон. — И она удалилась.

Директор повернулся к Марку:

— Эндрью, я надеюсь, вы будете очень осторожны. Смотрите в оба, пусть у вас будут глаза на затылке! Все. Завтра в семь у меня здесь.

Марк вздрогнул и быстро вышел из кабинета. Держась подчеркнуто прямо, он дошел по коридору до лифта и на нижнем этаже столкнулся с группой туристов, которые изучали портреты «десяти самых опасных преступников Америки». Не появятся ли среди них на будущей неделе новые?

Увертываясь от машин, он пересек улицу и очутился в своем отделе, который располагался на другой стороне Пенсильвания-авеню. Сегодня утром это помещение уже не казалось обжитым, как дом родной. Двое больше никогда не появятся здесь, и никто не сможет их заменить. Флаги на здании ФБР и на старом почтамте были приспущены до середины флагштоков: двое агентов были мертвы.

Эндрью прошел прямо в кабинет Грент Нанны; за ночь, казалось, тот постарел лет на десять. Он потерял двух друзей: одного, кем он командовал, и другого — своего начальника.

— Садись, Марк.

— Спасибо, сэр.

— Директор уже говорил со мной утром. Не буду задавать тебе никаких вопросов. Я знаю, что сегодня с полудня ты уходишь в двухнедельный отпуск и что ты должен написать мне памятную записку обо всем, что произошло в больнице. Я передам ее по инстанции, и на том обязанности нашего отдела закончатся, потому что дело принял к своему производству отдел по расследованию убийств. Они тоже пытались меня убедить, что Ник и Барри погибли в автомобильной аварии.

— Да, сэр, — сказал Марк.

— Черт меня побери, если я поверил хоть одному слову, — сказал Нанна. — Теперь ты как-то оказался в самом эпицентре этой заварухи, и, может быть, тебе удастся выловить этих подонков. И когда ты поймаешь их, переломай им все кости и позови меня на помощь. Если эти сукины сыны попадут мне в руки…

Марк посмотрел на Грент Нанну и тактично отвел глаза в сторону, дожидаясь, пока его начальник справится со своим голосом и выражением лица.

— Ты не имеешь права контактировать со мной, как только выйдешь отсюда, но если тебе будет нужна моя помощь, просто позвони. Директору об этом знать не стоит, а то он нас просто пришибет. Удачи тебе!

Марк промолчал. Покинув отдел, он расстался с единственным местом, где чувствовал себя в безопасности. В течение шести дней он будет предоставлен сам себе. Честолюбец мечтает заглянуть на несколько лет вперед, чтобы увидеть взлет своей карьеры; Марк не имел права заглядывать дальше чем на неделю.

* * *

Директор нажал кнопку. Безликий молодой человек в темно-синем блайзере и светло-серых брюках вошел в кабинет.

— Установите круглосуточное, ночью и днем, наблюдение за Эндрью: шесть человек в три смены. Сообщать мне каждое утро! Я хочу знать о нем все без исключения: образование, его девицы, интересы, привычки, увлечения, религиозные склонности, членство в обществах. Словом, завтра утром, в шесть сорок пять, я должен знать о нем все. Ясно?

— Да, сэр.

Прикинув, что служащие сената не без подозрения отнесутся к агенту ФБР, который начнет собирать информацию о тех, кому они подчинены, Марк начал свои розыски с библиотеки конгресса. В главном читальном зале, огромном овальном помещении со сводчатым потолком, стены которого были украшены золотой и бронзовой лепниной, он подошел к библиотекарю и приглушенным тоном, принятым во всех библиотеках, попросил принести последние выпуски «Сообщений конгресса». Полчаса у него заняло ознакомление с тем, чем занимался конгресс. Оказалось — и это был первый успех, — что многие сенаторы 24 февраля уже оставили Вашингтон, готовясь к наступающему уик-энду, и в соответствии со списком присутствующих, число принимавших участие в работе сената не превышало семидесяти человек. Кроме того, список голосовавших давал возможность точно определить тех, кто, формально присутствуя в сенате, в то же время мог исчезнуть в каком-нибудь закоулке здания или просто увильнуть в город. После того как были отброшены сенаторы, которые числились как «отсутствующие по болезни» или «занят вне сената», а также исполнявшие «свои служебные обязанности», у него в списке осталось шестьдесят два сенатора — эти, вне всякого сомнения, были в Вашингтоне 24 февраля. Он еще раз тщательно и дотошно проверил данные об остальных тридцати восьми сенаторах, что было достаточно утомительно. Каждый из них имел уважительную причину находиться вне Вашингтона. Он посмотрел на часы: 12.15. Сегодня придется обойтись без ленча.

* * *

Наконец все трое собрались вместе. Никто из них не испытывал друг к другу симпатии, и только заинтересованность на получении солидного куша свела их тут. Первый был известен под именем Тони; у него было так много имен и кличек, что никто уже и не помнил, как его зовут в самом деле, кроме, наверное, его матери, да и та не видела его двадцать лет — с тех пор, когда он покинул Сицилию, чтобы присоединиться к своему отцу в Штатах. Муж расстался с ней тоже двадцать лет назад, все шло по кругу.

Досье Тони, хранившееся в ФБР, описывало его, как человека ростом в пять футов и восемь дюймов, весом в сто сорок шесть фунтов, среднего телосложения, с черными волосами, прямым носом, карими глазами, без особых примет; в первый раз он был арестован и осужден в связи с ограблением банка, за что получил два года тюремного заключения. Но в аккуратно подшитых документах не нашел отражения тот факт, что Тони был высококлассный водитель, что он и доказал вчера; и если бы этот идиот-немец все делал как полагается, то сегодня их было бы в комнате четверо, а не трое. Он говорил боссу: «Если уж вы наняли немца, дайте ему ремонтировать машину, но не сажайте за руль». Босс не послушал его, и немец ныне покоится на дне Потомака. В следующий раз им придется пригласить Марио, кузена Тони. В конце концов в команде будет хоть один толковый человек, к которым никак не относятся бывший полицейский и этот маленький джап.

Тони бросил взгляд на Ксан Ту Хака, вьетнамец отвечал только на вопросы, обращенные непосредственно к нему. В 1973 году он бежал в Японию. Прими он участие в Олимпийских играх в Монреале, его имя получило бы широкую известность, потому что никто не смог бы ему противостоять в соревнованиях по пулевой стрельбе, но Ксан, обдумав открывающиеся перспективы, решил, что в подобной карьере не нуждается, и покинул олимпийскую сборную Японии. Тренер попытался выяснить у него, в чем дело, но безуспешно. Для Тони он продолжал оставаться паршивым джапом, хотя скрепя сердце тот был вынужден признать, что не знает другого человека, способного с восьмисот ярдов всадить десять пуль в самую середку мишени.

Ксан сидел молча и неподвижно, не сводя глаз с присутствующих, которые знали, что его участие заметно облегчит их задачу, хотя они не подозревали, с какой точностью этот невысокий хрупкий человек, чуть больше пяти футов ростом и весом в сто десять фунтов, кладет пули в цель.

Из всех троих Ксан был единственным, кто в свое время был женат. Его жена, тихая, добрая женщина, как водится в хорошей вьетнамской семье, принесла ему девочек-двойняшек, и они жили вчетвером, пока эти сволочи-американцы не убили всех троих. Сдерживая рыдания, Ксан стоял над скорченным телом жены и над изуродованными трупиками дочурок. Ксан не проронил ни слезинки. В свое время он повоевал в южновьетнамской армии, но теперь с него хватит; он молча поклялся отомстить за убитых. Он очутился в Японии и жил здесь тихо и мирно, работая в китайском ресторанчике и пользуясь американской правительственной программой помощи беженцам из Вьетнама. В 1974 году он получил японское гражданство, паспорт и начал новую жизнь.

Не в пример Тони, Ксан отнюдь не презирал тех, с кем ему приходилось работать. Он просто не думал о них. Ему было сделано предложение, и он согласился на него: один точный и быстрый выстрел, выстрел, за который ему будет хорошо уплачено и который он в какой-то мере может рассматривать как месть за изуродованные тела своей жены и дочерей. По сравнению с его участием в операции остальным отводилась подчиненная роль. Если они совершат как можно меньше дурацких ошибок, за ним дело не станет, он все сделает без сучка и задоринки. А потом вернется на Восток. В Бангкок, или Манилу, или, возможно, в Сингапур. Ксан еще не решил. Когда все будет кончено, ему потребуется — и у него будет для этого возможность — долгий отдых.

Еще один человек в комнате, Ральф Маттсон, вероятно, был самым колоритным из всех троих. Высокий, широкоплечий и стройный, с большим носом и тяжелым подбородком, после пяти лет работы специальным агентом ФБР сразу же вылетел оттуда, едва скончался Гувер. Верность друзьям и коллегам он считал сущим мусором. Тем не менее в ФБР он почерпнул достаточно знаний по криминологии, чтобы понимать, что к чему. Начал он с шантажа, а затем занялся более крупными делами. Он никому не доверял полностью в этой комнате и особенно тупому итальяшке, который, запаниковав, может нажать на тормоз вместо газа или трахнуть по башке не тому, кому надо. Все по-прежнему молчали.

Дверь распахнулась. Трое резко повернулись, готовые встретить опасность и не ожидая никаких приятных сюрпризов, но сразу же расслабились, увидев двоих вошедших.

Младший из вновь прибывших курил. Он сразу же занял место во главе стола. Другой сел за Маттсоном, справа от него. В знак знакомства все обменялись короткими кивками — и ничего больше. Младший (собравшиеся называли его боссом) в глазах общества был главой преуспевающей косметической компании. Но вообще-то он представлял здесь небольшую группу миллионеров из южных штатов, которые делали деньги на торговле стрелковым оружием. Они ворочали гигантским бизнесом, поскольку вторая поправка к конституции Соединенных Штатов обеспечивает каждому гражданину Америки право владеть оружием, и каждый четвертый американец использует это право. Обыкновенный пистолет или револьвер стоил не больше ста долларов, но стоимость пулеметов последней модели и специализированных карабинов, которые для многих были символом патриотизма, могла доходить и до 10 тысяч долларов. Босс и иже с ним продавали пистолеты миллионами, а пулеметы и ружья десятками тысяч. В свое время им удалось убедить Джимми Картера в том, что торговля оружием должна и дальше оставаться такой, как она сложилась, но они знали, что переспорить нынешнего президента им не удастся. Билль о контроле за продажей оружия уже проскочил палату представителей и после некоторых неизбежных формальностей, вне всякого сомнения, пойдет на повторное слушание в сенат.

Босс начал встречу принятым порядком, потребовав от присутствующих доложить положение дел. Первым начал Маттсон. Он говорил, мерно двигая тяжелой челюстью, и крупный нос покачивался в такт его словам.

— Я подключился к первому каналу. — Еще работая в ФБР, Маттсон украл один из портативных аппаратов «уоки-токи», находившихся на вооружении сотрудников; взяв его для выполнения какого-то рутинного задания, он впоследствии объявил, что потерял аппарат. Ему пришлось возместить стоимость потерянного имущества, но это была небольшая плата за привилегию слушать чужие разговоры. — Я знал, что грек скрывается где-то в Вашингтоне, и предположил, что с пулей в ноге он рано или поздно обратится в одну из пяти больниц. Частный врач для него слишком дорог. А потом я перехватил разговор этого сукина сына Стеймса по первому каналу насчет придурка-священника.

— Попрошу вас не богохульствовать, — сказал босс.

Стеймс вынес Маттсону четыре выговора во время его работы в ФБР. И Маттсон отнюдь не переживал по поводу его смерти. Он продолжил рассказ:

— Я слышал, как Стеймс по пути в больницу Вудро Вильсона просил кого-то зайти к отцу Грегори, чтобы тот навестил грека в больнице. Тут я сначала чего-то не уяснил, но потом вспомнил, что Стеймс сам грек, и вычислить отца Грегори было не так сложно. Я перехватил священника по телефону, сказал, что грек уже выписался и что в его услугах нет необходимости. Затем зашел в ближайшую греческую церковь, взял там облачение, рясу, шляпу и крест и направился прямиком в больницу. К тому времени, как я прибыл, Стеймс и Колверт уже уехали. У дежурной выяснил, в какой палате лежит Казефикис, а проскользнуть туда, чтобы тебя никто не заметил, труда не составляло. Когда я вошел, они дрыхли мертвым сном. Осталось только перерезать горло обоим.

Старший из пришедших позже моргнул.

— Да, да… На соседней койке лежал какой-то ниггер, и мы не могли позволить себе возможность риска. Он мог что-то подслушать, он мог запомнить меня, так что пришлось полоснуть по горлу и его.

Старшему стало дурно. Он не хотел смерти этих людей. Босс оставался бесстрастным.

— Затем я связался с Тони, который был на колесах. Он подъехал к их конторе и увидел, как оттуда выходят вместе Колверт и Стеймс. Остальное вы знаете. Тони выполнил все ваши указания.

Босс протянул ему сверток. В нем было сто пятидесятидолларовых банкнотов. В Америке принято платить работникам учитывая их должность и успехи; данный случай не представлял исключения.

— Окажись немец хладнокровнее, — счел нужным сказать свое слово и Тони, — он был бы здесь сейчас с нами.

— Что с машиной?

— Я махнул в мастерскую к Марио, сменил двигатель и номера, поменял крыло, отрихтовал и закрасил вмятины. Если даже владелец и найдет машину, он ее просто не узнает. Но на всякий случай я угнал другой «бьюик», 80-го года выпуска, в хорошем состоянии.

— Где?

— В Нью-Йорке. В Бронксе.

— Отлично. Убийства у них идут каждые четыре часа, где уж там искать пропавшую машину?

Из-под рук босса по столу скользнул еще один пакет. Пять тысяч долларов в подержанных пятидесятках.

— Береги себя, Тони, ты нам еще понадобишься. — В чем будет заключаться дело номер два, он не уточнил; затем он обронил: — Ксан! — И выплюнув тлеющую сигарету, зажег новую. Все глаза уставились на молчаливого вьетнамца. Как многие жители Востока, получившие образование, он неплохо владел английским, но старался избегать определенных артиклей, и поэтому речь его звучала несколько странно.

— Когда немец пересек «форду» дорогу и как раз перед тем, как Тони «снял» их, я прострелил им тормоза на задних колесах. После этого управлять автомобилем они уже не могли.

Босс послал по столу еще один пакет. Еще сотня пятидесяток, по две с половиной тысячи за каждый выстрел.

— У вас есть вопросы, сенатор?

Не поднимая глаз, старший чуть покачал головой.

Взял слово босс.

— Исходя из сообщений прессы, похоже, никто не видит связи между этими двумя инцидентами, но в ФБР сидят отнюдь не дураки. Мы надеемся, что все, кто был связан с больницей, устранены. Все же можем ли мы быть полностью уверены, что грек не проболтался где-то еще?!

— Разрешите мне кое-что добавить… — это был Маттсон.

Босс взглянул на него. Здесь считалось неприличным подавать голос, пока не разрешат, — это вообще характерно для деловых совещаний в Америке. Босс нехотя кивнул.

— Кое-что меня беспокоит. Уверены ли вы, что именно Ник Стеймс поперся в больницу Вудро Вильсона?

Присутствующие смотрели на Маттсона, не понимая, что тот хочет.

— Мы точно знаем, что там был Колверт. Но был ли там Стеймс? Это еще вопрос. Известно, что оттуда вышли два агента и что Стеймс попросил подъехать в больницу отца Грегори. Ну и что? Да, Стеймс уехал домой вместе с Колвертом, но опыт подсказывает мне, что Стеймс не обязан был сам ездить в больницу; он должен был кого-то послать…

— Даже если счел дело достаточно серьезным? — прервал его босс.

— А откуда он мог знать, насколько оно серьезно?! Ничего он не мог знать, пока не получил сообщение от агентов.

Босс пожал плечами:

— Факты говорят о том, что Стеймс отправился в больницу вместе с Колвертом. Они сели в ту же машину, которая была около госпиталя.

— Это я знаю, босс. Вроде бы мы перекрыли все щели, но возможно, что в тот вечер отдел покинули трое или больше агентов и что, как минимум, один из них, кому известно все, где-то болтается.

— Сомнительно, — сказал сенатор. Он презирал этих типов. Их тупоумие, их жадность… Они знали только язык денег, и можно было понять, почему президент решил избавить от них общество. Их склонность к насилию пугала его до рвотных судорог. Но как бы там ни было, он будет твердо стоять на своем: убить президента, чтобы остановить законопроект. Все же, господи, прости, это чистое безумие!

Сенатор отдал полжизни, чтобы попасть на свое место в сенате, и, что уж тут скрывать, ему чертовски повезло. Если его прихватят, с ним будет кончено. Он не выдержит публичного скандала. Никсон, Агню, Хоу — и он. Нет, этого он не выдержит. «Рука об руку, мой друг, для вашего же собственного блага. Единственное, что нам нужно — это немного информации „изнутри“ и ваше присутствие в Капитолии 10 марта. Подумайте, друг мой, стоит ли вам губить свою жизнь?»

Сенатор откашлялся:

— Весьма сомнительно, что стали известны какие-то детали наших планов. Насколько осведомлен мистер Маттсон, как только ФБР получает какую-то информацию об угрозе жизни президента и приходит к выводу, что она достаточно серьезна, первое, что делается — немедленно информируют Секретную Службу. Но мой секретарь выяснил, что расписание президента на следующую неделю осталось без изменений. Не отменено ни одно из назначенных мероприятий. Утром 10 марта он отправится в Капитолий, чтобы обратиться к сенату со специальным посланием…

Маттсон сжал губы и выпятил тяжелую челюсть.

— Или они знают все, или ничего! Вчера я побывал на встрече бывших агентов ФБР, членом общества которых я все еще являюсь. Мы выпили с Грент Нанной — он был моим шефом, и он вел себя так, словно ему все до лампочки. Это мне показалось странным. А они ведь дружили со Стеймсом. Нет, мне что-то не по себе. Как-то не укладывается, что Стеймс сам поехал в больницу и что ни один человек в конторе не проронил ни слова о его смерти.

— О'кэй, — сказал босс. — Вот если мы его не ухлопаем 10 марта, тогда нас самих спишут со счета. Будем работать, словно ничего не случилось. Вы, Маттсон, постарайтесь проверить свою версию. Если что, дадите сигнал сматывать удочки. А пока продолжаем готовиться к намеченному дню. И давайте, наконец, прикинем, что нам предстоит. Первым делом я хочу пройтись по его расписанию на этот день. Итак, в десять утра он покинет Белый Дом. Через три минуты проедет мимо здания ФБР и, обогнув Капитолий с северо-запада, еще через пять минут окажется перед ним. Он вылезет из своей машины у восточного входа шесть минут спустя. Как правило, он входит в Капитолий через отдельный вход, но сенатор заверил нас, что постарается максимально затянуть его визит. Чтобы от машины подняться по ступеням Капитолия, ему понадобится секунд сорок пять. Думаю, Ксану этого времени хватит с лихвой. Я буду контролировать ход событий с угла Пенсильвания-авеню. Здесь же расположится и Тони с машиной на случай непредвиденных случайностей, а сенатор на ступенях Капитолия должен будет отвлечь внимание президента разговором, если нам понадобится резерв времени. Самая важная часть операции ложится на Ксана, и мы должны продумать ее с точностью до секунды. Поэтому прошу предельного внимания. Слушаем тебя, Ксан.

Ксан поднял взгляд. Пока к нему не обратились, он не проронил ни слова.

— Я работаю там уже четвертую неделю. Принимаю строительные материалы. Брожу по всей площадке. Таким образом, я отмечаю все, что делается вокруг. Охрана набрана не из ФБР. И не из Секретной Службы. И не из ЦРУ. За зданием смотрит правительственная служба безопасности строительства. Охранники — люди в годах, их часто не бывает на месте. Всего их шестнадцать человек, работают они по четыре человека в смену. Я знаю, где они пьют, курят, играют в карты, — словом, все. Никто из них не интересуется тем, что происходит на участке, обходов не производит, ибо сюда никто не заглядывает. Красть тут практически нечего, да из-за мелких воришек охрана не станет поднимать шум. — Рассказ Ксана все слушали в мертвом молчании. — Точно в середине площадки стоит самый большой кран в мире, производства компании «Америкен Хойст К°», номер 11310, предназначенный для подъема на место новой части купола Капитолия. Его стрела может быть вскинута на высоту триста двадцать два фута, то есть больше чем вдвое разрешенной в Вашингтоне высоты зданий. Никто не предполагает, что мы можем оказаться с этой стороны здания, и никто не может себе представить, что у нас будет такой обзор. На самом верху находится маленькая закрытая площадка, где расположены основные шкивы и блоки; с нее работают только, когда стрела крана устанавливается параллельно земле, а платформа, в сущности, представляет собой маленькую закрытую кабину. Она четырех футов в длину, три фута и три дюйма в ширину и фут и пять дюймов в вышину. Последние три ночи я там сплю. Вижу все, а меня не видит никто, даже пилоты геликоптера Белого Дома.

В комнате стояло мертвое молчание.

— Как вы попадаете наверх? — спросил сенатор.

— Как кошка, сэр. Просто влезаю. Ростом-то я невелик. Я поднимусь наверх вскоре после полуночи и спущусь после пяти. Сверху мне будет виден весь Вашингтон, но меня никто не увидит.

— Различите ли вы ступени Капитолия с такой маленькой площадки? — спросил босс.

— Не беспокойтесь, — сказал Ксан. — Я вижу Белый Дом так, как его никто не видел. На этой неделе я мог уже дважды уложить президента. Попасть в него на ступенях Капитолия будет куда легче. Я не промахнусь…

— А если в среду кому-нибудь понадобится кран? — прервал его сенатор.

Услышав вопрос, босс улыбнулся.

— В следующую среду, друг мой, состоится забастовка. По поводу урегулирования оплаты за сверхурочные. Уверен, на участке не останется никого, кроме пары стражников. Кому придет в голову лезть на кран?! Если смотреть на него с земли, то создается впечатление, что на нем и мышке не спрятаться.

Босс обвел взглядом всех сидящих за столом — молчание.

— Ну что ж, похоже, что сейчас дела у нас продвигаются.

— Это верно, — проворчал Маттсон. — И все же что-то тут не то. Что-то мы тут намудрили, уж очень гладко все складывается.

— В ФБР вы приобрели склонность к излишней подозрительности, Маттсон. Убедитесь, что мы подготовлены лучше их, потому что мы знаем, что они собираются делать, а они о нас не подозревают. Так что не переживайте, у вас еще будет шанс побывать на наших похоронах.

Маттсон выпятил свою тяжелую челюсть.

— Это вы мечтаете о такой чести, — мрачно сказал он.

— А вам платят за это, — сказал босс. — Ладно, кончаем. Встречаемся через пять дней, чтобы все окончательно обговорить. Каждый из вас будет знать, куда ему надлежит явиться в среду утром.

Босс улыбнулся и закурил очередную сигарету. Сенатор незаметно покинул комнату. Через пять минут ушел Маттсон. Через пять минут — Тони. Еще через пять — Ксан. Прошло еще пять минут, и босс заказал ленч.

* * *

Марк настолько проголодался, что работа валилась у него из рук, и он покинул библиотеку, чтобы поискать съестное.

В закусочной, торопливо прожевывая гамбургер, снова и снова вспоминал он слова, которые говорила ему обаятельная ироничная женщина в черной юбке; как она выглядела при этом, и… Он позвонил в больницу.

Доктор Декстер сегодня не дежурит, — сказала медсестра. — Могу пригласить доктора Дельгадо.

Боюсь, она мне не поможет, — сказал Марк. Вытащив записную книжку, он набрал номер Элизабет Декстер. И не без удивления обнаружил, что та дома.

— Привет, Элизабет, это Марк Эндрью. Могу ли я надеяться, что сегодня вечером мне удастся угостить вас обедом?

— Одни обещания… А я все живу надеждой на большой бифштекс.

— Вот и отлично. У меня опять паршивый день, и вы можете стать единственным светлым пятном в нем.

Было приятно услышать ее смех.

— Давайте где-то в районе восьми…

— Прекрасно. До встречи.

Вешая трубку, он поймал себя на том, что не может сдержать счастливую улыбку, которая расплывалась по лицу от уха до уха. Он посмотрел на часы: 16.30. Все в порядке. Еще три часа в библиотеке, а затем можно от правиться на поиски счастья. Вернувшись к своему блокноту, он снова засел за выписки из биографии шестидесяти двух сенаторов.

Отвлекшись, он вспомнил президента. Все это уже было. Братья Кеннеди. Почему Тайсон обошел этот аспект молчанием? Возможно, что именно он знает истину. Занимайся здесь бессмысленной работой, и даже рот заткнут — с Грент Нанной и то не поговоришь! К кому теперь обратиться? Единственный человек может выслушать его — президент, но до него не добраться. А замешаны могут быть и ЦРУ, и мафия, и просто любой псих.

Он провел еще два часа над записями, пытаясь понять мотивы, по которым кто-то из этих людей мог желать устранения президента. Но продвинулся в своих исследованиях он недалеко.

— Мы скоро закрываемся, сэр, — сказала девушка-библиотекарь. В руках она несла охапку книг, а на лице у нее было ясно видно желание как можно скорее смотаться домой. — Мы закрываемся в семь тридцать.

— Не могли бы вы подождать еще парочку минут? Я уже закругляюсь.

— Ладно уж, — сказала она, бросив взгляд в его сторону и подхватывая охапку «Сообщений Сената» за 1971–1973 годы: всю груду взять с собой она не могла.

Марк пробежал заметки. Среди шестидесяти двух «подозреваемых» было достаточно много известных имен. И всего шесть дней. И доказательства должны быть железно неопровержимыми. Сегодня он уже ничего больше не мог сделать. Все правительственные учреждения давно закрылись. Ему оставалось только надеяться, что, когда он найдет Директора, тот сможет свести это устрашающее число к чему-нибудь более приемлемому. Шестьдесят две фамилии — и всего шесть дней.

* * *

Жил он не в самой роскошной части города, но и здесь, на юго-западе, нашли себе приют многие молодые, одинокие чиновники. Дома тянулись вдоль набережной, и неподалеку, что было весьма удобно, располагалась станция метро. Обжитое удобное место — Марка оно вполне устраивало, да к тому же не очень дорого. Наскоро приняв душ и побрившись, он сменил пиджак на более подходящий. И вперед — в поисках, как уже было сказано, счастья!

Спустившись вниз, он обнаружил, что его машина стоит в позиции, которая позволяла ему, используя лексику Симона, быстро смыться. Добравшись до Джорджтауна, он повернул направо, на 30-ю улицу, и припарковался против дома Элизабет Декстер. Небольшой элегантный коттедж красного кирпича. То ли она сама его выстроила в соответствии со своими запросами, то ли дом для нее купил отец. Ее отец… Он никак не мог перестать думать о нем.

Женщина, появившаяся на пороге, была еще прекраснее, чем он представлял ее себе. Она была просто ослепительна. На ней было длинное красное платье с высоким воротничком, которое очень ей шло, подчеркивая сияние глаз.

— На девять часов я заказал столик у Тио-Пепе, — сказал наконец Марк. — Устраивает?

— Прекрасно. Машину вы пристроили, и почему бы нам не пройтись?

— Отличная мысль.

Наступил ясный холодный вечер. Марк нуждался в глотке свежего воздуха. Единственное, что ему мешало, — постоянное желание остановиться и оглянуться. «У кого-то из нынешних русских поэтов было такое стихотворение», — подумал он.

— Ждете еще какую-нибудь женщину? — поддразнивающе спросила она.

— Нет, — сказал Марк. — Чего ради я должен ждать еще кого-то? — Они легко перебрасывались шутливыми фразами, но Марк чувствовал, что одурачить ее ему не удастся. Он резко сменил тему разговора. — Как вам нравится ваша работа?

— Моя работа? — с удивлением спросила Элизабет, словно она никогда раньше не думала о ней в таком плане. — Вы имеете в виду мою жизнь? К ней работа имеет малое отношение. Или, точнее, давно не имеет.

Марк увидел, что лицо ее омрачилось.

— Я ненавижу эту больницу. Все там прогнило — и потолки, и лифты, и люди. Возможность чем-то помочь пациентам совершенно никого не волнует. Для большинства врачей работа — только средство «поднакопить деньгу». Вчера я как раз поскандалила: они хотели выписать одного старика, а у него нет крыши над головой.

Метрдотель подвел их к столику, расположенному в самом центре зала, недалеко от небольшой сцены. Марк критически оглядел его и попросил пересадить их куда-нибудь подальше. Желания Элизабет, где она предпочитает сидеть, он в данном случае не спрашивал. Он сел спиной к стене, пробормотав, что лучше быть подальше от оркестра, иначе им не удастся побеседовать. Однако Марк чувствовал, что эта девушка удивлена и понимает, что им руководит нечто другое.

Молодой официант — латиноамериканец осведомился, не хотят ли они коктейль. Элизабет попросила принести «Маргариту», а Марк заказал шпитцер.

— Что это значит? — спросила Элизабет.

— С испанской кухней он не имеет ничего общего, белое вино наполовину с содовой и немного льда — любимый напиток небезызвестного Джеймса Бонда.

Она засмеялась.

Приятная атмосфера ресторана помогла Марку избавиться от напряжения; в первый раз за прошедшие сутки он слегка расслабился. Они болтали о кино, музыке, книгах и об Йеле. Ее лицо, то оживленное, то задумчивое, выглядело еще загадочнее в пламени свечей. Марк был совершенно очарован своей спутницей. При таком интеллекте и самоуверенности — и столько трогательной хрупкости и женственности!

Испанские танцоры, вышедшие на возвышение, с энтузиазмом исполнили свой номер. Теперь Марк и Элизабет только смотрели и слушали, потому что музыка и дробная чечетка танцоров заполнили все вокруг. Марк почувствовал, что он счастлив. Она смотрела на танцоров, и он видел ее лицо в профиль. Номер кончился, и они дружно принялись за паеллу. Было уже четверть двенадцатого. Они заказали десерт и кофе.

— Не хотите ли закурить?

Элизабет улыбнулась.

— Нет, спасибо. Мы, женщины, почти затерроризировали мужчин. Но мы не должны поощрять ваши плохие привычки.

— Я думаю, — сказал Марк, — что вы будете первой женщиной — главным хирургом.

— Нет, не буду, — суховато сказала она. — В лучшем случае вторым или третьим.

Марк засмеялся.

— Чувствую, что мне придется внимательней отнестись к своей карьере. Просто, чтобы не отстать от вас.

— Наверное, лишь по вине женщин вы не станете Директором ФБР, — в тон ему ответила Элизабет.

— Да нет, тут все сложнее, — неожиданно серьезно ответил Марк, но пояснять ничего не стал.

— Ваш кофе, сеньорита… Сеньор…

Он оплатил счет, дав хорошие чаевые официанту и поблагодарив девушку из труппы танцоров, которая в уголке недалеко от них пила кофе.

К ночи заметно похолодало. Марк почувствовал, что на улице его снова охватила тревога. Он продолжал оглядываться, стараясь делать это не слишком заметно. Он взял ее под руку, когда они переходили улицу, и не отпустил на другом тротуаре. Они шли, небрежно болтая о разных пустяках, и оба были взволнованы неизвестностью, которая могла их ждать. Марк чувствовал, что влюблен по уши. В жизни его были женщины, но ни одну из них он так под руку не держал! Хотя, может быть, его чувства обострила опасность, ждущая за каждым углом.

Вдруг их стала нагонять машина. Марк весь напрягся. Элизабет пока ничего не замечала. Машина резко замедлила ход и остановилась в нескольких шагах от них. Марк расстегнул среднюю пуговицу пиджака и незаметно проверил, на месте ли оружие, он беспокоился не столько за себя, сколько за Элизабет. Дверцы машины внезапно открылись, и оттуда вывалилась компания галдящих подростков — двое парней и две девушки. Они кинулись в закусочную за гамбургерами. На лбу Марка выступил пот. Он освободился от руки Элизабет, лежащей на его локте. Она посмотрела на него.

— Случилось что-то серьезное, не так ли?

— Да, — сказал он. — Только ни о чем не спрашивайте меня.

Она крепко и надежно взяла его под руку, и они продолжили путь. Картины страшных событий последнего дня снова встали перед глазами Марка, и ему было трудно вернуться к легкому тону их разговора. И когда они достигли входной двери, Марк почувствовал, что пора возвращаться в тот мир, на пороге которого он стоял рядом с грузным суровым Тайсоном.

— Хотя вы тогда так загадочно исчезли, — улыбаясь, сказала Элизабет, — я была вами нешуточно очарована.

Марк почувствовал смущение.

— Честное слово, мне очень жаль…

— Не хотите ли зайти на чашечку кофе?

— Пожалуй, нет. Боюсь, что сегодня я буду не очень хорошим компаньоном для вас. Лучше я позвоню завтра, идет?

— Буду ждать, — сказала она. — Буду ждать, что бы ни случилось. И надеюсь, что вы найдете того, кто убил моего почтальона и вашего грека.

Вашего грека, вашего грека… Греческий священник, отец Грегори. Боже всемилостивый, почему он не подумал об этом раньше? На мгновение забыв об Элизабет, он кинулся к своей машине. Спохватившись, полуобернулся и помахал ей. Она следила за ним с удивленным выражением, пытаясь понять, что же такое она ему сказала? Марк влетел в машину и на полной скорости рванул к себе домой. Он должен найти номер телефона отца Грегори, греческого священника, как, черт побери, он выглядит, того, что вышел из лифта, как же он выглядит? Все снова всплывало у него в памяти, что-то тут было не в порядке — но в чем, тысяча чертей, дело? Его лицо — вот что не давало ему покоя. Конечно, конечно! Как он мог быть таким идиотом? Едва захлопнув дверь квартиры, он сразу же связался с оперативным отделом. На связи была Полли, которая удивилась, услышав его.

— Разве вы не в отпуске?

— Да, что-то вроде. У тебя есть номер отца Грегори?

— Кто это?

— Греческий священник, к которому иногда обращался мистер Стеймс.

— А… Да, сейчас я припоминаю.

Марк ждал. Полли пробежала список номеров, которыми пользовался Стеймс, и дала ему телефон священника. Марк записал его и положил трубку. Конечно, конечно, конечно! Как глупо с его стороны. Это было так очевидно. Уже за полночь, но он должен позвонить. Он набрал номер. Раздалось несколько звонков, прежде чем на другом конце сняли трубку.

— Отец Грегори?

— Да.

— Все ли священники греческой ортодоксальной церкви носят бороды?

— Да, как правило. Кто задает столь глупые вопросы в такое время?

Марк извинился.

— Меня зовут Марк Эндрью. Я специальный агент ФБР. Работал под началом Ника Стеймса.

Человек на другом конце, который еще не проснулся, немедленно пришел в себя.

— А, а… понимаю вас, молодой человек. Что я могу для вас сделать?

— Прошлой ночью к вам обращалась секретарь мистера Стеймса и просила навестить грека с пулевой раной, который находился в больнице Вудро Вильсона?

— Верно… Однако мне позвонили минут через тридцать — я как раз собирался выходить — и сказали, что я могу больше не беспокоиться, потому что мистер Казефикис уже выписался.

— О, господи!.. Не мог бы я увидеться с вами завтра, часов в восемь?

— Да, конечно, сын мой.

Положив трубку, Марк попытался привести мысли в порядок. Он был выше меня, значит, примерно шести футов роста. Он был смугл — или то было впечатление от рясы священника? Нет, волосы у него не были темными; у него был крупный нос, да, это я помню, крупный нос… Глаза, нет глаз я не помню, а вот нос у него был большой и тяжелый подбородок. Большой грузный мужчина, выше меня, с большим носом, тяжелым подбородком, с большим носом, тяжелым… Он отключился. Голова его опустилась на стол, и он заснул.

СУББОТА — 5-е

Он проснулся на рассвете как от толчка и уже через десять минут, сунув пачку бумаг со столика в атташе-кейс, бежал к лифту. Первое везенье: лифт был на 8-м этаже. Вниз!

— Привет, Симон.

Молодой смотритель гаража протирал глаза. Он ночевал в стеклянной конторке у входа.

— Доброе утро, Марк. Господи, неужто уже восемь часов?

— Нет, без тринадцати семь.

— Чего ты так рано подхватился? Лунный свет не дает покоя? — спросил Симон, зевая, и протянул ключи от машины. Марк улыбнулся, но времени отвечать у него не было. Симон снова задремал.

Машина завелась с первого поворота ключа. Надежный «мерседес». Вырулить на выход: 6:48. Приходится держаться в рамках разрешенной скорости. Он не имеет права никого подводить. На углу 6-й стрит красный светофор: 6.50. Пересечь Г-стрит, вверх по 7-й, светофоры пролетают мимо. Пересечение с Индепенденс-авеню: 6.53. Пересечение 7-й и Пенсильвания-авеню. Уже видно здание ФБР: 6.55. Вниз по рампе, остановка, показать пропуск ФБР охраннику, бегом к лифту: 6.57, лифт на 8-й этаж — 6.58. По коридору направо, вот и кабинет 7074, прямо туда, мимо миссис МакгГрегор, она в курсе дела. Да, она только взглянула искоса… Постучать в дверь кабинета Директора: ответа нет; входить — все по инструкции. Директора нет: 6.59; расположиться в удобном кресле. Директор опаздывает; улыбка легкого удовлетворения. Тридцать секунд восьмого; взгляд по комнате, интересно, долго ли ему придется ждать? Перед глазами дедовские часы.

Открылась дверь, и вошел Директор.

— Доброе утро, Эндрью. — Директор посмотрел не на Марка, а на часы. — Вечно немного спешат. — Молчание. Теперь уже семь раз пробило на башне старого почтамта.

Он опустился в свое кресло, и его большие ладони снова заняли привычное место на столе.

— Начнем с моих новостей, Эндрью. Мы только что установили личность водителя черного «линкольна», который упал в Потомак вместе со Стеймсом и Колвертом.

Директор открыл новую папку с надписью «Лично» и бросил взгляд на ее содержимое. Что было в ней такого, о чем Марк не знал и что должен был узнать?

— За рулем «линкольна» сидел Ганс-Дитер Гербах, немец, — сказал Директор. — Бонн сообщил, что лет пять назад он играл незначительную роль в банде мюнхенских рекетиров, но затем они потеряли след. Есть свидетельства, что он был в Родезии и выполнял какие-то задания ЦРУ. Бригада Белых Молний. Ленгли нам не помощник, да я и не жду от них до среды никакой информации. С ними всегда сложности… В 1980 году Гербах объявился в Нью-Йорке, но данных о его деятельности практически нет, не считая слухов и уличных сплетен, хотя останься он в живых…

Марк вспомнил трупы с перерезанными глотками в больнице Вудро Вильсона и подумал, что вряд ли немец остался бы в живых.

— Самое интересное, что мы обнаружили после аварии, — это то, что в обоих тормозах задних колес машины Стеймса и Колверта по маленькой дырке. И это согласно заключению наших ребят из лаборатории — следы от пуль. Если это верно, то, кто бы так ни стрелял, лучшие наши снайперы перед ним, что девочки из воскресной школы.

Директор повернулся к интеркому.

— Будьте любезны, миссис Макгрегор, проверьте, на месте ли Роджерс?

— Слушаюсь, сэр.

— Мы нашли отель, где Казефикис обслуживал ту компанию.

Постучавшись, вошел помощник Директора, улыбнулся Марку и сел.

— К делу, Мэтт.

— Должен сказать, сэр, что владелец «Золотого Утенка» очень неохотно признал, что 24 февраля он посылал Казефикиса обслуживать небольшой ленч в номере отеля на Висконсин-авеню в Джорджтауне. Человека, который сделал заказ, звали Лоренцо Росси. Он настаивал на том, чтобы официант не понимал по-английски. Платил наличными. Мы пропустили фамилию Росси через все компьютеры — пусто. Скорее всего псевдоним. Та же история в Джорджтауне. Владелец отеля говорит, что номер был снят мистером Росси на 24 февраля, меню подготовлено, но гостиничной обслуги не требовалось, деньги были уплачены наличными. Росси примерно пяти футов и восьми дюймов ростом, смугловат, никаких запоминающихся примет, темные волосы, носит солнечные очки. Владелец подчеркнул, что он «смахивает на итальянца». Никто в гостинице не знал, кто устраивает в тот день ленч в этом номере, да и не интересовался. Боюсь, что там мы ничего больше не выжмем.

— Согласен. Думаю, что такому описанию отвечает любой итальянец с улицы, — сказал Директор. — Если бы только у нас было пять лет, а не пять дней. Узнали вы что-нибудь в больнице, Мэтт?

— Там сам черт ногу сломит, сэр. Здание полно людей, которые приходят и уходят круглые сутки. Постоянные смены работников. Они даже не знают своих коллег, не говоря уж о посетителях. Вы можете бродить там целый день с ломом на плече, и никому не придет в голову спросить, кто вы и что здесь делаете?

— Впечатляюще, — сказал Тайсон. — Ну, Эндрью, чего за прошедшие сутки достигли вы?

Марк открыл свой блокнот в синей пластиковой обложке. Он сказал, что, если исключить тридцать восемь сенаторов, которых не было в Вашингтоне 24 февраля, остается шестьдесят два сенатора. Он положил их список перед Директором, который проглядел его.

— Большая рыба плещется в этом грязном пруду, Эндрью. Продолжайте.

Марк рассказал о встрече с греческим священником. Он ожидал суровых упреков за то, что сразу не обратил внимание на отсутствие бороды, и ожидания его не обманули. Признав свою вину, он продолжил:

— В восемь часов я встречаюсь с отцом Грегори, а затем надеюсь повидать вдову Казефикиса. Не думаю, чтобы нам удалось много выяснить у нее, но, согласитесь, эту ниточку надо вытянуть до конца. Затем я предполагаю вернуться в библиотеку конгресса, где буду снова сидеть над списком сенаторов и гадать, кому из них было бы выгодно устранение Президента.

— Так, — сказал Директор. — Для начала разбейте их на категории. Политические партии, комитеты, интересы на стороне, затем личные взаимоотношения с президентом. Не забывайте, Эндрью: мы знаем с уверенностью, что интересующий нас человек сидел за ленчем в Джорджтауне 24 февраля, и это упрощает дело.

— Но, сэр, ленч 24 февраля был у всех!

— Совершенно верно, Эндрью, но не все из них устраивали его таким приватным образом. Многих видели в публичных местах или на официальных встречах с избирателями, федеральными чиновниками или лоббистами. И вы должны выяснить, кто где был, но так, чтобы никто из сенаторов не догадался, что нас интересует.

— Могу ли я спросить еще кое о чем, что волнует меня?

— Конечно, Эндрью.

— Рассматривалась ли вами, сэр, возможность глубоко законспирированных связей? Вы помните покушения на ДФК и РФК. Не имеем ли мы дело с силами, которые в свое время имели отношение к убийству братьев Кеннеди, потому что, если мафия или…

— Я понял, Эндрью. Я не раз думал об этом, потому что и сейчас, спустя более двадцати лет после покушения в Далласе и десяти миллионов долларов, выброшенных на это расследование, — даже и сейчас мы не знаем правды. Если бы они дали мне столько денег для получения информации, я бы раскрыл любую тайну за полгода. Когда у тебя в кармане десять миллионов, которые ты можешь тратить как угодно, кто-нибудь рано или поздно откроет рот. В нашем же случае речь лишь вот о чем: в это дело вовлечен какой-то сенатор, а у нас осталось всего пять дней. Если мы не успеем к следующему четвергу, в последующие двадцать лет у вас будет вдоволь времени, чтобы размышлять о возможных связях с делом ДФК и РФК, а также, если повезет, написать сногсшибательную книгу.

«Может, так оно и есть, — подумал Марк, — но я эту мысль не оставлю, что бы вы ни говорили».

— Не волнуйтесь раньше времени, Эндрью. Я уже предупредил главу Секретной Службы. Как мы вчера договорились, я сказал ему не больше и не меньше того, что было в вашем донесении, так что до 10 марта нам никто мешать не будет. Я разрабатываю план действий на случай непредвиденных обстоятельств, но пока не буду вас утомлять его изложением. Говорил я и с ребятами из отдела расследования убийств, но помочь нам они практически ничем не могут. Может быть, вам будет интересно узнать, что они уже виделись с женой Казефикиса. Их мозги работают чуть быстрее, чем ваши, Эндрью.

— Круг их забот неизмеримо меньше, — сказал помощник Директора.

— Может, и так. Ладно, повидайтесь с ней, если считаете, что это что-то даст. Возможно, вы и обнаружите то, на что они не обратили внимания. Веселее! Все идет неплохо. Уверен, что утром мы уже получим какие-то новые нити для расследования. Действуйте, Эндрью, не заставляйте меня больше злоупотреблять вашим временем.

— Да, сэр.

Марк встал.

— Простите, я забыл предложить вам кофе.

Но Марк предпочел распрощаться, он решил позавтракать в одиночестве, что поможет привести мысли в порядок.

* * *

Завтрак, доставшийся Марку в служебном кафе, был гораздо лучше того, на что он мог рассчитывать. Пора было приниматься за дело. Человека, который с другой стороны улицы наблюдал за тем, как он покинул кафе, Марк не заметил, но у него мелькнула мысль, что синий «форд-седан», который он видел в своем заднем стекле, вряд ли случайно оказался здесь. И если это так, то кто за кем следит и кто кого пытается прикрыть?

Он оказался около церкви отца Грегори сразу же после восьми часов, и они вдвоем зашли в дом священника. Марк сказал, что он уже завтракал, но это не остановило священника, который сноровисто поджарил пару яиц с беконом, сделал гренки и поставил их на стол вместе с мармеладом и чашкой кофе. Добавить к тому, что он сказал Марку по телефону предыдущей ночью, отец Грегори мог немного, и он только тяжело вздохнул, когда зашла речь о страшном происшествии в больнице.

— Да, я читал об этом в «Пост». — Его маленькие очки в тонкой оправе сползли на кончик бугристого носа.

Округлые розовые щеки и объемистый животик, напоминающий дыньку, наводили на мысль, что в ожидании царствия небесного отец Грегори не отказывает себе и в земных утехах. Когда зашел разговор о Нике Стеймсе, глаза у него потеплели: не подлежало сомнению, что у полицейского и священника было несколько маленьких общих секретов.

— Есть ли какая-нибудь связь между смертью Ника и историей в больнице? — внезапно спросил отец Грегори.

Вопрос застал Марка врасплох. Эти кривоватые очки скрывали проницательные глаза и незаурядный ум. Солгать священнику — неважно, к какой церкви он принадлежал, — это было много хуже обычной лжи, к которой порой приходилось прибегать, чтобы уберечь дела от излишнего внимания публики.

— Абсолютно никакой, — сказал Марк. — Просто одна из этих ужасных автоаварий…

— Просто одно из роковых совпадений? — спросил отец Грегори, иронически глядя на Марка поверх очков. — Не так ли? — И недоверчивые интонации его голоса напомнили Марку голос Грент Нанны. Священник продолжил: — Есть еще кое-что, о чем я хотел бы сказать. Во-первых, человек, который звонил мне от вашего имени, неплохо образован. По манере его разговора я почувствовал, что имею дело с профессионалом, хотя затрудняюсь исчерпывающе объяснить вам, что я имею в виду, но у меня было ощущение, что ему уже приходилось звонить людям по сходным поводам. Вообще в нем было что-то профессиональное…

Эту фразу: «В нем было что-то профессиональное…» — Марк несколько раз повторил про себя, направляясь к дому, в котором находилась сейчас миссис Казефикис. Это был дом друзей ее мужа.

Едва завидев значок Марка, Ариана Казефикис разрыдалась. Английским она владела несколько лучше, чем муж. К ней уже приходили два полисмена. Она им все рассказала. Первым был такой прекрасный человек из Метрополитен-полис, это он принес ей горестную весть, но выразил неподдельное сочувствие; затем лейтенант, пришедший несколько позже из отдела расследований убийств, который все наседал на нее и требовал, чтобы она ему рассказала про вещи, о которых она не имеет ни малейшего представления, а теперь и визит из ФБР. Ее муж никогда никому не доставлял никаких хлопот, и она не знает до сих пор, кому нужно было в него стрелять и чего ради все это случилось. Он был мягким, вежливым, безобидным человеком. Марк знал, что это было именно так.

— Постарайтесь вспомнить, миссис Казефикис, не говорил ли ваш муж с вами или еще с кем-нибудь о предстоящей работе?

Припомнить она не могла. Анжело никогда не говорил ей, чем он занимается, да и половина его работ были случайными, на день-два, потому что для него было слишком большим риском идти на постоянную работу без разрешения, которого у него не имелось из-за положения нелегального иммигранта. Выяснить ничего Марку не удалось, но его вины тут не было.

— Смогу ли я остаться в Америке?

— Постараюсь сделать для вас все, что возможно, миссис Казефикис. Это я вам обещаю. Я поговорю со священником из греческой церкви, которого я хорошо знаю, чтобы он раздобыл для вас немного денег. На первых порах вы продержитесь.

Марк открыл двери; на душе у него было невесело, потому что ни от отца Грегори, ни от Арианы Казефикис он не получил ни грамма информации.

— Священник уже дал мне денег.

Марк остановился на пути и медленно повернулся к ней лицом. Он приложил все усилия, чтобы казаться совершенно бесстрастным.

— Какой священник? — как бы между прочим спросил он.

— Он вчера навестил меня. Очень приятный человек, заботливый и любезный. Он дал мне двадцать долларов.

Марк похолодел. Снова этот человек опередил его. Отец Грегори был прав, в его действиях чувствовался профессионализм.

— Не могли бы вы описать его, миссис Казефикис? Как он выглядел?

— Н-ну… Большого роста, с темными волосами, — начала она, — длинный нос…

Марк старался вести себя как можно непринужденнее. Но тут он ее перебил:

— Была ли у него борода, миссис Казефикис?

Она задумалась.

— Большинство из них носят бороды… но я не припомню, чтобы она у него была.

Ему потребовалось полминуты, пока он наконец смог заговорить нормальным голосом.

— Вы уверены, что это было именно двадцать долларов?

— О, да, конечно, двадцатидолларовые бумажки попадаются мне не каждый день, и я была так благодарна ему.

— Что вы с ней сделали?

— Я пошла в супермаркет и купила, еды… Как раз незадолго до закрытия. В «Уитон», вверх по улице… Это было вчера вечером, примерно около шести часов.

Марк понял, что нельзя терять ни минуты. Если вообще он уже не опоздал.

Помедлив, он вытащил бумажник и дал ей двадцать долларов. Она в первый раз улыбнулась.

— А теперь, миссис Казефикис, я хотел бы, чтобы вы на прощанье по обещали мне кое-что. Если греческий священник снова навестит вас, не говорите ему о нашем разговоре, а просто сообщите мне вот по этому номеру.

Марк протянул ей визитку. Ариана только кивнула, но ее заплаканные серые глаза провожали его до машины. Она не могла понять, кому она должна довериться: ведь и тот и другой дали ей по двадцать долларов.

Марк нашел щель между двумя машинами и припарковался напротив супермаркета «Уитон». Большие буквы на витрине оповещали, что внутри продается холодное пиво. Под ними располагалось сине-белое изображение Капитолия. Пять дней, подумал Марк. Он вошел внутрь. Похоже, в магазине был только один продавец. Марк направился прямо к нему:

— Пригласите, пожалуйста, владельца вашего заведения.

Продавец подозрительно посмотрел на него.

— А в чем дело?

Марк показал свое удостоверение.

Продавец пожал плечами и крикнул через плечо:

— Эй, Флавио! Тут ФБР. Хотят тебя видеть!

Через несколько секунд в проходе слева от мясного отдела появился высокий итальянец с багровым лицом.

— Я к вашим услугам, мистер… э-э-э…

— Эндрью. ФБР. — Марк снова показал удостоверение.

— Ага, ясно. Что вам угодно, мистер Эндрью? Мое имя Флавио Гвидо. Это мое заведение. Здесь работают хорошо и честно.

— Да, конечно, мистер Гвидо. Просто я надеюсь, что вы сможете помочь мне. Я расследую дело о краже денег, и у нас есть основания предполагать, что вчера в вашем магазине расплатились украденным двадцатидолларовым банкнотом. Мы стараемся проследить ее путь.

— Выручку мы подсчитываем каждый вечер, — сказал итальянец. — Деньги до утра находятся в сейфе, а после мы их сразу же отправляем в банк. Час назад их должны были отвезти, и я думаю…

— Но сегодня суббота, — сказал Марк.

— Ну и что? В субботу мой банк открыт до полудня. Он находится в двух шагах отсюда.

«Ноги, ноги», — подумал Марк.

— Будьте любезны проводить меня, — сказал он. — И немедленно, мистер Гвидо.

В банке Марк направился прямиком к главному кассиру. Примерно тридцать минут назад деньги поступили, и теперь они лежали стопками, готовые для подсчета и сортировки. Супермаркет «Уитон» был следующим по списку. Кассир еще не успела приняться за них, извиняющимся тоном объяснила она задержку. «Не стоит извиняться», — подумал Марк. Выручка супермаркета за день составляла больше пяти тысяч долларов. В ней было двадцать восемь двадцатидолларовых банкнотов. Господи всемогущий, Директор размажет его по стенке или, что вернее, это сделают эксперты-дактилоскописты. Натянув перчатки, предоставленные кассиром, Марк сосчитал банкноты и сложил их стопочкой в стороне. Расписавшись в получении, он вручил расписку главному кассиру и заверил того, что деньги будут возвращены в самом ближайшем будущем. Подошел управляющий банком. Прочитав расписку, он оценил ситуацию по-другому.

— Разве работники ФБР обычно работают не парами?

Марк покраснел:

— Да, сэр, но в данном случае идет расследование особого рода.

— Я должен проверить, — сказал управляющий. — Фактически вы предлагаете вручить вам на слово пятьсот шестьдесят долларов.

— Прошу вас, сэр, это ваше право. Свяжитесь, например, с Оперативным отделом Вашингтонского отделения ФБР…

— Это я и собираюсь сделать.

Марк дал ему номер, но управляющий, самолично наведя справку, вышел прямо на Грент Нанну. Слава богу, тот оказался на месте.

— Тут у меня молодой человек из вашей службы. Его имя Марк Эндрью. Он говорит, что у него есть указание изъять двадцать восемь двадцатидолларовых банкнотов. Какое-то дело с крадеными деньгами…

Нанне тоже пришлось с ходу соображать, что к чему. Марк взмолился про себя: пронеси!

— Все правильно, сэр, — сказал Нанна. — Я дал ему указание изъять эти деньги. Не сомневаюсь, что вы окажете нам содействие. Мы вернем их в кратчайшие сроки.

— Благодарю, мистер Нанна. Простите, что потревожил вас. Но я был вынужден это сделать. Вы же знаете, в наши дни никому нельзя доверять.

— Ничего страшного, обычная предосторожность, сэр. Не мешало бы и другим поучиться у вас. — «Первые правдивые слова», — подумал Грент Нанна.

Управляющий положил трубку, за печатал ассигнации в коричневый конверт, подписал расписку и с извиняющимся видом пожал Марку руку.

— Вы, конечно, понимаете, что я был должен?..

— Конечно, — сказал Марк. — Я бы на вашем месте поступил точно так же.

Поблагодарив мистера Гвидо и управляющего, он попросил их никому не рассказывать о его визите. Они почтительно закивали.

Не теряя времени, Марк вернулся в здание ФБР. Там он прямиком направился к Директору. Миссис Макгрегор кивнула ему. Легкий стук в дверь — и он вошел.

— Простите за беспокойство, сэр.

— Никоим образом, Эндрью. Садитесь. Мы кончаем. — Мэтью Роджерс встал, с интересом посмотрел на Эндрью и улыбнулся. — Итак, молодой человек, наш сенатор, очевидно, уже в машине внизу?

— Нет, сэр, но у меня есть вот что…

Марк распечатал коричневый конверт и высыпал на стол пачку двадцатидолларовых банкнотов.

— Никак вы обчистили банк? Но этим занимается Метрополитен-полис… Обращайтесь туда.

— Как ни странно, вы почти угадали, сэр. Один из этих банкнотов был вручен миссис Казефикис человеком, выступавшим в роли греческого священника.

— Ну, ребятам из отдела дактилоскопии предстоит поломать голову: пятьдесят шесть сторон, с сотнями, а возможно, и тысячами отпечатков на каждой из них. С налету тут ничего не сделаешь, придется посидеть, но игра стоит свеч. — Директор был достаточно предусмотрителен, чтобы не прикасаться к купюрам.

— Я сразу же подключу команду Соммертона. Кроме того, нам понадобятся отпечатки пальцев миссис Казефикис. Думаю, стоит послать к ней агента, на тот случай, если знакомая нам фигура вздумает снова посетить ее.

Марк решился:

— У миссис Казефикис нет денег, нет работы и погиб муж. В сущности, именно она дала нам неоценимую информацию и вообще… Я думаю, мы должны оказать ей помощь.

Директор нажал кнопку.

— Пришлите ко мне Эллиота и попросите подняться Соммертона из дактилоскопии.

«Ага, — подумал Марк, — аноним обрел имя».

— Мы сделаем все, что в наших силах. Я увижу вас, Эндрью, в понедельник в семь утра. Если я вам понадоблюсь, весь уик-энд я буду дома. Не прекращайте работать.

— Понимаю, сэр.

Вернувшись в библиотеку конгресса, Марк снова очутился в тихом читальном зале. Его бесконечные вопросы о сенаторах и об их участии в различных комиссиях и комитетах, о процедурных тонкостях работы Сената не вызвали у библиотекаря ни тени подозрения, она всемерно старалась помочь выпускнику колледжа, который был столь же внимателен, сколь любознателен и вежлив. В итоге список Марка постепенно сократился до пятнадцати фамилий.

Марк вернулся к полке, на которой стояли «Сообщения конгресса». Найти выпуск за 24 февраля оказалось легче легкого. Он просмотрел свой список из пятнадцати имен. В этот день состоялась сессия только одного комитета — по иностранным делам: три сенатора из списка были членами этого комитета, и все трое, если верить «Сообщениям», выступали в это утро. Сенат в тот день обсуждал две темы: выделение средств на развитие исследований по использованию солнечной энергии и билль о контроле над продажей оружия. Несколько человек из оставшихся двенадцати выступали по одному или другому вопросу в зале Сената: черт возьми, выходило, что он не может выделить практически никого из этих пятнадцати.

Девушка-библиотекарь появилась за его спиной. Марк посмотрел на часы: 19.30. Время закрывать. Время забыть обо всем и мчаться к Элизабет. Он позвонил ей домой.

— Привет! Думаю, настало время снова перекусить. У меня во рту не было ни крошки после завтрака.

— Ну, что с вами делать, Марк? А я только что из ванны. И у меня мокрые волосы. Вам придется чуть-чуть потерпеть еще.

— Я готов, — сказал он.

* * *

Они нашли маленький ресторанчик в Джорджтауне под названием «Мистер Смит». Как-то летом Марк заходил сюда, ему накрывали столик в саду на задней стороне. Зал был заполнен молодежью. Самое подходящее место, чтобы сидеть часами и болтать.

— Господи, — сказала Элизабет, — ну точно, как в колледже, а я-то думала, что мы уже выросли.

— Рад, что вам здесь нравится, — улыбнулся Марк.

— Все так, как и должно быть. Некрашеный деревянный пол, высокая стойка, гравюры на стенах, соната Баха для флейты. В следующий раз мы пойдем в закусочную «Мак-Дональд».

Марк не нашелся что ответить, и его спасло только появление меню.

Они заказали цыплят с жареной картошкой и салат.

— Посмотрите, Марк, там сидит этот ужасный сенатор Торнтон с девушкой, которая годится ему в дочери.

— Возможно, она и есть его дочь.

— Ни один воспитанный человек не приведет сюда свою дочь. — Элизабет улыбнулась.

— Он друг вашего отца, не так ли?

— Да, но я бы сказала, что у них скорее деловое сотрудничество. Мой отец владеет частью акций оружейной фирмы. Не сказать, чтобы это мне нравилось, но он говорит, что все дело в дедушке, которого угораздило основать эту фирму. Я объяснялась с ним на эту тему, еще когда была школьницей, уговаривала продать свой пакет акций и вложить деньги в нечто, приносящее пользу обществу, а то я себя чувствовала кем-то вроде майора Барбары. Вообще у нас с ним не простые отношения. В семьдесят девятом году он голосовал за бюджет Пентагона, и я почти месяц не могла сидеть с ним за одним столом. Но он, по-моему, даже не заметил этого.

— Расскажите о своей матери, — попросил Марк.

— Она умерла, когда мне было четырнадцать, и, может быть, именно поэтому я так близка с отцом, — сказала Элизабет. Она положила руки на колени и опустила голову, словно вглядываясь во что-то, но чувствовалось, что ей хочется сменить тему разговора. Завитки ее темных волос блеснули, упав на лоб.

— У вас очень красивые волосы, — мягко сказал Марк. — Как только я увидел вас, мне сразу же захотелось потрогать их. Мне и сейчас хочется.

Она улыбнулась. На обратном пути он обнял ее и поцеловал — очень осторожно, поскольку не знал, что из этого получится.

— Я начинаю думать, что почти влюбился в вас, Элизабет, — пробормотал он, зарывшись лицом в ее мягкие теплые волосы. — Ответьте, что вы собираетесь делать со своей очередной жертвой?

Какое-то время она молча шла рядом с ним.

— Может, и я почти влюбилась в вас, — тихо сказала она, и Марк еле разобрал ее слова. — Больше, чем почти. А я такими словами не бросаюсь.

Рука об руку они медленно шли дальше, в молчании и счастье. Трое деловых мужчин, чуждых романтике, следовали за ними.

В ее уютной гостиной, на софе цвета кофе с молоком, он поцеловал ее еще раз.

Трое деловых мужчин ждали на улице.

ВОСКРЕСЕНЬЕ — 6-е

Все воскресное утро Марк провел над окончательной шлифовкой своего доклада Директору. Он тщательно выписал имена пятнадцати оставшихся сенаторов: шесть — в составе комитета по иностранным делам, а девять — под шапкой «Билль по контролю над продажей оружия — юридический комитет». Затем он сел и стал тупо смотреть на лист, надеясь, что к нему придет озарение, но надежды были тщетны. За одним из этих имен крылся убийца, и оставалось всего четыре дня, чтобы найти его. Он сложил бумаги в папку, которую запер в стол.

На кухне он сделал себе сандвич. Посмотрел на часы. Чем бы полезным заняться в оставшееся время дня? Элизабет была на дежурстве в больнице. Он снял трубку и набрал номер. Она может уделить ему не больше минуты, так как спешит в операционную, откуда освободится не раньше трех.

Марк беспорядочно слонялся по квартире, думая то о пятнадцати сенаторах, то об Элизабет, то снова об одном сенаторе из пятнадцати. Что-то уж слишком хорошо все складывается с Элизабет… Выругавшись сквозь зубы, он выпил стакан холодной минеральной воды. Затем стал думать о Барри Колверте; по воскресеньям они обычно играли с ним в сквош. Затем вспомнил и Ника Стеймса, который, сам того не подозревая, занял его место в машине. Будь Ник сейчас жив, что бы он предпринял?.. Внезапно Марк вспомнил слова Стеймса, которые тот обронил на вечеринке отдела прошлым рождеством: «Если я чего-то не понимаю, то есть второй человек, который прекрасно разбирается в преступлениях в этой чертовой стране, — это Джордж Стампузис из „Нью-Йорк таймс“ — естественно, тоже грек. Уж кто-кто, а он знает почти все о мафии, о ЦРУ и обо всем, что стоит по ту сторону закона».

Связавшись с Нью-Йорком, Марк набрал номер для справок в газете и попросил дать ему возможность поговорить со Стампузисом, плохо представляя себе, к чему это приведет. Дежурный дал ему номер.

— Стампузис, — сказал голос. В «Нью-Йорк таймс» не тратили времени на лишние слова.

— Добрый день. Мое имя Марк Эндрью. Я звоню из Вашингтона. Я был другом Ника Стеймса, точнее, он был моим начальником.

Голос изменил тональность.

— Да, я слышал об этом ужасном случае, если это был случай. Чем могу быть полезен?

— Мне необходима кое-какая деликатная информация. Я хотел бы как можно скорее повидаться с вами.

— Это касается Ника?

— Да.

— Можем встретиться в восемь часов на северо-восточном углу 21-й и Парк-авеню?

— Успею, — сказал Марк, посмотрев на часы.

— Жду.

«Истерн Айрлайн», совершив очередной челночный рейс, сел около семи. Марк пробирался сквозь толпу пассажиров, ожидающих выдачи багажа, и направился к стоянке такси. Пузатый и небритый житель Нью Йорка, мужчина средних лет с зажатой в зубах сигарой, которая качалась вверх и вниз, довез его до Манхэттена. Всю дорогу он продолжал бесконечный монолог, но, отпустив несколько вежливых реплик, Марк использовал время поездки, чтобы привести мысли в порядок.

— Страна сплошных подонков, — сказала сигара.

— Да, — сказал Марк.

— Этот город — сплошная яма с дерьмом.

— Да, — сказал Марк.

— И все из-за этого сукиного сына, нынешнего президента. Его уже давно пора отправить на тот свет!

Марк поежился. Такие слова произносятся тысячу раз в день, но кто-то в Вашингтоне, произнося их, имеет в виду нечто конкретное…

Машина завернула за угол.

— Тринадцать долларов, — сказала сигара.

Марк протянул пятнадцать долларов за прозрачную перегородку, которая отделяла водителя от пассажира, и вылез из машины. Грузный мужчина пятидесяти с лишним лет в твидовом пиджаке подошел к нему. Марк забыл, как холодно может быть в Нью-Йорке в марте.

— Марк Эндрью?

— Да. Рад видеть вас. Ну и глаз у вас.

— Когда всю жизнь проводишь рядом с преступниками, то и думать начинаешь, как они. — Он коснулся рукой пиджака Марка. — Джи-мены стали одеваться куда лучше, чем в мои времена.

Марк несколько смутился. Стампузису, стало быть, известно, что агентам ФБР платят почти вдвое больше, чем полицейским в Нью-Йорке.

Вскоре они оказались в небольшом уютном зале с кирпичной кладкой стен. Высокий стройный итальянец провел их к угловому столику; чувствовалось, что Стампузиса здесь знали. Он не стал утруждать себя изучением меню.

— Рекомендую креветки в маринаде…

Марк последовал совету, заказав еще пол графина кьянти. Стампузису принесли коктейль «Кольт-45». Во время еды они болтали о пустяках. После двух лет работы с Ником Стеймсом Марк знал этот восточный обычай — никогда не мешать разговоры о делах с удовольствием от хорошей еды. Кроме того, Стампузис приглядывался к нему, и Марку было необходимо завоевать его доверие. Когда наконец Стампузис одолел огромную порцию «забальоне» и ему принесли двойной кофе-«эспрессо», он внимательно посмотрел на Марка и заговорил совсем другим тоном:

— Вы работали с великим человеком, с юристом редкого класса. Будь хоть десятая часть вашего ФБР так же умна, тонка и сообразительна, как Ник Стеймс, вашему каменному паноптикуму было бы чем гордиться.

Марк посмотрел на него, собираясь ответить.

— Нет, нет, ничего не говорите мне о Нике; достаточно того, что вы здесь из-за него, и не пытайтесь заставить меня изменить свое мнение. Я занимаюсь уголовной хроникой уже больше тридцати лет, и единственное, что изменилось в ФБР и мафии, так это то, что оба они становятся больше и сильнее. — Он поднес ко рту чашечку кофе и с шумом втянул в себя ее содержимое. — Ладно. Чем я могу вам помочь?

— Я хочу получить от вас два блока информации. Во-первых, кто из сенаторов поддерживает тесные связи с организованной преступностью? И во-вторых, каково отношение преступного мира к биллю о контроле над продажей оружия?

— Ну и размах! С чего бы начать? На первый вопрос легче всего ответить прямо и недвусмысленно. Думаю, что не меньше половины сенаторов имеет тесные связи с организованной преступностью, которую я называю мафией, хотя название несколько устарело. Многие даже не подозревают об этом, но если вы пристально изучите доходы крупных бизнесменов и больших корпораций, прямо или косвенно связанных с преступностью, то даже президент может оказаться связанным с нею.

— Подпольная империя? А теперь, с вашего разрешения, я хотел бы уточнить кое-какие детали. Вот имена пятнадцати сенаторов. Я хотел бы знать, что вы думаете о них…

— Попробуем. Постараюсь помочь вам. Только не давите на меня.

Однако, внимательно изучив список Марка, журналист пожал плечами:

— Вряд ли смогу сказать об этих людях что-то путное. Компания разношерстная и сложная. Но мафия… нет.

Он должен был услышать облегченный вздох Марка, которому, конечно же, не терпелось узнать, что представляет собой Декстер, но Стампузис, обманув его ожидания, ничего больше не добавил.

— Спасибо, — сказал Марк. Он помедлил. — Ну а теперь об отношении мафии к биллю о контроле над продажей оружия.

— И об этом не смогу сказать с полной определенностью, — начал Стампузис. — Мафия давно уже не представляет собой сплошной монолит. Для этого она слишком разрослась, и ее раздирают внутренние противоречия. Ветераны стоят насмерть против законопроекта, потому что в недалеком будущем ясно видят трудности, связанные с легальным приобретением оружия. Ну а представители молодого поколения смотрят вперед, предвкушая появление нового сухого закона. Поставляя незарегистрированное оружие уголовникам, еще не сбившимся в шайки, или кое-кому из сумасшедших радикалов, которые будут в нем нуждаться, они получат огромный источник дохода. Они убеждены, что полиция окажется не в состоянии применять закон во всем объеме, да и вообще период наведения порядка в этом деле может затянуться на десятилетия. Оправдал ли мой ответ ваши ожидания?

— В значительной мере, — сказал Марк.

— Теперь моя очередь задавать вопросы. Все это имеет отношение к смерти Ника?

— Да, — сказал Марк.

— Тогда больше говорить нам не о чем, потому что я знаю, чем можно интересоваться, а чем нет… Давайте условимся вот о чем. Если то, чем вы занимаетесь, выльется во что-то стоящее, я хочу получить преимущественное право на публикацию, опередив этих подонков из «Поста»…

ПОНЕДЕЛЬНИК — 7-е

Директор слушал Марка с напряженным вниманием, а затем поделился собственной информацией, которая выглядела поразительной.

— Мы можем еще раз сократить ваш список имен. Утром в прошлую среду наши агенты перехватили не опознанную пока передачу по одному из каналов КГБ. Видно, у кого-то есть передатчик, работающий на нашей частоте. Единственное, что удалось услышать, это: «Давай, Тони. Я только что расстался с сенатором после заседания комитета, и я…» Передача тут внезапно прекратилась, и мы не смогли нащупать ее снова, но, во всяком случае, доказательство налицо!

Марк наклонился вперед.

— Да, Эндрью, — сказал Директор, — я знаю, о чем вы думаете сейчас.

— Дайте мне припомнить… — упрямо повторил Марк. — Что за комитет работал в это время… — Он открыл свой блокнот. — В это время… Где-то у меня есть все, что нам надо, я знаю… В это утро собирались комитеты по иностранным делам и правительственных операций. Они обсуждали билль о контроле над продажей оружия.

— Теперь мы можем как-то определиться, — сказал Директор. — Сверьте по своим записям, кто из наших пятнадцати человек был здесь 3 марта?

Перебрав листки с записями, Марк аккуратно разложил их на две пачки:

— Это не совсем точно, сэр, поскольку у меня нет достоверных данных об этих восьми. — Он положил руку на одну из стопок. — Здесь остальные семь. Из комитета планирования государственных операций нет никого. Двое из комитета по иностранным делам. И они были на обсуждении. Кроме того, они входят в состав юридического комитета.

Директор поморщился:

— Ну что ж, пусть будет, как вы говорите, не совсем точно. Но так как это все, что у нас есть, сосредоточьте внимание на этих семи. Осталось всего три дня, и мы не можем терять ни одной возможности. Боюсь, что нам придется искать того человека, исходя только из двух имеющихся у нас зацепок — где он был во время ленча 24 февраля и что делал во время заседания юридического комитета? Поиск мотивов пока отложите в сторону мы займемся этим потом. Надо максимально сократить список. Вам придется провести остаток дня в Сенате и около комитета по иностранным делам. Поговорите с работниками сенатских служб. Нет ничего, чего бы они не знали об общественной или личной жизни сенаторов.

— Да, сэр.

— И вот еще что: сегодня вечером я обедаю с президентом. Возможно, мне удастся у него получить кое-какую информацию. Я все еще надеюсь, что мы держим ход событий под контролем. А теперь взгляните на это. — Директор протянул ему портрет греческого священника, сделанный службой идентификации. — Версия миссис Казефикис, — сказал он. — Что вы думаете об этом изображении?

— В принципе схвачено неплохо, — сказал Марк. — Хотя он не так уродлив. Чувствуется, что ребята знают свое дело.

— Меня беспокоит, — сказал Директор, — ощущение, что я где-то видел эту физиономию. Перед моими глазами прошло так много преступников, что просто невозможно припомнить конкретно кого-то из них. Но, может быть, я вспомню, может быть, я вспомню…

— Понимаю, — сказал Марк. — Он всюду опережает меня на двадцать четыре часа. Это сидит во мне, как заноза.

— Считайте, что вам повезло, молодой человек. Думаю, что опереди вы его, и Ариана Казефикис была бы мертва. И вы скорее всего тоже. Я все еще держу в доме миссис Казефикис человека на тот случай, если он снова появится, но, думаю, этот подонок слишком профессионален, чтобы пойти на такой риск.

Марк кивнул. Тут спорить не приходилось.

Вспыхнула красная лампочка внутренней связи.

— Да, миссис Макгрегор?

— Вы опаздываете на встречу…

— Спасибо, я почти готов. — Директор положил трубку. — Жду вас завтра в это же время, Марк. — В первый раз он назвал его по имени. — Переверните все до последнего камешка, у нас осталось всего четыре дня…

Марк вернулся в библиотеку конгресса, чтобы еще раз изучить данные о семи сенаторах, оставшихся в его списке. Ему предстояло переворошить огромную кучу сведений, поступивших со всех концов страны, один из семи должен быть выделен из списка — но кто именно?

Через полтора часа Марк вздохнул — это был долгий, усталый вздох человека, который запутался окончательно. Все! Ему тоже надо торопиться, если он хочет успеть. Он вернул подшивки периодики, «Сообщения конгресса», подборку статей Ральфа Нидера и бегом пересек улицу. Быстро спустившись на Конститьюшен-авеню и вырулив на Мемориал-бридж, он машинально глянул в зеркальце заднего обзора. Ему показалось, что он узнал следовавший за ним автомобиль… Или то была память о прошлом четверге?

Марк поставил машину на обочину дороги. К нему сразу направились двое из Секретной Службы. Марк предъявил удостоверение и медленно пошел по дорожке, чтобы присоединиться к тем, что в мрачном молчании стояли вокруг двух свежевырытых могил, готовых принять в себя двоих, еще неделю назад воплощавших в себе жизнь куда больше, чем большинство тех, кто пришел на их похороны. Вице-президент представлял официальную администрацию. Он стоял рядом с Нормой Стеймс, чью хрупкую фигурку в черном поддерживали двое ее сыновей. Билл, старший, стоял рядом с человеком гигантского роста, который был отцом Барри Колверта.

Надтреснутый скорбный голос священника прозвучал в холодном воздухе. Гробы были покрыты легкой водяной пылью, потому что всю ночь шел дождь. Отцу Грегори помогал молодой капеллан в белой рясе с черным воротничком.

— И да воссияет над ним Твое невыразимое величие, — сказал отец Грегори.

Рыдающая жена Ника склонилась над гробом и поцеловала бледный лоб своего мужа. Крышки закрылись. С последними словами молитвы гробы стали медленно, словно нехотя, опускаться в могилы. Марк, сдерживая слезы, смотрел на происходящее: это он должен был лежать в гробу, это его должны были опускать сейчас в могилу.

* * *

Вернувшись с заседания комитета по иностранным делам, Марк позвонил Элизабет и договорился о вечерней встрече. Затем он позвонил мисс Макгрегор и дал ей номера телефонов, по которым его можно будет застать вечером: домашний, телефон ресторана и квартиры Элизабет. Миссис Макгрегор молча записала их.

На обратном пути его сопровождали две машины: синий «форд-седан» и черный «бьюик». Заехав в гараж, он, как обычно, кинул ключи Симону, избавившись от давящего, но уже привычного ощущения, что за ним постоянно наблюдают, и постарался думать о более приятных вещах.

* * *

…Директор чистил лацканы смокинга, готовясь к обеду с Президентом Соединенных Штатов…

* * *

Марк шел по улице, все еще оглядываясь. «Господи, я обожаю эту девушку! Это единственное, в чем сегодня я совершенно уверен. Если бы только я мог избавиться от этих давящих мыслей о ее отце… И даже о ней!»

Он зашел к Блекистону и заказал одиннадцать роз — десять красных и одну белую. Девушка вручила ему карточку и конверт. Он торопливо набросал на конверте адрес и имя Элизабет, а на карточке написал: «Люблю» и добавил:

Она затмила факелов лучи.

Сияет красота ее в ночи,

Как в ухе мавра жемчуг несравненный

Редчайший дар, для мира слишком ценный.[7]

— Пошлите цветы, пожалуйста, сразу.

— Хорошо, сэр.

Дома он тщательно оделся. Черный пиджак? Слишком строго. Голубой? Слишком молодит, а он и так похож на мальчишку. Вот этот — из грубой ткани. Рубашка. Белую, и без галстука. А может, синюю, деловую и с галстуком? Нет, все же белую. Правда, она выглядит как символ невинности… Значит, синюю. Ботинки: мокасины или со шнурками? Предпочтение мокасинам. Носки. Ну с этим просто: темно-синие. Подведем итог: грубошерстный пиджак, синюю рубашку, темно-синие носки, такой же галстук, черные мокасины. Одежду аккуратно разложить на постели. Побриться и вымыть голову — мне нравится, когда волосы слегка вьются. Т-так, крови нет. Лосьон после бритья. Расчесать завитки. Обратно в спальню. Красиво завязать галстук, застегнуть «молнию». Не получается. Еще раз. Взгляд в зеркало. Просто ужас. Ну, черт с ней, с модой. Чековая книжка, кредитная карточка. Брать ли оружие? Все в порядке. Закрыть дверь. Нажать кнопку лифта.

— Дай-ка ключи, Симон!

— Ну и ну, провалиться мне на этом месте. — Симон выпучил глаза.

— Лучше открой ворота поскорее, потому что, если я опоздаю, тебе несдобровать.

— Сию минуту, Марк!

Прекрасный вечер, а теперь в машину, взгляд на часы: 19.34.

* * *

Директор еще раз осмотрел смокинг…

Нет со мной больше Руфи. Прислуга прекрасно работает, но все же это не то. Налить глоток шампанского. Смокинг чуть жмет — этот покрой уже выходит из моды. Рубашки только что из чистки. Подойдет черный галстук. Черные туфли, черные носки, белый платок в нагрудный карман — все в порядке. Прикрыть душ. Ах, как бы получить от президента какую-нибудь полезную информацию? Черт, где же мыло? Придется вылезать из-под душа. Что за запах у этого сегодняшнего мыла? Оно годится только для гомосексуалистов. Надо раздобыть из армейских запасов. С душем покончено. На весы: ого! Скинуть бы фунтов пятнадцать! Побриться. Старое доброе лезвие. Он давно уже решил бриться не более одного раза в день, за исключением тех случаев, когда обедает у президента. Отлично! Теперь одеться. Все пуговицы на месте: «молнии» он терпеть не может. Затянуть черный галстук. Руфь отлично завязывала галстуки, но об этом не вспоминать. Проклятье, не получилось. Наконец-то. Проверить бумажник. Все на месте. Президенту предстоят тяжелые времена. Сказать прислуге, что буду около одиннадцати. Плащ. Специальный агент, как всегда, подле машины.

— Добрый вечер, Пол, прекрасная погода!

Шофер открывает заднюю дверцу «форд-седана».

В машине взгляд на часы: 19.45.

* * *

Не торопись — времени хватает — не стоит являться слишком рано — и когда все время мира в твоем распоряжении, машины словно исчезают с улиц — надеюсь, что розы уже при были — долог путь до Джорджтауна; мимо мемориала Линкольна и по бульвару вдоль Потомака — как здесь красиво — да смотри же в конце концов на дорогу. Не рви на желтый свет, пусть даже водитель сзади отчаянно жестикулирует. Уважай закон — возьми себя в руки — тебе кажется, что ты опаздываешь, и ты уже готов ехать на красный свет. Осторожней с трамвайными путями в Джорджтауне, не забывай притормаживать на них. В конце улицы поверни направо и ищи место для парковки. Не торопясь обследуй квартал. Еще раз — и моли бога, чтобы поблизости не оказалось полицейского. К дому подойти небрежно, как бы между прочим. Посмотри на часы. 20.04. То, что надо. Теперь звони.

В синем платье она выглядела просто изумительно.

— Привет, Марк. Не зайдете ли на минутку?

— Нет. Думаю, нам лучше двинуться. Моя машина перекрыла дорогу.

— Хорошо, я только накину пальто.

Открыть для нее дверцу машины. Почему бы не взять ее за руку и не признаться в сжигающей меня безумной страсти? Она предложила бы мне бутерброд. Нет, на такое можно пойти, если знаешь, что этого хотят оба, и тогда удастся сберечь массу времени и нервов.

— День был удачен?

— Очень хлопотный. А как у вас, Марк?

— Все то время, что я работал, мне думалось о вас, и это было нелегко. Крутился как белка в колесе, еле успел.

Машина на ходу, направо с М-стрит. Припарковаться негде.

— О, повезло.

Проклятье, откуда вывернулся этот «фольксваген»?

Место нашлось, но в четырехстах ярдах от ресторана.

— Тем приятнее будет пройтись.

Получила ли она розы? Честное слово, если эта девчонка-цветочница не успела их доставить, я ее утром… в тюрьму посажу.

— Ох, Марк, как ужасно с моей стороны, что не сказала вам раньше: какие прекрасные розы! А вы — это белая роза? И Шекспир?

— Стоит ли говорить об этом?

— Лжец. Значит, вы любите Шекспира?

— Прошу — самый фешенебельный французский ресторан. Рив Гоше. (Гоше — именно так. Самый лучший в Америке. Здесь обдерут до нитки. Так и вижу этого паршивого официанта, который тянет руку. Какого черта — ведь это всего лишь деньги.)

— Столик на имя Эндрью.

— Добрый вечер, мистер Эндрью. Как приятно снова видеть вас.

(Этот плут никогда не видел меня и скорее всего никогда не увидит. Что за столик он приготовил? Годится. Она и в самом деле поверит, что я бывал здесь раньше. Сунуть ему пять долларов.)

— Благодарю вас, сэр. Приятного аппетита.

Они заняли места в глубоких креслах красной кожи. Ресторан был заполнен народом.

Появилась первая смена блюд и вслед за ней виночерпий с бутылкой. (Если думаешь, что тебе удастся сплавить нам две бутылки, то ты глубоко ошибаешься.)

— Разрешите налить вам вина, сэр?

— Благодарю вас, пока не надо. Откройте и оставьте, пока не подадут горячее.

— Слушаюсь, сэр. Ваше авокадо, мадемуазель…

* * *

— Добрый вечер, Халт. Как вы там поживаете в вашей фирме?

— Стараемся не прогореть, сэр.

Они обменялись еще парой банальных реплик.

Директор обвел взглядом сине-золотой интерьер комнаты. В дальнем конце ее одиноко стоял глава Секретной Службы. Около окна, рядом с софой, Генеральный прокурор беседовал с сенатором, сменившим президента на посту главы юридического комитета.

— Что вы предпочитаете выпить, Халт?

— Коктейль с шотландским виски.

— Скоч для Директора и апельсиновый сок для меня. Приходится следить за весом.

(Неужто он не знает, что апельсиновый сок категорически не рекомендуется, если следишь за весом?)

— Как обстоят дела с предстоящим голосованием, мистер президент?

— Ну, в настоящий момент сорок восемь «за» и сорок семь «против», но к десятому марта положение должно выправиться. В противном случае мне придется отложить эту затею до следующей сессии. Не считая поездку по европейским странам и первичные выборы в Нью-Хемпшире, которые состоятся меньше чем через год, это сейчас тревожит меня больше всего. Мне придется отложить голосование по биллю до второго срока президентства, если я снова буду избран.

— Будем надеяться, что десятого все пройдет как нельзя лучше.

— Тогда ваша работа значительно облегчится.

— Сегодня через этот дом прошли пять тысяч человек, — сказал глава Секретной Службы. — И никого, в сущности, не волнуют проблемы обеспечения безопасности. Дом предназначен для обитания президента, но, по сути, он принадлежит всем, и это доставляет массу трудностей.

(Знал бы он…)

Президент сел во главе стола, Генеральный прокурор и сенаторы заняли места по одну сторону стола, а напротив них — по другую — разместились Директор и глава Секретной Службы. Подали авокадо с креветками.

(Меня всегда мутит от креветок.)

— Как приятно видеть стражей закона за одним столом, — сказал президент. — Я хотел бы использовать эту возможность, чтобы обсудить билль о контроле над продажей оружия, который, в чем я уверен, пройдет 10 марта. Именно поэтому я и пригласил всех вас сюда…

— Это будет чертовски сложная операция, — сказал Генеральный прокурор, — учитывая, что у нас примерно семь миллионов членов Национальной Стрелковой Ассоциации и пятьдесят миллионов единиц огнестрельного оружия по всей Америке.

Все кивнули.

Появилось второе блюдо.

(Вареное мясо. Поистине, президент серьезно относится к своей диете.)

* * *

— Кофе или бренди, сэр?

— Не стоит, — сказала Элизабет, мягко коснувшись руки Марка. — Оставьте это до дома.

— Прекрасная идея.

Он улыбнулся, глядя ей прямо в глаза, и попытался представить, о чем она сейчас думает…

— Нет, спасибо. Будьте любезны, счет.

Официант мгновенно повиновался.

Они всегда быстры и исполнительны, когда ты просишь у них счет. Она так и не выпустила его руки.

— Прекрасный обед, Марк. Огромное спасибо.

— Да, когда-нибудь мы снова придем сюда.

Появился счет. Марк взглянул на него в тихом ужасе.

— Всего вам хорошего, мистер Эндрью. — Многочисленные поклоны и бесшумная уборка стола. — Я надеюсь, что мы скоро увидим вас с мадемуазель.

— Да, конечно.

Тебе придется хорошенько напрячь свою память, чтобы узнать меня в следующий раз. Открыть для Элизабет дверцу машины. Интересно, придется ли мне это делать, когда мы поженимся? Господи, я уже думаю о женитьбе!

— Похоже, что мы явно переели. Меня клонит в сон.

Что бы это значило? Слова ее можно понимать на двадцать различных ладов.

— Нет, в самом деле, я не отвечаю за себя.

Похоже на легкую двусмысленность. Опять приходится искать место для парковки. Так. Есть местечко справа перед домом, и «фольксвагены» не суются под колеса. Открыть дверцу для Элизабет. Она возится с ключом от входной двери. Идет в кухню. Хорошенькие дела.

— Какая прекрасная кухня!

Глупое замечание.

— Я рада, что она вам нравится.

Ответ не умнее.

В гостиную.

Господи, вот они, розы!

— Саманта! Подойди поздоровайся с Марком.

Боже всемогущий, у нее и горничная есть! Конец света.

Саманта потерлась о ноги Марка и замурлыкала.

Фф-фу! Саманта — сиамка, а не американка.

— Куда я могу сесть?

— Куда хотите.

Нет, она не идет навстречу.

— Черный или со сливками, дорогой?

«Дорогой». Мои шансы растут, они уже лучше, чем пятьдесят на пятьдесят.

— Черный, пожалуйста, и чуть-чуть сахара.

— Займите себя чем-нибудь, пока не закипит вода. Я буду через несколько минут.

* * *

— Еще кофе, Халт?

— Нет, благодарю вас, я должен, с вашего разрешения, собираться домой.

— Я провожу вас до машины. Есть пара вещей, которые я хотел бы обсудить с вами.

— Да, конечно, мистер президент.

Морские пехотинцы у Западного входа взяли на караул. Человек в вечернем костюме нырнул за колонну.

— Чтобы добиться стопроцентного успеха билля, мне нужна ваша поддержка, Халт. Комиссия ориентируется на вашу точку зрения, и это связывает ее. И хотя в палате представителей общий баланс голосов по-прежнему складывается в нашу пользу, я бы не хотел, чтобы в последний момент произошла какая-то осечка; время поджимает.

— Я — за, сэр. Я ждал этого двадцать с лишним лет!

— Вас что-то беспокоит, Халт?

— Ни в коем случае, сэр. Занимайтесь политикой, добивайтесь принятия билля, а все остальное мое дело.

— 10 марта исполнится почти два года, как этот проклятый билль ходит по кругу, несмотря на молчаливую поддержку лидера большинства. Но я не очень беспокоюсь. Я думаю, что 10 марта принесет нам удачу. Не вижу ничего существенного, что может помешать нам. А вы, Халт?

Директор помедлил.

— Я тоже, сэр.

«Первая моя ложь шефу. И если через три дня президент будет мертв, поверит ли моим доводам комиссия по расследованию?»

— Спокойной ночи, Халт, и благодарю вас.

— Спокойной ночи, мистер президент, и спасибо за прекрасный обед.

Директор сел в машину. Специальный агент, сидевший на месте водителя, повернулся к нему.

— Только что для вас получено важное сообщение. Можете ли вы немедленно вернуться к себе?

— Могу, конечно… Мне вообще было бы проще переселиться туда совсем, но, боюсь, налогоплательщики обвинят меня в том, что я за их счет экономлю на квартплате.

Водитель засмеялся: чувствуется, что Директор в самом деле неплохо пообедал, а ведь это не так часто выпадает на его долю.

* * *

Элизабет принесла кофе и села рядом с ним.

Смелость города берет. Рука поднялась как бы невзначай, легла на спинку дивана, коснулась ее волос.

Элизабет встала.

— Ох, чуть не забыла. Не хотите ли бренди?

Нет, бренди я не хочу. Я хочу, чтобы вы вернулись.

— Нет, спасибо.

Она нагнулась над плечом Марка.

Нет, пока она держит в руках кофейник, поцеловать ее невозможно. А, вот она и поставила его. Черт, опять встала.

— Давайте включим музыку?

Боже милостивый, что следующее?

— Прекрасная идея.

— Как насчет «В память Синатры»?

— Великолепно.

«…И в тот момент мы были так близки друг к другу…»

Песня никуда не годится. Элизабет возвращается. Попробовать поцеловать ее еще раз. Проклятье, она снова наливает кофе. Наконец ставит чашку на место. Осторожно. Очень, очень важно. Господи, как она прекрасна. Долгий поцелуй — глаза у нее открыты? — нет, закрыты. Она наслаждается — какое блаженство — еще, еще…

— Не хотите ли кофе, Марк?

Нет, нет, нет, нет, нет.

— Нет, спасибо.

Еще один долгий поцелуй. Рука ползет ей за спину — она все еще очень далека от меня…

— Марк, я должна кое-что сказать вам.

Нашла самое подходящее время. То, о чем я мечтал.

— Я тебя обожаю.

— Я тоже обожаю тебя, дорогой.

Они не сразу услышали телефонный зуммер. Телефон надрывался.

— Это вас, Марк.

— Юлиус…

Проклятье!

— Еду.

ВТОРНИК — 8-е

Человек, стоявший на углу около церкви, пытался согреться в стылости раннего мартовского утра, хлопая себя по плечам и спине.

В сущности, по пятам за Эндрью ходили двое: специальный агент Кевин О'Мейли и старший оперативный работник Пирс Томпсон. Оба они были «наружниками» с высоким чувством ответственности. Никто из них не выразил удивления, получив от Директора приказ присмотреть за работником ФБР и обо всем докладывать лично Эллиоту. Они понимали, что Марк далеко не сразу выйдет из дома Элизабет, но у них не было к нему претензий. Покинув свой пост около церкви, Пирс присоединился к коллеге.

— Слушай, Кевин, ты не заметил что еще кто-то сидит у Эндрью на хвосте?

— Это Маттсон. Я узнал его. Ну и что?

— Я думал, он давно уволился.

— Так оно и есть. Но предполагаю, что старина Халт решил подстраховаться.

— Наверно, ты прав. Интересно, почему нам не сказали об этом?

— Да вся эта операция достаточно непонятна. Похоже, что никто никому ничего не говорит. Можешь осведомиться у Эллиота.

— «Осведомиться у Эллиота»… С таким же успехом я могу обращаться к памятнику Линкольна.

Прошло несколько минут.

— Может, поговорим с Маттсоном?

— А приказ: никаких контактов? Ни с кем. У него наверняка такой же приказ, и он может, не моргнув глазом, заложить нас. Он же подонок, ты знаешь.

О'Мейли первым увидел, как Марк выскочил из дома в полуодетом виде. Прямо как на пожар, подумал О'Мейли. Если Марк его увидит, он поймет, что О'Мейли из ФБР. Марк остановился у таксофона, а его «тень» скрылась в подворотне, делая все те же тщетные попытки согреться. Тень была благодарна судьбе за то, что оказалась за кирпичной стеной, которая хоть немного защищала ее. Марк набрал личный номер Директора в Бюро.

— Юлиус?

— Немедленно сюда.

Голос звучал не очень дружелюбно. То ли он вернулся от президента с какой-то новой важной информацией, то ли после обеда у него случилось несварение желудка.

Ему хватило нескольких минут, чтобы добраться до места. Движение почти замерло, улицы опустели, и он летел по «зеленой волне», которую ему обеспечивала новая автоматическая система управления светофорами.

Марк поставил машину в подземный гараж ФБР, и тут же рядом с ним оказался безликий человек, тот, который обычно ждал его. Спит ли он когда-нибудь? На лифте они поднялись на седьмой этаж. Безликий человек провел его в кабинет Директора. Интересно, что у него за хобби, подумал Марк. Скорее всего он завсегдатай Национального Театра для глухих.

— Мистер Эндрью, сэр.

Директор с ним не поздоровался. Он был по-прежнему в вечернем костюме и выглядел мрачнее тучи.

— Садитесь, Эндрью.

Снова Эндрью, подумал Марк и почувствовал, что голос Директора пугает его больше, чем все опасности последних дней.

— Вы скомпрометировали нас, — сказал Директор. Марк слышал только стук своего сердца. Он не мог сосчитать пульса, но он был не менее ста двадцати. Тайсон чуть повысил голос. — Сколько сенаторов осталось у вас, Эндрью?

— Семь, сэр.

— И среди них тот, чья фамилия Декстер… Не так ли?

Марк побледнел.

— Диплом Йеля, а вы наивны, как бойскаут. Когда мы впервые увидели вас с доктором Элизабет Декстер, мы с нашей наивностью, зная, что третьего марта она была дежурным врачом в больнице Вудро Вильсона, мы, с нашей наивностью, — он еще более подчеркнуто произнес эти слова, — решили, что вы напали на какой-то след, а теперь мы выяснили, что она не только дочь одного из семи сенаторов, подозреваемых в попытке убийства президента, но еще и ваша любовница!

Марк хотел возразить, но губы плохо повиновались ему.

— Можете ли вы отрицать, что спали с ней, Эндрью?

— К сожалению, могу, сэр, — очень тихо сказал Марк.

— К сожалению? — Директор на мгновение онемел. — Молодой человек, мы прослушиваем ее квартиру и знаем все, что там происходило.

Марк вдруг почувствовал, что теряет контроль над собой. Он поднялся.

— Послушайте… Что все это значит?! Что это за дурацкие вопросы, на которые мне приходится отвечать?! И как вы смеете… Вы, наверно, забыли, что значит любить человека, если вы вообще когда-либо знали, что это такое! Да плевал я на такую работу! Вы хотите, чтобы я по шестнадцать часов в день копался в бумагах, бегал по городу как собака и еще докладывал вам, с кем я собираюсь спать! К слову, я бы ответил на ваш вопрос положительно, если бы ваши люди не вытащили меня от этой женщины! А они еще, оказывается, следят за каждым моим шагом. Нет уж! Я бы предпочел иметь дело с самыми отъявленными мафиози!

Никогда в жизни он так не бесновался. Он рухнул обратно на стул и в изнеможении отвернулся. Больше ему не о чем беспокоиться — это единственное, что придавало ему силы. Директор тоже молчал. Он подошел к окну и посмотрел на улицу. Затем медленно повернулся; тяжелые плечи, большая голова были обращены к Марку. Это все, подумал Марк.

Директор остановился примерно в метре от него и посмотрел ему прямо в глаза — точно так же, как и при первой их встрече.

— Ладно, — сказал Директор. — Когда я возвращаюсь к этому делу, я чувствую, что сам схожу с ума. Но вы должны понять: только что я расстался с президентом, здоровым, умным, полным сил и планов о будущем нашей страны. И что же я узнаю? Что наша единственная надежда, от которой зависит осуществление всех этих планов, завела роман с дочерью одного из семи человек, планирующего, возможно, в этот момент убийство президента! Могу ли я думать сейчас о чем-нибудь еще?!

Все это ужасно, промелькнуло в голове у Марка.

Директор не сводил с него глаз.

— Будем молить бога, чтобы это оказался не Декстер. Потому что в противном случае вам, Марк, будет угрожать такая же опасность. Он снова помолчал. — Кстати, люди, которые день и ночь ходят за вами, тоже работают по шестнадцать часов в сутки без перерыва, и главная задача у них — ваша охрана. А кое у кого есть и жены, и дети… — Слова падали медленно и устало. Чувствовалось, что этот человек на пределе своих сил. Марк никогда не видел его таким и сомневался, видел ли его в таком состоянии кто-нибудь еще.

— Каковы ваши планы?

— Завтра я собираюсь повидаться с распорядителями из обоих комитетов — юридического и по иностранным делам, сэр. Тогда, я предполагаю, и проблема и пути ее разрешения несколько прояснятся.

— Хорошо. Расспросите их как можно подробнее — на тот случай, если я что-то упустил.

— Да, сэр.

— Отдел дактилоскопии, не покладая рук, работает над двадцатью восемью банкнотами. Как только что-то станет известно, я тут же извещу вас. Теперь за дело: уже наступает день, а мы по-прежнему как в трясине. Не забывайте, что я жду вас завтра к семи. — Директор бросил взгляд на циферблат часов. — То есть сегодня. Мы встретимся в семь утра, и будьте точны, потому что у нас останутся только сутки.

* * *

Ему удалось несколько часов поспать. Проснувшись, он прошел в ванную, пустил холодную воду и стоял под душем, пока окончательно не продрог. Но даже и сейчас ему очень хотелось снова провалиться в сон. На следующей неделе, сказал он себе. До следующей недели еще надо провернуть уйму дел. Он включил телевизор, чтобы убедиться, не пропустил ли он что-нибудь из того, чем живет остальной мир. Ничего сверхъестественного в мире не случилось.

На ближайшей от дома станции он сел в метро и через полчаса был уже на Конститьюшен-авеню у здания Сената.

Он прошел мимо двух полицейских, которые у дверей просматривали портфели и сумки входящих, и нажал кнопку «вверх» лифта для посетителей.

— Четвертый, пожалуйста, — сказал он лифтеру и вытащил из внутреннего кармана пиджака лист, на котором была расписана сегодняшняя деятельность палаты представителей и Сената.

Просмотрев документ, Марк решил, что ему стоит обратиться прямо к Лестеру Кеннеку, распорядителю из комитета по иностранным делам. Марк позавчера звонил ему и представился студентом, собирающим материал для курсовой работы. Однако Кеннека на месте не оказалось.

— У кого еще я мог бы получить информацию о работе комитета?

Секретарша взялась за телефон, и через несколько минут из задней комнаты появился худой человек в очках:

— Чем могу быть вам полезен?

Марк объяснил, что ему хотелось бы послушать, как обсуждается билль об оружии. Человек протянул пропуск на галерею, порекомендовав по другим вопросам обратиться к Генри Лукхему, еще одному распорядителю.

Через несколько минут Марк уже был на месте. Он видел только часть зала. Сенаторы полукругом сидели вокруг места председательствующего. Хотя был слышен голос кого-то из выступающих и сенаторы и работники комиссии ходили по залу, давая понять, что самые важные вопросы решаются не в ходе драматических дебатов, а в кулуарах, на пониженных тонах.

Палату представителей билль уже прошел, и теперь предстояло утверждение в Сенате, если он будет принят.

Говорил сенатор Декстер. «Будущий мой тесть?» — подумал Марк. Убийцей он отнюдь не выглядел, но кто из сенаторов походил на преступника? Дочери достались от отца великолепные темные волосы, но у сенатора на висках уже пробивалась седина, хотя не так много, чтобы служить предметом тщеславия, отметил Марк. Дочь унаследовала и его темные глаза. Казалось, что, постукивая пальцем по кафедре, чтобы подчеркнуть наиболее выразительные места своего выступления, он относится ко всем окружающим с легким презрением.

Сенатор Декстер высказался, в общем, против принятия закона.

Его сменил на кафедре сенатор Дункан из Южной Каролины, изысканный, сдержанный человек. Суть его выступления была выражена в тезисе: «Если оружие будет объявлено вне закона, то только те, кто вне закона, будут владеть оружием».

Едва кончилась речь очередного оратора, как ожил светящийся сигнал над часами, висевшими недалеко от Марка. Зуммер прозвучал шесть раз, давая понять, что пора закругляться с утренними слушаниями.

Через минуту помещение опустело. Актеры, сыгравшие свои роли, покинули его, и остались только те, кто должен готовить зал к послеобеденному представлению. Марк спросил у стражника, где найти Генри Лукхема, с которым он собирался встретиться. Стражник в синей униформе показал ему невысокого толстенького человечка с тонкими усиками — тот, развалившись в большом кресле в дальнем конце галереи, просматривал бумаги, делая какие-то заметки. Марк подошел к нему, не обратив внимания на то, что пара глаз в темных очках контролирует каждое его движение.

— Меня зовут Марк Эндрью, сэр.

— Ах да, вы тот самый студент, о котором мне говорили. Я освобожусь через минуту, мистер Эндрью.

Марк присел и стал ждать. Человек в темных очках вышел с галереи через боковую дверь.

— Итак, мистер Эндрью, как насчет ленча?

— Идет, — ответил Марк. Они спустились на нижний этаж, в зал, где обычно завтракали сенаторы, и разместились за свободным столиком у боковой стенки. Марк выразил сочувствие неблагодарной роли распорядителя, на долю которого падает вся тяжелая работа в то время, когда лавры славы и известности пожинают другие. Генри Лукхем охотно согласился с его точкой зрения. Оба они взяли комплексный обед; то же сделали и три человека, сидящие поодаль и внимательно наблюдающие за ними. Марк объяснил распорядителю, что, если билль станет законом, он хотел бы посвятить свои тезисы этому вопросу, и посему он нуждается в некоторой конфиденциальной информации, которая не попадает в прессу. — Поэтому, мистер Лукхем, — завершил он свое вступительное слово, — мне и посоветовали обратиться к вам.

Толстяк кивнул. Как Марк и рассчитывал, он был польщен и сразу же приступил к делу.

— О том, что касается этого билля, я могу вам рассказать все, так же как и о компании политиканов, что крутятся вокруг него.

Марк улыбнулся, вспомнив заявление Антони Уласевича на уотергейтском процессе. Марк изучал его на факультативном семинаре в Йеле. Уласевич сказал: «Чего ради ставить им „клопов“? И политики, и чиновники скажут вам все, что вы хотите знать, даже по телефону, даже по почте — кто бы вы ни были». Сенатор Сэм Ирвин из Северной Каролины, глава комиссии, слегка попенял ему за такое отношение к комиссии и обратил все дело в шутку. Но шуткой это не было. Уласевич говорил чистую правду…

Марк слушал Лукхема, а тот явно наслаждался ролью эксперта, человека, который знает все и вся.

— …Вот, скажем, Коннектикут. Декстер ведет умную игру — хитрая личность, это точно. Он обошел парня, метившего на место Рибикоффа, которого президент сделал послом по особым поручениям. Темная лошадка. Кто мог подумать, что Коннектикут будут представлять в Сенате два республиканца. Словно все эти богатые ньюйоркцы перебрались в Стамфорд. Но, строго между нами, Эндрью, я сомневаюсь в чистоте его принципов. Знаете ли, сколько оружейных компаний расположено в Коннектикуте? «Ремингтон», «Кольт», «Олин», «Винчестер», «Марлин», «Штурм-Рюгер». Сенатора Рибикоффа они не могли заставить голосовать против билля, а Декстера… Не секрет, что он получил от них солидный куш. Что-то его сейчас беспокоит, и он чертовски мрачен. Может быть, это связано именно с биллем, потому что он еще не прошел сессию.

Марк почувствовал легкую тошноту в желудке. Боже мой, отец Элизабет? Он просто не мог поверить в это.

— Значит, вы считаете, что билль пройдет? — спросил Марк доверительным тоном.

— Пока демократы в силе, обязательно! Меньшинство рвет и мечет, но большинство скажет свое слово десятого марта. После того как он прошел палату представителей, в этом не может быть сомнений. До среды его уже ничто остановить не сможет. Лидер большинства озабочен только тем, что президент придает этому биллю такое значение. Н-ну вот, мое время истекло. Я должен возвращаться. Надо успеть все привести в порядок, а то эти сенаторы уверены, что мы вообще не бываем в зале!

Марк поблагодарил его. Лукхем выписал чек и подписал — рассчитался за ленч.

— Как только вам понадобится еще какая-нибудь информация, сразу же ко мне.

— Обязательно, — сказал Марк.

Толстячок-распорядитель покатился к выходу с максимальной для себя скоростью. Марк задумался, сидя над чашкой с кофе. Люди, сидевшие за три столика от него, окончили обед и теперь ждали, что предпримет Марк. Его вывел из задумчивости звонок.

Снова он оказался около комитета по иностранным делам и осведомился, где можно увидеть мистера Кеннека.

Регистратор, выслушав его легенду, указал на помещение, которое было в нескольких шагах отсюда.

— Итак, Эндрью, чем могу быть вам полезен?

Марк был несколько ошарашен внезапностью вопроса.

— Я пишу работу, мистер Кеннек, о деятельности сенаторов, и мистер Лукхем посоветовал мне побеседовать именно с вами. Скажите, кто из этих семи сенаторов в среду, 3 марта, примерно в десять тридцать присутствовал на заседании комиссии по иностранным делам?

Кеннек склонился над записной книжкой в переплете красной кожи.

— Вот этих двух вычеркните, — после паузы сказал он. — Что-нибудь еще, мистер Эндрью?

— Нет, благодарю вас.

Марк направился было в библиотеку, но по дороге свернул к лифту, спустился на нижний этаж, где в холле находились таксофоны.

Он справился с сердцебиением и позвонил в больницу Вудро Вильсона. Как обычно, ему пришлось невыносимо долго ждать, пока они искали Элизабет. Что он скажет ей относительно прошлой ночи? Что, если Директор окажется прав и ее отец…

— Доктор Декстер.

— Когда вы кончаете сегодня работу, Лиз?

— В пять часов, милый мой любовник, — насмешливо ответила она.

— Можем ли мы встретиться?

— Если вам угодно. Во всяком случае, теперь я уверена, что ваши намерения относительно меня чисты и благородны.

— Зачем вы так? Я хочу вам кое-что объяснить…

— До встречи в пять, Марк.

— До встречи в пять, Лиз.

* * *

Теперь их осталось только пятеро. И всего два дня на то, чтобы они превратились в одного. Где они находились во время ленча 24 февраля? Ответь он на этот вопрос, четверо были бы выведены из-под подозрений и он бы знал, кто опустился до того, что вступил в заговор с целью убийства президента. «Но если даже нам удастся найти человека, который стоит за этими событиями, — думал он, поднимаясь и отряхивая брюки от травинок, — как остановить убийцу? Ясно, что сенатор будет действовать не своими руками. Надо, чтобы президент держался подальше от Капитолия». Впрочем, это решать не ему. Марк захлопнул папку и отправился к метрополитену.

Дома он переоделся, сел в машину и неторопливо поехал к больнице Вудро Вильсона. По пути он взглянул в зеркало заднего вида. Теперь за ним следовала другая машина, черный «бьюик». «Кто-то опять следит за мной», — подумал он. Около больницы он был в 16.45. Элизабет еще не освободилась, и поэтому он вернулся к машине и углубился в вечерние новости.

Элизабет вышла из дверей больницы и села рядом с ним. Она выглядела расстроенной.

— Я хотел бы вам кое-что объяснить, — сказал Марк.

— Не надо, — прервала его Элизабет. — Сомневаюсь, чтобы я могла вынести еще одну такую историю. Мне всю ночь снились кошмары. И не надо мне ничего объяснять…

Элизабет была задумчива и немногословна, и Марк с трудом поддерживал разговор. Он повернул направо по Индепенденс-стрит и остановил автомобиль на обочине рядом с мемориалом Джефферсона, так, что в салон попадали лучи заходящего солнца.

— Нельзя исчезать таким образом, — сказала Элизабет.

— Но…

— Давайте кончим этот разговор и поедем перекусим. — Элизабет отвернулась.

Он двинул машину с места. Одновременно с ним набрали скорость и две другие машины: синий «форд-седан» и черный «бьюик». Сегодня они работают в открытую, подумал он. Хотя, возможно, одна из них просто ищет место для парковки. Он посмотрел на Элизабет: заметила она их тоже? Нет, ничего похожего, в зеркало заднего обзора они видны только ему. Он направился к небольшому уютному японскому ресторанчику на Висконсин-авеню. Официант-японец подал им креветки, сервировав на металлическом подносе в центре стола. Каждый кусочек креветки надо было обмакивать в небольшой изящный соусник. Элизабет раскраснелась.

— Простите, что я так резко отреагировала. В тот момент мне было о чем подумать.

— О чем же именно?

— Боюсь, что не смогу объяснить. Это сугубо личное… Да и мой отец просил меня ни с кем не говорить об этом.

Марк похолодел:

— И со мной?

— Да. Нам обоим придется еще не раз все взвесить…

Расставаясь у ее дома, они условились встретиться назавтра в восемь часов утра в холле «Мейфлауэра». Конечно, никто его там узнать не сможет, но все же он удивился, почему Элизабет избрала такое несколько странное место для свидания.

СРЕДА — 9-е

Сенатора разбудил ранний телефонный звонок. Это был босс. Он сообщил, что их встреча в полдень, на которой будут окончательно обговорены все детали, состоится в отеле «Шератон». Сенатор выразил свое согласие, положил трубку и в утреннем одеянии кругами стал ходить по комнате.

* * *

— Кофе на троих, миссис Макгрегор. Они оба здесь? — спросил Директор, проходя мимо нее.

— Да, сэр.

Новые серьги из бирюзы придавали миссис Макгрегор особую изысканность, но Директор не обратил на них внимания. Он направился прямо в свой кабинет.

— Доброе утро, Мэтт. Доброе утро, Марк.

Сначала он дал слово Эндрью:

— Ну-с, послушаем, что вам удалось обнаружить.

— Мой список сократился до пяти имен. Все эти люди против билля о контроле над оружием, который, как мы знаем, сэр, 10 марта должен стать законом. И остановить его принятие может только убийство президента.

— Не думаю, — сказал Мэттью Роджерс, — скорей подобный акт как раз и обеспечит принятие закона.

— Объясните это обоим Кеннеди, Мартину Лютеру Кингу и Джорджу Уоллесу и послушайте, что они вам ответят, — резко откликнулся Директор. — Продолжайте, Марк.

— Сегодня я предполагаю провести день в Сенате, постараюсь найти достаточно приемлемый способ узнать, где все пятеро были во время ленча 24 февраля.

Директор поднялся и отошел к окну.

— Спасибо, Марк. Теперь вы должны проявить мужество. У меня неприятные новости для вас… Мы начинаем убеждаться, что человек, которого мы ищем, — это Декстер.

Марк застыл.

— Почему вы так считаете? — выдавил он из себя.

Помощник Директора наклонился к нему.

— В Джорджтауне мы опросили работников ночных служб и наткнулись на одного портье, который совершенно уверен, что видел сенатора Декстера 24 февраля, шедшего по улице от отеля, примерно в четырнадцать тридцать.

— Почему он уверен, что это был именно сенатор Декстер?

— Этот человек родился и вырос в Уилтоне, штат Коннектикут, и хорошо знает Декстера в лицо. Боюсь, что есть еще кое-что: с ним была молодая женщина, описание которой полностью совпадает с внешностью его дочери.

— Это не доказательство, — сказал Марк. — Это может быть только совпадением.

— Может быть, конечно, — сказал Директор, — но, к сожалению, оно не в пользу сенатора Декстера. Вспомните, что он имеет отношение к торговле оружием и немало потеряет в случае принятия билля. Так что мотив налицо!

— Но, сэр, — возразил Марк, уже не думая об Элизабет, — неужели вы считаете, что сенатор может вступить в заговор с целью убийства президента только для того, чтобы сохранить на плаву одну из своих кампаний? Да у него на выбор масса не столь сильнодействующих средств! Он мог организовать проволочки в комиссии. Или устроить обструкцию…

— Он уже пытался это сделать, Марк. И безуспешно, — прервал его Мэттью Роджерс.

— Но у остальных четырех сенаторов могут быть не менее убедительные мотивы, о которых мы пока просто ничего не знаем. Так что не только Декстер, — продолжал настаивать Марк, чувствуя, как жалко звучит его голос.

— Хорошо, Марк. При иных, не столь экстремальных обстоятельствах я бы с большим вниманием отнесся к вашей точке зрения, но, согласитесь, в данном случае мы должны основываться на объективных данных, пусть даже они не очень убедительны и смахивают на совпадения. Но я не сказал вам главного. В ночь на третье марта, когда были убиты Казефикис и почтальон, имени доктора Декстер не было в списке тех, кто должен был дежурить. Ее работа заканчивалась в пять часов, но по каким-то непонятным причинам она осталась еще на два часа, осмотрев грека, а он, представьте, отнюдь не был ее пациентом! Что-то чертовски много совпадений, Марк! И при всей беспристрастности я должен сказать, что на сенатора Декстера и на его дочь ложится очень большая тень.

Марк ничего не ответил.

— Когда вы сегодня встречаетесь с девушкой? И где?

Марк поднял голову:

— В восемь часов в «Мейфлауэре».

— А почему именно там?

— Не знаю, сэр. Просто она предложила, а я согласился.

— Будьте крайне осторожны, Эндрью.

— Хорошо, сэр.

— Уже без десяти восемь, так что вам лучше отправляться. Кстати, с банкнотами нам по-прежнему не везет. У нас остались последние восемь, но нужных отпечатков обнаружить пока не удалось.

* * *

Марку в данный момент было глубоко наплевать на все двадцатидолларовые банкноты в мире. Он покинул здание в куда большей растерянности, чем входил в него. Оказавшись на улице, он решил пройтись до отеля пешком, в надежде, что голова его несколько посвежеет. Он не видел, как двое мужчин проследовали за ним по Пенсильвания-авеню, мимо Белого дома и вплоть до отеля.

* * *

Пройдя сквозь вращающиеся двери, Марк обвел глазами холл. Стойка бара была пуста. В дальней стороне холла мужчина покупал в киоске газету. Марк не заметил, что он тут же скомкал ее и бросил в урну. Он увидел подходящую Элизабет, а вместе с ней сенатора Декстера. О черт, только этого не хватало!

— Хэлло, Марк. — Она легко поцеловала его в щеку.

Иуда показывает фарисеям, кого ждет смерть? Даже мысль об этом потрясла его.

— Я хотела бы познакомить вас с моим отцом.

— Доброе утро, сэр.

— Доброе утро, Марк, рад встрече. Элизабет мне все уши прожужжала о вас.

Марк замешкался с ответом, погруженный в свои невеселые мысли.

— С вами все в порядке? — спросила Элизабет.

— Да, конечно. Простите, сенатор, рад познакомиться.

Сенатор посмотрел на него с каким-то странным выражением лица.

— Ну что ж, дорогая, мне пора идти. У меня нынче очень напряженный распорядок. Жду тебя завтра на наш обычный ленч.

— До встречи, отец. Спасибо за завтрак и за рассказы.

— Всего хорошего, Марк. Надеюсь скоро увидеть вас. — Сенатор Декстер бесстрастно взглянул на него.

— Я тоже, — тихо ответил Марк.

Они посмотрели ему вслед. То же сделали и трое других посетителей холла. Один из них направился к телефонной будке.

— Марк, что с вами? Почему вы были так нелюбезны с моим отцом? А мне хотелось, чтобы вы встретились.

— Прошу прощения, я просто устал.

— Или вы что-то от меня скрываете? — спросила Элизабет.

— Я мог бы задать вам тот же самый вопрос.

— То есть?!

— Ох, я не знаю, давайте забудем все это, — сказал Марк. — Почему ему потребовалось так спешно увидеться со мной?

— Да потому, что я хотела вас с ним познакомить! Что в этом странного? И какого черта я должна объяснять?!

Она резко встала и пошла по коридору, толкнув вращающуюся дверь в его конце. Трое наблюдали, как она уходит. Один последовал за ней, двое остались. Марк тоже медленно двинулся к выходу. Ему было сейчас не до этих людей.

* * *

Возвращаясь домой, она попала в автокатастрофу. Марк услышал об этом совершенно случайно, включив свой «уоки-токи» на втором канале. Его внимание привлекло имя — Элизабет Декстер. Кто-то докладывал: «С ней все в порядке. На пару сот долларов поврежден капот ее „фиата“, и ни царапины на автобусе, в который она врезалась. Неглупая женщина. Помогли ремни безопасности. Сейчас она едет на службу в попутной машине, или, точнее, она думает, что это попутная машина…»

Марк перевел дыхание, прикидывая, что последует за этим сообщением. Но докладывавший уже отключился.

* * *

Точно к сроку в «Шаратон-отель» прибыли только Тони и Ксан. Они провели бок о бок много часов, но почти не разговаривали. Тони был удивлен: о чем это джап может так долго думать? Время у Тони было занято до предела — он тщательно изучал путь, по которому ему предстоит ехать в последний день, доводил «бьюик» до высшей степени кондиции, сидел за рулем при поездках босса и Маттсона; они продолжали относиться к нему как к паршивому шоферишке. Ничего, мозги у них точно такие же… Если б не он, эти псы из ФБР давно бы сели им на хвост. Но завтра к вечеру вся эта свистопляска кончится, и он сможет убраться куда хочет и спустить свои честно заработанные денежки. Он еще не прикидывал, случится ли это в Майами или в Лас-Вегасе. Тони привык спускать все деньги еще до того, как он их зарабатывал. Появился босс, сигарета, как всегда, свисала у него изо рта. Босс брезгливо спросил, куда подевался Маттсон. Оба пожали плечами. Маттсон всегда работает один. Он никому не доверяет. Босс был разгневан и не делал попытки скрыть это. Через несколько минут появился и сенатор, который тоже был чем-то расстроен, но он даже не обратил внимания на отсутствие Маттсона.

— Уж очень неудачно вы назначили время для этой встречи, — сказал он, — в сенате последний день дебатов по биллю. Давайте поскорее начнем.

Босс повернулся к нему:

— Куда-то запропастился Маттсон, а его сообщение жизненно важно.

Наступило молчание. Говорить было не о чем: каждый знал, с какой целью он находится здесь.

— Хватит ждать, — сказал наконец босс, — начинайте, Тони.

— Машине потребуется не более трех минут на то, чтобы выйти на И-стрит, и еще три минуты, чтобы достичь Капитолия. Добавьте еще сорок пять секунд на то, чтобы подняться по ступеням, плюс-минус до полминуты, и он окажется вне досягаемости. Я просчитывал в полночь, в час, в два ночи, помня, что для него путь будет очищен.

— А после операции? — спросил босс.

— Две минуты на то, чтобы спуститься с крана и через проход под «Рейберн-билдинг» выйти к станции метро «Южная Столичная». Как только этот… — он остановился. — Как только Ксан доберется до метро, они его уже никогда не найдут; за несколько минут можно оказаться на другом конце Вашингтона.

— А не перехватят его за эти три минуты пятнадцать секунд? — спросил сенатор, которого лично Ксан совершенно не интересовал, но он не был уверен в том, как поведет себя маленький человечек, когда его схватят.

— С уверенностью ничего нельзя утверждать, кто же знает, как сложатся дела в первые пять минут! — ответил босс и снова обратился к Тони: — Машина в полном порядке?

— Конечно. Готова хоть для гонок в Дайтоне.

Был холодный мартовский день, но сенатор промокнул вспотевший лоб.

— Ксан, твое слово, — сказал босс.

Ксан за последние два дня довел свои действия до автоматизма. Обе ночи он спал на верхушке крана, винтовка была там же:

— Двадцатичетырехчасовая забастовка начинается сегодня в шесть вечера.

— Отлично, — сказал босс. Он потушил сигарету и зажег новую. — Я буду на углу Девятой и Пенсильвания-стрит, свяжусь с вами в десять тридцать. Дам сигнал, как только машина пройдет мимо меня. Мой знак будет означать, что у вас в запасе три минуты и сорок пять секунд. Хватит ли вам этого времени?

— Мне достаточно двух с половиной минут, — сказал Ксан.

— В самый обрез, не так ли? — спросил сенатор, все еще обильно потея.

— Может быть… И в таком случае вы должны задержать его на ступенях, потому что мы не хотим подвергать Ксана опасности дольше, чем необходимо, — сказал босс. — Чем дольше Ксан будет на виду, тем больше шансов, что его могут засечь с вертолета Секретной Службы.

Сенатор повернулся к вьетнамцу.

— Сколько времени займет сборка винтовки? — спросил он, пытаясь нащупать слабое место плана — так обычно поступают на заседаниях сенатских комиссий.

— Две минуты, чтобы собрать ружье, и тридцать секунд, чтобы занять позицию для стрельбы. Еще две минуты, чтобы разобрать ружье и вернуть его на место. Это винтовка «вомхуф супер-экспресс» калибра 5,6: пули весом семьдесят семь гран со скоростью на вылете в три тысячи четыреста восемьдесят футов в секунду, что предполагает силу удара в две тысячи футо-фунтов. На языке криминалистов это означает, что в безветренную погоду я с двухсот футов попаду ему в лоб с точностью до полу дюйма.

— Устраивает? — спросил у сенатора босс.

— Думаю, что да, — сказал тот и погрузился в мрачное молчание, вытирая постоянно потеющий лоб.

Затем что-то еще пришло ему в голову, и он собрался было снова задавать вопросы, но тут дверь распахнулась, и в комнату влетел Маттсон.

— Прошу прощения, босс. Но у меня есть новости.

— Приятные, надеюсь?

— Боюсь, что плохие, босс, очень плохие, — сказал Маттсон, переводя дыхание. Все с тревогой ждали. — Его имя Марк Эндрью.

— Кто это? — спросил босс.

— Человек из ФБР — это он был в больнице с Колвертом, а не Стеймс.

— Начните-ка с самого начала, — сказал босс, закуривая новую сигарету.

Маттсон сделал глубокий вдох.

— Я был у жены Стеймса, пришел к ней выразить соболезнование, и она рассказала мне, как Стеймс провел тот вечер, вплоть до муссаки. Она меня и вывела на Марка Эндрью. Я засек его и в последние сорок восемь часов ходил за ним по пятам. У себя на службе он числится в двухнедельном отпуске, но для отпускника он очень странно проводит время. Я видел его в штаб-квартире ФБР и в близлежащем ресторане вместе с докторшей из больницы Вудро Вильсона. И еще он шныряет повсюду в Сенате.

Сенатор вздрогнул.

— Эта милая докторша дежурила накануне той ночи, когда я покончил с греком и с тем черным.

— Значит, они все знают, — быстро сказал босс. — Но тогда почему мы еще здесь?

— Поспешный вывод… Похоже, никто ничего не знает. Ни ФБР, ни Секретная Служба.

— Почему же Эндрью занимается этим делом?

— Я думаю, что он тоже практически ничего не знает, — ответил Маттсон. — Так, бродит в потемках. Возможно, чего-то там он услышал от грека-официанта и стал работать на свой страх и риск, а это не в практике ФБР.

— Не вижу логики, — сказал босс.

— Правила ФБР предписывают действовать в паре или втроем, так что тут должна была бы вертеться дюжина парней, — пояснил Маттсон. — Даже если бы их было всего шесть или семь, я бы обязательно что-нибудь услышал, хотя бы от кого-нибудь из моих знакомых.

— Кто-нибудь упоминал дату в присутствии грека? — нервничая, спросил сенатор.

— Не припоминаю. Но в любом случае есть только одна возможность быть уверенным, что они ничего не узнают, — сказал босс.

— Какая? — спросил Маттсон.

Босс помедлил, закурил еще одну сигарету и сказал:

— Убрать Эндрью… Да, да! Если расследование ведется, они изменят завтрашнее расписание президента. Мы это увидим и сразу же разъедемся далеко и надолго! Им не добраться до нашей теплой компании…

Босс повернулся к неудержимо потевшему сенатору.

— Если нет никакого расследования, на вашу долю остается только встретить его на ступенях Капитолия и задержать, а мы уж позаботимся об остальном, — хрипло сказал он. — Если завтра мы его не ухлопаем, это будет означать, что мы впустую потратили чертову кучу времени и денег. И уверен, что другого такого шанса нам не представится никогда.

Сенатор застонал:

— Я думаю, все вы тут рехнулись, но у меня нет времени убеждать вас. Я должен вернуться в Сенат, пока там не заметили моего отсутствия.

— Успокойтесь, мы тоже не имеем права проигрывать.

— Может быть, вы и не имеете права, но я хочу дожить хотя бы до конца этого дня.

Он вышел, не простившись. Босс молча обождал, пока за ним закроется дверь.

— Наконец это дерьмо убралось, так что давайте приступим к делу. Кто такой этот Марк Эндрью?

Маттсон дал детальное описание действий Марка за последние сорок восемь часов. Босс вникал в каждую мелочь.

— Что ж, скажем последнее «прости» мистеру Эндрью и посмотрим, что предпримет ФБР. А теперь слушайте внимательно, Маттсон. Вот как мы это сделаем: вы немедленно возвращаетесь в Сенат и…

Маттсон слушал с предельным вниманием; время от времени он делал короткие заметки и кивал головой.

— Есть вопросы?

— Нет, босс.

— И если после этого они выпустят президента из Белого дома, значит, они ничего не знают. И последнее перед тем, как разойтись. Если завтра что-то не получится, каждый должен позаботиться о себе сам. Ясно? Компенсацию получите позже, обычным путем. Наконец последнее: что скрывать, мы можем оказаться и в пиковом положении. Тогда нужно решить что-то по поводу нашего представителя в Сенате. — Он кивнул на дверь. — Сделаем следующим образом. Ксан, если все рухнет…

Все слушали его в полном молчании: никто не возразил.

— Все свободны. — Босс поднял трубку. — Будьте любезны, ленч.

Он снова закурил.

* * *

Марк надеялся еще поймать Генри Лукхема до того, как начнется обсуждение в Сенате. Но распорядителю сегодня было не до него, и Марк отправился к «себе» на галерею. Помещение было заполнено до предела. Сенаторы входили один за другим и занимали свои места. Вице-президент призвал к порядку, и сенатор Декстер с драматической медлительностью обвел зал глазами, дабы увериться во всеобщем внимании. Когда он увидел Марка, на лице его отразилось легкое удивление, но он сразу же взял себя в руки, готовясь к заключительной фазе борьбы против билля.

Смутившись, Марк почувствовал, что ему захотелось бы занять место в задних рядах, подальше от взгляда сенатора. Обсуждение вскоре началось. Все пятеро были в этом зале, и каждый из них попросил предоставить ему слово.

Марк внимательно слушал, но не выяснил ничего нового. Похоже, он окончательно зашел в тупик. Единственное, что еще оставалось, — пойти перечитать предыдущие стенограммы. Их можно читать ночь напролет, но удастся ли что-нибудь выудить?

— Будьте любезны мне стенограммы слушаний по биллю о контроле над оружием.

— Все? — не веря своим ушам, спросила секретарша.

— Да, — ответил Марк.

— Это стоит десять долларов. Обратитесь лучше к сенатору от вашего штата, и вы получите их бесплатно!

— Я знаю, — сказал Марк. — Но, извините, я спешу.

Он протянул деньги. В дверях, соединяющих помещение для слушаний со служебным фойе, показался очередной сенатор.

— Добрый вечер, — сказала секретарша, поворачиваясь в нему.

— Привет, Дебби. Не можете ли вы раздобыть мне копии относительно слушаний билля по экологии — до утверждения на комитете он еще должен пройти подкомиссию.

— Конечно, сенатор, минутку. — Она исчезла в задней комнате. — В настоящий момент осталась только одна копия. Могу ли я доверять вам, сенатор? — Она засмеялась. — Или взять с вас чек?

Даже сенаторы выписывают чеки, подумал Марк. Сенаторы всюду рассчитываются чеками. И Генри Лукхем всюду выписывал чеки. Но я считал, что они рассчитываются за питание позже. Господи, как я раньше не подумал об этом!

Марк стремглав кинулся из комнаты.

— Сэр, сэр, вы забыли ваши бумаги! — Но было уже поздно.

— Чокнутый какой-то, — сказала секретарша сенатору.

— Каждый, кому приходит в голову читать это, чокнутый от рождения, — сказал сенатор, глядя на кипу бумаг, оставленных Марком.

Марк вернулся к лифту. Спустившись в цокольный этаж, он пробежал по лабиринту тоннелей, соединявших служебные помещения с Капитолийским холмом. За вывеской киоска «Табак» ему бросилась в глаза надпись: «Метрополитен до Капитолия». На этой линии бегали своеобразные открытые трамвайчики с купе, и очередной собирался отходить. Марк вскочил в последнее купе и сел рядом с девочками из сенатских служб, которые оживленно болтали.

Наверху его обступили мраморные арки, за которыми тянулись коридоры, и он несколько растерялся. Где столовая Сената? Марк обратился к одному из полисменов.

— Идите прямо вперед и в первый коридор налево.

Торопливо поблагодарив, Марк устремился в указанный коридор. Он прошел мимо кухни и дверей с надписью: «Только для прессы». Прямо перед собой он увидел большие буквы на дубовой доске: «Только для сенаторов». Открытая дверь справа вела в помещение для ожидания, украшенное канделябрами, розовыми коврами и мебелью зеленой кожи; над всем этим великолепием простиралась цветная лепнина потолка. Через другую дверь Марк увидел белые накрахмаленные скатерти, цветы на столах — мир изысканной пищи. В дверях показалась солидная матрона.

— Чем могу служить? — спросила она, вопросительно поднимая брови.

— Я готовлю работу на звание доктора философии, посвященную жизни и деятельности сенаторов, — сказал Марк. Он открыл бумажник и показал студенческое удостоверение Йеля.

На матрону оно не произвело никакого впечатления.

— Мне бы хотелось взглянуть на это помещение… Чтобы составить себе представление.

— Но в данный момент сенаторов здесь нет, сэр. Так поздно в среду здесь никто не бывает. Обычно по четвергам они все разъезжаются по домам на долгий уик-энд. Единственное, что может их задержать, — это билль об оружии.

Марк постарался переместиться в центр зала. Официантка, убиравшая столы, улыбнулась ему.

— Как сенаторы платят за свои обеды? Чеками или наличными?

— Почти все выписывают чеки и рассчитываются в конце месяца.

— А как вы контролируете расчеты?

— Ежедневно ведем записи. — Она показала на большую книгу, озаглавленную «Счета». Марк знал, что здесь в тот день были за ленчем двадцать три сенатора. Ответ на все его вопросы лежал в метре от него.

— А не мог бы я ознакомиться с типичным днем? Просто для интереса. Сами понимаете, мне хочется создать впечатление, что я доподлинно знаю то, о чем пишу, что я видел собственными глазами…

Он умоляюще взглянул на женщину.

— Это можно, — неохотно сказала она, — но только побыстрее.

— Всего лишь брошу взгляд на один из прошедших дней, например 24 февраля.

Она открыла гроссбух.

— Четверг, — сказала она. Имена бежали одно за другим. Он перечитал их несколько раз. Много имен. Все постепенно обретало реальность. Не было Дункана, не было Декстера. Женщина захлопнула книгу.

— Все, как у людей, не так ли? — сказала она.

— Да, — сказал Марк. Он поблагодарил женщину и быстро распрощался.

На улице он остановил такси. Это же сделал один из троих, следовавших за ним; остальные двое поспешили к своей машине.

* * *

— Вы должны были сделать это еще три дня назад, понимаете, Марк?! Впрочем, и я тоже, — сказал Директор. — Значит, или Декстер, или Дункан… Вас должен заинтересовать тот факт, что оба они, впрочем, как и большинство сенаторов, завтра остаются в Вашингтоне и оба собираются присутствовать на церемонии в Капитолии… Ладно. Ребята из дактилоскопического отдела обнаружили банкнот с отпечатками пальцев миссис Казефикис. Нам повезло: это оказался двадцать второй банкнот, а доведись обрабатывать еще шесть, мы не успели бы к десяти утра завтрашнего дня. На банкноте есть еще несколько отпечатков, и они будут работать с ними всю ночь. Я предполагаю вернуться домой к полуночи. Если вы докопаетесь до чего-нибудь, звоните. Жду вас завтра здесь в восемь пятнадцать. Сделать что-либо теперь вы уже вряд ли успеете. Но особо не беспокойтесь. Я подпущу президента к опасной зоне, только если мы будем держать всех этих сукиных детей под контролем.

— В восемь пятнадцать я приду к вам с докладом, сэр, — сказал Марк.

Уже садясь в машину, он вспомнил, что забыл взять отчеты о слушаниях в комиссии. Но, очутившись в помещении, он почувствовал, что его неудержимо тянет в сторону таксофона. Он должен позвонить Элизабет, должен выяснить, как она себя чувствует после аварии. Он набрал номер больницы.

— Увы, она ушла домой…

— Благодарю вас, — сказал Марк. Он чувствовал, как колотилось сердце, когда он набирал ее номер в Джорджтауне.

— Элизабет?

— Да, Марк. — Голос у нее был… холодный? Испуганный? Уставший? Сотни вопросов едва не сорвались у него с языка.

— Не мог бы я сейчас приехать к вам?

— Приезжайте. — Телефон звякнул.

Марк вышел из будки, чувствуя, что у него вспотели ладони. Черт возьми, еще одно дело, прежде чем он увидит Элизабет, — взять эти бумаги, которые, может быть, помогут свести концы воедино.

По пути к лифту ему показалось, что он слышит шаги за спиной. Конечно, так оно и должно быть: за ним шли люди. Подойдя к дверям лифта, он нажал кнопку «Вверх» и обернулся на звук шагов. Среди толпившихся вокруг шоферов, конгрессменов, просто зевак двое явно наблюдали за ним или же они прикрывали его? Был тут и третий человек — в темных очках, который внимательно изучал рекламу «Медикара», но, насколько Марк успел быстро оценить его, он куда больше смахивал на агента, чем остальные двое. «Надоели они мне все!» — подумал он. Придется рискнуть. Дверь лифта открылась, он вошел и то поднимался, то опускался, менял лифты и этажи пока не избавился (как ему показалось) от сопровождающих. Удалось!

Пенсильвания-авеню он пересек стремглав под аккомпанемент скрежещущих тормозов и яростных проклятий. Выруливая, он посмотрел в зеркальце заднего обзора. Чисто — никаких «форд-седанов». Удалось! Он сам по себе. Он улыбнулся. От Директора ему крепко достанется. На углу Пенсильвания-авеню и 14-й стрит он успел как раз поймать смену сигналов светофора. Теперь можно расслабиться.

Черный «бьюик» проскочил на красный свет. Ему повезло, что вокруг не было никого из дорожной полиции.

По мере того как Марк приближался к Джорджтауну, растерянность его возвращалась: что сказать ей, как вести себя? Нажимая звонок у входных дверей, он по-прежнему слышал, как резко и сильно бьется его сердце.

Элизабет открыла сразу. Вид у нее был измученный. Он прошел за ней в гостиную.

— Вы уже оправились после аварии?

— Да, спасибо. Откуда вы знаете, что я попала в аварию?

Марк на секунду замешкался.

— Позвонил в больницу. Там мне и сказали…

— Зачем вы лжете, Марк? В больнице никому ничего не известно об этом деле.

Марк опустил глаза. Так он и сидел, уставившись на ковер.

— Я… Я не хотел врать вам, Элизабет. Честное слово, не хотел.

— Почему вы следите за моим отцом? — резко спросила она. — Он сразу узнал вас, когда увидел в «Мейфлауэре». Вы выслеживали его на заседании комитета и на слушаниях в сенате.

Марк молчал.

— О'кэй! Не надо объяснений. Я еще не окончательно ослепла. Я и сама могу кое о чем догадаться. Я — часть операции ФБР. Бедняжка, как поздно вам приходится работать, не так ли, агент Эндрью? Для человека, которого предназначили для работы с дочерью сенатора, вы чертовски глупы. Итак, сколько дочек вы уже соблазнили за эту неделю? Может, переключитесь на жен? Ваше мальчишеское обаяние неотразимо подействует на них. Хотя и я, должна признаться, оказалась в числе одураченных вами!

Голос Элизабет дрогнул. Марк по-прежнему не мог смотреть на нее. В его душе все кипело и стонало. Через минуту она овладела собой:

— Уходите, Марк. Пожалуйста. И сразу же. Надеюсь, что никогда больше не увижу вас. Может быть, я еще смогу вернуть себе самоуважение. Уходите. Ищите чью-нибудь другую дочку, чтобы соблазнять ее вашим враньем относительно любви!

Он сознавал, что она права в своем гневе. Но как он хотел, отчаянно и без надежно, чтобы она его поняла! Между тем и его самого обуревали сомнения: можно ли ей доверять? И он чувствовал, что теряет ее.

— Я люблю вас, — сказал Марк.

— Не надо! Я вам не верю. Моему отцу угрожают неприятности с вашей стороны, и вы хотите, чтобы я поверила в вашу любовь? — Ослабев, она села на стул. — Уходите! Ради всего святого, уходите!

Больше всего на свете Марку хотелось обнять ее, все объяснить, но он знал, что сможет это сделать лишь через двадцать четыре часа. Рассказать ей — что рассказать? — если она вообще не хочет его слушать! Он открыл дверь и тихо вышел. Слава богу, что она не видела его лица. Он потерял все.

Домой он ехал как в тумане. Черный «бьюик» едва поспевал за его «мерседесом». Вернувшись, Марк, как всегда, оставил ключи Симону и поднялся к себе.

Черный «бьюик» остановился ярдах в ста от дома. Двое мужчин видели, как в окнах квартиры Марка зажегся свет. А затем потух. Один из сидящих в «бьюике» достал очередную сигарету, затянулся и взглянул на часы.

ЧЕТВЕРГ — 10-е

Сенатор проснулся в 5.35 в холодном поту — в сущности, всю ночь он спал урывками, проваливаясь в сон не больше чем на несколько минут. Это была какая-то ужасная ночь, наполненная раскатами грома, вспышками молний и завыванием сирен. Именно они и вышибли из него пот. Он нервничал значительно больше, чем предполагал; уже к трем утра он решил, что позвонит боссу и скажет, что выходит из игры, несмотря на последствия, на которые время от времени недвусмысленно намекали ему. Но видение президента, умирающего у его ног, напомнило сенатору то, что случилось тогда в Далласе двадцать с лишним лет назад.

Пять человек уже погибли, но их смерть была сущей мелочью: вот смерть президента — та должна будет потрясти мир! Кто помнит тех двух безымянных, которые погибли под колесами поезда, доставлявшего тело Роберта Кеннеди в Вашингтон? Никто! Но все помнят смерть Роберта.

Сенатор подошел к окну, рассеянно всматриваясь в даль, затем отвернулся от окна. Он вперился взглядом в свои часы, словно надеясь остановить время. Секундная стрелка безостановочно двигалась по циферблату, столь же безостановочно приближая время — 10.06. Он сел за утренние газеты. «Пост» сообщала, что нынешней ночью на Вашингтон обрушился один из самых жестоких штормов за всю его историю — это привело к пожарам, а Люббер-Ран в Вирджинии вышла из берегов. Почитать бы сейчас завтрашние газеты!

* * *

Первым Директору позвонил Эллиот, сообщил, что наблюдение за деятельностью сенаторов Дункана и Декстера не принесло ничего нового в оценку ситуации. Директор что-то проворчал про себя, доедая яйцо, торчащее тупым концом из подъяичника, и продолжая читать в «Пост» описание природных бедствий, обрушившихся на Вашингтон этой ночью. Глянув в окно, он удостоверился, что день стоит сухой и ясный. Погода как раз для покушения, подумал он. Прекрасный день, подумал он, для этих взбесившихся гадов. Сколько времени еще придется молчать, никому ничего не рассказывая? Президент должен выехать из Белого дома в десять ноль-ноль. За два часа Директор должен будет предупредить главу Секретной Службы и, если понадобится, самого президента. Черт возьми, он отложит объяснения до последней минуты, а свои соображения в полном объеме представит потом. Он был готов рискнуть всей своей карьерой, чтобы схватить за руку этого гнусного выродка. Но рисковать жизнью президента…

Эллиот встретил его у лифта. Он всегда на месте, никогда не опаздывает. В нем есть что-то нечеловеческое, подумал Директор. Не расстаться ли с ним? Он внезапно понял, что, возможно, этим же вечером ему придется вручать свое прошение об отставке президенту. Какому президенту? Мысль мелькнула, и он выкинул ее из головы — придет время, когда он будет об этом думать, сейчас его занимали ближайшие пять часов.

Дункан и Декстер отвечали на телефонные звонки и звонили сами в течение ночи и раннего утра, но ничего подозрительного не зафиксировано. Аналогичной была и вся остальная информация. Директор осведомился, где находятся сенаторы в настоящий момент.

— Оба завтракают у себя дома. Декстер в Кенсингтоне, Дункан — в Александрии… Шестеро агентов наблюдают с пяти утра и будут весь день фиксировать каждую деталь их поведения.

— Хорошо.

Следующим был дактилоскопист. Он напоминал ребенка, что возится с любимой игрушкой. Работа с отпечатками была для него не столько обязанностью, сколько удовольствием. Как выяснилось, они нашли семнадцать отпечатков обычных пальцев и три больших!

— Думаю, что мы можем идентифицировать по меньшей мере два отпечатка, — сказал он в заключение, — и представить вам исчерпывающее сообщение через два, максимум три часа.

Директор посмотрел на часы — уже 6.45.

— Договорились. И не теряйте ни минуты. Как только получите результат — даже отрицательный, — немедленно доложите мне, и прошу вас поблагодарить своих работников за ночную работу.

Эксперт-дактилоскопист покинул Директора, а в кабинет был приглашен Валтер Вильямс, специалист по прогнозам и оценкам. Высокий, пяти футов и одиннадцати дюймов ростом, с привлекательным тонким бледным лицом, над которым возвышался могучий лоб, Вильямс был известен всем под кличкой Мозг или В. В. Первейшая его обязанность состояла в том, чтобы обеспечить «банк идей». Директор всегда доверял суждениям В. В., но сегодня он не мог рисковать. Наилучшим выходом будет, если В. В. даст совершенно определенный ответ на его гипотетический вопрос.

— Все это весьма интересно, — сказал В. В. — Я чувствую, что ответ будет весьма прост, под каким бы углом мы ни оценивали ситуацию.

В первый раз за утро некоторое подобие улыбки появилось на лице Директора. В. В. не мог себе позволить ошибиться или неправильно истолковать что-либо; его приверженность службе выражалась и в том, что он с предельной четкостью излагал свои концепции Он говорил все быстрее, и брови его то поднимались, то опускались, словно индекс Доу-Джонса в год выборов.

— Вы попросили меня исходить из того, что президент покидает Белый дом в час «икс» и направляется к Капитолию. Путь займет у него шесть минут. Я уверен, что машина снабжена пулезащитными стеклами и хорошо прикрыта Секретной Службой. Возможно ли при таких обстоятельствах совершить на него покушение? Увы, возможно, хотя и очень трудно. Покушающиеся должны будут избрать один из трех методов:

а) взрывчатка,

б) пистолет с близкого расстояния,

в) винтовка.

В. В. всегда говорил, словно читал написанный текст из учебника.

— Бомба может быть взорвана в любой точке маршрута, но профессионалам платят за результат, а не за попытку. Если на проблему устранения президента вы посмотрите с точки зрения использования взрывчатки, вы будете вынуждены признать, что все попытки в этом смысле не были удачными. А в нашей истории убиты как-никак четыре президента, находившиеся при исполнении своих обязанностей! Использование взрывчатки неизбежно кончается тем, что гибнут невинные люди, а нередко и сам преступник. Исходя из этого, профессионалы, как я склонен думать, прибегнут к оружию ближнего боя или же к винтовке. Оружие ближнего боя вряд ли можно пустить в ход по пути следования президента, потому что ни один профессионал не рискнет приблизиться к объекту на достаточно близкое расстояние. Тем более что это ставит под угрозу его собственную жизнь. Понадобится нечто вроде ружья для слонов или фаустпатрона, а появление такого предмета в центре Вашингтона просто невозможно, если только у вас нет специального разрешения.

Слушая В. В., Директор временами не мог понять, то ли тот его разыгрывает, то ли просто у него такая манера излагать факты. Брови рассказчика по-прежнему методично вздымались вверх и опадали, что служило неким предупреждением: не прерывать его дурацкими вопросами.

— Когда президент появится на ступенях Капитолия, все остальные окажутся слишком далеко от него, чтобы: а) выстрел был достаточно точным и б) убийца имел шанс спастись бегством. Таким образом, мы приходим к наиболее успешному и многократно проверенному методу, при помощи которого можно совершить покушение на главу государства, — винтовка с телескопическим прицелом, из которой производится выстрел с достаточно большого расстояния. Этим утром мы проверили, сколько времени занимает подъем по ступеням Капитолия, у нас получилось примерно пятьдесят секунд — время, в значительной степени обеспечивающее успех покушения, но мы внимательно изучили пространство вокруг и в состоянии перекрыть все возможные директрисы стрельбы. Мы считаем, что покушение здесь, в центре Вашингтона, маловероятно. Но все же, если за дело возьмется группа достаточно ловких и подготовленных людей…

— Благодарю вас, В. В. Не сомневаюсь, что вы нравы.

— К вашим услугам, сэр. Полагаю, это не более чем игра ума?

В. В. улыбнулся, как школьник, сумевший ответить на каверзный вопрос учителя. Мозг покинул кабинет, чтобы вернуться к другим проблемам. Директор помедлил, прежде чем пригласить другого своего помощника.

Мэтью Роджерс уважал субординацию. Так же, как и В. В., он никогда не станет Директором, но любой, кто будет претендовать на это место, не обойдется без него.

— Итак, Мэтт? — спросил Директор, указывая на кожаное кресло.

— Прошлой ночью я прочитал последнее сообщение Эндрью… Не оповестить ли нам Секретную Службу?

— Я сделаю это примерно через час, — сказал Директор. — Не беспокойтесь. Вы подумали, как расставите своих людей?

— Это зависит от того, где нас ждет максимальный риск, сэр.

— Точка максимального риска — Капитолий, время — шесть минут одиннадцатого, конкретнее — на ступенях — и что тогда?

— Первым делом все пространство в радиусе примерно четверти мили будет перекрыто по всем направлениям. Я закрываю станции метро и останавливаю движение любого транспорта. Задерживаю для дальнейшего выяснения личности всех, кто произносит угрозы в адрес президента, всех, кто находится в списках подозрительных лиц. Мне понадобится помощь Метрополитен-полис, чтобы полностью закрыть периметр. Внутри его нам понадобится максимальное количество глаз и ушей. С военно-воздушной базы поднимем от двух до четырех вертолетов для тщательного контроля. И я бы предложил, чтобы в непосредственной близости к президенту находилось максимальное количество агентов Секретной Службы.

— Очень хорошо, Мэтт. Сколько людей вам понадобится и как быстро смогут они развернуться, если я сейчас объявляю тревогу?

Помощник Директора задумался на несколько секунд.

— Мне нужно триста специальных агентов и два часа на всю операцию.

— К делу! — решительно сказал Директор. — Как закончите, сразу же ко мне, но, Мэтт, до последней минуты никто ничего не должен знать. И еще ни одного вертолета не должно появиться в поле зрения, прежде чем минет минута после десяти. Я должен предотвратить любую утечку информации, это наша единственная надежда схватить убийц.

— Почему бы вам просто не настоять на отмене поездки президента, сэр? Положение чертовски трудное!

— Если сейчас мы это сделаем, завтра придется начинать все сначала, — сказал Директор, — а такого шанса никогда больше не будет.

— Понимаю, сэр.

Роджер покинул кабинет. Директор знал, что он исполнит свои обязанности с предельным тщанием.

— Миссис Макгрегор.

— Да, сэр?

— Соедините меня с главой Секретной Службы в Белом доме.

— Слушаю, сэр.

Директор посмотрел на часы: 7.10. Эндрью должен быть в 8.15.

* * *

В 7.20 босс закурил первую сигарету. Он не помнил, когда проснулся. В 6.10 он позвонил Тони, который уже был на ногах. На сегодня никаких встреч не предусматривалось, исключая тот случай, если боссу срочно понадобится машина. Связь назначили на 9.30, когда настанет пора удостовериться, что все на своих местах.

Покончив с этим делом, босс позвонил в службу сервиса и заказал обильный завтрак. Работа, которая ему предстоит, — не из тех, что можно делать на пустой желудок. Маттсон должен доложить сразу же после 7.30. Наверно, он еще спит. После нелегких ночных трудов Маттсону надо отдохнуть. Босс усмехнулся про себя. Он вошел в душ и включил воду: из рожка брызнули холодные тугие струйки. Паршивый отель. Шестьдесят долларов за сутки, и нет горячей воды. Поеживаясь под душем, он снова продумывал события ближайших пяти часов, стараясь еще раз убедиться, что не упустил из виду ни одной, даже мельчайшей детали. Сегодня вечером враг будет мертв, а на некий счет в швейцарском банке ляжет полмиллиона долларов, да в Цюрихе, на счет АХЛ-376921-В — небольшая благодарность от признательных друзей из оружейной промышленности. И подумать только — дяде Сэму не достанется ни цента налогов.

Зазвонил телефон. Проклятье! Он прошлепал через комнату, чувствуя, что сердце начинает усиленно колотиться. Маттсон! Все в порядке, просто в этом вонючем отеле забыли, когда он просил его разбудить!

Ксан в полной безопасности. Он находится на верхушке крана и готов действовать. Может, он был единственным из них, кто по-настоящему спал ночью.

Босс остался доволен тем, как идут дела. Он положил трубку и вернулся в душ. Проклятье, все еще холодная.

* * *

Марк должен быть у Директора через двадцать минут. Он заглянул в почтовый ящик там находился только конверт из «Америкен экспресс», который он нераспечатанным кинул на кухонный стол.

О'Мейли, зевая, сидел в «форд-седане», ярдах в ста поодаль. Он уже мог сообщить, что Марк вышел из своей квартиры и теперь болтает с негром — сторожем гаража. Ни он, ни Томпсон никому не докладывали, что предыдущим вечером потеряли Марка на несколько часов.

Марк обошел здание и исчез из поля зрения О'Мейли, но тот воспринял это без особого беспокойства. Час назад он уже заприметил, где стоит черный «мерседес», так что никуда исчезнуть Марк не мог.

Однако, повернув за угол, Марк сразу же увидел красный «фиат», смахивающий на машину Элизабет, если не считать исправного бампера. Он присмотрелся и увидел, что машина в самом деле принадлежала Элизабет и сама Элизабет сидела в ней, глядя прямо на него. От открыл дверцу. Будь она даже Матой Хари, его бы это не остановило. Он сел рядом. Никто из них не проронил ни звука, как вдруг они заговорили оба разом и засмеялись, скрывая напряжение.

— Я приехала сказать, что очень сожалею о случившемся прошлым вечером. Я была так груба с вами… Право, мне совершенно не хочется, чтобы вы спали еще с какой-нибудь сенаторской дочкой, — сказала она, пытаясь выдавить из себя улыбку. — Кроме того, мне отремонтировали машину.

— Это я должен извиниться, Лиз. Поверьте! Что бы ни случилось, давайте встретимся сегодня вечером, и я попробую вам все объяснить. До этого ни о чем не спрашивайте и обещайте: что бы ни случилось, вы встретитесь со мной вечером. И если после этого вы по-прежнему будете хотеть, чтобы я исчез из вашей жизни, обещаю сделать это.

Элизабет кивнула в знак согласия.

— Но, я надеюсь, не так стремительно, как у вас принято!

Марк обнял ее и быстро поцеловал в щеку. Оба они снова засмеялись. Он принялся вылезать из машины.

— Подождите, Марк. Я могу подбросить вас до работы. Мне как раз по пути в больницу!

Марк помедлил.

— А и в самом деле. Прекрасная идея.

Когда они выехали из-за угла, Симон взмахом руки попросил их остановиться.

— Машина из седьмого бокса уйдет позже утром. Я пока оставлю твою на улице, но не беспокойся, я не спущу с нее глаз.

Марк швырнул ему ключи. Симон взглянул на Элизабет и ухмыльнулся. Марк погрозил ему пальцем. Элизабет взяла с места и влилась в поток движения на 6-й стрит. В ста ярдах от них О'Мейли жевал резинку.

— Где мы поужинаем сегодня?

— Давай снова пойдем во французский ресторан и повторим тот вечер. Угощаю я, — сказала Элизабет.

Марк промолчал, помня, что на столе у него лежит нераспечатанный конверт из «Америкен экспресс». На углу Г-стрит загорелся красный сигнал светофора. Они остановились в ожидании. Марк осторожно оглянулся назад. Все было спокойно.

* * *

Машина повернула к Капитолию, Халт заканчивал свое сообщение. Глава Секретной Службы внимательно слушал.

— Мы считаем, что попытка покушения произойдет, когда президент направится в Капитолий. И нам придется учитывать этот факт, если мы хотим доставить его туда живым и невредимым. Мои люди контролируют окрестные здания, крыши, все пред полагаемые пункты, откуда возможно вести обстрел.

— Если президент не будет настаивать на том, что он хочет обязательно подняться по ступеням, наша работа значительно облегчится. Но с тех пор, как Картер в семьдесят седьмом прошелся по Пенсильвания-авеню… — голос главы Секретной Службы выдавал его напряжение. — Кстати, Халт, почему вы не сказали обо всем этом раньше?

— Тут такая странная штука… Я все еще не могу сообщить всех деталей, но не беспокойтесь, к вопросу охраны президента они отношения не имеют.

— О'кэй. Допускаю. Вы уверены, что мои ребята не пригодятся вам на завершающей стадии?

— Уверен. Если вы берете на себя президента, то я получаю полную свободу действий и готов схватить этих сволочей за руку! Необходимо настигнуть убийцу на месте преступления с оружием в руках.

— Сказать ли президенту? — спросил Найт.

— Не стоит, на мой взгляд. Просто предупредите его, что время от времени вы используете новые формы обеспечения безопасности.

— Их уже так много, что он вряд ли поверит.

— Пусть все идет, как и предполагалось… Нельзя допустить никакой утечки. Увидимся с вами после ленча у президента. Оба мы должны отработать по высшему стандарту. Кстати, какое сегодня кодовое имя у президента?

— Юлиус.

— Быть того не может!

— Вы сказали мне все, что я должен знать, не так ли, Халт?

— Конечно, нет… Вы же знаете, что я младший брат Маккиавелли.

Директор прикоснулся к плечу Эллиота, и машина, развернувшись, вернулась на свое место — седьмое в ряду. Двое пассажиров вышли из машины и разошлись в разные стороны. Никто из них не оглядывался.

Директор снова уверился в правоте своих стратегических замыслов; он решил, что только он и Эндрью будут знать всю ситуацию полностью — по крайней мере, пока в их руках не окажется последнее имя. Заговорщики дадут показания против сенатора. Директор сверил свои часы с циферблатом башенных часов на здании старого почтамта, где размещалось вашингтонское отделение ФБР. Было ровно 8.00. Итак, еще есть пятнадцать минут. Он кивнул вахтеру, проходя через вращающуюся дверь. Миссис Макгрегор встретила его в коридоре, не скрывая волнения:

— Четвертый канал, сэр! Просят вас.

Войдя в кабинет, он спешно щелкнул тумблером.

— Это специальный агент О'Мейли, сэр, из патрульной машины.

— Слушаю вас, О'Мейли.

— Только что убит Эндрью, сэр. И с ним в машине был еще кто-то.

Директор не мог вымолвить ни слова. О'Мейли ждал у рации.

— Как это случилось? — наконец тихо спросил Директор.

— Его взорвали вместе с машиной, мы думаем, с ним был кто-то еще, кажется, негр. Должно быть, взрывной заряд соединили с системой зажигания. Машина взлетела на воздух как раз передо мной. Осталась только груда обломков.

— Тысяча чертей… — сказал Директор и положил трубку. Огромные кисти его рук вцепились в столешницу времен королевы Анны. Пальцы согнулись и стали поджиматься к ладоням, ногти впились в кожу. Капелька крови сползла на поверхность стола, оставив влажный след. Несколько минут он сидел молча, не в силах справиться с собой. Затем он попросил миссис Макгрегор соединить его с президентом в Белом доме. Жаль, но придется останавливать всю машину: он зашел слишком далеко. Он сидел молча, ожидая связи. Эти подонки сшибли его с ног. Они знали все.

Он не сразу услышал, как открылась дверь.

— Доброе утро, сэр, — сказал Марк Эндрью. — Надеюсь, я не помешал вам. Вы назначили мне время: восемь пятнадцать.

Директор не сразу пришел в себя:

— Вы же мертвы.

— Простите, сэр?

— Кто сидел в вашем «мерседесе»?

Марк непонимающе улыбнулся.

— В моем «мерседесе»? А в чем дело?

— Машину только что разнесло вдребезги. Ваш коллега видел это своими собственными глазами. Он остался там и пытается разобраться, что там осталось; он только что сообщил, что нашел кисть негра.

Марк все понял. Он привалился к стене.

— Эти сволочи убили Симона, — в ярости и отчаянии застонал он. — И не Грент Нанна будет им отвинчивать головы. Я это сделаю сам.

— Объясните все толком, пожалуйста, — попросил Директор.

Марк взял себя в руки и повернулся к нему лицом.

— Я отправился из дома вместе с Элизабет Декстер. Она приехала утром повидать меня. Она меня и привезла, — пробормотал он. — Симон должен был поставить мою машину на освобождающееся место.

— Садитесь, Эндрью.

Зазвонил телефон.

— Секретарь президента, сэр. С вами будут говорить через две минуты.

— Отмените разговор, извинитесь и передайте президенту, что я просто хотел пожелать ему удачи сегодня в связи с биллем.

— Спасибо, сэр. Обязательно передам.

— Значит, они думают, что вы мертвы, Эндрью, и собираются пустить в ход последние козыри. А теперь мы можем использовать и свои! Вам придется остаться на какое-то время мертвым.

Директор нажал кнопку.

— Ко мне кого-нибудь, кто у нас по связям с прессой!

— Слушаю, сэр.

Специалист по связям с общественностью не заставил себя ждать. Это был прекрасно сложенный и хорошо одетый человек, обладающий обаятельной улыбкой и копной каштановых хорошо промытых волос. Правда, на лице его, когда он вошел, была на этот раз выражена искренняя скорбь.

— Примите мои соболезнования, сэр, в связи с гибелью одного из наших молодых агентов.

— Спасибо… Немедленно подготовьте сообщение для прессы, что этим утром был убит один из наших работников и что подробности будут сообщены в одиннадцать часов.

— Задолго до этого времени меня разорвут на куски, сэр.

— Ничего, потерпите, — жестко сказал Директор.

— Слушаюсь, сэр.

— В одиннадцать вы огласите другое заявление. Скажете, что агент жив… — брови специалиста по связям с общественностью выразили недоумение. — Что произошла ошибка, и погибшим является молодой смотритель гаража, не имеющий к нам никакого отношения.

— Но, сэр, а наш агент?..

— Когда вы напишете заявление для прессы, позвоните мне и прочитаете его.

— Слушаюсь, сэр.

Специалист по связям с общественностью удалился в состоянии ступора. Он был по натуре беспечен, и все, что сейчас происходило, было выше его понимания, но он вполне доверял Директору.

— Радуйтесь, Марк, вы единственный мертвец, который так хорошо выглядит и, подобно Марку Твену, может прочитать свой собственный некролог. Ну а теперь соберитесь — и к делу. Рядом с Капитолием и вокруг него находятся триста агентов. Как только появится президентская машина, пространство будет сразу же перекрыто.

— Вы позволите ему подняться в Капитолий? — Марк был изумлен.

— Слушайте внимательно, Марк. Я буду знать с точностью до секунды, где будут находиться оба ваших сенатора, начиная с девяти часов. По пятам за ними следуют шесть человек. В девять пятнадцать и мы приступаем к делу. Когда все произойдет, мы должны быть на месте. Я хочу лично взять их!

— Да, сэр.

Зажужжал зуммер внутренней связи. Это был дактилоскопист, он хотел немедленно видеть Директора. Минута в минуту, как и было обещано! Дактилоскопист, сияя, ворвался в кабинет и сразу же доложил:

— Один из отпечатков идентифицирован нами по нашим досье — это большой палец Ральфа Маттсона, это бывший агент ФБР, вот его личная карточка и снимок.

Марк тоже взглянул на снимок. Вот он — греческий священник, крупный нос, тяжелый подбородок.

— Чувствуется, что профессионал, — сказал Директор. — Немедленно сделать триста копий и передать в следственный отдел. Подчеркиваю, немедленно.

Эксперт-дактилоскопист, все еще сияя от радости, вылетел из кабинета.

— Свяжите меня с мистером Роджерсом, миссис Макгрегор.

Как только тот оказался на связи, Директор коротко рассказал ему о последнем открытии:

— Засеките его и держите под наблюдением. Ни в коем случае не расшифровывайтесь. Если он поймет, что раскрыт, то может предупредить сообщников. Информируйте меня все время. Берите его в шесть минут одиннадцатого. Если что-то изменится, я сообщу.

— Понял, сэр.

Директор посмотрел на часы: 9.05. Нажал кнопку, и появился Эллиот.

— Что делают наши сенаторы?

— Дункан по-прежнему в своем доме в Александрии. Декстер покинул Кенсингтон и направляется к Капитолию, сэр.

— Вы остаетесь здесь, Эллиот, и поддерживаете контакт по рации со мной и с заместителем Директора. В кабинет никого не впускать. Ясно?

— Да, сэр.

— Связь по четвертому каналу. Идемте, Эндрью. — Они вышли. — Если кто-то позвонит, миссис Макгрегор, соедините его со специальным агентом Эллиотом в моем кабинете. Он знает, где меня найти.

— Да, сэр.

Через несколько минут Директор и Марк Эндрью шли по Пенсильвания-авеню, направляясь к Капитолию. Марк надел черные очки и поднял воротник. На пересечении с 9-й авеню они прошли мимо босса, который, при курив очередную сигарету, посмотрел на часы: 9.30. Он подошел к краю тротуара, оставив позади себя кучу окурков. Директора они на мгновение заинтересовали, но он не остановился.

* * *

— Тони, на связь! Тони на связь!

— Босс, Тони слушает. «Бьюик» готов. Я только что слушал сообщение по радио — с Эндрью все сработало, как надо.

Босс улыбнулся.

— Ксан, на связь.

— У меня все в порядке, жду сигнала.

— Маттсон, на связь.

— Все нормально, босс. Тут целая банда агентов.

— Выпусти пар. Когда президент путешествует, вокруг их всегда полно. Всем троим оставаться на связи. При следующем вызове я только подам сигнал. Это будет означать, что машина проследовала мимо меня и в вашем распоряжении остается три минуты сорок пять секунд. Ясно?

— Да.

— Да.

— Да.

Шеф отключился и закурил еще одну сигарету: 9:40.

* * *

Директор заметил специальную патрульную машину, в которой сидел Мэттью Роджерс, и быстро подошел к нему.

— Все под наблюдением, Мэтт?

— Да, сэр. На полмили вокруг никто и пальцем пошевелить не сможет.

— Отлично. Сколько времени на ваших?

— Девять сорок пять.

— Хорошо. Распоряжайтесь здесь. Я направляюсь к Капитолию.

Халт и Марк оставили помощника Директора на его посту и двинулись к Капитолию.

— Эллиот вызывает Директора.

— Слушаю, Эллиот.

— Маттсона засекли на пересечении Мериленд-авеню и Первой стрит, рядом со статуей Гарфилда, что в юго-западном углу лужайки Капитолия, неподалеку от западного фронтона стройки.

— Хорошо. Продолжайте наблюдение, стяните туда пятьдесят человек, окружите это место, сообщите мистеру Роджерсу и предупредите его, что люди должны держаться вне поля зрения Маттсона.

— Слушаюсь, сэр.

— Какого черта он болтается с этой стороны Капитолия? — задумчиво сказал Марк. — Пристрелить кого-то на ступенях Капитолия, если целить с северо-западной стороны, просто невозможно, если только вы не прыгаете вверх, как блоха.

— Это верно, тут есть что-то странное, — сказал Директор.

Они подошли к полицейскому кордону. Директор вытащил свое удостоверение. Молодой полицейский прочитал его дважды: он с трудом верил глазам, перед которыми во плоти предстал лично Директор ФБР Х.А.Л.Тайсон.

— Простите, сэр. Пожалуйста, проходите.

* * *

— Эллиот вызывает Директора.

— Да, Эллиот?

— На связи с вами глава Секретной Службы, сэр.

— Первая машина только что миновала входные ворота. Юлиус будет через пять минут.

— Спасибо. Вы не подведете?

— Успокойся, Халт, мы не подводим.

* * *

Через пять минут президентская машина выехала через Южные ворота и повернула налево на И-стрит. Первый автомобиль кавалькады миновал босса, стоящего на углу Пенсильвания-авеню и 9-й стрит. Тот улыбнулся, закурил сигарету и продолжал ждать. Еще через пять минут мимо проследовал огромный «линкольн» с флажками, развевающимися по обе стороны, и с президентским гербом на дверцах. Сквозь затянутые туманной дымкой стекла он мог различить три фигуры на заднем сиденье. Лимузин, известный под названием «машина-пушка», предназначенный для агентов Секретной Службы и личного врача президента, не отставал от президентского «линкольна». Босс нажал кнопку на своих часах. Это и был условный сигнал. Через 10 секунд он отпустил кнопку, прошел квартал и поймал такси.

— В аэропорт, — сказал он водителю, нащупывая билет во внутреннем кармане.

* * *

Получив сигнал, Маттсон приблизился к строительным конструкциям и наклонился, чтобы завязать шнурки туфель. Ксан начал готовить винтовку. Он был рад, что настала пора двигаться; всю ночь он спал скрючившись. Он аккуратно поставил на место оптический прицел.

— Докладываю. Маттсон подошел к строительным конструкциям. Остановился завязать шнурки. На конструкциях никого не видно, но я дал указание вертолету держать их под контролем. Здесь же стоит огромный кран, на котором никого нет.

— Хорошо. Как только появится президентская машина, я сразу же дам знать. Подними по тревоге агентов на крыше Капитолия.

Несколько расслабившись, Директор повернулся к Марку.

— Ну, думаю, все обойдется.

Глаза Марка не отрывались от ступеней Капитолия.

— Обратили ли вы внимание, сэр, что и Дункан, и Декстер среди встречающих?

— Да, — сказал Директор. — Машина будет через две минуты; если даже мы не успеем выяснить, кто из сенаторов нам нужен, в наших руках окажутся оба. И уж они у нас заговорят. Минутку… Тут опять что-то странное.

Директор вытащил из внутреннего кармана два густо заполненных листка и быстро пробежал их.

— Да, как я и думал. Расписание президента показывает, что Декстер находится здесь для специального приветствия президенту, но на ленче его не будет. Очень странно: я думал, что все лидеры оппозиции приглашены на ленч. Почему на нем не будет Декстера?

— Ничего странного, сэр. По средам он обычно завтракает со своей дочерью.

Боже милостивый! «По четвергам я, как всегда, провожу ленч со своим отцом».

— Я слышу это от вас в первый раз, Марк.

— Не то, сэр!

«По четвергам я, как всегда, провожу ленч со своим отцом».

— Марк, машина будет через минуту.

— Это Дункан, сэр! Это Дункан! Я идиот — в четверг, двадцать четвертого февраля, в Джорджтауне… А я совсем упустил из виду, что двадцать четвертого февраля — четверг. Декстер провел ленч со своей дочерью! «По четвергам я, как всегда, провожу ленч со своим отцом». Вот почему его видели в Джорджтауне в тот день. Ошибки тут быть не может.

— Вы уверены? Можете ли поручиться? От этого чертовски много зависит.

— Это Дункан, сэр! Это не может быть Декстер! Я должен был понять это в первый же день. Боже, какой я болван!

— Уж это верно, Марк. Немедленно наверх! Следите за каждым его движением и будьте готовы немедленно арестовать его, несмотря ни на какие обстоятельства. Роджерс! Машины приближаются. Немедленно арестовать Маттсона! Не ослаблять внимание на крыше Капитолия! — Директор вскинул голову и посмотрел на небо. — О, господи, где же вертолет?! Этот чертов кран! Это должен быть кран!

* * *

Ксан приладил приклад винтовки, выкрашенной в желтый цвет, к плечу и стал наблюдать за президентской машиной. К срезу дула тоненькой ниткой он примотал перышко — прием, усвоенный им от американцев во Вьетнаме. Ветра не было. Часы ожидания подходили к концу. Сенатор Дункан стоял на ступенях Капитолия. Через объектив тридцатисильного прицела Редфилда были видны даже капельки пота на лбу встречающего.

Президентский лимузин подкатил к северной стороне Капитолия. Все шло в точном соответствии с планом. Ксан перевел телескопический прицел на дверцу машины и застыл в ожидании. Из машины выскочили два агента Секретной Службы, быстро обежали взглядом столпившихся вокруг и стали ждать третьего седока. Но все оставалось без изменений. Ксан перевел прицел на сенатора, который выглядел взволнованным и смущенным. Ксан переместил взгляд обратно к машине, откуда президент все еще не показывался. Куда, к черту, он провалился, что происходит? Он проверил перышко: ветра не было. Краем глаза он посмотрел на машину президента. Боже милостивый, кран стал медленно разворачиваться, а президента по-прежнему не было. Маттсон был прав с самого начала! Они все знали! Ксан вспомнил о плане действий на случай тревоги: только один человек может выдать их, и он, конечно, сделает это! Прицел снова смотрел на ступени Капитолия. На полтора дюйма ниже лба. Он нажал спусковой крючок… Еще раз… Но второй выстрел получился не совсем точным, что-то помешало, а еще через долю секунды ступени Капитолия уплыли из поля его зрения. Он посмотрел вниз с высоты движущегося крана. Там как из-под земли выросли человек пятьдесят в темных одеждах, пятьдесят стволов держали его под прицелом.

* * *

Марк стоял всего в ярде от сенатора Дункана, когда услышал его крик и увидел, что он падает. Марк прыгнул к нему, закрывая сенатора своим телом, и вторая пуля царапнула его по плечу. Среди сенаторов и официальных лиц, столпившихся на ступенях, началась паника. Группа, готовившаяся к торжественной встрече, кинулась внутрь здания. Стремительно двигались агенты ФБР. Директор был единственным, кто здесь, на ступенях Капитолия, сохранял спокойствие, он не отрывал глаз от крана.

* * *

— Могу ли я осведомиться, куда мы направляемся?

— В Капитолий, мистер президент.

— Обычно мы ходим другим путем.

— Вы правы, сэр. Но мы только что получили информацию о том, что в районе Капитолия начались какие-то небольшие беспорядки. Что-то вроде демонстрации Национальной Стрелковой Ассоциации.

— А я, значит, избегаю встречи с ними… Это похоже на трусость.

— Ни в коем случае, сэр. Я проведу вас через цокольный этаж. Обычная мера безопасности.

— Даже сенатором я предпочитал ходить поверху.

— Все готово, сэр. Вы будете на месте точно в срок.

Президент что-то буркнул и посмотрел на окна машины, развернувшейся в противоположном направлении.

* * *

Сенатор Дункан умер по пути в госпиталь, а Марку там наложили на плечо тугую повязку. Марк посмотрел на часы и рассмеялся. Было 11.04 — и теперь он собирался жить долго и счастливо.

— Вам звонят, мистер Эндрью.

Он взял трубку.

— Я рад, что с вами все в порядке. К сожалению, сенат прерывает свою работу в знак уважения к памяти сенатора Дункана. Президент в шоке, но он понимает, что обстоятельства как нельзя лучше способствуют успеху обсуждения билля о контроле над оружием, так что завтра рано утром мы собираемся на ленч. Жаль, что вы не можете присоединиться к нам. Мы взяли трех из них — Маттсона, снайпера-вьетнамца и мелкого жулика Тони Лорайдо. Скорее всего есть еще кто-то, но об этом я дам вам знать попозже. Спасибо, Марк!

Телефон замолк, прежде чем Марк смог ответить.

* * *

Марк приехал в Джорджтаун к семи вечера. В полдень он побывал на похоронах Симона и выразил свое соболезнование его потрясенным родителям. У них осталось еще пятеро детей, но помочь горю это, конечно, не могло. Столкнувшись с чужой бедой, Марк еще острее почувствовал тепло и радость жизни.

Элизабет была в красной блузке и черной юбке, как в тот день, когда он впервые встретил ее.

— Не могу понять, что происходит. Звонил отец и сказал, что вы пытались спасти жизнь сенатору Дункану. Чем вы там на самом деле занимались? Отец страшно расстроен из-за этой стрельбы. Но почему вы ходили по пятам за ним? Ему тоже угрожала опасность?

Марк посмотрел ей прямо в глаза.

— Нет, ваш отец не имел никакого отношения к тому, что произошло. Не думайте об этом.

Во французском ресторане метрдотель встретил их, как родных.

— Добрый вечер, мистер Эндрью, как приятно опять видеть вас. Но, простите, не припоминаю, чтобы вы заказывали столик.

— Он заказан на мое имя, — сказала Элизабет. — Доктор Декстер.

— Ах, вот как… Да, доктор, конечно. Разрешите вас проводить.

На закуску они взяли подрумяненные моллюски-венерки, а затем, не вдаваясь в особые изыски, бифштекс с гарниром и вино.

Почти всю обратную дорогу Марк пел. Войдя в квартиру, он взял Элизабет за руку и повлек в темную гостиную.

— Не надо ни кофе, ни бренди, ни музыки кроме тебя, мне ничего не надо!

— Ты просто напился.

Вместо ответа он приник к ее губам долгим поцелуем, сняв бесшумным жестом телефонную трубку с рычажка. «Нет, Юлиус, сегодня вечером я тебе не принадлежу!»

ПЯТНИЦА — 11-е

Утром она спросила Марка, что он предпочитает на завтрак.

— Ха, неужто в этом отеле умеют готовить «уиттис»?

— И яичницу с ветчиной, — сказала она. — Но погоди радоваться до того, как тебе подали счет, потому что кредитные карточки «Америкен экспресс» в нашем заведении не принимаются.

После душа Марк быстро оделся и положил телефонную трубку на место. Сразу же раздался звонок. Элизабет сняла трубку. Марку захотелось вернуться обратно в ванную.

— Доброе утро. Да, он тут. Это тебе. Ревнивая любовница, как я думаю.

Она накинула халатик и вернулась на кухню.

— Марк Эндрью.

— Доброе утро, Марк.

— Ох, доброе утро, сэр.

— Весь вечер я пытался дозвониться до вас.

— В самом деле, сэр? А я-то думал, что я в отпуске. Если вы заглянете в книгу приказов по нашему отделу, вы убедитесь, что так оно и есть.

— Да, Марк, но вам придется прервать свой отпуск, потому что с вами хочет встретиться президент Соединенных Штатов.

— Президент, сэр?

— Соединенных Штатов.

Марк расстегнул пуговицу на рубашке.

— Чего ради он хочет видеть меня, сэр?

— Вчера я был зол на вас, но сегодня я сделал из вас героя, и он хочет лично выразить вам благодарность за попытку спасти жизнь сенатору Дункану.

— Что?

— Загляните лучше в утренние газеты. Остальные объяснения получите позже.

— Куда я должен прибыть, сэр, и во сколько?

— Вам сообщат. — Телефон отключился.

Марк положил трубку и стал перебирать в памяти услышанное. Он собирался позвать Элизабет и спросить у нее насчет утренней почты, но телефон зазвонил снова.

— Скорее всего это тебя, дорогой. Теперь твоя любовница знает, где ты находишься, и тебе от нее не отделаться.

Марк снял трубку.

— Мистер Эндрью?

— Слушаю.

— Прошу вас минутку подождать. С вами будет говорить президент.

— Доброе утро, мистер Эндрью! Я хотел бы узнать, найдется ли у вас время заглянуть сегодня в Белый дом примерно к десяти утра. Я хотел бы встретиться с вами.

— Буду польщен, сэр.

— Жду вас, мистер Эндрью. У Западного входа вас встретят.

— Спасибо, сэр.

Об этом легендарном телефонном разговоре потом не раз писала пресса. Директор только выяснил, где он находится. Неужто и президент весь прошлый вечер пытался разыскать его?

— Кто там был, дорогой?

— Президент Соединенных Штатов.

— Скажи ему, что ты перезвонишь после завтрака. Нельзя же все время сидеть на телефоне.

— Да нет, я серьезно.

— Я тоже, милый.

— Он хочет увидеться со мной.

— Да, дорогой. Здесь или у него?

На кухне Марк набросился на тарелку «уиттис», а Элизабет ворвалась, размахивая «Пост».

— Вот, — сказала она. — Это уже официальное сообщение. Ты, оказывается, не мелкий плутишка, а настоящий герой.

Заголовок гласил: «Сенатор Дункан убит на ступенях Капитолия».

— Это в самом деле был президент?

— Да, моя радость.

— Почему ты не сказал мне?

— Я говорил, но ты не поверила.

— Прошу прощения, — сказала Элизабет.

— Я люблю тебя.

— Я тебя тоже люблю, но пусть он звонит пореже.

Она углубилась в газету. Марк продолжал уминать свои «уиттис».

— Почему кому-то понадобилось убивать сенатора Дункана, Марк?

— Не знаю. А что там «Пост» говорит?

— Они теряются в поисках причин.

— Я и сам понимаю не больше, — признался Марк.

— Чувствую, что жить с тобой будет трудновато.

— Кто сказал, что я собираюсь с тобой жить?

— Я поняла это по той благодарности, с которой ты смотрел на приготовленную для тебя яичницу.

* * *

Человек, сидящий на краю бассейна в отеле «Фонтенбло», читал «Майами геральд» и потягивал кофе. Стало быть, сенатор Дункан мертв… Это радовало — так безопаснее! Ксан выполнил то, что обещал.

Он еще раз поднес к губам чашку; кофе несколько горяч, но в общем неплох; спешить некуда. Новые указания уже отданы; он не мог позволить себе ни малейшего риска. К вечеру Ксан будет тоже мертв, это обговорено. Маттсона и Тони освободят из-за недостатка улик; адвокат, который никогда еще не подводил его, это устроит; ну а ему придется некоторое время избегать посещений Вашингтона. Расслабившись, он откинулся в шезлонге под жарким солнцем Майами и закурил очередную сигарету.

* * *

В 9.45 Директор был встречен у Белого дома пресс-секретарем президента. Пока длилось ожидание, они поболтали. Директор рассказал пресс-секретарю о специальном агенте Марке Эндрью, и та тщательно записала его слова.

Марк явился около десяти. Он едва успел заскочить домой и сменить пиджак.

— Доброе утро!

— Доброе утро, Марк. Рад, что вы нашли для нас время. — Сказано это было чуть насмешливо, но не сердито.

Пресс-секретарь пригласила их к себе. Президент должен записать свое обращение к нации для вечернего выпуска, чтобы в одиннадцать пятнадцать он смог вылететь в Кемп-Дэвид.

— Я полагаю, что на встречу с Директором и с вами у него будет минут пятнадцать.

Она провела их в свой кабинет, огромное помещение в Западном крыле здания, откуда через эркеры открывался прекрасный вид на Розовый сад. Сюда принесли кофе.

Директор и Марк расположились в удобных креслах, откуда можно было смотреть телевизор. Передача велась из Овального кабинета, там сновали люди, кипела бурная жизнь.

Пока президенту пудрили нос, готовя его к съемке, вокруг суетились операторы.

— Марк! Я хочу, чтобы сегодня в полдень вы доложили Грент Нанне о своем возвращении.

— Слушаюсь, сэр.

— Затем я хотел бы, чтобы вы взяли отпуск. Я имею в виду настоящий отпуск… В конце мая мистер Эллиот оставляет нас, чтоб занять пост главы отделения в Колумбусе. Я хочу предложить вам его пост и вместе с тем должность моего специального помощника.

Марк был ошеломлен.

— Большое спасибо, сэр. — Полетели вверх тормашками все его планы на пятилетие.

— Вы что-то сказали, Марк?

— Нет, сэр.

— Если нам придется работать вместе, вне службы можете не называть меня «сэр», с меня хватит этого титулования и в рабочие часы. Зовите меня Халт или Хорацио — неважно.

Марк не мог удержаться от смеха.

— Вы считаете мое имя настолько забавным, Марк?

— Нет, сэр. Но я только что разбогател на 3516 долларов.

* * *

— Проверка: один, два, три. Громко и чисто. Не можете ли вы сказать нам несколько слов для пробы голоса, сэр? — попросил режиссер, готовясь к записи.

— У Мэри была маленькая овечка, — отчетливо сказал президент.

— Благодарю вас, сэр. Прекрасно. Поехали.

Все камеры сосредоточились на президенте, который сидел за своим столом, собранный и печальный.

— Мы готовы, мистер президент.

Президент взглянул в объектив камеры номер один.

— Дорогие мои друзья, американцы…

* * *

Через некоторое время в дверях кабинета показался старший распорядитель. Он обратился к Директору.

— Президент осведомляется, не будете ли вы с мистером Эндрью столь любезны присоединиться к нему в Овальном кабинете?

Поднявшись, они молча проследовали за провожатым длинными мраморными коридорами, на стенах которых висели портреты прошлых президентов рядом с их женами, а также картины, напоминающие самые славные моменты американской истории. Они миновали бронзовый бюст Линкольна. Войдя в пределы Восточного крыла, они остановились перед массивной полукруглой дверью Овального кабинета, над которой господствовало изображение президентского герба. В холле, рядом с дверью, сидел агент Секретной Службы. Он молча обменялся взглядом со старшим распорядителем. Марк видел, как рука агента Секретной Службы нырнула под стол, и раздался щелчок. Когда створки двери раздвинулись, герб разъехался на две половинки. Распорядитель остался у входа.

Кто-то откреплял маленький микрофончик, скрывавшийся под галстуком президента, а молодая женщина тщательно удаляла остатки пудры с его носа. Телевизионных камер в помещении уже не было. Распорядитель объявил:

— Мистер X. А. Л. Тайсон и мистер Марк Эндрью, мистер президент!

В дальнем углу комнаты президент поднялся с кресла, ожидая, пока приблизятся посетители. Они медленно пошли по направлению к хозяину кабинета.

— Марк, — еле слышно шепнул Директор.

— Да, сэр?

— Сказать ли президенту?

Примечания

1

ДФК — Джон Фицджералд Кеннеди.

2

Донн Джон (1573–1631) — английский поэт, основоположник так называемой метафизической школы.

3

Суза Джон Филип (1854–1932) — американский дирижер и композитор; автор марша «Звезды и полосы навсегда».

4

Мусака — баклажан, кабачок, картофель, помидоры, фарш говяжий, масло оливковое, масло растительное, соль, перец, сыр твёрдый, зелень петрушки, зелень укропа, лук (греческое блюдо).

5

Д. М. — доктор медицины.

6

В Форт-Ноксе хранится золотой запас США.

7

Шекспир. Ромео и Джульетта. пер. Т. Щепкиной-Куперник.

Content

Джеффри Арчер
Заговор

СРЕДА. ЯНВАРЬ — 20-е

ЧЕТВЕРГ. МАРТ — 3-е (Два года спустя)

ПЯТНИЦА — 4-е

СУББОТА — 5-е

ВОСКРЕСЕНЬЕ — 6-е

ПОНЕДЕЛЬНИК — 7-е

ВТОРНИК — 8-е

СРЕДА — 9-е

ЧЕТВЕРГ — 10-е

ПЯТНИЦА — 11-е

Примечания