Ирина Арбенина

Фамильное привидение

Пролог

Скрестив костлявые длинные пальцы на набалдашнике трости, старик, как обычно, сидел на скамье в аллее старого московского кладбища и, глубоко задумавшись, отрешенно глядел перед собой в пространство.

В такие минуты, сосредоточенно обдумывая очередную страницу своего многостраничного труда, он почти полностью отключался от реальности.

Вывел старика из этого глубоко задумчивого состояния только детский истошный рев.

Маленький мальчик с пластмассовым ведерком, крутившийся возле скамейки, завороженный неподвижным взглядом старика и невероятной, почти мертвенной бледностью его лица, некоторое время испуганно его разглядывал — и вдруг от страха расплакался.

Очевидно, на ребенка, которого мама взяла с собой на кладбище, отправляясь поухаживать за могилкой, подействовала соответствующая кладбищенская обстановка.

Мальчика тут же подхватила мамаша:

— Вот! Говорила я тебе: веди себе хорошо… Видишь, какой дедушка сердитый! Будешь плохо себя вести, этот дедушка с кладбища придет и тебя заберет.

«Дедушка! Какой я тебе дедушка…» — Очнувшись от своих раздумий, старик иронически хмыкнул.

Увы, он еще помнил те времена, когда в худшем случае родители или бонна сказали бы «какой сердитый господин» или вообще сочли бы непозволительным обсуждать с ребенком незнакомого человека.

То были времена, когда воспитанные дети употребляли обращение «тетя» и «дядя», и уж тем более «дедушка» и «бабушка», только по отношению к своим родственникам.

Это уж потом, при большевиках, широко распространилась свойственная до революции только простонародью фамильярная манера всех называть «тетями» и «дядями».

«Все-то у них «тетеньки», все-то у них «дяденьки»… — думал старик. — Тьфу!

А как они говорят?! Ну, кто сейчас, скажите на милость, правильно ставит ударение в слове «творог»?! Да никто… Эх, погибла Россия.

А это малограмотное обращение «дамы и господа»? Они содрали его с английского «леди и джентльмены»… Но в России никогда так не говорили. Ведь не принято обращаться к женщине «дама!». Всегда говорили: «Госпожа имярек!» Потому и к достопочтенной публике принято обращаться «Господа!».

А эти, нынешние, заладили, как попугаи, нахватавшиеся знаний в дворницкой: «дамы и господа», «дамы и господа»…

Нет, погибла, погибла страна безвозвратно…»

Но кое-что, кое-какие осколки былого величия, былой культуры все-таки следует сохранить… А потому труд, труд, упорный и ежедневный труд! И «дедушка» доведет дело до конца. Его труд, его рукопись книги «Славные представители дворянских родов» все-таки увидит свет!

Некоторые его критики и недоброжелатели, правда, намекают, что название длинновато… Но лично он не находит в заглавии своего обширного труда ни одного лишнего слова.

И он доведет это дело до конца.

Тем более что не далее как вчера секретарь господина депутата передала ему приглашение посетить господина депутата с визитом.

Такая встреча, конечно — несомненно! — может сулить только благополучный исход переговоров об издании его книги «Славные представители дворянских родов».

Однако не следует более доверяться случаю, прихоти спонсоров, капризам благодетелей…

Не в его привычках только ждать, просить и надеяться. Пора смириться с мыслью, что он тоже может умереть… Через неделю или через месяц, возможно, даже завтра или через день… Сознавать это непривычно… Но что делать… В любую минуту! Срок настал… И тогда труд его жизни останется грудой забытых всеми неизданных страниц. То есть станет бессмысленным!

Этого допустить нельзя.

Следует использовать выпавший ему шанс. И решить все как можно скорее.

Он просто не имеет права не использовать этот шанс с господином депутатом. Не имеет права!

Да, именно так: если он этого не сделает, это и будет преступлением.

Нет, конечно, он не сошел с ума и не страдает манией величия… Но дело обстоит именно так. Не стоит преуменьшать значения того, что он написал. Скромность в данном случае означала бы глупость.

Старик не спеша поднялся со скамьи и, не обращая более внимания на плаксивого отрока, направился вдоль аллеи на прогулку…

Ему необходима была, как теперь это называют, «энергетическая подпитка». Ибо его ждет «труд, труд, упорный и ежедневный труд».

Величаво ступая, несмотря на свой удивительный возраст, он шел по аллее, на которую ажурной вязью ложились тени от могильных оград, удаляясь в глубину Даниловского кладбища, а маленький мальчик все никак не мог успокоиться…

Таких страшных стариков ребенок видел прежде только на картинках в книжке со страшными сказками!

Но этот старик был страшнее… Потому что был он не на картинке, а на самом деле.

* * *

Наконец-то этот «избранник народа» прошел к себе в кабинет!

И очередь, уже давно образовавшаяся в приемной, напряглась. Сейчас начнется прием…

— Лика, чай с лимоном, — услышал Ладушкин из кабинета голос депутата.

«Лика, стало быть, ее зовут… — отметил для себя Ладушкин, внимательно оглядывая секретаршу депутата Хованского. — Лика, приятное имя… Этакая женщина-девушка без возраста, вечные «двадцать девять». И каждый день у нее, бедняжки, одно и то же: эта приемная, эти пиликающие телефоны на столе… На обед из-за нехватки времени — пакет из «Макдоналдса», из хороших новостей — очередные колготки. Надо будет ее куда-нибудь пригласить… Такое знакомство может оказаться полезным».

Ожидание было долгим, и в очереди потихоньку сплетничали, перешептывались:

— Как, говоришь, его фамилия? Ну, этого депутата?

— Хованский.

— Как в опере, что ли?

— Какой опере?

— Ну, «Хованщина».

— Ага… Точно. Федор Федорович Хованский.

— То-то мне показалось, когда он мимо в кабинет проходил, — ну точно как ряженый в оперной массовке! У него, часом, борода не приклеенная?

— Настоящая… Вообще-то, говорят, он потомок княжеского рода. К тому же еще и председатель Московского дворянского союза, между прочим.

«О’кей… — подумал про себя Ладушкин, вслушиваясь в это перешептывание молодых людей, сидящих неподалеку. — Я всегда хорошо относился к дворянским фамилиям. Хорошо бы и тариф был почасовым».

Егор Ладушкин, детектив частного сыскного агентства, в отличие от остальных находящихся в приемной просителей, был приглашен на прием самим депутатом Федором Федоровичем Хованским. По делу, касающемуся лично господина депутата. Сейчас в ожидании аудиенции он коротал время, по привычке изучая «ландшафт местности», на которой ему, возможно, предстояло работать. Его интересовала и секретарша Хованского, и разговоры посетителей…

Надо сказать, разнообразие человеческих персонажей в приемной депутата несколько удивляло Ладушкина…

Здесь были и сосредоточенные, подобранные, как на спринтерском старте, молодые люди с папочками для бумаг; и толстопузые дельцы в искусно скрывающих животы, скроенных дорогими портными костюмах; вдруг неожиданно — целое семейство: папа, бабушка и ноющий от скуки ребенок… Рядом молодая женщина с котомкой-рюкзаком на груди, из которой торчит белокурый младенческий затылочек и свешиваются пухлые босые ножки; какой-то старик, опирающийся на палку с массивным набалдашником…

Этот старик сидел как раз рядом с Ладушкиным и уже минут двадцать изводил частного детектива пощелкиванием костлявых пальцев.

Щелк-хруст… трещит своими старческими костяшками! Желтоватая кожа… Сущий пергамент, а не кожа! И вообще, не человек, а нечто пролежавшее в сундуке лет триста. Что-то на редкость допотопное. Крючковатый нос, согнутая спина… Старик, одним словом.

И вот опять… Щелк-хруст, щелк-хруст! Щелкает суставами костлявых пальцев — ну что с этим старым грибом поделаешь!

Напротив сидит молодая женщина с ребенком. Она встретилась с Ладушкиным глазами, и глазами они понимающе улыбнулись друг другу: что делать, старость не радость — придется потерпеть.

— Должен открыть вам тайну. — Старик вдруг перестал щелкать пальцами и наклонился к сплетничающим рядом с ним молодым людям. — Родословная этого депутата кажется мне такой же ненастоящей, как вам — его борода. Видите ли… Фамилию Хованские, по моему разумению, нынче в России носят лишь потомки крепостных, которые принадлежали когда-то князьям Хованским… А никак не сами князья!

— Интересно… Откуда у вас такие сведения? — заинтересовались молодые сплетники.

В это время секретарь Лика приглашающе взглянула на Ладушкина и, не называя его по имени, произнесла:

— Вас!..

* * *

— Присаживайтесь, — пригласил Ладушкина депутат Федор Федорович Хованский. — То бал им подавай… — проворчал депутат, явно имея в виду очередь в приемной, — то у них свадьбы… то похороны… то собрание, то заседание. Такое ощущение, что хотят наверстать все пропущенное за восемьдесят лет. И всем Хованский должен помочь!

Ладушкин изобразил на лице сочувствие. Теперь ему стало понятно, что часть очереди в приемной составляли люди, для которых Хованский был прежде всего не депутатом, а председателем Московского дворянского союза…

— Ну что ж, сосредоточимся, господин Ладушкин, на наших делах. Не то чтобы скорбных, но явно невеселых… — Депутат и в самом деле невесело вздохнул. — Хочу объяснить вам причины, по которым я решил обратиться к вам за помощью. Видите ли…

Ладушкин смотрел на депутата Хованского, слушал его и подавлял в себе детское желание подергать его за бороду. Молодой человек в приемной был прав: эта борода казалась позаимствованной из театрального реквизита.

Впрочем, изучение бороды депутата нисколько не мешало Егору оставаться внимательным. Хотя, признаться, дело, кажется, было на редкость банальным.

— А насколько серьезны основания для ваших подозрений? — поинтересовался он наконец, с трудом отводя взгляд от окладистой черной бороды Хованского.

— Никаких.

— То есть?

— Кроме внутреннего моего необъяснимого беспокойства и некоторой тревожности, никаких оснований.

— А все-таки, неужели ничего такого? Может быть, какие-то мелочи, какие-то пустяки все-таки вас насторожили?

— Ну, кое-что было. Я не посчитал нужным вам это сообщать. Вряд ли вы учитываете в своей рабочей практике такие вещи…

— Я слушаю.

— Мне приснилась бабушка.

— Бабушка?

— Да, моя бабушка по отцовской линии. Хованская Елизавета Григорьевна.

— И что же?

— Она сказала: «Федор, последи за своей женой».

— Понятно.

Ладушкин изобразил на лице великую задумчивость и нарисовал в своем блокноте закорючку — для потенциального заказчика это должно было означать, что нанятый детектив с великим вниманием отнесся к сообщенной ему детали.

Депутат молчал, наблюдая, как Ладушкин делает в блокноте пометки.

— А больше ничего бабушка не сказала? — осведомился Егор.

— Больше ничего.

— Жаль.

— Что делать, что делать…

— А каков будет тариф? — поинтересовался Егор. — Хорошо бы почасовой…

— Мне кажется, это слишком, молодой человек. Все-таки у нас не заграница, мы идем своим путем…

— Но…

— Да! И вы — не из бюро Пинкертона…

— Ну, хорошо, мы еще вернемся к это вопросу, — скисшим голосом согласился Ладушкин. — Кроме того, мне понадобится установить кое-какое специфическое оборудование, — как можно бодрее постарался продолжить он.

— Какое «кое-какое»?

— Ну, нарушающее неприкосновенность частной жизни.

— Не вопрос.

— Вопрос все-таки существует, поскольку у нашего агентства такого нет. Аппаратуру нужно будет приобрести.

— Вот как? Ну надо же! — Хованский недовольно хмыкнул. — Полагаю, это широко распространенная сейчас практика… Давеча хирург говорит: «У нас золотые руки, мы сделаем вам эту операцию — только надо купить необходимое оборудование!» Тысяч эдак на пять. Долларов! Ну и еще заплатить им за саму операцию — раза в два поболее, между прочим, чем просят их коллеги в Швейцарии. А уж руки у них золотые…

— Ну, таковы особенности текущего экономического момента, — еще более скисшим голосом заметил Ладушкин: депутат, по его наблюдениям, явно не собирался швырять деньгами. Совсем напротив…

— Выходит, молодой человек, и детективы туда же, вслед за хирургами? Руки-ноги у вас, надо полагать, золотые, а цифровых камер нет? Вы что же, в подзорную трубу за своими клиентами наблюдаете?

Ладушкин воздержался от комментариев. Прайс-лист у него уже был заготовлен.

Он протянул его депутату.

И они еще некоторое время совещались, выбирая то, что нужно «для дела» и что было депутату по карману.

Увы, возможности этого кармана не поражали воображение… О «цифровичках» и речи не шло. Кроме того, «скупой рыцарь» решил сэкономить не только на качестве, но и на количестве. Камеры решено было установить только в двух точках.

* * *

— Генриетта, твоим предком был сумасшедший немецкий лавочник — рыжий сумасшедший лавочник! Знаешь, такая лавка, где все вперемешку: кофе, мука, колониальные товары, хлопчатобумажные носки, леденцы, лакричные пастилки и пряники, от которых не откусишь… — ругался на жену Ладушкин. — Вот такой же у нас порядок в доме!

Егор уже минут сорок пытался отыскать в собственной квартире внезапно понадобившиеся ему дамские журналы, которые обычно читала его жена.

Журналы никак не находились. Ладушкин был раздражен. А ядовитый пассаж в сторону предков Генриетты, по всей видимости, был вызван тем, что Гоша явно находился еще под впечатлением посещения депутата и разговоров в его приемной о родословных.

Наконец Гоша нашел эти журналы.

Полистал глянцевые страницы… И довольно хмыкнул.

Проект, предпринятый редакцией дамского журнала, назывался «В мире прекрасного».

Суть проекта состояла в том, что какую-нибудь известную даму — политика, бизнес-вумен, актрису или телеведущую (или жену политика, предпринимателя, телеведущего) — помещали в «мир прекрасного».

Дизайнеры и фотографы брали сюжет некоего живописного шедевра. Например, картину Репина… И с помощью соответствующего костюма, грима и фона придавали даме сходство с персонажем этого полотна.

Ну, выбирали, естественно, что-нибудь пособлазнительнее, не «Бурлаки на Волге» и не боярыню Морозову в санях, понятное дело…

Раз на раз не приходилось: некоторые из дам при таком перевоплощении становились еще красивее; некоторые, впрочем, выглядели на редкость глупо.

Так вот, по словам Хованского, его супруга Инара Хованская приняла в этом проекте участие. Непосредственное участие.

И вправду, пролистав наскоро несколько журнальчиков, среди многих известных благодаря телевидению лиц Ладушкин обнаружил наконец и столь интересующую его Инару Оскаровну Хованскую.

— Однако… — Ладушкин снова удовлетворенно хмыкнул, рассматривая на глянцевой странице журнала «портрет императрицы Жозефины из собрания Лувра».

Вот под эту самую Жозефину и «косила» на картинке в журнале жена депутата…

— Откровенное платьице, ничего не скажешь! — с чувством глубокого удовлетворения отметил детектив агентства «Неверные супруги».

Ладушкин, конечно, готов был признать, что ничего не понимает в изобразительном искусстве. Может, оно, конечно, так и надо, так и полагается… Вон ведь, пол-Эрмитажа такими картинами увешано, что ребенка с собой туда не возьмешь! Раньше-то эти картины короли и герцоги для своих спален заказывали, а теперь, понимаешь, школьников на экскурсии водят!

Но все же… Все же… Могла бы Инара Оскаровна Хованская выбрать шедевр для подражания и поскромнее. Не с таким откровенным декольте. Все-таки она хоть и похожа, но не императрица, а жена простого депутата от Ямало-Ненецкого автономного округа… или, дай бог памяти, откуда его там избрали, этого Хованского… А вырядилась! Вся красота наружу… Детям до шестнадцати не рекомендуется!

«Похоже, подозрения депутата, — рассуждал Ладушкин, — могли оказаться не беспочвенными!»

Вообще, начало работы над этим заказом обещало быть удачным… Так, среди фамилий людей, указанных в журнале и работающих над проектом «В мире прекрасного»: фотографов, дизайнеров и прочих, — Ладушкин неожиданно обнаружил одну свою знакомую. Эта женщина пользовалась когда-то его услугами детектива.

И Ладушкин быстренько созвонился…

И снова везение. Эта Гошина знакомая, женщина-дизайнер, участвовавшая в проекте, была сама любезность и встретиться с Ладушкиным не отказалась.

* * *

— Она что же, эта Инара Хованская, сама себе такой шедевр выбрала для подражания? — несколько смущенно поинтересовался при встрече Гоша у своей знакомой. — Или вы посоветовали?

— Шедевр? Вы имеете в виду «Жозефину» кисти Прюдона?

— Именно. Откровенное платьице! — прокомментировал Егор поразивший его воображение наряд.

— Ну, в общем, да… — согласилась дизайнер. — Не костюм для офиса, прямо скажем. Впрочем, это еще что… Она сначала вообще требовала «Венеру с зеркалом». С трудом отговорили.

— А что эта Венера… Она что? У нее какое «платьице»?

— Вы что, не помните «Венеру с зеркалом»? — изумленно уставилась на Ладушкина его собеседница.

— Да чего-то… это… того… — смутился Ладушкин. — Подзабыл немножко.

— Вы, наверное, равнодушны к испанцам? — догадалась дизайнер. — Или, может быть, недолюбливаете Веласкеса?

— Во-во! Точно… — обрадовался Ладушкин подсказке. — Именно. К испанцам я совершенно, надо признаться, равнодушен.

— Понимаете, ей говорят, этой Хованской: это все-таки будет чересчур смело! «Венера с зеркалом»! Слишком смело. А она говорит: вы убедитесь, будет умопомрачительное сходство. Я, говорит, выдержу это сравнение! Это, говорит, будет безусловная победа.

В отделе «Альбомы по искусству» книжного магазина на Новом Арбате Ладушкин выбрал самую нестервозную на вид девушку-продавца и начал методично ее изводить, требуя один за другим альбомы с репродукциями и аккуратно их пролистывая.

«Испанцы, значит… — бормотал он. — Посмотрим, какие это испанцы…»

«Венеру с зеркалом» он действительно обнаружил в альбоме «Веласкес».

Перевернул тяжелый глянцевый лист репродукции и ахнул.

Вот это да!

Какое там платьице… Жена депутата Хованского и вправду мечтала о необычайно смелом проекте. Мало сказать — рискованном…

Да у этой Венеры, кроме зеркала, вообще ничего больше не было!

Однако… Если Инара Оскаровна и впрямь утверждала, что выдержит сравнение с этой Венерой… Что же получается?

Гоша озадаченно вернул продавцу альбом репродукций.

Кажется, можно было смело констатировать, что Ладушкину достался в качестве объекта слежки абсолютно уникальный экземпляр женкой породы. Ибо на картине была, без преувеличения, самая красивая женская спина, которую Ладушкину доводилось видеть.

«Надо все-таки будет как-нибудь походить по этим эрмитажам и луврам, — думал Гоша, выходя из книжного магазина. — Или… где она там висит, эта Венера? В Лондонской национальной галерее? Видать, там немало интересного, в этой галерее…»

* * *

«Бойся, детектив, бурного удачного начала! Вслед за ним обычно следует разочарование», — кисло думал спустя неделю Егор.

Добыча, по всей видимости, показалась ему легкой только на первый взгляд.

На деле женщина, собиравшаяся предстать взорам общественности в позе Венеры и вовсе без «платьица», даже и откровенного — исключительно лишь с зеркалом! — в реальной жизни не давала детективу агентства «Неверные супруги» Ладушкину никаких поводов для подозрений. Ни серьезных, ни несерьезных…

Видеозаписи, сделанные камерами в квартире Хованских, не дали вообще никаких результатов. Слежка — тоже.

«Да что ж такое?» — вздыхал разочарованно Егор.

День шел за днем…

А Инара Оскаровна Хованская качалась без устали на тренажерах в фитнес-клубе, плескалась в бассейнах, шопинговала — тоже без устали, ела японские супчики в ресторанах, и никаких — никаких! — пороков не проявляла. Что могло бы безусловно порадовать какого-нибудь миссионера секты «Здоровый образ жизни — путь к блаженству», но никак не детектива агентства «Неверные супруги», зарабатывающего на хлеб именно на людских слабостях и недостатках.

Вновь и вновь: фитнес-клуб, бассейн, супчики, бутики — и ничего достойного Гошиного внимания.

«Может, она алкоголичка, давшая зарок? — уныло думал Ладушкин. — Или нимфоманка, принявшая обет воздержания? Тогда надо немного подождать… постеречь, последить…»

Ибо, основываясь на опыте своих наблюдений за людьми, страдающими вредными привычками, Гоша не знал никого правильнее и праведнее алкоголиков, давших зарок больше не пить… Сравнить их можно было только со спортсменами, готовящимися к Олимпиаде.

Однако вся эта праведность была лишь делом времени.

Алкаши стоически неделями не брали в рот ни капли, терзая себя немыслимыми мучениями. И все это для того, чтобы добраться до назначенного самим себе «дня икс» — «до первого февраля в рот ни капли!» — и сорваться!

Вообще, сталкиваясь с таким вот сверхправильным, как у Хованской, образом жизни, Ладушкин всегда подозревал, что это лишь ширма, за которой что-то кроется.

Часто это «что-то» скрывает от себя даже сам праведник, пытающийся вытеснить таким образом — бассейнами и спортзалами — из жизни какой-то свой порок.

«Ну ладно… — думал Егор. — Допустим, бывает и так: объект оказывается чист, а подозрения заказчика беспочвенны. Но чтобы с уверенностью отрапортовать заказчику, что дело обстоит именно так, у детектива должна быть ясная, четкая картина жизни объекта: где он бывает, с кем бывает, чем занимается. Должны быть бесспорные доказательства невиновности. Или виновности».

Ничего такого у Ладушкина и в помине не было. Ни уверенности, ни доказательств.

Проблема состояла в том, что об Инаре Оскаровне, супруге депутата Хованского, оказалось невозможным собрать сведения о том, что за жизнь она ведет: Ладушкин знал на текущий момент немногим больше, чем в тот день, когда впервые ее увидел.

Более того… Было отчего-то у Гоши ощущение, что для него разыгрывается какой-то спектакль.

Эх, если бы Ладушкин только знал, какие это пустяки по сравнению с тем, что его ожидает, он вернул бы депутату Хованскому его скромный долларовый задаток, уволился из своего агентства «Неверные супруги» и пошел торговать с лотка макаронами.

Увы, он этого не сделал.

* * *

— Ну как наши успехи, молодой человек? — поинтересовался Хованский с такой интонацией, что было понятно: надежда на то, что детектив Ладушкин способен на успехи, у депутата уже умерла.

— Пока ничего.

— Пока? — иронически приподнял бровь Федор Федорович. — Ну-ну, молодой человек…

— Понимаете, Федор Федорович, я рассчитываю…

— Вот что! — Хованский хлопнул ладонью по зеленому сукну своего письменного стола. — Завтра я уезжаю по делам. На несколько дней. Вернусь — подведем итоги. Так что будьте готовы к серьезному отчету. Я не позволю вам водить меня за нос, вешать мне на уши лапшу и попусту тратить мои деньги. Мне нужен результат.

Озадаченный этим грядущим подведением итогов, Ладушкин вышел от Хованского и задумчиво направил свой путь к японскому ресторану на Ямской. Знакомый с образом жизни мадам Хованской, он уже знал, что в это время дня она обычно вкушает крайне полезный для здоровья супчик из водорослей… Мисо.

На этот раз Инара Оскаровна вкушала его не одна.

И это обещало Ладушкину в его безнадежной слежке за ускользающей мадам, может быть, какой-то новый поворот, хотя ее визави за ресторанным столом была всего-навсего дама. Ну да чего не бывает в этой жизни?! Работа детектива приучила Гошу если не ко всему, то ко многому.

Когда дамы вышли из ресторана и сели в машину, Ладушкин направился за ними.

Квартира депутата Хованского находилась в хорошо благоустроенном «загоне» на улице Молодцова. Такие «острова везения», отгороженные от близлежащих микрорайонов массовой застройки крепкими и очень высокими заборами, появились в последние годы и в конце Ленинского проспекта, и во многих других районах Москвы.

Предполагалось, что на таком отдельно взятом и оборудованном для жизни «новых русских» острове есть все, что нужно для этой жизни — магазины, рестораны, химчистки, даже стоматология… Инфраструктура, короче.

А на входе, у ворот, ведущих в этот бастион новой жизни, дежурила охрана.

Обычно Егор сопровождал мадам Хованскую лишь до этих самых ворот. В квартире наблюдение, по его замыслу, брали на себя видеокамеры. Если же прежде Ладушкин и проникал за эти ворота — то с помощью Хованского.

Теперь ему предстояло сделать это самостоятельно.

Ладушкин притормозил около охранника, опустил стекло машины и взялся за щеку:

— Стоматология… это куда? Направо?

— Налево… — буркнул охранник. — Вон в той башне. На первом этаже…

Гоша рассчитал верно. Поскольку все эти «острова счастья» были полузаселены из-за немыслимой дороговизны квадратных метров, то расположенные тут «чудеса сервиса» — кабинеты массажа, рестораны и прочее — пустовали. И их работники рады были любым пришельцам извне, готовым заплатить за их якобы высокого качества услуги.

Итак, Ладушкин беспрепятственно проследовал на территорию загона для богатых и успел увидеть, как Инара и ее спутница выходят из машины и заходят в дом.

На следующий день, убедившись, что Инара, как обычно во второй половине дня, отправилась «в Москву» — жители здешних мест так и говорили: «поехать в Москву» — шопинговать, Ладушкин, пользуясь тем, что у ворот стоял другой охранник, проделал старый трюк со стоматологией и поднялся в квартиру Хованских. Просмотрел пленку.

Сказать, что он был удивлен, означало не сказать ничего.

Ведь давеча Ладушкин был абсолютно уверен, что вчера спутница Инары заходила вместе с ней в дом и была в квартире Хованских.

Но на пленке ее не было. Камеры зафиксировали грациозные движения самой Инары Оскаровны… Но, кроме нее, на пленке не было больше никого.

Может быть, это была соседка, которую Инара просто подвозила? И она поднялась не в квартиру Хованских, а в другую?

В этом подъезде заселены были еще несколько квартир. Остальные пустовали. Жилплощадь в чудесном загоне не многим была по карману.

И Ладушкин решил подняться этажом выше и повыяснять немного насчет таинственной и не поддающейся фиксированию на пленке спутницы Хованской.

Это было бы, конечно, очень неосторожно с его стороны.

Но загадка требовала разрешения. Возможно, здесь и скрывался ответ, отчего все усилия Ладушкина получить информацию об Инаре Оскаровне шли прахом.

К счастью, сработали чутье и привычка. Прежде чем принимать это решение, Егор выглянул в окно и увидел — очень вовремя! — что к дому подъезжает машина хозяйки. И, удивленный неурочным возращением домой «объекта», Ладушкин поспешил квартиру Хованских покинуть.

К счастью, они с объектом удачно разминулись.

Крайне интересным было и то, что, когда Гоша покидал «остров», возле ворот его вдруг тормознули.

Ладушкин попробовал вякнуть что-то, держась за щеку, про зубного врача… Но давешний, равнодушно пропускавший его секьюрити теперь мрачно, без всяких намеков на сочувствие уставился на Ладушкина:

— В следующий раз, если еще тут появишься… Я тебе лично все зубы пересчитаю. Никакой стоматолог больше не понадобится.

— О’кей… — покладисто согласился Гоша и дал по газам.

Отныне дорога на «остров везения» была для него закрыта.

Случился еще один облом в его безуспешной пока сыщицкой деятельности.

Однако то, что охрана у ворот так непонятно быстро его раскусила, еще больше встревожило Ладушкина.

Неужели охране уже позвонили некие обеспокоенные и бдительные соседи Хованских, заметившие, как он заходил в их квартиру?

То, что его расшифровала Инара Оскаровна, Гоша просто не допускал. Скучающей избалованной самочке такое было не по мозгам, не по силам. Не тот уровень. Не дотягивала.

Раскрыть Гошу было по силам только хорошему профессионалу.

И тем не менее у Ладушкина было ощущение, что он сражается со своим зеркальным отражением: наносит удар — и тут же получает зеркально отраженную плюху…

* * *

К счастью сыщика Ладушкина, на следующий день в «однообразных буднях» мадам Хованской — шопинг, бутики, парикмахерская, косметический салон, японский ресторан — снова наметилось разнообразие.

В полдень она неожиданно остановила машину на Олимпийском проспекте, возле офиса Люфтганзы.

Пользуясь тем, что его скромный облик Инаре Оскаровне неизвестен, Ладушкин вошел вслед за ней и, мгновенно оценив обстановку, постарался пристроиться как можно ближе. Сел к столу симпатичной блондинки, сотрудницы компании, и принялся, растягивая время, морочить ей голову, тем временем внимательно прислушиваясь к разговору, происходившему по соседству.

Ладушкин тянул и тянул время, задумчиво перелистывая записную книжку, словно определяясь со временем рейса, и мороча симпатичной блондинке голову. Зато ему было слышно каждое слово, произнесенное Инарой Хованской.

Речь шла о билете на рейс «Люфтганзы» на двадцать четвертое число.

Наконец Хованская вышла.

А Ладушкин еще задержался, отлично зная, что нагонит ее на очередном этапе своего «графика» — в ресторане или парикмахерской.

Он уже не боялся пропустить ничего «интересного». Жизнь Инары Хованской в Москве не таила никаких сюрпризов — он это чувствовал.

«Жареное» если и было, то, по-видимому, там, куда собиралась Инара.

Это Ладушкин чуял своим собачьим чутьем сыщика. Поэтому он задержался и — к удивлению блондинки, уже почти потерявшей терпение, — купил билет. На тот же рейс, что и Хованская.

Шенгенская мультивиза была необходимым атрибутом профессии Ладушкина. Объекты его внимания перемещались по миру легко и непринужденно. И такие расходы — Люфтганза и прочее — Ладушкин заранее обговаривал с заказчиком еще при заключении соглашения. Сделал он это предусмотрительно и на сей раз, хотя уломать скуповатого Федора Федоровича было ох как непросто.

Классическая легкость сборов описана еще Чейзом: пистолет, зубная щетка — и в путь! Из этого классического набора Ладушкин все-таки исключил оружие, слишком затрудняющее пересечение границы, и ограничился лишь зубной щеткой.

В общем, это было, если не считать гонораров, несомненным плюсом его работы — возможность путешествовать за счет заказчика.

Итак, выяснилось, что мадам Хованская явно не слишком соскучилась по мужу. Это было очевидно! Ситуация была — на простодушный, «домостроевский» взгляд Ладушкина! — просто вызывающая: муж в дом — она из дома.

Ведь именно двадцать четвертого вечером в Москву должен был вернуться Федор Федорович Хованский.

Надо сказать, что в душе Ладушкина, в соответствии с жизненными воззрениями которого жена просто обязана была встречать мужа с тапочками у порога и борщом на плите, такое поведение «объекта» задевало что-то личное.

«Ну и порядочки в этой ячейке общества!» — с искренним возмущением констатировал про себя детектив Ладушкин.

Он также с неудовольствием обнаружил, что у него явно просыпается личное отношение к этому делу, что для самого дела было совсем нехорошо.

Правда, такое вызывающее поведение мадам и ее внезапный отъезд за границу освобождали самого Ладушкина от крайне неприятного разговора с депутатом Хованским, который тот грозил устроить Гоше по возвращении из поездки. Разговора крайне неприятного, потому что Федор Федорович, как теперь стало окончательно ясно, был великим занудой и скрягой, а отрапортовать Гоше по-прежнему было не о чем.

Крайне озабоченный внезапными приготовлениями к отъезду мадам Хованской, Гоша решил созвониться с Федором Федоровичем.

Интересно, что сама Инара Оскаровна, по-видимому, даже не считала необходимым предупреждать супруга о своем путешествии и вообще ставить в известность о своих планах.

Ладушкин решил взять эту миссию на себя.

Кроме того, ему надо было поставить депутата в известность о своих собственных планах в связи с наметившейся перспективой.

— Москва ничего не дает, — сухо констатировал Егор в телефонном разговоре с Федором Федоровичем. — Я надеюсь, что-то прояснит заграница. Я должен лететь следом за вашей женой.

Депутат Хованский был краток:

— Ну что ж… Я согласен на эти расходы. Это ваш последний шанс, молодой человек.

Любопытно, что планы жены, о которых поставил его в известность Гоша, Федора Федоровича особенно не удивили.

* * *

«Не доверяй легкой удаче, детектив…»

Ладушкину стало так фартить, что он совершенно позабыл об этой своей профессиональной заповеди.

Судьба словно вознаграждала Гошу за недавние прежние разочарования…

По прибытии в город Кельн Инара Оскаровна времени своего даром терять не стала и, стало быть, и Гошиного времени, к счастью, понапрасну не тратила.

Ладушкин, поселившийся с ней в одном отеле — номера почти рядом, — был вполне вознагражден за прежние разочарования скоростью развивающихся событий.

Оставив чемоданы, Инара почти сразу — успела, наверно, лишь принять душ и переодеться — покинула номер.

Чуть пройдясь, словно для проформы, по магазинам и ничего не купив, она уселась за столиком кафе напротив собора.

Понятно было одно: красота Кельнского собора ее не интересовала совершенно.

Хованская, явно скучая и равнодушно оглядывая фланирующую мимо толпу, выпила чаю со льдом. Точнее, чуть отпила…

Расплатилась и встала из-за стола.

Ненадолго Ладушкин, который все это время неотступно шел следом, встревожился, поскольку после кафе Инара вдруг неожиданно нырнула в здание вокзала. Это было опасно. В проходном насквозь многолюдном здании Кельнского вокзала от слежки было уйти легче легкого…

Но ничего такого не случилось. Инара прошла его насквозь и вдруг, словно передумав и переменив планы, вышла на улицу. Постояла на тротуаре, чуть задумавшись, и взяла такси.

Ладушкин, понятно, сделал то же самое.

В машине Гоша снова немного занервничал. Его таксист, пожилой турок, страдающий насморком, все время отвлекался, доставая бумажные носовые платки, и Ладушкин боялся, что такси с Хованской, следующее впереди, оторвется.

Однако ничего такого опять не случилось — они не потеряли Инару из виду.

Путешествие длилось минут пятнадцать, не больше.

И труды Гоши, его тревоги были вознаграждены.

Более чем…

Гоша просто не верил своим глазам!

Ибо такси Хованской вдруг остановилось возле знаменитого на всю Европу здания… Ведь достопримечательностью славного города Кельна, как известно, был не только его знаменитый собор.

Не менее знаменитый кельнский бордель, возле которого притормозило такси Инары Оскаровны, по праву считался самым большим и современным по качеству услуг заведением подобного рода! Если не во всем мире, то уж в Европе точно… Да, самым большим. Девять тысяч квадратных метров. Не просто бордель. А супербордель.

Мадам, как Ладушкин уже понял, очевидно, любила размах во всем.

И все же Гоша просто не верил своим глазам…

Может быть, это все-таки лишь осмотр достопримечательностей? Полюбуется и уедет?

Но Хованская расплатилась, отпустила такси и…

И вошла в здание борделя.

Легко и непринужденно, кстати сказать… Как к себе домой или, простите, как к себе на работу.

«Вот это да!» Все-таки ко всему привыкший Ладушкин был в некотором роде потрясен.

И вошел следом.

А что делать? Гоша просто вынужден был не отставать.

* * *

— Всех ведь не упомнишь… — чуть зевнув, заметила доставшаяся Ладушкину русская — именно это он заказал! — девушка Даша.

Мучительно морща не привыкший к умственному напряжению лобик, Дашенька всерьез задумалась над вопросом Ладушкина.

Девушек, конечно, в суперкомплексе было много… Всех и правда не упомнишь. Все-таки девять тысяч квадратных метров — не шутка… Крупнейшее на континенте заведение подобного рода!

Но русские русских все же примечали.

И Дашенька вспомнила!

Тем более что Инару Оскаровну трудно было забыть или не заметить. Мало того что она относилась к числу женщин, безусловно, останавливающих на себе внимание, Инара Оскаровна, конечно же, отличалась от безыскусных шлюшек «комплекса», как райская птица от обитательниц курятника.

Разумеется, здесь, «на работе», мадам называла себя не Инарой Оскаровной Хованской.

Но Хованская — она и в борделе Хованская.

Породу никуда не спрячешь, не скроешь.

Голубая кровь — это вам не хухры-мухры! Все-таки когда через Наримонта и Патрикия напрямую к великому князю Гедимину родословная восходит — это вам не кот начхал.

И похожая на падшего ангелочка Даша мадам Хованскую припомнила.

— Да-да… — закивала Дашенька. — Она тут у нас, кажется, время от времени работает. Прямо княгиня, а не женщина.

— Ты точно знаешь? — недоверчиво переспросил Ладушкин.

«Хотя чему удивляться… — подумал он. — В отделении для «вип»-обслуживания, среди позолоченных ампирных стульчиков здесь, как говорят, были такие дамы — любой княгине фору дадут!»

Это была очередная удача Ладушкина: трудолюбивая девушка Даша из суперборделя не отказалась поделиться информацией, интересовавшей ее соотечественника.

Как выяснилось из разговора с Дашенькой, хоть Инара и обедала иногда вместе с другими девушками в столовой для сотрудников комплекса, обмануть своей демократичностью кого-либо мадам Хованской было трудно.

— Да у нее на лбу написано, что деньги ей не нужны, — вздохнула завистливо Дашенька. — В общем, для нее это не работа.

— А что же?

— Ну, как вам сказать…

— Хобби это у нее, что ли, такое? — уточнил Ладушкин.

— Ну, не знаю… — задумался падший ангелочек. — Может, и хобби. В общем, для души.

«Значит, вот оно как! — подвел итоги Ладушкин, покидая бордель. — Дневная красавица! Вот какое хобби оказывается у нашей скучающей красавицы. Вот оно как… Для души, стало быть!»

* * *

Стулья в этой уютной кельнской кондитерской были обиты полосатым штофом. На стене, прямо над столом, за которым устроился Ладушкин, висел диплом в рамочке. «Кажется, что-то про образцовое обслуживание…» — с трудом перевел с немецкого Гоша. Это был диплом, из которого явствовало, что с тысяча восемьсот шестьдесят пятого года точно так же были расставлены в этой кондитерской эти стулья, обитые штофом; так же вился парок над кофейниками, позвякивали мелодично серебряные подносики… И то же было за соседним столом шуршанье разворачиваемой господином хорошим утренней газеты; и приглушенное воркование дам; и запах кофе, и эти тающие во рту булочки.

Все так оно и было тут последние, простите-извините, сто пятьдесят лет… Ну, может, с некоторым небольшим перерывом на пару недель весной сорок пятого.

Может, даже та же птичка в клетке, или уж точно ее бабушка, так же успокоительно чирикала, как и сейчас, наблюдая, как Гоша наклоняет серебряный кофейничек…

Вот в чем секрет приятной жизни — не надо делать долгих перерывов в нормальном человеческом существовании, чтобы не успеть от него напрочь отвыкнуть.

Гоша ел. Пил. Млел… Короче, заслуженно отдыхал.

Дело в том, что Инара Хованская уже улетела домой, в Москву.

А Ладушкин остался еще на денек.

Он отпустил «объект» со спокойной совестью. Ему все было ясно. И он имел право на заслуженный отдых.

Мадам Хованская «отдохнула» — пусть теперь летит себе…

А он еще погуляет по Кельну.

А уж завтра вернется в Москву. Там его теперь ждет только приятное — расплата за сделанную работу. Гонорар.

И, откушавши в уютной кондитерской кофею, Ладушкин позвонил в Москву депутату Федору Хованскому, чтобы сразу договориться о встрече.

— Есть очень интересная информация, — предупредил он.

Он не сомневался, что теперь депутат будет ждать его с нетерпением.

Ладушкин еще не встречал заказчика, который откладывал бы встречу с ним, услышав такую фразу.

— Завтра, как прилетишь, сразу позвони… Прямо из аэропорта, — после короткой паузы, явно сдерживая волнение, заметил Хованский. — Договоримся.

* * *

«Жизнь — как сообщающиеся сосуды: одному полегчало — пошла светлая полоса; зато у другого — тут же дерьма прибавилось!» С таким вот умозаключением в Москве, в своей новехонькой квартире на улице Молодцова, депутат Федор Федорович Хованский отложил телефонную трубку и, охая, взялся за поясницу.

Это было невыносимо… С утра депутата Хованского прихватил жуткий, просто жуткий радикулит. А теперь вот еще этот сыщик таким радостным голосом позвонил! Ясно, что готовится вылить на него ушат помоев — что-то раскопал гадкое, судя по всему… Связанное с Инаркой… Как сердце чуяло у Федора Федоровича!.. Вот дура-то, дура… И ведь плюет в колодец, из которого ей пить. Режет без ножа… Да он же для нее, для Инарки, — курица, которая золотые яйца несет! Что — золотые… Бриллиантовые! А она, паршивка, что себе позволяет?! Права была бабушка Елизавета Григорьевна — не зря приснилась…

А работы между тем невпроворот, и ничто не терпит отлагательства.

Хованский заглянул в ежедневник, сверяя память с записями. Вычеркнул все, что еще можно было помариновать, оставил самое безотлагательное.

Из-за своего ужасного мучительного радикулита самые безотлагательные, назначенные на этот день встречи Федор Федорович решил провести дома.

Во-первых, нефтяная компания «Наоко». Это откладывать никак нельзя…

Во-вторых, кое-что связанное с новыми финансовыми поступлениями… В-третьих, еще старик… Старика надо перенести на другой день… Но не получится! И вообще, хорошо бы от него поскорее отвязаться. Ладно… Что еще? Пожалуй, еще вот это… Дело тоже крайне неприятное; не столь, правда, существенное, как «Наоко», но тем более стоит решить его безотлагательно и кардинально. Причем действовать он, Федор Федорович, будет хирургически, очень решительно. Нечего тянуть и миндальничать!

Ну, пожалуй, еще один-два пунктика из списка намеченных встреч можно и не вычеркивать — авось выдюжит… И хватит, достаточно…

А потом, после приема посетителей, он позволит себе хорошенько отдохнуть, отоспаться… Потому что завтра, как вернется этот сыщик Ладушкин со скандальной информацией, которую, судя по всему, ему удалось-таки накопать, Федору Федоровичу понадобится много нервов. Ведь его жена — еще та штучка… Уж кому это и знать, как не ему! Сладить с ней будет непросто.

Но он всех выведет на чистую воду…

Всех!

* * *

Мобильный Хованского не отвечал. В Думе его тоже не было.

Это несколько притормозило Ладушкина, настроенного на итоговый разговор с заказчиком.

И, умеряя пыл, вызванный близким получением гонорара, Ладушкин все-таки поехал из аэропорта домой, а не к Федору Федоровичу, как рассчитывал.

Его рыжекудрой жены Генриетты и столь же рыжекудрой дочки Брони, по которым, надо сказать, он уже изрядно соскучился, дома не было.

Гоша включил телевизор погромче и пошел в ванную. Там, на пороге ванной комнаты, его и настигли двухчасовые новости на НТВ. Коротко сообщалось об очередном заказном убийстве. «Вчера вечером депутат Хованский был обнаружен мертвым у себя в квартире. Версия правоохранительных органов: отравление. По словам супруги депутата…»

Ошарашенно прослушав сие сообщение, Гоша почти автоматически — ибо находился практически в состоянии ступора — выключил телевизор. Никогда еще прежде Ладушкин не бывал так удивлен. Никогда.

Похороны состоялись через три дня.

«Курица», которая уже ни для кого не сможет нести золотые яйца, лежала в тысячедолларовом гробу.

Очевидно, имиджмейкеры депутата не оставили своими заботами и покойника. Окладистая черная борода прилежно расчесана. Подбородок, как и при жизни, заносчиво вздернут. Казалось, Федор Федорович Хованский вот-вот приподнимется на своем смертном ложе и въедливо, как при жизни, поинтересуется у Ладушкина: «Ну тек-с, господин детектив, и каковы наши успехи?»

«Каковы наши успехи? — уныло думал Ладушкин. — Да коту под хвост! Многонедельная сложная неприятная работа — мало сказать неприятная, до омерзения противная! — и все коту под хвост». Теперь у Ладушкина будет «ноль калорий»! Зубы на полку… Нужно платить за дорогущий частный лицей, в который записали дочку… А где взять?! И вообще… Как жить без денег, еще никто не придумал. А гонорар, на который Ладушкин так рассчитывал, увы, с кого его теперь получишь?!

Увы, увы… Ладушкин еще не знал, что скоро, буквально через полчаса, эти «ужасные неприятности» покажутся ему мизерными и просто не заслуживающими внимания.

В веренице «прощающихся» Гоша прошел мимо гроба.

Здесь — это он отметил для себя просто по автоматической привычке все отмечать — среди «прощающихся» явно обозначались две группы. Коллеги-депутаты и «голубая кровь», соратники Хованского по Дворянскому союзу, потомки славных родов.

Отличить их можно было довольно легко. Одежда, облик… У потомков, что называется, все «бедненько, но чистенько». Не то что у слуг народа. У этих-то на ручках часики — равные по цене бюджетам малых городов России.

Да и держались «дворяне» подчеркнуто особняком.

Сильно ли скорбела вдова, понять было трудно. Шляпка у Инары Оскаровны была умопомрачительной красоты, но с вуалью, просто замечательно затеняющей лицо…

Наконец Ладушкин с облегчением вышел из «зала для прощаний».

Неподалеку стояла милицейская машина, на которую Гоша обратил внимание исключительно только по своей привычке на все обращать внимание. Просто отметил для себя: «стоит милицейская машина».

Поэтому, когда люди в милицейской форме подошли к нему и, осведомившись: «Ладушкин?» — пригласили его: «Пройдемте», он поначалу ничего не понял.

Все же, уходя с милиционерами, Ладушкин успел оглянуться и заметить, как выходящая из «зала для прощаний» публика провожала его недоуменными взорами.

И вдруг Гоша поймал в толпе «прощающихся» чей-то пронзительный взгляд.

Их тех, что невозможно не почувствовать — и самым толстокожим кожу прожигает.

Кто так смотрел ему вслед?

Этого понять Гоша не успел.

Просто почувствовал взгляд — и, несмотря на все свое хладнокровие, вздрогнул от него, как от самых дурных предчувствий.

* * *

Все оказалось очень просто. И очень скверно.

Вдова Хованского, оказывается, подала заявление в милицию. И по месту жительства депутата Хованского в районном отделении милиции было уже возбуждено уголовное дело.

Это Гоше объяснили в машине, по дороге в отделение. И даже успели ознакомить с заявлением вдовы.

ВОТ ОНО, ЭТО ЗАЯВЛЕНИЕ:

«Выдающий себя за частного детектива гражданин Ладушкин Е.А. незаконным образом устанавливал в нашей квартире специальную записывающую аппаратуру. В частности, видеокамеры. Соответствующие пленки, сделанные этими видеокамерами, насколько мне известно, были изъяты милицией после смерти моего мужа, Ф. Ф. Хованского, из его сейфа. На одной из этих пленок — изображение гражданина Ладушкина при посещении им нашей квартиры. Что является бесспорным доказательством следующего моего утверждения:

Гражданин Ладушкин имел свободный доступ в нашу квартиру и, соответственно, имел возможность нанести на трубку телефонного аппарата, которым пользовался мой муж, неизвестное отравляющее вещество сильного мгновенного действия, что согласно экспертизе повлекло за собой смерть моего мужа.

Мотив, которым руководствовался при этом гражданин Ладушкин, на мой взгляд, — корысть. Из квартиры пропала большая сумма денег. Так как мой муж, безусловно, догадался бы, кто похитил эти деньги, гражданин Ладушкин поспешил его убить. Обворовав нас, он нанес на трубку телефонного аппарата яд.

Прошу обратить внимание на особую общественную значимость данного уголовного дела и отнестись к нему с особым вниманием.

С уважением

ИНАРА ХОВАНСКАЯ».

Ладушкин чуть не взвыл от ярости… От злости и досады на самого себя. Он представил свою глупую самодовольную физиономию в кадре… Две недели назад, установив в квартире Хованских камеру, он позировал, гримасничал перед ней, чтобы проверить качество записи.

Все пленки потом Гоша отдавал покойному депутату Хованскому. В том числе и эту. И теперь эти пленки извлечены на свет из глубины сейфа «покойного депутата»!

— Экспертиза действительно установила, что смерть Хованского наступила в результате контакта с отравляющим веществом, нанесенным на телефонную трубку, — объяснили Ладушкину в машине. — По свидетельству вдовы покойного Хованской Инары Оскаровны, вы имели доступ в их квартиру, нарушали неприкосновенность жилища.

— Но я частный детектив! — возмутился Ладушкин. — Я устанавливал в квартире покойного депутата Хованского специальную записывающую аппаратуру, в частности видеокамеры, как она утверждает, с его разрешения!

— Он может это подтвердить? — усмехнулся Гошин собеседник.

Гоша растерянно промолчал.

Ибо это была ловушка! Ловушка, созданию которой немало поспособствовал сам Ладушкин.

Во-первых, работа на Хованского — это была «левая» работа, «левый» заказ. Дело в том, что Гоша решил срубить наконец приличные деньги и очень не хотел делиться с агентством, под лицензией которого всегда работал. И, по сути, он взял этот «левый» заказ от Хованского, никого не поставив в своем агентстве в известность.

Не преодолел искушения… Бес попутал.

Все как-то сошлось разом… Дочке Броне надо было идти в школу, и они с Генриеттой выбрали частную, дорогую… А это страсть, ужас какие деньги, и к тому же вечный дамоклов меч… Каково это, когда ребенок привыкает к определенному образу жизни и обстановке, и его надо забирать из частного школьного «рая» и отдавать в муниципальный «ад»? И все потому, что папе нечем больше платить за обучение?

А ведь предупреждали их с Генриеттой умные люди: учтите, школа это надолго — лет на десять, и то если на второй год, конечно, не будет оставаться… Сейчас деньги есть, а потом неизвестно как сложится. И уж лучше ребенку совсем не знать, что такое хорошее, чем попробовать и лишиться.

В общем, Ладушкину позарез нужны были большие деньги, и он очень не хотел делиться с агентством.

Это удачно согласовывалось и с желанием самого заказчика, депутата Хованского, который как раз не хотел, во избежание огласки, иметь дело с агентством, а желал оговаривать свои делишки тет-а-тет, один на один, с Гошей.

Искушение была велико.

И вот теперь агентство, конечно, не станет прикрывать Ладушкина, выступать в его защиту и давать необходимые для его оправдания показания.

Получается, что Егор выступал в роли некоего странного частного лица… Поди докажи теперь, какие цели это лицо преследовало…

Получается, он действовал незаконно.

Более того, все его договоренности с Хованским были устными и строго конфиденциальными.

И то, что доступ в квартиру и установка камер были разрешены ему самим Хованским, подтвердить никто теперь не сможет.

Тот, кто мог бы подтвердить это, теперь в гробу, а с того света свидетельских показаний не получишь.

Ловушка захлопнулась.

Гоша молчал и обреченно смотрел из окошка милицейской машины на проплывающие мимо московские улицы…

Попасть в ловушку досадно, но попасть в собственную ловушку, расставленную тобой для другого… Засветиться на собственной камере! Да если об этом узнает кто-то из коллег или клиентов агентства, его сочтут профнепригодным! И поделом! Вот уж поистине остается только скрежетать зубами.

Ах Инара, ах ловкая бестия… Отомстила Гоше. Да как!

Избавилась от мужа, который собрался ее изобличить; унаследует теперь все его имущество, да еще и Ладушкина наказала!

Соответствующие пленки, сделанные установленными им же самим в квартире камерами, действительно уже изъяты из сейфа покойного депутата Хованского…

И ничего тут уже не изменишь.

В чем Ладушкин не сомневался ни секунды, так это в том, что Хованского отправила на тот свет сама проштрафившаяся супруга.

Именно Инара Оскаровна, конечно же, и отравила мужа этим самым неизвестным веществом… Ха-ха! Держите меня шестеро… неизвестно оно ей! Как же!

Теперь понятны ее спокойствие, ее самодовольство, ее — без всякого преувеличения — наглость…

Ладушкин вспомнил ее за столиком кафе рядом с Кельнским собором… На белом фарфоровом кофейнике — солнечные блики; солнечные блики — на ослепительно белой скатерти, на черной лаковой сумочке, на темном лаке ее маникюра… И тот ее странный блуждающий по сторонам взгляд исподлобья… Она не видела Ладушкина, но, конечно, тогда уже была уверена, что за ней следят… И этот взгляд был адресован ему, Ладушкину. Расшифровать его можно было без особых затруднений. «И не надейся, что я испугаюсь твоих улик и доказательств, наивный дурачок… Ты еще и не представляешь, глупый сыщик, какие сюрпризы тебя ожидают. Еще не вечер. И увидим, на чьей улице будет праздник!»

А Ладушкин, упоенный сделанным в Кельне открытием и близким окончанием слежки, не придал значения этому вызову… означающему, по сути, начало поединка не на жизнь, а на смерть.

Он не догадался, самонадеянный дурак, что она его расшифровала.

Он был так доволен, что поставил точку в слежке за «неверной супругой», и так уверен в бесспорности добытых улик, что не придал значения этому угрожающему взгляду.

И вот он… сюрприз!

Значит, и когда его уводили с похорон Хованского милиционеры… Тот торжествующий взгляд вослед… Тоже был взглядом Хованской?

Торжествовала победу?

Что ж, у нее были для этого все основания.

* * *

«Доставленный» Ладушкин, понурившись, сидел в коридоре отделения милиции… Вокруг царила обычная суета: кого-то привели, кого-то увели, что-то стали выяснять. Его сопровождающие о чем-то оживленно спорили с дежурным.

Ладушкин сидел на обшарпанном стуле, опустив голову, глядя оцепенело на шнурки своих очень хороших итальянских ботинок.

Через минуту у него отберут эти шнурки, думал он… А также ремень. Отведут в камеру… И он уже, по всей видимости, никогда оттуда не выйдет. Потому что никогда ничего не сумеет доказать.

С этими мыслями Ладушкин вдруг медленно и спокойно встал со стула. И не торопясь, сохраняя полное спокойствие, направился к выходу.

И вышел из отделения милиции на улицу.

Все произошло просто, как все гениальное. Он не делал резких движения, не вырывался. Он не бежал. Он просто встал и вышел.

Он сделал это неожиданно даже для самого себя, почти спонтанно, особенно не обдумывая… Но психологически это было рассчитано предельно верно.

Он не привлекал к себе внимания.

И никто не обратил на него внимания.

Каких-то несколько мгновений.

Он встал и вышел.

Потому что это были те последние пять минут в его жизни, в которые он мог еще что-то изменить.

Несколько минут, подаренных ему судьбой, зазор во времени.

Когда-то Аня Светлова рассказывала Ладушкину о тибетских магах, которые умеют превращаться в невидимок. Суть этого умения вовсе не волшебная и не в том, чтобы стать в действительности невидимым. Просто маги обладают умением, приближаясь, не возбуждать в живых существах никаких эмоций. Достигается это умение с помощью долгих занятий. Ведь человек беспрестанно видит множество предметов, но замечает очень немногие. Остальные не производят на него никакого впечатления. Все зависит от того, запоминается ли ему зрительный контакт или нет. Если нет — то получается, что предмет оказался для человека как бы невидимым. Что не противоречит обычному житейскому наблюдению: если вы не привлекаете к себе внимания, то вас почти и не замечают.

Возможно, что-то в этом духе и произошло с Ладушкиным.

Он ушел незамеченным. И растворился в толпе на людной шумной улице.

Все. Теперь он был изгой. Егор Ладушкин — человек вне закона.

Звучало это ужасно. Но что-то подсказывало Гоше, что он был прав, поступив таким образом. Человек, скрывающийся от правоохранительных органов… Что ж… Лучше так. Ведь в тюремной камере он был бы обречен. Там ему точно не доказать своей невиновности.

А на свободе у него оставался шанс. Слабый, но все-таки шанс.

Однако до чего же слабый это был шанс!

Все было против Ладушкина. Паспорта в Москве теперь проверяли на каждом шагу, даже у похожих на домохозяек пожилых женщин… Что уж тогда говорить о молодом накачанном мужчине?! С особым взглядом хорошо натасканного добермана.

Что было делать Ладушкину? Снять однокомнатную берлогу где-нибудь в Митине или Бутове?

И что дальше?! Ладушкин представил, как он будет сидеть взаперти в снятой им однокомнатной квартире в спальном районе, что вполне приближалось, по его представлениям, к заключению в одиночной камере.

Но и это небезопасно: случится в столице еще один какой-нибудь теракт — и участковые снова пойдут по квартирам, переписывая жильцов, выявляя незарегистрированных граждан. И вообще… Населению теперь внушалось, что сообщать куда следует о незнакомом человеке, выходящем из подъезда, есть долг гражданина.

Вынужденная бездеятельность, жизнь отдельно от семьи — сколько так можно продержаться? Год? Два? Ладушкин точно знал, что он не выдержит и месяца такой жизни.

Если бы не дочь и жена — Гоша ясно представил утопающую в слезах Генриетту! — он бы решил свою проблему разом. Просто взял бы эту Инару Оскаровну за ее блестящие одежонки и вытряс из нее истину.

А потом будь что будет!

Но ради семьи ему следовало поискать иной выход из ситуации…

Шереметьево было ему, увы, заказано. Мало шансов, что его не задержат на паспортном контроле, — ведь его, по всей видимости, уже ищут. Но даже если он успеет улететь, данные о том, что он за рубежом, найдут в компьютере — и его будут продолжать искать — теперь уже там, за границей.

Надо было срочно что-то придумывать…

Гоша откопал нужный телефон.

Ему нужна была срочная консультация с молодым человеком, по прозвищу Юрист, про которого было известно, что по крайней мере половину своего времени он проводит в Европе. При этом нимало не смущается, если ему отказывают в визе. Граница, конечно, была на замке, но не для таких людей, как Юрист.

Юрист в консультации не отказал. И за двадцать пять минут Гоша получил исчерпывающую информацию. Правда, к юриспруденции она никакого отношения не имела.

Теперь Ладушкину предстояло приобрести ваучер в Польшу и билет на поезд до Берлина. И вперед…

А впереди был Одер.

* * *

На последней перед границей станции Ладушкин упаковал вещи, переоделся в спортивную экипировку «Адидас» — конкретно в трусы и майку! — и, простившись со своими милыми попутчицами — «С богом!» — вышел из теплого уютного купе поезда Москва — Берлин. Перед уходом он, разумеется, дал девушкам-попутчицам последние наказы и наставления. Что называется, тщательно проинструктировал.

Итак, джоггинг… Бег трусцой!

Человек в адидасовских трусах, занимающийся бегом, — что может менее всего привлечь к себе внимание? Разве только летящая по небу птичка.

Ладушкин проводил взглядом ушедший поезд и, как и полагается заботящемуся о здоровье и внешности цивилизованному человеку, затрусил… в направлении Одера.

Над рекой стелился туман. И из-за этого она поначалу показалась Ладушкину угрожающе широкой… Ну, просто не река, а море.

К счастью, туман быстро таял. И когда он растворился окончательно, обнаружилось, что Одер не так велик, как могло показаться поначалу.

Юрист точно объяснил ему, где находится брод.

Когда-то Гошин дед переходил через Одер. Теперь его перешел Ладушкин.

Попутчицы не подвели Гошу. Он встретился с ними в назначенном месте, забрал вещи, переоделся.

Теперь его путь лежал в Париж.

Город, который, на взгляд Ладушкина, обладал необъяснимым свойством быть «своим» — родным, понятным и легким не только для парижанина, но и для чужестранца.

Глава 1

А Светловой Анне снился ребенок с темно-фиалковыми глазами. Такого цвета в жизни, конечно, не бывает, он может только присниться…

Проснувшись, она поняла, кого видела во сне. Это был ее ребенок. Ребенок, которого она ждала.

Последнее время Светлова все делала по правилам: принимала витамины, занималась специальной гимнастикой, подолгу смотрела на цветы и ни о чем плохом не думала.

Поэтому, когда позвонила Генриетта, рыжая, как огонь, жена Ладушкина, и из трубки полился поток словесной чепухи, торопливый и сумбурный, Светлова некоторое время держала трубку на приличном расстоянии от уха, опасаясь, чтобы этот бурный поток не нарушил ее покоя и сосредоточенности в счастливом ожидании ребенка.

Но трубка все булькала… И сквозь Генриеттины рыдания — впрочем, жена Гоши плакала так часто, что не всегда следовало придавать этому значение! — Анна уловила какие-то действительно серьезные вещи.

Речь шла о Ладушкине.

То, чего хотела от нее Генриетта, вряд ли было по силам женщине, находящейся в том положении, в котором в данный момент своей жизни находилась Светлова. Его еще называют «интересным»…

— Тихо, — предупредила Генриетту Аня.

— Хорошо. — Рыжая разом смолкла.

— Первое. Отныне и до того момента, как с Ладушкиным все утрясется, ты будешь говорить спокойно, не торопясь, по возможности обдумывая свои слова, и желательно вполголоса. Твои визги не должны волновать моего ребенка.

— Поняла.

— Потренируйся. И когда станет получаться, можешь ко мне приехать.

— Можно? — обрадовалась Генриетта.

— Второе. Давай обойдемся без твоего обычного словесного сумбура… Напиши на листе бумаги все, что хочешь мне сказать. Все, что знаешь от Ладушкина об этом деле. Самые главные детали. И не самые главные тоже.

— Хорошо…

— Выучи все наизусть. Ну вот… И приезжай. Расскажешь мне все подробно.

— А бумажку уничтожить — с собой не везти? — робко поинтересовалась рыжая. — Может, эту бумажку надо сжечь?

— Можешь съесть, если хочешь. Так обычно поступают настоящие разведчики и лица, находящиеся под следствием.

В ожидании Генриетты Аня приняла усиленную порцию витаминов и съела салат из тертой моркови и сметаны — средство, которое исстари считается очень полезным, если предстоят особо энергозатратные встречи и разговоры.

Кроме того, Светлова использовала некоторые приемы аутотренинга.

«Впрочем, вряд ли все это в состоянии нейтрализовать «эффект Генриетты», — вздохнув, обречено подумала Анна.

Однажды, некоторое время назад, в год «черного солнца», в жизни Светловой появился Гоша Ладушкин — сотрудник агентства «Неверные супруги», ставший ее помощником, партнером по бизнесу… называйте как хотите… Молодой человек с замечательным аппетитом и незыблемыми профессиональными правилами.

У Гоши, как и полагается классическому сыщику, их было несколько.

Так, он никогда не оставлял без последствий, если исчезало то, что должно было быть на месте.

На подозрительное движение и шорох — мгновенная реакция.

То, что убегает, следует догнать.

И чем быстрее убегает, тем незамедлительнее следует бросаться вдогонку.

(Можно было бы, конечно, сказать, что эти правила одобрил бы и любой доберман-пинчер… Но что делать… И сыщикам эти правила бывают крайне полезны. Сходство с доберманом-пинчером, может, и обидно, но неизбежно, особенно если на объяснения с окружающим миром времени совсем не остается.)

С Гошей Ладушкиным Светлова вместе выполняла в тот раз поручение одной женщины, пострадавшей от «черного солнца»…

Тогда же Светловой довелось познакомиться и с супругой Ладушкина, Генриеттой. Причем при столь специфических обстоятельствах, что одно только воспоминание об этом знакомстве сводило сейчас на нет полезное действие аутотренинга, витаминов и салата из моркови.

Светлова уже работала тогда некоторое время с Ладушкиным над «черным солнцем» и даже успела отправить «добермана-пинчера Гошу» в «служебную командировку», когда вдруг обратила внимание, что по городу за ней неотступно следует вишневая «девятка».

Когда машины плотно встали в пробке, Аня вышла из машины и, подойдя в вишневой «девятке», резко открыла дверь…

То, что она тогда увидела, менее всего было похоже на то, что она ожидала… А ожидала она в то время чего угодно. Но, как говорится, только не этого!

Из салона на нее с любопытством смотрели три чем-то родственно похожих существа…

Женщина в рыжих растрепанных локонах, такой же рыжий ребенок и не менее рыжая собака…

— Вы что-то хотите от меня? — все-таки, поборов изумление, поинтересовалась Светлова, ожидавшая увидеть неких злодеев, но никак не это, рыжей масти, забавное трио.

— Почему вы так решили?! — сделав фальшиво-изумленное лицо, поинтересовалась женщина в машине.

— Ну, вы просто уже минут сорок висите у меня на хвосте.

— Вы ошибаетесь.

— Хотим! — завопил ребенок. — Мы от вас хотим!

— И что же, интересно?

— Хотим знать, где наш папа!

— Папа?! — Светлова опешила.

— Да, папа! — прогнусавил ребенок…

— А кто ваш папа?

— Наш папа Гоша…

Это был нокаут!

Оказалось, что, кроме помощи в лице высококлассного сыщика Ладушкина, Анна получила дополнительные проблемы и изрядную головную боль… Мало того что у ее нового сотрудника Ладушкина был ненормальный аппетит и все их профессиональные попытки выстроить версии превращались в вечную готовку и кормление… Он еще оказался обременен немалым семейством! И вся эта рыжекудрая орава свалилась Светловой на голову.

— Понимаете, Гоша стал скрытен последнее время! У него какая-то новая работа! — вопила между тем рыжая супруга Ладушкина. — Он вдруг уехал, не объяснив куда! Я поняла, что это как-то связано с вами!

— Следили вы за ним, что ли?

— Ну, немножко!

Аня понимающе кивнула: жена детектива агентства «Неверные супруги» явно осведомлена была о том, что следует делать, когда поведение мужа вызывает подозрение… Девиз бдительных жен: «Лучше переусердствовать, чем недоусердствовать».

— Ну, и чего вы хотите от меня? — вздохнула Светлова.

— Хотим, чтобы вы нам все сказали! Когда Гоша вернется? Чем занимается?

— Попробую…

Светлова размышляла, как бы поэлегантнее увернуться от ответа на все эти многочисленные вопросы Гошиного семейства…

Между тем ребенок Ладушкина захотел пить, собака Ладушкина захотела пи-пи… Генриетта, жена Ладушкина, вообще, кажется, находилась в состоянии постоянной активности… Она производила впечатление женщины, которая постоянно хочет и пить, и «пи-пи», и быть в курсе всего, что происходит на свете. И все это одновременно… В конце каждой произнесенной фразы у этой женщины стоял восклицательный знак…

После пятнадцати минут общения с «рыжими» — кстати, в этом рыжем семействе Ладушкин был единственным брюнетом! — Светлова уже чувствовала, что безмерно устала…

Так в Анину жизнь вошла Генриетта. Супруга Гоши Ладушкина, хранительница его очага, ребенка и собаки. Огонь и вихрь, и вообще малость сумасшедшая женщина.

А потом было похищение Брони, дочки Генриетты… И Светлова девочку спасала. И еще много чего было…

Зато потом была мирная прекрасная пауза года в полтора, когда Аня не видела Генриетту вообще.

Слава богу, они раскрыли тогда с Ладушкиным дело о «черном солнце»…

И даже соучредили потом вместе агентство — этакое «Светлова энд Ладушкин». Дело в том, что Егор Ладушкин имел право на такую профессиональную деятельность — у него был диплом какой-то милицейской школы.

Но, в общем, дальше этого их сотрудничество не пошло. И агентство-то у них с Ладушкиным оказалось больше игрой в детективный бизнес, чем настоящим агентством.

И вообще, «агентство» — это громко сказано…

Заказы они с Гошей так ни разу и не брали. Сначала решили, что заниматься своим агентством будут от случая к случаю… То есть когда такой случай представится. И с условием, что «случай» этот будет, безусловно, заслуживающим внимания.

У Ладушкина-то основные заработки шли в другом месте. Он из года в год продолжал мучиться в своих «Неверных супругах». Основном месте работы, так сказать… Скучно, противно… зато стабильно. Вот уж поистине вечный бизнес — скорей земля перестанет вращаться, чем переведутся подозрительные мужья и жены и супружеские измены…

А с Аней детективное агентство Ладушкин соучредил, что называется «ради творчества». То есть вдруг появится что-то интересное. А они, мол, со Светловой — тут как тут, наготове. Имеют легитимное, как сейчас говорят, законное основание предложить клиенту свои услуги детективов.

Позже это «творчество» Анюте боком вышло — читайте роман «Эликсир вечной молодости».

В общем, в итоге агентство «Светлова энд Ладушкин», которое так и не приступило никогда к работе, принесло Светловой лишь много неприятностей и проблем, поскольку назвался груздем — полезай в кузов. Старая мудрость, никем еще не опровергнутая… Назвался частным сыщиком — отвечай за свои слова.

И Светловой пришлось довольно дорого за них отвечать, раскрывая страшную тайну «эликсира вечной молодости».

Впрочем, все это было уже в прошлом…

В настоящем оставался Гоша Ладушкин и его нынешние проблемы.

Дело в том, что, как отлично знала Светлова, еще не было случая, чтобы Ладушкину что-либо помешало исполнить эти свои знаменитые «правила»…

Он неизменно догонял, мгновенно реагировал, незамедлительно разыскивал — и находил! Хватал, боролся, не сдавался — и всегда в итоге побеждал.

И если теперь такой человек, как Ладушкин, попал в беду, то…

Светлова задумалась.

Это могло означать только одно: эта беда была действительно серьезной.

Похоже, его супруга Генриетта волновалась не напрасно.

Хотя, разумеется, всегда необходимо делать некоторые поправки, учитывая особые свойства этой удивительной рыжей женщины, которая теперь снова сидела перед Анной и, героически сдерживая рыдания, рассказывала, что же случилось с Ладушкиным.

— Генриетта, а как вы с Гошей общаетесь? — спросила под конец этого нелегкого разговора Аня.

— Ну как?! Как все люди сейчас общаются… Электронной почтой!

— Вот как… Тогда передайте ему это, пожалуйста. — Светлова написала на листочке свой электронный адрес. — Я тоже хочу с ним переписываться.

— Значит, согласна ему помогать? — обрадовалась Генриетта.

— Я еще ничего не сказала на этот счет, — строго заметила Светлова.

Она закрыла дверь за рыжей Генриеттой, проведшей это рандеву, надо было отдать ей должное, на редкость спокойно и достойно — с минимумом восклицательных знаков и совсем без истерик.

Вообще, справедливости ради стоило заметить: если Генриетта, вне всякого сомнения, принадлежала к числу людей, с которыми вечно «что-то случается» и которых окружающие из-за этого инстинктивно сторонятся… то сам Ладушкин, напротив, всегда производил впечатление человека, с которым ничего случиться не может вообще.

И вот случилось. И именно с ним.

В общем, жизнь любит поиграть в такие игры.

Возможно, таким образом она подает человеку знак, что пора ее, жизнь, менять и — меняться самому.

Конечно, Аня — формально — не ответила рыжей еще ни «да» ни «нет», но самой Светловой ответ, кажется, был уже ясен.

Увы, Светлова уже вовсю размышляла о деле Ладушкина.

* * *

Гоша Ладушкин не первый раз был в Париже.

Когда-то Гоша провел здесь несколько не самых худших в своей жизни месяцев — выучил французский язык, освоился. Он работал тогда охранником у одного русского бизнесмена.

Но тогда все было иначе. И сам Ладушкин был тогда другим. Тогда Гоша был денежным, удачливым, самоуверенным. И ему не приходило в голову наблюдать, например, в Дефансе закаты. У него находились в этом фешенебельном районе Парижа другие дела.

Во всяком случае, тогда зеркальные грани небоскребов Дефанса не напоминали ему воду лесного прудика, в котором он когда-то в детстве ловил плотвичек…

В том прудике так же, как сейчас в небоскребах, отражался закат. Он наполнял зеркальную поверхность розовым и зеленым цветом, а потом гас понемногу, растворялся, бледнел… И исчезал, как и все в этом мире, чему приходит срок.

Жизнь совершает круги, и в каждой точке, именуемой «нокаутом», когда человек становится снова на время неудачи маленьким, беспомощным и слабым, — он и вспоминает себя маленьким.

Теперь у Ладушкина впервые в жизни было столько времени — ему не надо было никого догонять… И на него вдруг напала не свойственная ему склонность к философствованию и чтению.

Кроме наблюдения за закатами в Дефансе, Ладушкин тратил теперь, например, немало времени на библиотеку Центра Помпиду, правда, «круг чтения» у него был довольно своеобразным.

Работа в агентстве «Неверные супруги» и прежде не прибавляла Ладушкину оптимизма в его воззрениях на то, «что есть женщина». Более того, чем больше он занимался своим специфическим сыском, тем более во всем искал скрытые пороки. Например, любит дама ухаживать за своей квартирой — делай вывод по Фрейду: это у нее скрытая тяга к эксгибиционизму так проявляется! Ей, значит, хочется танцевать обнаженной на столе. Но поскольку приличия и воспитание не позволяют, она до умопомрачения вылизывает свою квартиру и выставляет ее напоказ. Себя не смеет — так свою квартиру. Так утверждает Фрейд, и к такому же выводу стал склоняться вслед за великими и Гоша.

А в Париже Ладушкин, по настоящему увлекшийся чтением, нашел еще одного верного союзника в своих взглядах на женщину. Фразы «врожденная преступница» и тому подобные, которые обожал этот автор, просто озвучивали крик израненной Гошиной души.

«Случайная преступница», «преступница по страсти» и так далее… Все они были одним миром мазаны! А Инара Оскаровна… Эта и вовсе заслуживала очереди из «шмайссера»!

Исключение составляла его жена Генриетта, поскольку она была совсем дурочкой. А к юродивым отношение на Руси традиционно нежное: ибо какой с них спрос.

Аню Светлову Гоша отчего-то классифицировать не стал. Она стояла в его жизни особняком.

В общем, спасибо знаменитому Центру имени Жоржа Помпиду, предоставляющему бесплатно библиотеку, компьютеры и Интернет всем, кто в них нуждается! Ибо с франками у Ладушкина дело обстояло уж совсем плохо…

Конечно, Ладушкин знал, что энное количество его соотечественников давно научились жить здесь, на Западе, пользуясь и транспортом, и супермаркетами, и прочими необходимыми вещами для жизни бесплатно.

Дело в том, что все хитроумные средства защиты, которые западный человек придумывал, чтобы охранять свою собственность, были основаны на предположении, что покушающийся на собственность может сделать, что ему придет в голову…

Так вот, предположить, что может сделать человек, перешедший вброд Одер, западный собственник, разумеется, был не в состоянии.

Конечно, электроника срабатывала, когда некто брал в магазине дорогую бутылку вина и не ставил ее на место… Но что она, эта электроника, могла сделать, если вместо бутылки за шестьсот франков на место ставили бутылку за двадцать?

Но все это было не в характере Гоши. Он привык быть охотником, а не добычей. И статус воришки, которого в любой момент могут схватить за шиворот, его не устраивал.

Чем такая жизнь — лучше никакая.

День, когда Гоша перепрыгнул турникет, чтобы сэкономить восемь франков на метро, стал для Ладушкина Днем глобального решения.

Дело в том, что у него заканчивался срок действия заграничного паспорта.

Но, пока паспорт действовал, пока его имени не было еще в компьютере Интерпола, он мог еще принять здесь, в Париже, решение. Глобальное решение. Решение, переворачивающее всю его жизнь. Точнее, перечеркивающее всю предыдущую.

Нет, конечно, он не собирался прощаться с жизнью, выбрав для этого один из парижских мостов — покрасивее…

Но он мог попрощаться с прошлой жизнью.

Перестать быть Гошей Ладушкиным.

Он так устал от тупика, в который угодил… И к тому же решение, которое он готовился принять, манило его как магнит. Как неизведанное манит к себе авантюрного по складу человека.

* * *

Ответ, который получила Светлова из Парижа на свой бесхитростный вопрос — кого, собственно, сам Гоша числит в первых рядах подозреваемых? — поразил ее до глубины души.

Мало того, что получила Анна его из парижского Центра культуры имени Жоржа Помпиду, где, как оказалось, Гоша проводил теперь немало времени…

Мало того…

На очень простой вопрос: кто все-таки, на его взгляд, замочил депутата, уж ежели — поверим на слово старым друзьям — сам Гоша тут ни при чем? — Светловой был прислан без преувеличения полноценный трактат!

Можно было подумать, что писал его не «доберман-пинчер» Гоша, «друг пистолетов и погонь», а некий склонный к литературным экзерсисам неторопливый некто, покусывающий кончик гусиного пера и наблюдающий из окна своего кабинета процесс увядания природы в осеннем саду.

www.svetlova.ru

«Отравление — типично женское преступление, — писал Светловой этот новый, явно перерожденный Ладушкин. — Статистика всех времен и народов, если бы она существовала, неоспоримо доказывала: чаще всего женщина отправляет на тот свет ближних именно таким способом… Травит!

В прежние времен мужчины были умнее. Когда у древних галлов кто-то умирал и появлялось малейшее сомнение в том, что смерть была естественной, супругу сжигали вместе с умершим. Эта простая процедура была введена в обиход именно из-за того, что жены слишком часто травили своих мужей.

Знаменитые китайские колдуньи, обладающие секретом отправлять втихомолку людей к праотцам, основную клиентуру имели среди замужних женщин.

В Аравии приготовлением и продажей ядов занимались исключительно женщины.

В Риме во времена консульства Клавдия Марцелла и Тита Валерия был открыт заговор ста семидесяти патрицианок. Своими отравлениями они произвели среди мужей такое опустошение, что сначала заподозрили, что это эпидемия.

Античные авторы указывают на то, что знание ядов всегда было специальностью женщин.

Супружеская неверность и отравление супруга — обычно это два парных преступления — в Древнем Египте периодически принимали формы эпидемий.

Аня! — восклицал в конце послания Ладушкин. — В гостеприимной стране, где я сейчас нахожусь, всего пару столетий назад король вынужден был учредить особый трибунал, занимавшийся исключительно делами отравительниц».

Собственно, все эти литературные экзерсисы были лишь словесным обрамлением для одного-единственного имени, которое Ладушкин назвал в своем послании… Инара Оскаровна Хованская!

Так что, изучив еще раз крайне внимательно это неожиданное для Ладушкина, ярого противника «рассуждений», пространное послание в Интернете — кроме этой скудной информации, более ничего заслуживающего внимания, — Светлова без всякого дедуктивного метода пришла к заключению: на Ладушкина явно повлияла общедоступность парижских библиотек и наличие свободного времени.

Ладушкин, проводящий свои парижские дни в библиотеке Центра Жоржа Помпиду! Это было что-то принципиально новое…

Вывод из этого следовал только один: дела у Егора по-настоящему плохи. Давно замечено: философами людей, если уж они ими не родились, делают большие неприятности.

Более того… Не прошло и двух часов, как Светлова получила вдогонку продолжение на ту же тему:

www.svetlova.ru

«Женская преступность носит более циничный, жестокий, испорченный и ужасный характер, чем мужская.

Женщина сердится редко, но более метко, чем мужчина.

Страшна сила волн… пожирающего пламени, ужасна нищета, но страшнее всего женщина!

Всевозможные наказания не в состоянии воспрепятствовать этим женщинам нагромождать одни преступления на другие, и их испорченный ум гораздо находчивее в изобретении новых преступлений, чем суд в придумывании новых наказаний».

— Батюшки-светы… Страх-то какой! Какие уж тут витамины!.. — Светлова ошеломленно перечитывала распечатанные на принтере откровения Гоши Ладушкина, явно направленные в адрес вдовы депутата Хованского.

Ведь именно с этой женщиной, согласно уверениям Ладушкина, Анне и необходимо было встретиться.

«Ой-ешеньки… Страшна сила волн пожирающего пламени, ужасна нищета… но страшнее всего, оказывается, Инара Оскаровна Хованская…»

Ну, влипла, кажется, Светлова крепко…

И вот с этой-то подготовленной для нее Ладушкиным «теоретической базой» Светловой и предстоит отправиться на встречу с такой дамой? «Страшнее всего женщина»… Как там еще? Ага, «циничная, жестокая, испорченная и ужасная…». А что теперь с этим прикажете делать?!

На Анин взгляд, такой информации было маловато. Честно говоря, она ждала от Ладушкина не этих отвлеченных и дурацких рассуждений… Ей нужны были более существенные сведения по делу Ладушкина.

И Светловой пришлось, старательно заглушая в себе голос совести и благоразумия, предпринять некоторые действия.

…Самое неприятное, что, взявшись помогать Ладушкину, Светлова опять обманывала — самым подлым образом — надежды своего мужа… Петины надежды… Потому что, когда выяснилось, что она ждет ребенка, ее муж Петя Стариков, вздохнул с таким невероятным просветленным облегчением! Наверное, похожий вздох издают многие мужчины, и означает он примерно следующее: «Ну слава богу, теперь-то она наконец угомонится!»

И уйдет со своей идиотской работы, и будет сидеть дома, и умерит свою прыть… И вообще… будет посговорчивей.

Ведь ничто не делает женщину такой зависимой, как «интересное положение».

А в их с Петром случае это означало, что, уж обзаведясь животом, Светлова наконец-то бросит все эти криминальные загадки! И займется чем-то более подобающим для «женщины на сносях».

Сцена была ну просто как в рекламе масла «Олейна»… «Дорогой, у нас будет ребенок…» — «Ах, ах… Ну, все! Учусь готовить! Есть теперь будем только легкое и питательное…» Еще классик заметил, что все счастливые семьи счастливы одинаково… Очевидно, именно так, как в рекламе растительного масла. Впрочем, банальна и сладка сценка эта была только на посторонний взгляд. Потому что самим счастливым семьям на сходство с рекламой начхать: счастье банальным не бывает.

Петя даже сразу повез Аню в специальный магазин, где цены на одежду для беременных были такие, что впору вечерним туалетам, и накупил ей всего-всего… Хотя Светлова пока вполне могла обойтись еще и своим прежним гардеробом.

Но Пете, видно, хотелось поскорее приодеть жену в эти замечательные платьица со множеством складочек на животе — в надежде, очевидно, что женщине, нарядившейся в такое платье, просто больше не придет в голову палить из «Макарова» или разглядывать фотографии неопознанных трупов.

Хотя Анна еще тогда же, в магазине, подумала: спрятать в этих, ну, очень удобных, складочках небольшой пистолет — эдак калибра двадцать восьмого… — ну просто раз плюнуть.

И вот Светлова платьица эти прикупила, а сама…

А ведь Светлова была так рада своему «новому состоянию»! Они даже уговорились с Петром, что он в последний раз поедет в долгосрочную командировку. И то лишь потому, что он уже начальству это обещал… А когда Светлова перевалит на вторую половину своего срока — то все! Петя из дома больше — ни-ни-ни! Больше он Светлову одну не оставит.

Собственно, это было единственным, что Анюта разрешала теперь себе в качестве оправдания, чтобы облегчить хоть маленько муки совести: она тоже в последний раз… Мол, она тоже потом больше не будет! И вообще — разделается со всей этой историей по спасению Ладушкина до Петиного возвращения. И ничего мужу не скажет, чтобы не волновать.

А уж как перевалит Аня на вторую половину своего срока и как Петя вернется домой, все — больше ни-ни-ни!

Никогда больше никаких расследований!

На этом ее карьера сыщика завершается.

Финита ля комедия…

Светлова станет мамулей. Это будет ее новая жизнь и новая ее карьера. Описывать в которой будет нечего, потому — смотри выше… Никаких приключений. Счастливые семьи одинаковы и банальны, и интересно это только им самим.

Но пока… пока до этого еще надо дожить.

Да уж… Знал бы Петр, какое решение она сейчас принимает! Аня виновато вздохнула. Хотя ну какой у нее был выбор? Ну кто же знал, что Ладушкин так вляпается?

Жизнь — это игра с судьбой, результат которой, в общем, известен: судьба все равно распорядится по-своему.

* * *

Общественная организация «Помощь в розыске пропавших» — или, как его еще называли «в народе», фонд капитана Дубовикова — помещалась в одном здании с обыкновенным РЭУ.

Председатель этого фонда капитан в отставке Дубовиков еще со времен дела «оперного маньяка» был лучшим другом Светловой.

Про себя Светлова уже давно, с первого дня знакомства, называла Дубовикова «майор Вихрь». Хотя он был всего-навсего капитаном… За надежность она его называла, и вообще — за «светлый образ»…

Нравился Светловой когда-то, в ее детстве, такой старый фильм — про разведчика майора Вихря… Там все были смелые-смелые, бесстрашные-бесстрашные… Всегда приходили на помощь друг другу… И было понятно, даже маленьким девочкам (ну, собственно, им-то, главным образом, и было это понятно), едва титры начинали ползти по экрану, что ничего плохого случиться с героями фильма не могло… И — вот магическая сила искусства! — с маленькими девочками, сидящими у телевизора, тоже ничего плохо не могло произойти… Ну, хотя бы потому, что были на свете такие люди, как сероглазый смелый Вихрь.

Так вот, Олег Иванович Дубовиков был ну в точности этот Вихрь — сероглазый, высокий, смелые черты лица… Только не разведчик, а просто капитан в отставке.

Возможно, те, кто обращался в фонд, разделяли эту киноиллюзию вместе с Аней Светловой. Потому что, как Аня точно знала, фонд Дубовикова пользовался «в народе» немалой популярностью. К тому же основанной не на рекламе, в которую вложены большие деньги, а на том, что дороже денег, — молве и слухах.

И всегда, когда Светловой нужна была помощь «настоящего профессионала», она, разумеется, обращалась к капитану.

Поступила она так и на этот раз, поскольку самым важным сейчас для Светловой было пробиться к «тайнам следствия» по делу Ладушкина.

И еще потому, что рекомендовал когда-то в помощники Светловой Гошу Ладушкина именно капитан Дубовиков… А все мы, как известно, должны быть в ответе за тех, кого приручили.

К счастью, судьба Ладушкина не оставила капитана Дубовикова, человека, безусловно, знающего толк в профессионалах, сыщиках и ментах, равнодушным.

После Аниного телефонного звоночка они встретились снова через два дня.

И поговорили.

Собственно, разговоры с Олегом Ивановичем Дубовиковым страдали только одним недостатком — нечеловеческим военным лаконизмом… «Нет», «нет», «да», «нет» — не диалог, а просто какие-то ответы на референдуме. Но даже по той, скупо оформленной словами, информации, которую он обычно сообщал Анне, видно было, какую огромную он проводит работу, когда его просят помочь. По «своим каналам» проводит, общаясь с «нужными людьми» и тому подобное…

Так же было и на этот раз.

Увы… Сведения, добытые капитаном, не слишком обнадеживали. Милиция, как Светлова и предполагала, знала, в общем, не так уж и много. Хотя надо признать, для Светловой было важно знать и то «немногое», что она, родимая, знает.

Глава 2

Где можно застать «циничную, жестокую, испорченную и ужасную» вдову депутата Хованского, Светлова выяснила довольно просто.

По телефону.

В квартире Хованских прямодушная домработница сообщила ей, что «Инара Оскаровна поехала в союз к этим бармалеям». А адрес бармалеев, как ни странно, оказался в обыкновенном справочнике.

Офис Дворянского союза — недавняя вотчина усопшего Федора Федоровича Хованского — помещался, как и полагается такому союзу, в ампирном особнячке. В тихом переулке в пределах, естественно, Бульварного кольца.

Проникнуть в оный Светловой удалось, в общем, без особого труда… Потому что, как оказалось, в «благородном семействе» было не до нее.

Инару Оскаровну Хованскую, оказавшуюся при ближайшем рассмотрении в меру худощавой гибкой брюнеткой, одетой во что-то поблескивающее — аки змеиная шкурка! — Аня застала в ампирном кабинетике, на котором еще висела табличка «Ф. Ф. Хованский»… И застала в тот незабываемый миг, когда вдова Хованского метала громы и молнии.

Светлова явно угодила в разгар какой-то разборки…

Объектами молний были две древние старушки, втягивавшие, как черепахи, от страха головы в плечи и пытавшиеся прошамкать что-то про «наследие Федора Федоровича»…

Сделать это им удавалось с большим трудом, поскольку Инара Оскаровна энергично и на корню пресекала эти робкие и, прямо скажем, малоудачные попытки.

— Хватит мне совать под нос пергаменты! — вопила она. — Понимаете? Хватит!

И Инара Оскаровна энергичным размашистым движением, каким, наверное, помещицы отвешивали плюхи крепостным, смахнула со стола кое-какие бумаги…

Да, в общем, практически все, что на столе было, и смахнула… Замах у вдовы был не слабый.

Файловые папочки, как стрекозки с прозрачными крылышками, полетели по кабинету.

Старушки еще глубже втянули головы.

— И нечего ссылаться на какие-то там «распоряжения»! Ничего я вам не отдам! Все, что осталось от Федора, принадлежит только мне!

— Но… — собравшись с духом, прошелестели бабушки.

— Никаких «но»! — отрезала Инара Оскаровна. И так грозно глянула на древних представительниц дворянства, что у Светловой не осталось сомнений: отравить не отравит, но прибить кого-нибудь под горячую руку Инара Оскаровна может запросто.

— Но…

— Молчать! Каковы старые мерзавки? Подозревать меня в том, что я отравила собственного мужа! Распускать сплетни! Да у меня есть такие доказательства, что вы и после смерти будете в гробу переворачиваться, вспоминая о том, что посмели меня оклеветать!

— Но это не мы…

— А я знаю! Достоверно знаю, что вы. И нечего пудрить мне мозги! Именно вы двое распускаете обо мне в союзе эти сплетни!

— Ваша фамилия обязывает вас… — прошелестели, очевидно, из последних сил бабушки, — вести себя достойно! И эти ваши выражения…

— Ничего она меня не обязывает, эта фамилия, старые вы калоши!

— Но…

— Сказать вам, старые жабы, мою девичью фамилию?

— Ну… если вам так хочется…

— Тогда слушайте… Пысь!

— Что-о?

— Пысь.

— Как… извините?

— Не извиняйтесь! Да я — Пысь. Инара Пысь. И знаете… теперь, когда Федор упокоился, я верну эту фамилию себе снова! Меня, знаете ли, не волнуют все эти ваши Гедиминасы и родословные из «Бархатной книги»… Я знаю то, что знаю. Я Инара Пысь! И нисколько об этом не жалею.

«Вот она, истинная свобода, — ошеломленно взирала на гордую женщину Светлова. — Вот она, широта мышления, дерзость быть самим… не стесняться, что ты Пысь… Инара Пысь! Человек третьего тысячелетия… Человек будущего… каким и представлял его себе Антон Павлович Чехов… Человек, свободный от предрассудков и тщеславия… Кто бы мог подумать, что этого человека будут звать Инара Пысь?!»

Между тем под напором и градом молний старушки, мало-помалу продвигаясь и пятясь к двери, окончательно ретировались. Можно сказать, сошли на нет.

У Светловой осталось ощущение, что грозная вдова просто выдавила их своим напором из кабинета как нечто раздражающее и малосущественное.

Увлеченная созерцанием этой невиданной энергии, Светлова даже не заметила, как осталась в кабинете с Инарой Оскаровной наедине.

— Садитесь! — торопливо и нейтрально любезно пригласила вдруг Хованская Светлову, едва старушки окончательно скрылись из виду. — Вы из газеты?

Это была еще одна удача… Ее перепутали!

Светлова не стала ни опровергать, ни подтверждать это предположение. Более того, она поторопилась польстить.

— У вас такая фамилия! — изображая на физиономии крайнюю степень восхищения, поторопилась заметить Светлова. — Говорят, род Хованских берет начало от самого Гедиминаса?

— A-а… Бросьте! — равнодушно махнула рукой вдова. — Не доставайте меня, умоляю, и вы этими вашими Гедиминасами. Накушалась. Надоело, знаете, пока была замужем… Кстати, вполне верю, что фамилию Хованские, как утверждают некоторые авторитетные источники, нынче в России носят потомки крепостных, которые принадлежали когда-то князьям Хованским, а никак не сами князья…

— Вот как?!

— Судя по моему усопшему супругу, это именно так — признаки холопа были налицо. А в общем-то, наплевать… крепостные… князья…

— Ну что же… конечно… — неуверенно заметила Светлова. — Свобода от предрассудков и тщеславия — это и есть, без сомнения, истинная свобода…

— А вы, собственно, по какому конкретно делу?

— Видите ли… Мы… в газете… проводим собственное расследование обстоятельств смерти депутата Хованского. Очень странных, на наш взгляд.

— Любопытно… По телефону вы говорили совсем о другом… Что же в них странного? — грозно поинтересовалась вдова. — Кого надо, уже объявили, насколько мне известно, в розыск!

— «Кого надо» — это, надо полагать, некоего Ладушкина?

— А вы осведомлены… — Хованская задержала на Светловой внимательный взгляд.

— Скажите, — как можно вежливее спросила Светлова, — какова должна быть причина, повод, мотив, чтобы нанятый детектив, этот самый Ладушкин, успешно выполнив задание и рассчитывая на хороший гонорар, вдруг убил своего заказчика — то есть, по сути дела, курицу, которая должна была снести золотое яйцо?

— Значит, были, — усмехнулась Инара Оскаровна, — и причина, и повод, и мотив… если вашего горе-детектива теперь объявили в розыск.

— Нашего?! — Светлова старательно изобразила изумление.

— Ну, разумеется, вашего! — снова хмыкнула вдова, окинув взглядом Анину фигуру. — Вы ведь не из газеты, суду по тому, с каким жаром его защищаете… Жена или подружка?

Аня промолчала. Более всего Светловой хотелось попробовать решить дело полюбовно. Если бы вдова сняла свои обвинения с Ладушкина… Ах, если бы… Тогда бы Светлова могла со спокойной совестью отправляться восвояси и принимать витамины…

— А на ваш вопрос я все-таки отвечу! — прервала затянувшееся молчание Хованская. — Хоть и не обязана этого делать. Впрочем, вы сами и ответили на него… Вы ведь сказали: «Успешно выполнивший задание!» Как вы, наверное, догадываетесь, «успешно выполнивший задание» — в применении к детективу означает открывший какую-то тайну… Так?

— Так…

— Неужели вы полагаете, что такой человек, как мой Федор, потерпел бы, чтобы кто-то был в курсе этой самой открывшейся тайны? Его тайны! Милая моя, судьба очевидца и свидетеля никогда не была завидной.

— То есть… не поняла… Что же это означает в нашем случае?

— Скажу вам откровенно… поскольку могу себе позволить эту роскошь — говорить откровенно… Федор Федорович, конечно, занятой человек, но он бы нашел время для того, чтобы организовать похороны вашего детектива. Попросту говоря, убрать его. Так что у вашего Ладушкина были все основания оставить на телефонной трубке это отравляющее вещество. Он неглупый парень и, очевидно, почувствовал, куда ветер дует… Лучшая защита — нападение.

— Неужели вы это серьезно?

— Нет. Шучу. А может быть, ответ на ваш вопрос и еще проще. Федор был на редкость скуповат. Он мог кинуть вашего Ладушкина — не выплатить гонорар. И ваш сыщик ответил адекватно.

— Но…

— Поверьте, я знала своего мужа. Успех моей семейной жизни на том и основывался, что я всегда знала, что Федор сделает. И всегда — заметьте, всегда! — предупреждала его ход. Так что у вашего Ладушкина, поверьте моему знанию, были все основания защищаться.

— И вы действительно верите, что вашего мужа убил Ладушкин?

— Не сомневаюсь.

Мировой не получалось.

И Светлова решила перейти в наступление. Не хочет по-хорошему, значит, пора заканчивать с пряниками — и идти дальше.

— Все-таки непонятно ваше спокойствие, госпожа Хованская, по поводу вашего собственного алиби… — задумчиво заметила Аня.

— Э-э… да вы, оказывается, нахалка, — довольно спокойно отреагировала на это замечание Инара Оскаровна.

— Нет, ну в самом деле… — не сдавалась Светлова. — Алиби-то у вас так себе… Вот докажут, что Ладушкин непричастен, и становитесь подозреваемой номер один — вы…

— Пугаете? — усмехнулась Хованская. — Не старайтесь. Мне нисколько не страшно.

— Нет, ну правда, сами подумайте… Что, собственно, такого уж непоколебимого в вашем алиби? Вот вы утверждаете, что вас не было в квартире в момент убийства… Так?

— А какие в этом могут быть сомнения?

— Ну да… Якобы вы только-только прилетели в Москву, взяли в Шереметьеве такси и поехали домой… И вошли вы в квартиру не одна — таксист поднялся вместе с вами, внес вещи… Якобы вы нашли мужа в квартире уже мертвым, и есть тому свидетель…

— Представьте, все именно так!

— Да вся ваша невиновность, Инара Оскаровна, по сути дела, подтверждается лишь очень приблизительным хронометражем. Посчитать минуты немного по-другому — и от вашего алиби ничего не останется. Хотите, посчитаем?

— Нет, не хочу, — равнодушно ответила Хованская. — Нисколько, знаете ли, мне это не интересно.

— Напрасно вы так нелюбопытны… — вздохнула Светлова.

И этот сочувственный вздох Инаре Оскаровне явно не понравился.

— А вот вы могли бы ответить… — перешла она в контратаку. — Зачем мне? Зачем мне убивать курицу, несущую золотые яйца? Зарплата, привилегии, в конце концов, взятки депутата, знаете ли, не наследуются вдовами! Этим я в корне, голубушка, отличаюсь, заметьте, скажем, от супруги бизнесмена. Зачем же мне убивать собственного мужа? Мотив?

— Да, но… Такие милые пустяки, как элитная квартира, дача, сбережения… В конце концов, те наличные деньги, которые исчезли из сейфа в день смерти вашего мужа и в краже которых вы обвинили частного детектива Ладушкина. Ведь это вы их взяли, чтобы подставить Ладушкина, не так ли?

— Я их взяла, потому что это мои деньги! — гневно сверкнула глазами Хованская. — А что я при этом имела в виду — это уж не ваше дело! А что касается «подставить»… Не скрою… Когда мы поднялись с таксистом в квартиру и я увидела, что Федор Федорович мертв, комбинация, которая ставила бы на этом вашем нахальном и порядком надоевшем мне сыщике Ладушкине крест, пришла мне в голову…

— Ну вот видите…

— Понимаете, голубушка… Сейф Федора, который он обычно закрывал, был открыт… И смерть мужа была, судя по всему, внезапной… Даже чашка с едва отпитым чаем, стоящая на письменном столе, была еще теплой…

— И что же было дальше?

— Я, разумеется, взяла деньги из сейфа… Ну, не оставлять же милиционерам? Все равно пропадут во время «осмотра места происшествия»…

«Однако довольно откровенно…» Светлова с удовлетворением отметила про себя неоднократно произнесенное слово «голубушка» и некоторые вполне человеческие нотки в голосе вдовы. У нее даже появилась надежда на «контакт».

— Не радуйтесь. — Вдова словно прочитала ее мысли. — Надеюсь, моих отпечатков на сейфе при этом не осталось… Видите ли, все было так внезапно… Когда мы с таксистом только вошли, я даже не успела снять перчаток… И это оказалось, как вы понимаете, кстати. Так что я могу быть откровенной с вами — вы все равно не сможете подтвердить мои слова.

— А что было потом?

— В раскрытом настежь сейфе, кроме денег, лежали еще пленки… Ну, те самые — из видеокамер, которые установил ваш сыщик у нас в квартире… В спальне — вот дурак! — и в холле у входной двери. Пытался меня подловить, подлец!

— Да не обижайтесь вы… Это у него профессиональное, — без особой надежды на успех попробовала все-таки обелить несчастного Ладушкина Аня. — Ничего личного, понимаете?

— И понимать ничего не хочу! Подлец, и все тут. И дурак к тому же! Достаточно вам сказать: на этих пленках ничего компрометирующего меня, разумеется, нет. А вот о том, что они существуют, я знала точно и с самого начала…

— Откуда?

— Вот уж неважно, дорогая… — отмахнулась вдова. — А что сами эти пленочки — хороший повод упрятать вашего Ладушкина лет на пятнадцать, я сразу поняла! И сейчас не сомневаюсь. Так что деньги из сейфа я взяла, а пленки оставила. Только и всего. Просто потому, что деньги мне были нужны, а эти дурацкие пленки — нет. Не нужны. Я не подставляла вашего Ладушкина. Ваш сыщик сам подставил себя. К тому же, повторяю, я совершенно не исключаю возможности, что моего Федора убил действительно он.

— Помилуйте…

— Ну, а насчет «пустяков», которые вы перечислили… элитная квартира, дача, сбережения… В том смысле, есть ли у меня мотив? Увы… И дураку понятно, что я первый на свете человек, который обязан был с мужа пылинки сдувать. Я более чем кто-либо была заинтересована в том, чтобы Федор Федорович жил и здравствовал.

— Вот как?

— Видите ли, Федор, даже когда ухаживал за мной, даже в пылу влюбленности, очевидно, не обольщался насчет моего «морального облика». Поэтому у нас, видите ли, брачный контракт. Убийственный для меня. Все «милые пустяки», которые вы перечислили — элитная квартира, дача, сбережения — наследуются его детьми от первого брака. Мне же — ничего.

— Сочувствую…

— А теперь убирайтесь! Я здорово сегодня от вас от всех устала! Сначала эти старушенции, старые жабы, со своими обвинениями, теперь вы — и туда же!

И Светловой не оставалось ничего другого, как согласиться с этим энергичным, как и все, что произносила и делала вдова, предложением.

Не торопясь, потихоньку, в соответствии со своим нынешним «интересным» положением, Анна дотрюхала до метро.

Итак… Светлова подводила итоги знакомства. Инара Оскаровна Хованская. В меру худощавая, гибкая брюнетка, одетая во что-то поблескивающее и совершенно равнодушная к родословной своего супруга, оказалась особой довольно откровенной. К чему бы это?

При всем при том у Светловой было ощущение, что, даже если кому-то и удастся ее схватить, — в руке останется ящерицын хвост… Ну, может быть, в лучшем случае лоскуток поблескивающий ткани от ее трехсотдолларового свитерка… А сама Инара Оскаровна уже шмыгнет в травку или под камешек — и была такова.

Словно в подтверждение этого наблюдения, дома Светлову ожидало новое послание от Ладушкина.

www.svetlova.ru

«Ум врожденных преступниц виден в том, что преступления их часто замечательно сложны. Причина этого отчасти их физическая слабость, отчасти возбужденная чтением романов фантазия. Во всяком случае, для приведения в исполнение их планов часто требуются далеко недюжинные умственные способности. Иногда они употребляют очень сложные приемы для разрешения достаточно простых задач, напоминая в этом отношении человека, который делает большой крюк, чтобы достигнуть близлежащего пункта.

Очевидно, что для создания таких планов нужна более или менее развитая фантазия… Такие запутанные комбинации придумываются там, где нельзя пустить в ход физическую силу за отсутствием ее.

Рядом с упорнейшим отрицанием собственной вины наблюдается подчас неожиданное добровольное стремление обличить себя. Дело сводится к потребности поболтать и поделиться с другими своей тайной, что характерно именно для женщин».

Светлова прочитала и чертыхнулась.

Было заметно, что там, в Париже, Гоша просто семимильными шагами постигал женскую преступную психологию.

Ладушкин, без всякого преувеличения, давил на мозги.

Вопрос в том, следует ли ей этому давлению поддаваться?

Дело в том, что, кроме «скользкости», Аню поразило еще и спокойствие Хованской по поводу ее алиби. Вдова даже не поинтересовалась, в чем, собственно, был изъян ее алиби…

В общем-то, совершенно неестественное в ее положении равнодушие. При том, что даже, как оказалось, в тихом болоте Дворянского союза вовсю курсируют сплетни о жене-отравительнице.

Она явно не водила Светлову за нос. Во всяком случае, отнюдь не тратила особенно много времени на то, чтобы доказать свою невиновность. А на пересуды-разговоры древних дворянских старушек ей было, судя по всему, глубоко наплевать. Ну а уж на заметки в газетах — тем более…

И это было, даже учитывая ее явно вздорный и в высшей степени строптивый характер, а также редкую неуправляемость, все-таки очень странно.

Ведь Инара Оскаровна, судя по всему, страшно эгоистична… Ей, конечно, наверное, многое в этой жизни по фигу, но никак ни ее собственное благополучие. Но при этом она так спокойна. Так неестественно спокойна, когда речь идет о ее алиби! А алиби-то и вправду так себе…

Докажи Ладушкин свою непричастность, и милиция мигом обратит свои взоры на веселую вдову. Что, собственно, такого уж непоколебимого в ее алиби?

Прилетела в Москву, вошла в квартиру, таксист поднялся вместе с ней… И обнаружила супруга. Депутат Хованский лежал бездыханным возле письменного стола… Снятая телефонная трубка так и осталась зажатой в руке… В трубке гудки.

Милиции удалось определить номер, с которого депутату позвонили…

В общем, из всех этих деталей, сообщенных Светловой капитаном Дубовиковым, проникшим по знакомству в «тайны следствия», вполне можно сделала вывод, что вся невиновность Инары, по сути дела, построена на приблизительном — ну, прикинули на глазок! — хронометраже. Посчитать минуты немного по-другому, и от ее алиби действительно ничего не останется.

Самолет с Хованской прилетел в Москву в девятнадцать тридцать, а приехала она домой — в половине одиннадцатого вечера. Объяснила милиции, что встретила знакомых в Шереметьеве — зашли выпить кофе. А потом уже она поехала домой.

А вот знакомые — что интересно! — не помнят точно — это-то милиционеры выяснили, — сколько времени они общались с Инарой Оскаровной за чашкой кофе: минут тридцать или, может быть, час?

Между тем она могла налегке, без багажа, поехать домой, зайти в квартиру, расцеловать ненавистного супруга — и, как была с дороги в шляпке и в перчатках! — мазнуть по трубке салфеткой, пропитанной этим самым «мгновенного действия» отравляющим веществом…

Ибо телефон звонит в квартире Хованских беспрестанно. Депутат мог взять трубку уже через несколько минут после того, как по ней провели ядовитой салфеткой.

А как она в свой дом могла войти незамеченной? Ну, парик или просто надвинутая на глаза новая, невиданная еще соседями шляпка, что угодно…

«Впрочем, надо этот момент еще прояснить: что там у них, консьержки или охрана…» — подумала Аня.

Затем Хованская могла вернуться в аэропорт — и далее все пошло в соответствии с ее словами. Она могла взять такси, багаж и снова вернуться домой к супругу… К супругу, который к тому времени уже лежал бездыханным.

Так все подозрительно кстати в ее показаниях: таксист-свидетель, разыгранное перед ним изумление…

В общем, достаточно повернуть дело таким образом — и все… От алиби вдовы останутся только рожки да ножки.

Пока милиция зла на удравшего Ладушкина, им не до Инары. Но если ситуацию изменить…

Вероятность, что Хованского убил Ладушкин, который, это следствию ясно, бывал в квартире Хованских и чьи «грациозные движения» запечатлела камера, ровно такая, как и то, что ядовитой салфеткой — волокна которой остались на трубке — воспользовалась безутешная вдова. Вот что получается при внимательном рассмотрении дела.

Все остальное от лукавого и построено только на том, что закон у нас что дышло… и милиция повернула его сейчас туда, куда у них и вышло. А вышло у них — против Ладушкина… Им, по обыкновению, лень шевелить мозгами, других забот хватает — поинтереснее…

Инара им Ладушкина подсунула, сдала с потрохами, они и рады — вцепились. Готовенький обвиняемый со всеми доказательствами — даже с пленочкой. Не надо суетиться… напрягаться на работе… это они всегда рады… одно слово, менты.

Однако повернись дело по-другому… Совсем Инара Оскаровна Хованская, получается, не застрахована от того, чтобы из свидетеля превратиться в подозреваемую. И конечно, вдова не может этого не понимать.

Тем не менее Хованская потрясающе спокойна и уверена в своей безнаказанности.

И это может означать только одно… Что у нее есть что-то еще. Какое-то безотказное стопроцентное доказательство того, что она, Инара Оскаровна, в этом деле ни при чем…

Как там она кричала этим дворянским бабушкам? «Да у меня есть такие доказательства, что вы и после смерти будете в гробу переворачиваться, вспоминая о том, что посмели меня оклеветать!» Кажется, так она сказала?

Стоп…

Есть пленка, доказывающая, что Гоша бывал в квартире Хованских и устанавливал там эти свои записывающие штучки… Так? Так! Пленка — это, безусловно, стопроцентное безотказное доказательство виновности… Или невиновности?

Есть пленка… Вот в чем дело… Есть еще одна пленка! У Инары Оскаровны Хованской есть еще одна пленка… Точно есть!

Никакие слова, никакие свидетели, никакие билеты на самолет не могут дать ей такой уверенности в своей неуязвимости… Только пленка.

Теперь становятся понятны слова Ладушкина «я словно боролся со своим отражением».

Как Инара Оскаровна сказала? «Поверьте, я знала своего мужа. Успех моей семейной жизни на том и основывался, что я всегда знала, что Федор сделает. И всегда — заметьте, всегда! — предупреждала его ход».

Вот что… Инара Оскаровна, оказывается, не дура… И она «знала своего мужа»… Два сапога пара. Она тоже наняла детектива! Еще до того, как Хованский обратился к Ладушкину. Превентивно. Чтобы ее детектив следил, не следит ли за ней детектив мужа… Вот такие вот нравы, вот такие вот отношения…

И, как всегда, Инара Оскаровна опередила своего мужа на один ход.

Да, скорее всего, именно так все оно и было. Ее детектив заменял отснятые пленки Ладушкина — своими.

И не все пленки Хованская оставила для милиционеров. Она оставила им лишь пленки Ладушкина, которые тот как отчет о «проделанной работе» сдавал депутату.

А последнюю пленочку, которая и зафиксировала самые последние события в квартире, накануне смерти депутата, — забрала.

Вот что она, оказывается, прикарманила… Не только деньги из сейфа! Но и эту последнюю пленку, вытащенную ею из камеры. Инара, как обычно, заменила ее другой, приготовленной для Ладушкина.

То, что бросало тень на Ладушкина, оставила, а то, что обеляло его, забрала.

Инара Оскаровна ведь злопамятна… И это была, по-видимому, ее месть Ладушкину. «А не выведывай маленькие женские тайны, сыщик-неудачник…»

Стало быть, есть такая пленка… И стало быть, что сверхважно, есть хронометраж!

Светлова грустно вздохнула, подытоживая свои умозаключения. Ей вообще теперь казалось, что в этом противостоянии — Хованская — Ладушкин — было все-таки довольно много личного.

Да, сначала, по-видимому, для Гоши это было обычной работой: следил, ловил… Как принято говорить: «ничего личного». Просто работа. А вот потом «личное», кажется, появилось…

Дело в том, что оба они, и Ладушкин и Хованская, представляли крайние точки зрения… И судьба позабавилась, столкнув этих двоих людей: словно пыталась выяснить, что же бывает, когда сходятся крайности?

То, что Ладушкин, не особо декларируя свои взгляды, как и полагается настоящему мачо, считал женщин «недочеловеками», не составляло для Светловой тайны…

Но дело все в том, что и Хованская, очевидно, отнюдь не причисляла мужчин к существам первого сорта… Возможно, даже и к второму сорту она их не причисляла.

Как всякая женщина, давно уже приобретшая привычку расчетливо использовать мужчин, она автоматически считала каждую повстречавшуюся ей новую «мужскую особь» глупее и слабее себя. Для нее это был своего рода спорт: отношения с мужчиной как способ переиграть сильный пол и доказать свое превосходство.

(В общем, не самая оригинальная точка зрения: «Все мужчины при ближайшем рассмотрении, разумеется, слабы и глупы… Весь их боевой вид лишь маскировка — внутри, под панцирем, они, как моллюски, маленькие, несчастные и слабые. Ну, что дураки, это само собой…» Светловой все чаще приходилось встречать женщин, рассуждающих именно так… В общем, чего только ни придумывают себе люди — каких только взглядов и убеждений! — чтобы не скучать.)

Поэтому, если мужчина не соглашался с такой «постановкой вопроса», отношения с ним у Хованской почти сразу превращались в дуэль.

Так скорее случилось у Хованской и с Ладушкиным.

Скорее всего, Ладушкина тоже раздражало, что он, такой самоуверенный, такой сильный, со всеми своими превосходящими силами, не может ухватить эту поблескивающую шкуркой ящерицу за хвост.

А Инару все это забавляло.

Почти не видя друг друга, они издали обменивались ударами и ходами.

Да, несомненно, Инару это здорово развлекало… Иначе зачем вся эта игра с заменой пленок? Никакой выгоды, никакой практической пользы она из этого не извлекала. Судя по всему, ей действительно нечего было скрывать от мужа…

Ответ в самом вопросе… Потому что игра!

Она нисколько не боялась, что «ее Федор», которого всегда опережала на ход, выведет ее на чистую воду…

Но затеять игру с ревнивым мужем и тем более с самоуверенным сыщиком Ладушкиным — и выставить их дураками! — в этом она не могла себе отказать.

Когда она меняла в спрятанных Ладушкиным секретных камерах пленки, заменяя их своими, заранее отснятыми: та же квартира, те же интерьеры, снятые с той же точки, — она, конечно же, прежде всего развлекалась.

Да уж, можно представить, как она веселилась, воображая при этом обескураженную физиономию Ладушкина, отсматривающего материал!

«Фу-у…» — это междометие вполне отражало главное впечатление Светловой от всей этой истории и этой человеческой компании. Какие-то необязательные несуразные вещи… У депутата глупая идея слежки за женой, у Ладушкина какая-то странная работа, у Инары Оскаровны очень странная игра… Ни у одного из них не было, в общем-то, стоящего мотива затевать всю эту кутерьму. Не было серьезной жизненной необходимости в это ввязываться — это был явно не тот случай, когда сами обстоятельства толкают людей на совершение поступка.

Все начиналось от скуки, с жиру, как у депутата и его жены, или от жадности, как у Ладушкина, и так далее…

А в итоге совсем не шуточная развязка. Убит Хованский. Несерьезная игра — и вполне реальный труп.

* * *

— Генриетта, вы когда-нибудь грабили квартиры?

— Нет…

— Хотите попробовать?

— Аня, это совершенно необходимо?

— Пожалуй…

— Это для дела?

— Ну если бы речь шла только об испытании вашего характера, я бы предложила вам «американские горки» в Парке культуры имени Горького. Но, увы… Нам действительно нужно с вами ограбить одну квартирку.

— Аня, но как я это сделаю?

— Только не вздумайте ссылаться на то, что вы никогда раньше этим не занимались… Я тоже, как вы понимаете, не домушник.

— Но…

— Думайте. — Светлова была неумолима. — В конце концов, это ваш муж попал в беду, а не мой.

Глава 3

В Люксембургском саду Гоша Ладушкин смахнул со стула непросохшие капли, оставшиеся еще от ночного дождя, и переставил стул из тени на солнце.

День выдался ясным и солнечным. Но это уже было осеннее солнце, и легкий ветерок тоже был осенним — пронизывающим и пробирающим понемногу, потихоньку до костей. Гоша последовал примеру соседей и постелил на ледяной стул толстый свитер.

Теперь этот любовно связанный когда-то для него Генриеттой свитер надежно согревал ему зад на сквозняке в Люксембургском саду…

А сама Генриетта была так далеко. Очень далеко. Их разделяло больше, чем пара тысяч километров. Их разделяла безнадежность, которая была теперь уделом Ладушкина.

Гоша пересчитывал в уме оставшиеся франки и оставшиеся дни, делил, умножал, складывал, вычитал…

И это была грустная арифметика.

Парочка наискосок расправлялась с содержимым пакета из «Макдоналдса».

Ладушкин вздохнул. Это было уже ему не по карману.

С невыразимой грустью Гоша припомнил цены московского «Макдоналдса». Эх, если к ушам Ивана Никифоровича да нос Ивана Ивановича… Жить бы в Париже, а цены чтобы были как в московском «Макдоналдсе».

Увы… Его уделом стали теперь китайские закусочные. Конечно, это сносно и, в общем, довольно вкусно. Но изо дня в день… Все же он не китаец.

Ладушкин задумчиво поднялся и не спеша прошелся между статуями, созерцая представителей семейства Медичи и размышляя о том, сколько же бродило по этим аллеям народу, начиная этак с одна тысяча шестьсот какого-то там года…

По сути дела, свое Глобальное решение Ладушкин уже принял.

До окончания его нынешней жизни отныне оставалось уже совсем немного… Ровно столько, сколько остается до окончания срока действия его заграничного паспорта. Пока паспорт действителен, Егор может отправиться на одну из парижских улиц — по известному ему адресу — и…

Потом, без паспорта, его уже там не примут.

Гоша поднял воротник куртки — ветер становился все прохладнее. И равнодушно отметил, что забыл на стуле в Люксембургском саду свой теплый синий свитер. Теперь, когда он принял Глобальное решение, вещи, окружающие его в этой жизни, даже самые любимые, к которым относился и синий свитер, перестали его волновать.

* * *

Более ужасного сна Генриетта в жизни своей не видела. Они стояли с Ладушкиным в каком-то темном глухом саду, и Гоша упорно пытался вернуть ей темно-синий свитер из толстой шерсти, который она когда-то для него связала и который он так любил.

А Генриетта почему-то хохотала — смеяться во сне — очень плохо, хуже некуда! — и просила свитер не возвращать.

— Да он мне больше не нужен, не нужен, не нужен… — бубнил ей в ответ Ладушкин.

А потом Ладушкин стал вдруг удаляться, уходя по глухой узкой аллее, которая отчего-то все сужалась и сужалась. И деревья, обступая Ладушкина, запутывали его ветками, укрывали листвой, затягивая, как в воронку, в свою зеленую гущу… А Генриетта бежала следом, пытаясь отыскать его в этом странном саду. И когда она наконец поняла, что не успевает и сейчас Ладушкин исчезнет, она перестала смеяться и закричала.

Она продиралась через эти заросли, ломая ветки… Но когда добралась до того места, где исчез ее муж, и протянула руки — ладони ощутили лишь холодный ледяной камень, а из листвы на нее глянуло слепое мраморное лицо. Она обнимала мраморную статую. Из тех, что украшают в дворцовых старинных парках аллеи. Она разобрала даже латинские буквы — надпись на табличке: «Мария Медичи. 16…»

Сон был длинный, запутанный… Но смысл его был ясен. Больше Генриетта Ладушкина никогда не увидит.

Конечно, Генриетта нервничала, когда началась вся эта история и Гоше пришлось уехать, и приходили из милиции… Она тревожилась, нервничала, плакала.

Но только сейчас, вернувшись из этого сна, из этого темного сада, где, как в омуте, исчез ее муж, она по-настоящему поняла, что на нее обрушилось.

Ее семья, ее брак, ее будущее переставали существовать.

Она проснулась с ощущением, что происходит что-то непоправимое, что она больше никогда не увидит мужа. И дело было не в том, что он уехал и не мог вернуться. В конце концов, она могла бы взять дочь и поехать к нему. Что-нибудь бы придумала.

Но предчувствие, ее интуиция, принявшие форму ужасного сна, подсказывали ей, что сейчас с ней и ее мужем происходит нечто непоправимое.

Гоша исчезал. По крайней мере, для нее. Исчезал, как он исчез в том темном саду.

И это было так нелепо и несправедливо… Ее счастливый брак, которому ничто не угрожало — ни охлаждение, ни измена, — разрушался столь внезапным и нелепым образом. И из-за чего?! Из-за смерти какого-то долбаного депутата с бородой, похожей на приклеенную.

К тому же она знала статистику… Сорокалетней женщине легче попасть в заложницы к террористу, чем выйти замуж. Генриетте было уже за тридцать…

Неужели ничего нельзя сделать?

Нет, смириться с тем, что «ничего нельзя сделать», рыжая Генриетта не могла никак. Надо продираться сквозь эти заросли, возникшие на ее пути, надо спасать свою семью.

И она поехала на эту треклятую улицу Молодцова.

Грабить квартиру покойника Хованского.

Вдовы депутата, насколько Генриетте удалось выяснить, в Москве не было. Отбыла из города на уик-энд.

Стоя рядом со своей машиной, Генриетта рассматривала возвышающиеся за забором башни «острова везения» на улице Молодцова и все больше приходила в отчаяние.

Это было невозможно… Легче ограбить Оружейную палату!

Ладушкин объяснил ей, на каком этаже находятся окна квартиры. И сейчас Генриетта, путаясь и трясясь от волнения, сделала несколько попыток отсчитать нужный этаж… Двенадцатый. Спасибо, что не тринадцатый!

Все остальные сведения о квартире Хованских Генриетта тоже выяснила во время электронного общения с супругом, умудрившись, впрочем, не открыть ему при этом цели своего любопытства.

Итак… Дом полузаселен из-за дороговизны квартир и удаленности от центра. При въезде на «остров» — охрана.

Начиная с пятого от края окна… это все окна Хованских. Генриетта подавленно вздохнула. В общем, можно было бы и не отсчитывать — это была единственная квартира в доме, где были открыты окна.

— Окна в лоджии открыты, — объяснила ей накануне неумолимая Светлова, тоже успевшая побывать неподалеку… — Разведка, мадам!

— Открыты?

— Да, представь… Что, в общем, большая редкость и необыкновенная удача для квартиры, оборудованной сплит-системой.

— А почему они открыты? — простодушно поинтересовалась Генриетта.

— Почему?! Ну, очевидно, потому, что квартиры, в которых находился покойник, нужно хорошо проветривать. Помнится, Инара Оскаровна пожаловалась, что ее «преследует запах». К тому же там, на «острове», такая охрана, что можно держать открытой даже дверь.

— Ясно.

— У тебя вообще-то… хороший вестибулярный аппарат? — почему-то спросила Анна.

— Не знаю… — растерянно пожала плечами Генриетта.

Теперь она смотрела на раскрытые окна двенадцатого этажа и понимала, что ей представилась возможность это выяснить.

Пока Генриетта отчаивалась и наблюдала и снова наблюдала и отчаивалась — рядом притормозила синенькая «Рено». Из окошка высунулась мужская голова… Глазки маслено поблескивают. Генриетта чертыхнулась… Все ясно: искатель приключений… Но, увы, не Ален Делон.

— Девушка, а вы правда рыжая? — начала свои немудреные заигрывания «голова».

— Чего?! — Генриетта, которой срывали, можно сказать, «оперативно-розыскное мероприятие», церемониться не собиралась.

— Я хочу сказать, вы точно не крашеная?

Генриетта оскорбленно отвернулась. Принять за крашеные — ее «рыжее проклятье», мучение ее жизни, наказание природы — копну буйных огненного цвета кудряшек? Это было чересчур… Да разве может женщина своими руками обречь себя на такое!

— Девушка, да вы не обижайтесь… Я сразу понял, что вы настоящая! — польстила «голова». — А я вон в том доме живу! И люблю, знаете ли, девушек с рыжими волосами.

«А я люблю мужчин хоть с какими-нибудь волосами… — хотела сказать Генриетта — что было бы, безусловно, прямым оскорблением «головы», поскольку заигрывающий с ней господин был абсолютно — бильярдно! — лыс.

Но слова, что называется, замерли на устах… Генриетта, как загипнотизированный кролик, смотрела туда, куда был направлен указующий перст лысого господина: «А я вон в том доме живу!»

Это был тот самый дом, где находилась квартира Хованских…

— Хотите ко мне в гости? — не стала затягивать свои заигрывания и тратить попусту время «голова», явно ободренная заинтересованным взглядом ярко-рыжей девушки.

— Хочу.

Ответ Генриетты порадовал лысого своим лаконизмом.

В общем, Генриетта знала за собой эту особенность: как только она начинала думать — тут же совершала какую-нибудь глупость. Кому как, конечно, — а ей было лучше не думать вовсе. Самые разумные свои поступки она совершала по наитию.

И возможно, это был как раз тот самый случай, когда думать ей было ни к чему.

Квартира лысого находилась не просто в том же доме… Она и располагалась — удивительное совпадение! — на двенадцатом этаже. Только в соседнем подъезде.

…Больше всего на свете Генриетта не любила гладить мужские рубашки. Дело в том, что Гоша Ладушкин, супруг Генриетты, был очень привередлив и вечно находил недостатки в ее работе: то карманчик плохо разглажен, то рукав… «А все потому, что ты гладишь, когда они уже пересохли! А надо сразу, милая моя!» К тому же Ладушкин любил дорогие рубашки — со стопроцентным содержанием хлопка, которые, как известно, вообще плохо гладятся, зато хорошо мнутся.

Но во всем есть свои плюсы, даже в нудном глаженье рубашек… Стоя у гладильной доски, «милая моя» обычно включала телевизор и, занимаясь глажкой, одновременно повышала свой образовательный уровень. Поскольку некоторые передача были на редкость познавательны… Однако, если бы не утюг, смотреть их вряд ли бы кто согласился.

Так, разглаживая как-то Гошину рубашку «от Кензо» — жутко «сложную», с противной складочкой на спине, занимавшую обычно уйму времени, Генриетта просто вынуждена была прослушать проникновенную передачу — телеочерк о жизни девушек-клофелинщиц. О том, какое у них было трудное детство и как государство им не помогало и довело до такой ужасной жизни; толкнуло, можно сказать, в криминальную пропасть…

Все-таки одна из основных функций телевидения, безусловно, просвещение… Так, в частности, из подробных, словно речь шла о консервировании патиссонов, объяснений некой разговорчивой девушки-клофелинщицы, которая щедро и не таясь делилась своим «опытом», Генриетта и узнала, в какой пропорции следует добавлять в спиртное одно «ну очень простое лекарство, которое в любой аптеке продают без рецепта». И так добавлять, чтобы «клиент не вырубился совсем — ведь девушку станут разыскивать за «мокруху»! — а только на нужное количество времени заснул».

Теперь столь неожиданно попавшая «в гости», Генриетта вдруг все это припомнила…

Увы, знание грозило остаться бесполезным — она ведь не готовилась к визиту «в гости» так же основательно, как это делают девушки-клофелинщицы.

К счастью… И это тоже было особенностью Генриетты… Как только она выключала свои «бесполезные мозги», все начинало идти как бы само собой.

Так бывает… например, в теннисе: один много думает и потому не успевает брать мячи, а другой не думает вовсе — и потому успевает всюду.

Пока лысый, приготовившийся недурно провести время с «замечательной рыжей девушкой», хлопал на кухне дверцей холодильника, Генриетта, как и полагается подобранным на дороге «замечательным девушкам», отправилась в ванную…

И, почти не надеясь на чудо, можно сказать, «дрожащими ручонками» открыла аптечку…

Это и было почти чудо…

То самое «простое лекарство», о котором толковала в жалостливой телепередаче матерая клофелинщица, лежало в аптечке среди прочих…

— Мартини? — изображая хорошие манеры и светскую жизнь, что, впрочем, давалось человеку с невероятным трудом, предложил лысый. — Или сразу водочки?

— Мартини. — Генриетта манерно хихикнула. — Только обязательно с соком… — попросила она, капризно надув губки.

Лысый снова отправился на кухню.

Таблетка упала в бокал и почему-то начала шипеть, как аспирин. Ужасающе громко! Генриетте казалось, что треск, с которым лопаются пузырьки, слышно даже лысому на кухне. При этом ужасная таблетка вдобавок никак не тонула, а предательски крутилась на поверхности… «Ее бы ложечкой чайной размешать…» — чуть не плача, думала Геня. Но ложечки, увы, у нематерой клофелинщицы под рукой не было. Ни чайной, ни столовой…

В общем, Генриетта трижды простилась с жизнью за то время, пока проклятый белый кружок наконец растворился.

Но, видно, все и правда шло уже само собой… Когда лысый вернулся к столу, поверхность вина в его бокале была безмятежно тиха. Никаких предательских пузырьков.

Героиня той познавательной телепередачи — Генриетта вынуждена была отдать ей должное, — по всей видимости, была настоящим профессионалом в своем деле — лысый спал как ребенок. Легко и безмятежно.

«Лучше бы эта Хованская держала открытой входную дверь, а не окно…» — с ужасом думала, стоя в лоджии, Генриетта, заглядывая вниз.

Двенадцатый!

В любом случае, чтобы попасть в соседнюю лоджию, ей следовало встать на ограждение.

Геня принесла из комнаты стул…

Лысый продолжал мирно спать, сладко посапывая, согласно рецепту опытной клофелинщицы.

Геня встала на стул. Потом на ограждение…

В общем это оказалось нетрудно… Но очень-очень страшно.

В таких случаях, говорят, главное — не смотреть вниз… Так истошно кричат герои всех приключенческих фильмов, болтаясь, как правило, под окном небоскреба: «Только не смотри вниз, только не смотри вниз!»

Разумеется, Генриетта посмотрела.

В общем, ничего не случилось.

Очевидно, это означало, что у Генриетты очень хороший вестибулярный аппарат.

Просто было очень красиво… Черно-синее небо и пульсирующие разноцветными огоньками автомобилей улицы и магистрали.

И вроде бы высота, на которую она сейчас приподнялась над землей, встав на стул, а потом на ограждение, была невелика… К двенадцати этажам — еще всего-то добавилось… ну, плюс метр.

Но ощущение было уже не то, что прежде, когда она смотрела на землю из лоджии. А как будто немного кружишься — и летишь над городом! Прямо не Генриетта, а Маргарита какая-то…

Пыхтя и держась за перегородку, Генриетта спустилась в соседнюю лоджию… Так же пыхтя, спрыгнула на пол. Все-таки, извините, восемьдесят четыре килограмма, приятная полнота… и абсолютное пожизненное презрение ко всякого рода шейпингам и тренингам. В этом смысле Генриетта была преданной последовательницей сэра Уинстона Черчилля, который, как известно, любил повторять: «И главное — никакой физкультуры!»

А тут такие упражнения…

Генриетта постояла немного, чтобы отдышаться.

Впереди была пустая темная чужая квартира… С запахом покойника, как было обещано Светловой.

Генриетта включила фонарик, изъятый в квартире лысого, — все по-прежнему шло само собой.

Геня стояла в темноте чужого дома и, как старательная ученица, повторяла про себя перечень мест в квартире — типичных! — куда женщина может положить то, чем дорожит… Именно женщина, потому что, как утверждал ас своей профессии, Генриеттин муж, Гоша Ладушкин: «Захоронки мужчины и женщины делают по-разному».

К исходу второго часа Генриетта осмотрела их все. Все эти типичные захоронки…

Очевидно, удача была не совсем на ее стороне.

Кассеты, которую она искала, не было.

И все-таки Генриетта не сдавалась. Она просто не могла вернуться, не обнаружив того, что так ловко спрятала вдова Хованского.

Уже под утро кассета с пленкой обнаружилась… Она лежала в ящике письменного стола — место, которого в списке Ладушкина не значилось вовсе.

Очевидно, это было связано с убеждениями Ладушкина, искренне полагавшего, что место женщины на кухне.

Лысый проснулся точно по будильнику, который поднесла к его уху Генриетта. Она уже сварила кофе и собиралась прощаться.

— А я уж испугался, что ты клофелинщица… Чего-то мне подсыпала и деру дала с моим бумажником… — потирая лысину и продирая глаза, заметил лысый.

— Ну что вы…

— Ну и дела! Ну я и вырубился… Так что же, деточка, с нами вчера было? Не напомнишь? А то я что-то…

— Вы были великолепны, — похвалила Генриетта.

— Да-а? — польщенно улыбнулся лысый.

— Чтоб я сдохла…

«Но я не сдохла, представь себе, лысый! — с абсолютным изумлением от самой себя думала рыжая Генриетта, торопясь домой. — Я не сдохла. Напротив. Я забралась в эту квартиру и, не сверзившись при этом с двенадцатого этажа, обокрала ее… Вот это да! Светлова будет довольна…»

Глава 4

Светлова была недовольна. Она читала ладушкинский «э-мэйл» из Парижа и была недовольна.

www.svetlova.ru

«Одну даму приговорили к смертной казни за убийство. После оглашения приговора к ней обратились с увещеванием простить окружающим их прегрешения, как это сделал Спаситель. «Господь, — ответила она, — поступил, как ему было угодно, а я никогда не прощу», — писал Светловой Ладушкин.

Обыкновенно преступница удовлетворяет своему чувству мести не так скоро, как преступник, а спустя дни, месяцы, даже годы, ибо страх и физическая слабость являются обстоятельствами, на первых порах тормозящими ее мстительность.

У нее месть является не рефлекторным актом, как у мужчин. Но своего рода любимым удовольствием, о котором она мечтает месяцы и годы и которое насыщает ее, но не удовлетворяет.

Очень часто преступления, совершаемые женщинами из ненависти и мести, имеют сложную подоплеку. Преступницы, подобно детям, болезненно чувствительны ко всякого рода замечаниям. Они необыкновенно легко поддаются чувству ненависти, и малейшее препятствие или неудача в жизни возбуждают в них ярость, толкающую их на путь преступления. Всякое разочарование озлобляет их против причины, вызвавшей его, и каждое неудовлетворенное желание вселяет в них ненависть к окружающим, даже если придраться решительно не к нему. Неудача вызывает в их душе страшную злобу против того, кто счастливее их, особенно если неудача эта зависит от личной неспособности. То же самое, но в более резкой форме наблюдается и у детей, которые часто бьют кулаками предмет, наткнувшись на который они причинили себе боль.

В этом видно ничтожное психическое развитие преступниц, остаток свойственной детям и животным способности слепо реагировать на боль, бросаясь на ближайшую причину ее, даже если она в форме неодушевленного предмета».

Светлова тяжко вздохнула, изучив очередное послание Егора.

Когда-то архитектор Ле Корбюзье мечтал о том, что в рабочих кварталах Парижа появятся центры культуры — столь общедоступные, что в них придут даже те, кто никогда не бывает в библиотеках и театрах…

Мечта великого архитектора сбылась: Ладушкин появился в библиотеке Центра культуры Помпиду!

— Лучше бы он этого не делал… — пробормотала Аня.

А вот Генриеттой Светлова была довольна.

Как Анна и предположила, Хованская припрятала у себя в квартире — скрыла от милиции — пленку, которая была в видеокамере в тот самый вечер. И эта пленочка не только полностью обеляла Ладушкина, но и составляла настоящее алиби вдовы.

Самый важный итог просмотра пленки, похищенной Генриеттой из квартиры Хованский: Инара Оскаровна ни при чем.

И Ладушкин — ни при чем…

В общем, это был бы подходящий момент закончить историю полюбовно: Ладушкину вернуться к жене в Москву, Светловой — к своим витаминам и привычному для беременной женщины распорядку дня.

И, решив использовать этот момент на все сто, Светлова набрала номер вдовы.

Интересно, что Хованская сразу узнала ее голос… И это, без сомнения, обещало интересное продолжение.

— А я ждала вашего звонка, — незамедлительно оправдала это предположение Инара Хованская.

— Даже так?

— Что, голубушка, свистнули пленочку из квартирки?

— Ну, как вам сказать… — замялась Светлова, «не подтверждая и не опровергая».

— Ну уж скажите как-нибудь! Что это на вас нерешительность этакая вдруг напала?

— Без комментариев, — вздохнула Светлова.

— Неужели сами квартирку обчистили?! В вашем-то положении — и заниматься такой акробатикой!

— Что делать, обстоятельства вынуждают.

— Ну как чувствовала я, что открытым окошком могут воспользоваться нехорошие люди… Впрочем, я не в обиде — у меня ведь копия пленочки есть. К тому же страшно интересно наблюдать, как вы стараетесь меня переиграть!

— Инара Оскаровна, признайтесь… Разрешите наконец мои сомнения, — попросила почти нежным голосом Светлова — ведь вы, как всегда, опередили своего мужа на один ход — и сами наняли детектива?

— А вы догадливая, — усмехнулась Инара.

— Стараюсь… — скромно отметила свои заслуги Светлова.

— Да, я наняла такого человека, — подтвердила вдова. — Наняла своего собственного детектива. Еще до того, как это додумался сделать Федор. И сыщик постоянно осматривал квартиру во избежание всяких незапланированных шуток со стороны моего мужа. Поэтому о том, что камеры установили, я знала с самого начала. И мой детектив, разумеется, предпринял соответствующие меры. Он просто каждый раз заменял отснятую пленку своей.

— И он сразу вычислил Ладушкина?

— Ну… Что касается наружного наблюдения… то мой человек, к сожалению, какое-то время не мог вычислить этого вашего Ладушкина. Но я, конечно, отдавала себе отчет, что за мной наблюдают… И вела себя соответствующе. А потом я сама его вычислила… В самолете.

— Почему же тогда в Кельне вы были так неосторожны?

— Что это значит: «так неосторожны»?

— Ну… — замялась Светлова, подбирая слова, — я имею в виду этот суперкомплекс… в Кельне…

— Суперкомплекс! — хмыкнула вдова. — Супербордель, что ли, кельнский имеете в виду?

— Ну да…

— Да как вам сказать… — вздохнула вдова. — Знаете, они мне вдруг так надоели! И мой муж, и этот ваш сыщик! Не знаю, понятно ли вам это чувство…

— Не очень… — призналась Аня.

— В общем, я решила Федору это устроить… «Ах, ты следишь за мной, как за шлюхой? Ну так получи то, что ты хотел знать, но стеснялся об этом спросить».

— Так что же получается? Значит, вся эта история с борделем…

— В общем, да. Со зла.

— Как это?!

— Да так. Шутка.

— Шутка?!

— Шутка. Розыгрыш. Мистификация.

— Ничего себе мистификация… — растерянно пробормотала Светлова. — А как же показания этой Дашеньки?

— Какой еще Дашеньки?

— Ну, видите ли, вас опознала, со слов Ладушкина, одна… э-э… сотрудница этого заведения. Эта девушка… Дашенька сказала, что вы постоянно там… э-э, появляетесь. Регулярно. Работаете, так сказать. Мол, «дневная красавица». Дама «ви ай пи», некая русская — из сливок общества. Очень заметная, красавица, голубая кровь… и все такое.

— Фиг ее знает! — равнодушно заметил Инара Оскаровна. — Кто ее знает, эту Дашеньку… Ведь эта шлюшка опознала меня, основываясь на словесном описании вашего дурака Ладушкина. Может, перепутала. Память-то у них… девичья. Впрочем, не исключено, что среди многочисленного женского контингента суперкомплекса, как вы изволили заметить, и есть какая-то дама «ви ай пи» — «дневная красавица» из числа наших соотечественниц.

— Перепутала?

— Перепутала… Впрочем, спасибо этому падшему ангелу за столь лестную характеристику… Надо же! — хмыкнула Инара. — «Красавица, голубая кровь. Дама «ви ай пи» — из сливок общества!»

— Инара Оскаровна… — осторожно заметила Светлова, с удовлетворением отметив, какой доверительный тон приняла их с вдовой депутата беседа. — Ведь вы точно знаете, что Ладушкина в тот вечер, когда на трубку нанесли яд, не было в вашей квартире… правда?

— Ну, допустим…

— Да не «допустим», а точно знаете!

— Ну, хорошо, если вам от этого легче — я точно это знаю.

— Не хотите облегчить участь невиновного Ладушкина и страдания его семьи?

— Не хочу.

— Но…

— Я не сентиментальна.

— То есть вы хотите сказать…

— То есть я хочу сказать: «Так вашей ищейке и надо!» Если его упрячут за решетку, пусть и необоснованно, я буду только рада.

— Жестоко.

— А вы что же, желаете, чтобы я простила человека, следившего за мной, как за шлюхой?

— Ну, работа у него такая… — вздохнула Светлова. — Не повезло человеку! Знаете, как сейчас… Чем только люди не занимаются, чтобы заработать: период выживания!

— Даже пусть «это всего лишь его работа»… Ненавижу этого кретина!

— Но, Инара Оскаровна…

— Увы, я отношусь к числу людей, которые тратят время только на то, что может принести пользу или удовольствие. И я принципиально не занимаюсь благотворительностью.

И она положила трубку.

«Несгибаемая женщина!» — вздохнула Светлова, слушая гудки.

Что там вычитал Ладушкин в библиотеке Центра Помпиду? «Господь поступил, как ему было угодно, а я никогда не прощу».

Инара Оскаровна явно была не сентиментальна. Напротив, преисполнена великого злорадства: «Так вашей ищейке и надо!»

То ли для Ладушкина это был неудачный день, то ли Инаре Оскаровне шлея под хвост попала… Но вдова уперлась. Причем прочно. И ни в какую. Нет и нет…

Тем более что ей такая позиция ничем не грозила.

Поскольку милиция, сосредоточенная на Ладушкине, считала Инару Оскаровну непричастной, то она и не видела необходимости помогать Светловой и уж тем более Ладушкину.

В то время как скользящей и поблескивающей, как змейка, красавице Инаре, конечно, достаточно было только пошевелить изящными пальчиками…

Однако не хочет она ими шевелить. Наотрез. Что ж… Ничего не поделаешь.

Какая уж там «змейка»… Ладушкин бы уж точно сказал по адресу прекрасной вдовы: гадюка!

И Светлова безрадостно констатировала: надо возвращаться к их с Ладушкиным «баранам». Инара Оскаровна им явно не помощница.

А что еще может Светлова сделать?

Можно было бы, конечно, Генриетте представить кассету с пленкой, похищенную у Инары, в милицию…

Но они злы на Ладушкина за то, что тот от них сбежал, и первым делом потребуют, чтобы сыщик вернулся. А он не вернется. И, в общем, будет прав. Надежды-то на справедливость особой нет…

В любом случае для Генриетты все заканчивается одинаково.

Были, разумеется, в сложившейся ситуации и плюсы…

Ах, плюсы, плюсы… Их всегда следует находить — как бы ни складывались обстоятельства.

Конечно, Светлова потеряла время, чтобы отработать версию причастности Инары Хованской к отравлению — и признать ее в итоге несостоятельной… Между тем, если бы хоть малую толику своего времени, потраченного на шопинги и прочие «важные дела», Инара уделила тому, чтобы доказать Светловой, что она невиновна, сколько было бы сэкономлено этого самого времени!

Но зато теперь, убедившись, что вдова невиновна, Анна могла по-настоящему двинуться в расследовании дальше. Однако сделать этого Светлова, отвлеченная компьютером, не успела…

К счастью, сообщение было не от Ладушкина.

www.svetlova.ru

«Аня, privet!

Как ты там? Искренне надеюсь, что в порядке. Также надеюсь, что ты перестала наконец пить кофе — это сейчас тебе вредно! — и ведешь здоровый, очень здоровый образ жизни.

Как у тебя обстоят дела с витаминами? Говорят, в твоем положении следует особенно обратить внимание на кальций! И не вздумай засиживаться за компьютером — тебе следует больше бывать на свежем воздухе.

Очень хочу домой, но пока никак не получается.

Целую. Твой, к сожалению, отсутствующий муж Петр».

www.starikov.za

«Петя, все замечательно. Чувствую себя неплохо. Дела с витаминами обстоят недурно, а с минералами и вовсе отлично. Кальция, веришь ли, вдоволь… Извини, но пора мне его принимать! Поэтому про свой исключительно питательный и насыщенный рацион, а также про жутко здоровый образ жизни расскажу позже.

Не волнуйся, мой дорогой… В моей зубной пасте достаточно фтора, а в йогурте — кусочков фруктов.

Твоя жена Анна.

Р. S. Целую».

Пообщавшись таким образом с любимым супругом и на скорую руку подавив вызванные этим общением тяжелые угрызения совести, Светлова вернулась к своим «баранам».

Итак, что мы имеем?

Самое важное из того, что удалось выяснить: Инара Хованская к убийству своего мужа отношения никакого не имеет. Она тут ни при чем.

Как же тогда выглядит в свете этого открытия то, что имело место быть в квартире депутата Хованского двенадцатого сентября нынешнего года?

Итак, Ладушкиным были установлены две видеокамеры. Одна, исходя из специфики наблюдений детектива агентства «Неверные супруги», в спальне…

Вторая камера была спрятана в часах, висящих в холле напротив входной двери. И эта камера в состоянии была фиксировать всех, кто появлялся в дверях… То есть всех, кто либо входил, либо покидал квартиру Хованских.

Пленки из этих камер, принадлежавшие Инаре и похищенные отважной и безумной Генриеттой, были не подмененными… То есть не теми, что водили за нос Ладушкина… Они были истинными.

Камера, установленная в спальне, по счастью, не имела к делу никакого отношения и Светлову не интересовала. А вот та, что была в холле…

Что же фиксирует пленка из этой камеры?

В тот вечер Хованского навестили несколько человек…

Самым последним, если верить камере, установленной в холле, ушел какой-то древний на вид старик с толстой картонной папкой в руках…

И еще был человек, который последним разговаривал с депутатом по телефону… Не по мобильнику, а по номеру, установленному в квартире.

Это был некто Роман Романович Сошальский. Происходил этот телефонный разговор — согласно показаниям Сошальского — приблизительно часов в пять вечера. Стало быть, Сошальский позвонил — а депутат взял трубку аппарата, стоящего на его письменном столе.

Позднее, узнав о причине смерти депутата — яд на этой самой телефонной трубке! — Роман Романович Сошальский добровольно пришел к следователю, чтобы рассказать о своем телефонном звонке, совершено верно предположив, что его показания в состоянии помочь следствию.

И теперь, благодаря этой предусмотрительности Романа Романовича Сошальского, из всех, кто в тот вечер навестил Хованского, можно было оставить в поле зрения лишь несколько человек.

Все остальные, кроме них, ушли до пяти вечера. И после их ухода, как и после звонка Сошальского, депутат был вполне жив и здоров.

Светлова сделала снимки оставшихся подозреваемых, выбрав на пленке кадры, где они вышли отчетливее всего.

Надо сказать, что компания получилась пестрая. Неожиданная… Даже, можно сказать, забавная. Если бы речь не шла об убийстве.

Но, разумеется, и в этой компании Аню интересовали не все… Более всего Светлову интересовал снимок того, кто ушел самым последним. Старика с толстой картонной папкой в руках.

Глава 5

Лика Дементьева, бывший секретарь покойного Хованского, уже работала секретарем другого депутата.

Она показалась Ане девушкой, с которой нетрудно найти общий язык, если правильно подойти к делу. Например, внести некоторое приятное разнообразие в ежедневный распорядок ее рабочего дня, в монотонные будни, когда вечно одно и то же: эта приемная, эти телефоны на столе, эти бестолковые посетители…

Хотя, конечно, неизвестно, как бы все сложилось… Но имя Егора Ладушкина послужило Светловой достаточной рекомендацией. Судя по всему, упоминание о нем произвело на Лику Дементьеву чрезвычайно благоприятное впечатление.

— О да, помню… конечно… — заворковала-закурлыкала Лика, услыхав, что Гоша передает ей теплый дружеский привет. — Помню, разумеется… Чудесный мексиканский ресторанчик… живая музыка. Я еще сфотографировалась там, в сомбреро… Знаете, мне очень идет…

Вообще, надо признать, что Гошины «наработки» приносили немало пользы. Записи, которые он аккуратно и подробно делал во время своих наблюдений, завязанные им «человеческие контакты», нужные телефоны… Как говорится, работать Светловой пришлось не на пустом месте.

Словом, в итоге Аня и Лика прогулялись от Думы до Камергерского… И в хорошенькой кофейне — уровнем цен, надо признаться, явно опережающей кофейни славного города-героя Вены и других передовых столиц мира, — отведали того и сего… «легкого и фруктового», совсем не внушающего опасений, что от этого можно поправиться.

Нет никого откровеннее клерка, на дух не переносящего своего начальства… В этом смысле Лика Дементьева не составляла исключения. Причем эту неприязнь не умаляло даже то, что Хованский был уже покойником.

— Да его мог пристукнуть кто угодно, этого Федора Федоровича! Я бы сама с удовольствием это сделала, — горячо пояснила свою мысль Анина собеседница, слизывая с губ пенку от каппучино.

— Вот как? Интересно…

— Ничего интересного! Федор Федорович — редкостный урод! Был… то есть, я хочу сказать. Его основное человеческое свойство — выводить окружающих на чистую воду. Просто удивляюсь, как это он дотянул до своих пятидесяти пяти… С такими характером долго не живут. Например, его — ну хлебом не корми! — дай поучаствовать в каком-нибудь антикоррупционном комитете! Последнее время привязался к этой «Наоко»… Компания такая нефтедобывающая. Читали, наверное, в газетах?

Аня отрицательно покачала головой. Она не заглядывала последнее время в газеты.

— Совсем сбрендил наш Федор Федорович! Нашел с кем тягаться…

«Выводить на чистую воду… — Аня задумчиво смотрела на секретаршу. — Именно так… Уж одно то, что Хованский нанял детектива, чтобы следить за женой, говорило о многом. Не всякий подозрительный и ревнивый человек, даже имея веские основания, на такое пойдет… В конце концов, не веришь своей половине — разведись! Какие проблемы… Но в поведении Хованского присутствовало не просто желание оградить себя от обмана — в нем явно преобладало стремление уличить, прищучить, выяснить, прояснить!

Да, именно так… Вывести на чистую воду».

Лика сумела назвать Светловой всех, кто был изображен на снимках, поскольку, как оказалось, всех их она и прежде видела в приемной депутата.

Информация — конек хорошего секретаря, источник финансовых поступлений… Светлова получила от Лики и телефоны и адреса этих людей.

Итак, последним из квартиры Хованского ушел некто Борис Эдуардович Ропп.

Дементьева заказала еще чашечку, а Светлова положила перед собой на столик фотографию старика и некоторое время задумчиво ее рассматривала.

Получалось, что именно он был последним человеком, который видел депутата живым…

— Лика, вы не знаете, почему Хованский пригласил этого старика к себе домой? — поинтересовалась Светлова.

— Да у Федора Федоровича был приступ радикулита. Вот он решил поработать на дому. Именно поэтому, насколько я знаю, он и попросил Роппа приехать к нему домой. Знаете, по-моему, по этой же весьма прозаической причине — радикулит — Федор Федорович пригласил в дом и всех остальных.

— А что Ропп хотел от депутата Хованского?

— Да старик, знаете, все носился со своими рукописными трудами, как курица с яйцом. Хотел, чтобы Хованский помог их издать. Ну, в общем-то, Федор Федорович делал такие вещи: издавал всякие труды, способствующие возрождению дворянского сословия. Ну, не за свой счет, конечно, издавал… За счет Дворянского союза. Ну и, как у депутата, у него были такие возможности…

— Ропп хотел издать свою книжку?

— Книжку! — иронически фыркнула Лика. — Книжки — это вон… — Лика кивнула за окно кофейни, — на лотках лежат. А у Роппа — великие исторические труды! Совсем достал Федора Федоровича…

— А кто он, этот Ропп?

— Ядовитый старик! — отозвалась о нем Лика. — Сама слышала, как он сплетничал в приемной, будто фамилию «Хованские» нынче в России носят лишь потомки крепостных, которые принадлежали когда-то князья Хованским. Ну, будто бы никакой Федор Федорович не князь. И вообще… Дедушка, как мне показалось, отнюдь не одуванчик!

— Лика, судя по всему, этот старик явно не вызывает у вас симпатии? — заметила Светлова.

— Ну, ладно… — вдруг понизив заговорщически голос, сказала девушка. — Так и быть! Не хотела я в это ввязываться… Но… ощущения ощущениями… А факты, знаете ли, надежнее. Представьте, что я недавно увидела в газете… — Лика замолчала в некоторой нерешительности.

— Что же именно?

— Идемте! — Лика решительно поднялась из-за стола.

Светлова расплатилась. И они вернулись в Думу…

Лика покопалась в кипе газет и журналов возле своего рабочего стола и развернула одну из газет перед Светловой.

— Вот!

Она ткнула в фотографию.

На фотографии было несколько мужчин… И за их спинами, достаточно разборчиво, — фигура старика Роппа.

Насколько Аня поняла из подписи к фотографии, эти люди имели прямое отношение к некой компании «Наоко»! Той самой, которую выводил на чистую воду депутат Хованский…

— Как вы думаете, мне показалось? Или этот старик — Ропп? — поставила вопрос ребром Лика. — Понимаете, возможно, и в самом деле мне всего лишь кажется! И это кто-то, всего лишь на него похожий?

Светлова хотела отрицательно покачать головой: разумеется, это был Ропп, вне всяких сомнений! Но она вовремя удержалась: ей не полагалось слишком откровенничать с этой Ликой, кто ее знает…

— Трудно сказать.

— Да чего тут трудного… Ропп это! Однозначно…

— А можно мне эту газету с собой взять? — попросила Светлова.

— Ну разумеется. Мне-то она зачем? Забирайте!

— Благодарю…

— Да не за что…

Покинув Дементьеву, Светлова постояла еще некоторое время в Георгиевском переулке — в том самом переулке, в который тыльной своей стороной выходило здание Думы. Постояла, созерцая — ностальгически! — окна сего важного учреждения.

Надо сказать, что Аня Светлова двадцать с небольшим лет назад в этом самом Георгиевском переулке родилась.

В старом четырехэтажном доме ровно супротив нынешнего здания Думы — на противоположной стороне переулка.

И так уж исторически сложилось, что окнами эти два здания смотрели и смотрят по сей день друг на друга — «глаза в глаза», как говорится.

Тогда-то, когда Светлова появилась на свет, в здании Думы находился Госплан СССР.

А надо сказать, что окошки в доме, где маленькая Светлова провела первые десть лет своей жизни, были высокими и узкими, а в Госплане, наоборот, — большими, «широкоэкранными». Долгими темными московскими зимами окна Госплана светились с девяти утра до шести вечера.

А переулок Георгиевский — один из самых узких в Москве…

Когда Светлову, вместо детского сада, оставляли дома с ангиной, она обычно забиралась, завернувшись в одеяло, на широкий — дореволюционной ширины — подоконник и смотрела на «негасимый свет» окон очень серьезного учреждения, которое направляло экономику всей огромной страны. Планировало.

А поскольку ангина была частым гостем, то так уж получилось, что Светлова провела на том самом подоконнике не так уж мало времени, практически наблюдая «святая святых» — процесс этого самого планирования…

Надо сказать, насмотрелась она всякого… Более всего ей запомнилась женщина, сотрудница Госплана, которая запирала свой кабинет изнутри на ключ, раздевалась до нижнего белья и вставала на голову…

Поэтому, когда экономика СССР благополучно, дав крен, пошла ко дну, лично Светлова совсем не удивилась. Ее детские впечатления от работы Госплана вполне логически согласовывались с таким печальным итогом.

Теперь Светлова некоторое время еще постояла в переулке, созерцая столь знакомые ей окна…

Георгиевский, конечно, изменился: дом, где прошло детство Светловой, теперь не был жилым, и окна в нем стали другими… Не те, прежние, скрипучие двойные деревянные рамы, с которых, когда их открывали по весне, облетала белыми чешуйками старая краска… А нечто сплошное — зеркальное и современное.

Но переулок все так же был набит машинами. Правда, теперь это были не советские автомобили чиновников Госплана… Да вот, собственно, и все основные изменения.

Увы, Светлова верила, что у зданий есть аура, которая, безусловно, влияет на судьбу поселившихся в нем обитателей. Поэтому, припоминая картины той ушедшей жизни и учитывая судьбу Госплана, лично Светлова ничего хорошего от нынешнего учреждения, выходящего окнами в Георгиевском переулок, не ждала.

А вообще, маленькие девочки с ангиной, сидящие на подоконнике, знают о серьезных взрослых делах гораздо больше, чем можно предположить…

Светловой не удалось поговорить с Борисом Эдуардовичем.

Его комната в большой коммунальной квартире на Якиманке, по словам его соседки, открывшей Ане дверь, была заперта и пуста.

Эта же соседка объяснила Светловой, что не видела старика уже несколько дней.

На вопрос Светловой, можно ли ей заглянуть в комнату Роппа, женщина пожала плечами:

— В общем-то, это возможно… Но с какой стати?

— Понимаете, я из отдела социальной помощи одиноким старикам и инвалидам, — соврала Аня.

— А что, есть такой отдел? — Женщина посторонилась и пустила Аню в квартиру.

— Есть! — бойко врала Светлова. — Теперь есть. Понимаете… Мы хотели поставить Бориса Эдуардовича на учет. Видите ли, когда речь идет о беспомощных стариках, общество должно…

— Да какой он беспомощный… Хоть и старый — это правда, а поздоровей меня будет! Довоенное еще здоровье. То поколение… теперь уж такого нет. Дедушка у нас здоровый, как… как…

Соседка Роппа не нашла нужного сравнения и, вздохнув, направилась в глубь длинного коридора.

Светлова обрадовано — за ней.

— Понимаете, мы в таких случаях, когда долго человек не появляется, волнуемся… Мало ли что случилось: надо обязательно осмотреть комнату!

— Вот его комната!

Женщина привычно достала с выступа над дверью ключ и открыла дверь.

— Смотрите, если хотите… Думаете, он тут помер?

— Ну, бывает же такое… сколько таких случаев…

— Никак этого не может быть, — возразила женщина, — если дверь снаружи заперта и ключ оставлен на обычном месте. Ушел он куда-то… Ушел — и до сир пор нет!

На кухне что-то зашипело, явно закипая и убегая, и соседка Роппа бросилась туда. — Спасать! А Светлова вошла в комнату.

Все ее стены от пола до потолка занимали узкие, в одну доску, неокрашенные полки, на которых тесно, одна к одной, стояли книги, книги и книги. Вместо кровати раскладушка.

Единственным украшением и предметом роскоши здесь был висевший над письменным столом портрет.

По всей видимости, это был сам Ропп, сидящий в кресле с раскрытой книгой в руках.

На письменном столе тоже — раскрытая книга.

Светлова, затаив дыхание, заглянула в нее.

«…Баронские роды можно подразделить на три категории: российские, прибалтийские и иностранные, — прочитала она. — В Российской империи титул барона преимущественно жаловался финансистам, промышленникам, в основном лицам недворянского происхождения, например банкирам де Смет, И. Ю. Фредериксу, Р. Сутерленду. Пожалование баронского титула, в частности, купцам было закреплено указом Екатерины Второй… В день своей коронации 5 апреля 1797 года Павел Первый пожаловал баронством Российской империи государственного казначея тайного советника Алексея Ивановича Васильева, санкт-петербургского коменданта Алексея Андреевича Аракчеева, в 1799-м егермейстера Ивана Павловича Кутайсова. За время его царствования все трое успели получить графский титул. Кроме них, Павел Первый в 1800 году в один день дал титул сразу троим придворным банкирам: московскому купцу Роговикову, португальцу Вельо и немцу Ралю…»

Аня взглянула на портрет Роппа.

Теперь ей показалось, что на лице старика застыло неодобрительное выражение, возможно, относившееся к императору Павлу, столь необоснованно щедро разбрасывавшемуся баронскими титулами.

Возможно, к самой Светловой, бесцеремонно вторгшейся в его жилище.

Светлова поежилась.

По всей видимости, портрет принадлежал кисти очень талантливого человека… Без преувеличения, на нем у Роппа был вид человека, который вполне может и заговорить!

Анна обвела взглядом комнату, все находившиеся предметы в которой свидетельствовали только об одном: у этого человека единственным смыслом, и делом, и увлечением его жизни была его работа.

Можно было предположить, что в этой комнате пожалование баронского титула португальцу Вельо было событием более реальным, чем все происходившее за окном — вся нынешняя Москва с ее людскими толпами, и страстями, и новостями.

И неужели такой старик мог быть связан с какой-то «Наоко»?

Дома Светлова еще раз внимательно изучила газетную заметку, попавшую к ней благодаря наблюдательности секретаря покойного депутата Лики Дементьевой, — заметку, которую иллюстрировала фотография с Роппом.

Речь в заметочке шла об аукционе, на котором распродавались какие-то, практически музейной ценности, антикварные экспонаты.

На этом аукционе, судя по словам автора газетной заметки, «гуляли» вовсю. И особенно выделялись владельцы компании «Наоко». Суммы, которые эти парни предлагали за выставленные раритеты, резко превалировали над возможностями остальных участников аукциона, хотя присутствовали там далеко не последние богачи России.

— Ничего себе бедный старик… — Светлова даже присвистнула, разглядывая престарелого Роппа, «тусующегося» в компании этих господ. — Ничего себе у него, оказывается, знакомые! Вот это старичок!..

В общем, следовало признать, что вся эта история становилась крайне опасной. Парни на снимке — это вам не взбаломашная дамочка Инара Оскаровна…

«Итак, что мы имеем? — рассуждала Светлова. — Действительно, у Хованского была слава «борца с коррупцией». И его разоблачения, которыми он все время грозил, могли дорого стоить той же «Наоко».

А по словам Лики, Роппу очень нужны были деньги на издание его книги. Исторического труда под названием «Славные представители дворянских семей». Очень-очень нужны были Роппу деньги! Он считал издание его делом всей своей жизни.

Этим и объяснялись, по словам Лики, его беспрестанные хождения в приемную Хованского.

А чего не сделает фанатик ради своей идефикс… Допустим, Роппу эти деньги предложили. В обмен за определенную работу. Старик, конечно, поначалу колебался с непривычки — ведь не профессионал. А потом… «Ну, в конце концов, одним «славным представителем дворянских семей» станет меньше… — так, возможно, рассудил старик. — Замочу-ка я этого Хованского, раз ребятам так надо. Зато увидит свет книга! Найдет, так сказать, дорогу к читателю. Ну и что ж, что вдоль этой дороги будут мертвые… В наши дни не такое случается».

К тому же очевидно, что Ропп явно недолюбливал Хованского, и вовсе не считал его «славным представителем».

Одна его презрительная фраза о родословной Хованского чего стоит… Возможно, его в самом деле не слишком расстраивало, что одним из потомков крепостных князей Хованских станет меньше?

В конце концов, прольется самая обыкновенная кровь… Совсем не голубая.

Но возможно ли, чтобы в роли киллера выступил древний старик?

И Светловой припомнилась история, случившаяся недавно с одной ее приятельницей.

Эта Анина знакомая покупала некоторое время назад квартиру. И когда настал момент передачи денег, ей вдруг пришло в голову, что риск очень велик. Выходило, что довольно значительное количество людей — сотрудники риэлторской фирмы, работники жэка, болтливые родственники и тому подобные персонажи — оказывались в курсе того, что одинокая женщина с сумкой, полной денег, отправляется на место сделки.

И Анина приятельница разработала целый план.

Из всех своих знакомых, которые могли бы ее подстраховать в такой ситуации, она выбрала, казалось бы, самого неподходящего: древнего восьмидесятилетнего старичка, дальнего родственника, к тому же профессора. Он и должен был по ее замыслу привезти к месту сделки в последний момент деньги.

Самое удивительное, что старик, когда она к нему обратилась с этой удивительной просьбой, нисколько не удивился и легко согласился на такое предложение.

Более того, как выяснилось, не ей первой пришло в голову использовать профессора в такой роли.

«Думаете, я буду волноваться? — поинтересовался старичок. — Да нисколько, моя милая. Риска никакого. Вот давеча, когда я возил деньги в курчатовский институт, я просто положил десять тысяч долларов в пакет, сел на электричку и поехал. Ну кому придет в голову, моя милая, что у такого мухомора в задрипанном пакетике десять тысяч долларов?»

Что ж… В логике профессору не откажешь.

Получается, что эпоха налички и дикого капитализма породила к жизни удивительных старичков!

В конце концов, от Роппа ведь не требовалось стрелять из пистолета, убегать, увертываться от пуль.

Федора Федоровича Хованского отравили.

А подозрений такой «мухомор», как Ропп, — надо это признать! — вызывает менее всего.

* * *

На следующий день Светлова попросила капитана Дубовикова узнать все, что можно, о «Наоко». Не то, что знают все: рекламную показную сторону деятельности компании, — а то, что обычно скрывают… Узнать капитан это мог, естественно, только «по своим каналам».

Результаты Дубовиков любезно пообещал Светловой через пару дней… Ему необходимо было кое с кем повидаться. Ну, разумеется, с «нужными людьми».

Глава 6

«Куда же все-таки провалился этот Ропп?» — размышляла Светлова, трясясь в метро. С некоторых пор она не садилась за руль, полагая, что автомобильные путешествия по безумной «пробочной» Москве — развлечение не для слабонервных и, уж конечно, не для беременных.

Сколько ни названивала она в квартиру на Якиманке, Роппа застать ей так и не удалось.

Впрочем, и с другим посетителем Хованского Светловой повезло не больше…

Так, например, некто Родион Уфимцев, бизнесмен-предприниматель и просто приятный — по отзыву Лики! — во всех отношениях молодой человек, к телефону тоже упорно не подходил.

Это был еще один человек «из оставшихся», отделенных от остальных посетителей депутата символической красной чертой — звонком Сошальского. Звонком, доказывающим, что в пять часов вечера депутат был еще жив. Эти трое ушли после пяти.

В общем, приятный во всех отношениях молодой человек Родион Уфимцев находился на сей момент непонятно где… Его квартирка в Волковом переулке пустовала. Более того, мобильник бесстрастно констатировал, что абонент временно недоступен. Это «временное» продолжалось уже не первые сутки, грозя превратиться в постоянное.

Короче, ни Бориса Эдуардовича Роппа, ни Родиона Уфимцева Светловой обнаружить не удалось.

Единственным человеком, подошедшим к телефону, оказалась молодая женщина Алена Глинищева — молодая, судя по голосу в телефонной трубке и изображению на пленке. Из трубки к тому же доносился плач маленького ребенка. Возможно, этим и объяснялось то, что именно она и оказалась на месте.

Надо сказать, что это были самые неожиданные среди «подозреваемых» посетителей Хованского люди… Именно «люди» — целое семейство: папа, мама и ноющий от скуки ребенок… Именно эта молодая женщина на пленке была с котомкой-рюкзаком на груди, из которой торчал белокурый младенческий затылочек и свешивались крошечные ножки.

С некоторым удивлением, но Алена все же согласилась встретиться со Светловой.

— Только приезжайте вы к нам, — поставила Глинищева условие. — Я, увы, не выездная… Дите малое на руках.

И Светлова поехала к ней в Тушино…

«Алена Глинищева и ее муж? — думала Светлова по дороге в это самое Тушино. — Она тоже была там в тот вечер… Правда, ушла из квартиры Хованского прежде Роппа…

Она?! Но зачем? Может быть, она была любовницей Хованского? Вот уж не подумаешь… — Светлова припомнила изображение на пленке — никакой косметики, вообще никаких намеков на женские ухищрения… Ни каблуков, ни помады… Если верно утверждение, что женщина расцветает после родов… то… То Глинищева явно не цветет. Учительская прическа…

Тогда за что они могли Хованского отравить?

Билетов на осенний бал в дворянском собрании не досталось?

Но ведь они там были у Хованского, в тот вечер…

«А может быть, все-таки что-то у нее было с Хованскими… И, скажем, эта Глинищева очень ревнива… — вяло думала Светлова. — Или этот Глинищев очень ревнив…»

Ане пора было принимать витамины.

Светловой открыл муж Алены. «Этот Глинищев»…

Глинищев был в плаще.

— Проходите… Алена на кухне, кормит ребенка… Извините, я тороплюсь. А вы проходите. — Он торопливо взглянул на часы и посторонился в узком коридорчике, пропуская Светлову в комнату.

Светлова переступила порог крошечной стандартной квартиры, напоенный типичными запахами тесного жилья, где варят, парят, стирают, сушат, нянчат, пьют, едят — и все это на восемнадцати квадратных метрах… Осторожно переступая через игрушки, тапочки, ботинки, протискиваясь между детской коляской и корзинкой с бельем, прошла в комнату… где было, впрочем, не просторнее.

Глинищев освободил для Светловой кресло, перекинув наваленные на нем детские вещи и книги на стол, и, торопливо попрощавшись, удалился.

Хлопнула, закрываясь за ним, дверь.

Когда-то Светлова знала человека, который говорил, что по голосу в трубке, по его интонациям может узнать о человека почти все — определить возраст человека, образование и так далее…

Светлова слушала женский голос, доносившийся из кухни, и пыталась определить хоть что-нибудь.

— А теперь ложечку за папу… Вот какие мы молодцы! Еще ложечку — и скоро мы увидим, что там нарисовано на дне тарелочки.

— Мишка! Мишка там нарисован! — объяснил осведомленный ребенок.

— Посмотрим-посмотрим… А вдруг не мишка?

«Вот именно, — зевнув, подумала Светлова. — Да, жизнь непредсказуема… Ребенок просто не в курсе. Что там в самом деле на дне тарелочки? Вот так гребешь усердно ложкой манную кашку, уверенный, что там мишка, добираешься до дна, а там… ужас всякий», — зевая, думала Светлова, имея в виду всю эту дурацкую и печальную историю, приключившуюся с Ладушкиным, и вообще — жизнь.

Она опять с трудом подавила зевоту, с сожалением констатируя, что ее нынешнее «состояние организма» делает ее вялой и сонливой. И в этом расслабленно-ленивом состоянии самое важное для нее — не сплоховать и ненароком не выдать Глинищевой или тем, с кем ей еще предстоит общаться, то, что ей известно об их пребывании в квартире Хованского.

Никто не должен догадаться о том, что существует пленка.

Тем более что милиция, как выяснила Светлова, увлеченная Ладушкиным, даже не расспрашивала ни консьержку, ни секьюрити о том, кто был в тот вечер у Хованского.

Анина же легенда для Глинищевой такова: она — жена Ладушкина, беременная, несчастная и все такое… «Вы, как женщина, должны меня понять». Муж под подозрением, поэтому, мол, она хочет выяснить у тех, кто знал Хованского, что-то, что могло бы реабилитировать ее мужа. «Иначе его засадят. Милиция у нас сами знаете какая… равнодушная, халатная». И все такое в том же духе. Должна Глинищева поверить… Частные расследования теперь в моде, на милицию надежды давно нет, и население уже восприняло фразу «спасение утопающих дело рук самих утопающих» как руководство к действию.

На всякий случай и представиться Светлова решила Генриеттой… Уж входить в роль — так входить.

— А про Глинищевых расскажи! — услышала Аня детский голос.

— Доешь — расскажу!

— Доем, — пообещал ребенок.

С девочкой, очевидно, много занимались. Она хорошо говорила, очень внятно, не сюсюкая и по взрослому строя фразы. Впрочем, в Москве такие дети в определенном слое населения — не редкость.

Светлова зевнула…

Прямо над ее головой на стене в застекленной рамочке висела фотография… Скорее всего копия с очень старого фотоснимка.

Аня встала и подошла поближе.

Это был просто дом. Старинный дом с колоннами и треугольным классическим фронтоном — большую его часть заслоняли деревья.

Наконец они доели эту кашку…

— Боюсь, что ничем не смогу вам помочь, — вздохнула Алена, выслушав сумбурную просьбу Светловой… Точнее, тот бурный словесный поток, который выплеснула и обрушила на нее якобы взволнованная лже-Генриетта Ладушкина.

— Ой! — огорченно всплеснула руками Светлова.

— Боюсь, что ничем… — повторила Алена. — Дело в том, что наши с Федором Федоровичем Хованским контакты были очень поверхностными. В общем, ничего особенно для вас интересного. Обычные текущие дела. Мы, видите ли, развили бурную деятельность в нашем Дворянском союзе… Я, представьте, отвечаю за детские балы. И у меня возникают некоторые идеи. Например, дети ведут себя очень скованно. Они не привыкли к бальной одежде, к такой обстановке… И я все время пыталась убедить Федора Федоровича, что необходимо… Впрочем, ну что я буду вам все это рассказывать? Вам ведь вряд ли это чем-то может помочь, не так ли?

— Что же мне делать? — пригорюнилась Светлова.

— Право, не знаю.

— А вот еще… — встрепенулась Светлова. — Федор Федорович часто виделся с господином Роппом. Так я этому Роппу все время звоню и, представьте, ну никак не могу застать… Как вы думаете, может, он что-то знает?

— Ропп? Да… Я, кажется, его видела у Хованского. Не запомнить трудно. Старикашка так трещит суставами, как будто игральные кости в стакане перемешивают… Страх какой древний! И вид, надо сказать, довольно зловещий… Конечно, на фоне этого ужасного происшествия с Федором Федоровичем теперь может померещиться все, что угодно. Хотя… Как знать, как знать! Недаром говорится: «Это сборище костей есть вместилище страстей».

— Вы что же, его подозреваете? — без обиняков, в лоб спросила Аня.

— Да нет, ну что вы! — замахала руками Алена. — С чего бы вдруг? Да и мое ли это дело… Конечно, я переживаю смерть Федора Федоровича… Но, поверьте, все же это ужасное происшествие не слишком затронуло мою жизнь. У меня своих забот хватает. — Алена кивнула на ребенка. — Носочки, колготки, порошок «Тайд»… Жизнь домохозяйки — это, как бы вам объяснить… сплошной конвейер.

— Да-да, я понимаю…

— Хотите чаю? — без особого гостеприимства в голосе поинтересовалась Алена. Было понятно, что это просто формальная вежливость и хозяйка надеется на такой же вежливый отказ.

— Не откажусь, — нагло согласилась Светлова.

— Пойдемте на кухню… — с явным трудом подавив вздох, пригласила Глинищева.

Алена заваривала чай, а Светлова в стиле лже-Генриетты Ладушкиной нервно причитала:

— Уж я и домой к нему заходила, к этому Роппу… И звоню по нескольку раз на день! Как сквозь землю провалился. Ну что за старик? В такие-то годы люди ведь больше дома должны сидеть, правда? Ума не приложу, что за шустрый такой дед!

— Шустрый? — Алена заварила чай.

— Ну, не знаю… Я ведь его не видела никогда.

— Знаете, этот Ропп… Когда я увидела его у Хованского… — Алена замолчала.

— Да?

— Знаете, на кого он более всего похож?

— На кого же?

— Вы «Штосса» Лермонтова помните?

— «Штосса»?

— Ну да. Есть у Михаила Юрьевича такая повесть…

— Ах, ну да, да, конечно! Припоминаю… Правда, если честно, какие-то очень смутные остались у меня воспоминания о классиках после школьного изучения… — призналась Аня.

— Так вот… — Алена смотрела куда-то мимо Светловой. — Если вам хочется представить этого старика… Один к одному: описание «титюлярного советника» Штосса у Михаила Юрьевича Лермонтова. Я, собственно, честно-то говоря, потому его и запомнила.

Чай у Алены был жидковат… Невкусный и дешевый. Светлова отпила лишь чуть-чуть — из вежливости.

— Может, вы кофе хотите? — Алена взглянула несколько обиженно на оставшуюся почти полной чашку. — Так извините… Я уже давно его не покупаю. Дорого. У нас, знаете, бюджет до копейки рассчитан. Живем на одну Алешину зарплату. Так сказать, дворянский род в упадке.

Она встала из-за стола.

Аленина дочка уже начинала хныкать и переворачивать чашки на столе.

— А что это, если не секрет? — полюбопытствовала Светлова, подойдя к фотографии в рамочке, когда, попив чаю, они вернулись в комнату и совершенно явно повис в воздухе вопрос: «Дорогие гости, не надоели ли вам хозяева?»

— Не секрет, не секрет! — замахал пухлыми ладошками ребенок. — Это наше Спасово!

— Ваше?

— Наше!

Алена кивнула, чуть улыбнувшись.

— Ну, в общем, дочка — по большому счету — права. Это дом в имении, которое когда-то принадлежало предкам моего мужа.

— Красивый!

— О да…

Алена мечтательно загляделась на снимок.

— Больше, чем красивый… Родной! Кажется, это в «Мэри Поппинс» описана волшебная возможность оказываться внутри картины? — вдруг спросила она Аню. — Вы не помните?

— Нет, не помню…

— Так вот, иногда мне кажется, что я могу легко перешагнуть эту рамочку, подняться по этим ступеням — и войти в дом!

— Да что вы?! — восхищенно ахнула Светлова.

— Приглядитесь… Дверь гостиной распахнута в сад… Вы чувствуете запах сирени и роз? Это удивительная смесь! Я так и вижу, как этот снимок оживает… Вот молодая женщина с кружевами на прелестной головке спускается по ступеням в сад. Она срезает садовыми ножницами длинные стебли роз, а маленькая девочка протягивает для них корзину… Большой дом с колоннами… всегда много гостей — родственники, друзья… Ах, эти удивительные, эти славные картины ушедшего века!.. В парке под окнами столовой варят вишневое варенье в больших медных тазах, беззаботная молодежь возвращается с тенниса… Кто-то у рояля подбирает мелодию… Все счастливы, влюблены, веселы… На ужин собираются все вместе. Ведь время обедов и ужинов строго установлено, а вот для легких завтраков и чаев каждый свободен в выборе времени… Причем большой стол в столовой накрыт для завтрака с самого раннего утра. И дворецкий знает вкусы каждого… Кому чай, кому кофе со сливками, молоко, горячий шоколад… Хлебцы сдобные, булочки, ватрушки, мед, варенье, ветчина, сосиски, колбасы, маринады…

Светлова заинтересованно, с проснувшимся вдруг аппетитом уткнулась носом в фотографию.

— А иногда мне кажется, — мечтательно продолжала Глинищева, — что я даже слышу быстрый топот детских ног вдоль длинной террасы, опоясывающей дом, — быстрый-быстрый! Маленькая девочка бежит, оглядываясь на распахнутые застекленные окна, за которыми мелькают кроны деревьев, а по их верхушкам, перепрыгивая, мчится наперегонки с девочкой рыжая белка.

— Эта девочка я? — спросил ребенок.

— Нет, дорогая… Увы! У нас с тобой другая жизнь. Хотя ты вполне могла быть этой девочкой… Знаете, милая Генриетта, что такое потерянный рай? Это Спасово, имение Глинищевых! Увы, оно осталось только в семейных рассказах и преданиях, больше похожих на сказку, сказку о потерянном времени… И о потерянном имуществе! Хотя сам этот дом, надо сказать, сохранился до сих пор. Там сейчас Дом культуры или сельсовет… что-то в этом роде… Я вас провожу? — Алена резко, словно очнувшись от мечтаний, повернулась к Светловой.

— Что же мне делать с этим Роппом? — опять застенала Аня, она же лже-Генриетта Ладушкина, уже надев в тесном коридорчике пальто и стоя почти на выходе. — Как же мне его разыскать?

— Понятия не имею, — вздохнула Алена.

— Может, как-то через ваш Дворянский союз? Отчего-то у меня ощущение, что именно Ропп смог бы помочь! Что-то на уровне интуиции… Ну, не знаю, в общем… Или бросить все это?

Алена, не дослушав ее, вдруг встревоженно взглянула на часы:

— Извините, мне нужно сделать один звонок.

Глинищева торопливо набрала номер на диске старенького телефонного аппарата, висящего на стене в коридоре:

— Такси можно заказать?.. Нет, не мне. Записывайте адрес и телефон: улица Декабристов, двенадцать, квартира двадцать три… Это старая женщина, моя родственница… Почему сама не может заказать? Потому что она сама ничего не может! Все за нее делаю я. Вы записали?.. Ужасное создание! — вздохнула Алена непонятно о ком, положив наконец трубку. — Ну ничего сама не хочет делать! Наш крест…

И, попрощавшись, она захлопнула за Светловой дверь.

В общем, можно было подвести неутешительный итог этого рандеву… После знакомства с Аленой Глинищевой Светлова, ровно так же, как и до него, могла только догадываться о мотивах ее возможной причастности к убийству Хованского. Но скорее всего их попросту и не было, этих мотивов. Какие уж тут убийства… Пописать некогда: сидит дома с ребенком, нянчит, стирает, готовит.

Дома Аня еще раз позвонила по всем телефонам бизнесмена Родиона Уфимцева. Потом еще раз — в коммунальную квартиру на Якиманке.

Соседка Роппа ответила, что старик так и не появлялся. Голос у нее был странный. «Может, заехать к ней? — вдруг подумала Анна. — Ненадолго… На всякий случай… Хотя какой смысл?»

Ропп, кажется, тоже исчез прочно.

Глава 7

Светлана Дмитриевна, соседка исчезнувшего Бориса Эдуардовича Роппа по коммунальной квартире на Якиманке, проснулась по непонятной причине.

Что-то ее разбудило…

Решив совместить незапланированное пробуждение с походом в туалет — что в коммунальной квартире на Якиманке, с ее длиннющим коридором, можно было и вправду приравнять к походу! — Светлана Дмитриевна накинула на ночнушку халат, сунула босые ноги в тапочки и вышла из своей комнаты…

Что все-таки ее разбудило?

Светлана Дмитриевна постояла, прислушиваясь.

В огромном коридоре с высоким сводчатым гулким потолком — когда-то, когда квартира была более населенной, в нем дети запросто катались на трехколесных велосипедах — по ногам тянуло холодом…

А в тишине ясно раздавался какой-то негромкий, но хорошо знакомый Светлане Дмитриевне — и неприятный! — звук.

«Да это же Ропп появился!» — осенило Светлана Дмитриевну.

Она подошла к двери соседа и прислушалась…

Тишина.

Но ведь ей ясно только что слышалось пощелкивание суставов, которым старик, как всем было известно, мог извести любого!

Светлана Дмитриевна потихоньку, костяшками пальцев, постучала в дверь:

— Борис Эдуардович?

Ответом была тишина.

Вернулся? И лег спать?

Женщина постучала опять. Погромче…

И снова в ответ тишина.

И тогда она нажала ручку двери.

Но дверь была заперта.

Светлана Дмитриевна поежилась…

Надо сказать, что темнота гулкого коридора, освещенного лишь в самом конце, у входной двери, лампочкой, начинала действовать ей на нервы.

В общем, они уже довольно давно оставались здесь, в этой квартире, только вдвоем со стариком Роппом…

Квартиру расселяли, новые жильцы в опустевших комнатах больше не появлялись… И, надо признаться, пустынные выселенные комнаты странным образом действовали на нервы.

А после того как еще исчез и ее сосед, Светлана Дмитриевна и вовсе чувствовала себя достаточно неуютно.

Это была не просто большая квартира, это была большая пустая квартира.

Чувствуя, как зябнут ноги — у двери старика был невероятный холод, — женщина протянула руку наверх и нащупала над дверью, на узком выступе, ключ.

Это было место, где Ропп обычно оставлял ключ, чтобы по стариковской рассеянности не потерять его где-нибудь на улице.

Он не боялся этого делать… «Красть у меня все равно нечего!» — любил повторять сосед.

Когда Ропп возвращался домой, он доставал ключ, открывал дверь…

И вот сейчас ключ по-прежнему лежал на месте.

А в комнате Роппа — Светлана Дмитриевна ясно это слышала! — кто-то только что был.

Именно оттуда слышалось знаменитое ропповское пощелкивание суставов.

— Борис Эдуардович? — совсем осевшим от волнения голосом позвала Светлана Дмитриевна.

Но теперь не слышно было и этого ужасного хруста.

Светлана Дмитриевна даже нерешительно оглянулась на висевший в коридоре телефонный аппарат. Может, позвонить?

Но что она скажет милиции? Еще привлекут за ложный вызов…

Ей уже сказали там, когда она позвонила и сообщила, что ее сосед не появляется, чтобы попусту не отнимала у занятых людей время, а подождала месячишко-другой и уж потом, если так уж хочется, подавала заявление…

Светлана Дмитриевна не могла с уверенностью утверждать, что ей так уж хотелось, — и подавать заявление не стала.

Вот и теперь она решила все-таки пока не звонить…

Светлана Дмитриевна похолодевшими пальцами сняла с выступа над дверью небольшой ключ.

Щелкнул замок…

И дверь со скрипом, конечно, — у старика вообще все скрипело и щелкало — старость, как известно, не радость! — открылась в темную комнату.

Светлана Дмитриевна на ощупь нашла выключатель около двери.

Но свет отчего-то не включился.

На подкашивающихся от ужаса ногах соседка Роппа стояла на пороге темной комнаты…

Углы комнаты таяли в темноте… только из-за ее спины из коридора падала узкая слабая полоска света.

Прямо перед Светланой Дмитриевной в нескольких шагах был письменный стол, за которым обычно работал Ропп…

И на нем, как обычно, лежала раскрытая книга.

Но на сей раз ее раскрытые веером страницы будто даже чуть подрагивали, как будто их только что листали…

Было ощущение, что человек, который ее читал, только что встал из-за стола.

— Борис Эдуардович? — позвала женщина.

Она понимала, конечно, что это глупо: как он мог находиться в запертой снаружи на ключ комнате?

Комната подтвердила ее подозрения в собственной глупости — ответила тишиной, абсолютной тишиной.

Светлана Дмитриевна сделала несколько шагов на негнущихся от страха ногах вперед, к письменному столу.

Теперь раскрытая книга была перед ней.

Светлана Дмитриевна заглянула в нее.

Посреди страницы что-то темнело.

Это было пятно.

Точнее, пятнышко…

И оно чуть вроде бы поблескивало… Поблескивало влажно в слабом свете, падающем из-за спины Светланы Дмитриевны.

Женщина протянула руку и осторожно дотронулась кончиком указательного пальца до странного пятна.

И, вздрогнув, в ужасе отдернула руку…

Пятно, как ей показалось, было влажным.

Она поднесла кончик пальца поближе к глазам и… Чуть не закричала, пятясь и торопясь покинуть комнату Роппа.

В своей комнате, на свету она внимательно оглядела ладонь.

Странное пятно оставило на пальце едва заметный бурый след.

Очевидно, что это была кровь.

* * *

«Глинищеву все-таки не следует совсем сбрасывать со счетов… — рассуждала сама с собой Светлова. — Какой там Алена назвала адрес, когда вызывала такси для старушки родственницы? Декабристов, дом двенадцать, квартира двадцать три?»

Память Светлову еще никогда не подводила.

Одинокие пожилые дамы обычно страдают от недостатка общения — хлебом не корми, дай с кем-нибудь поболтать. Кроме того, они бывают чрезвычайно сентиментальны.

На том и строился нехитрый Анин расчет.

Однако кошка, которую Светлова подобрала на улице возле дома на улице Декабристов и держала трепетно на руках, когда звонила в квартиру двадцать три, не произвела на хозяйку, открывшую Ане дверь, особого впечатления.

— Нет, это не моя, — сухо заметила пожилая, тщательно причесанная дама.

— А приютить вы ее не могли бы? Хотя бы временно… А то на улице холодно.

— Не могли бы. Я кошек не люблю. Как Антон Павлович Чехов, — добавила дама, явно прикрываясь авторитетом классика.

— Как же быть?

— Да оставьте вы ее на лестнице… У нас тут есть одна кошатница безумная в подъезде — не волнуйтесь, мигом подберет. Для нее кошкой больше, кошкой меньше — уже не имеет значения, все равно сбилась со счета.

— Да-а? — недоверчиво протянула Светлова.

— Да.

— Понимаете, я-то сама не могу ее взять… Тороплюсь. Просто тут по делам проходила мимо… Я из отдела социальной помощи одиноким старикам, — ненароком обронила Аня.

— А что, есть такой отдел? — удивилась дама. — Как мило!

— Есть… Теперь есть. Понимаете… Видите ли, когда речь идет о беспомощных стариках, общество должно…

— Вы меня приятно удивили, дорогая! Знаете… Вы кошку-то оставьте. А сами заходите. Меня зовут Рина Васильевна.

Более оригинальной старой дамы Светловой в жизни своей видеть не приходилось.

— Руки помойте после кошки. Я как раз собираюсь завтракать, и мне нужна помощь.

Следующие полчаса Светлова мыла раковину на кухне, варила яйца всмятку и накрывала на стол.

Наконец, когда новоявленная Золушка-Светлова все сделала, ее пригласили милостиво к столу.

— Садитесь, — молвила важно Рина Васильевна.

Светлова скромно присела.

Критически оглядывая сервированный стол, дама устроилась напротив…

Она взялась за серебряную ложечку, только когда Светлова поправила край завернувшейся салфетки.

Не обрети сервировка стола совершенно законченного вида, Рина Васильевна, очевидно, даже бы не шелохнулась.

— Яйцо вы все-таки переварили… — заметила, поморщившись, Рина Васильевна.

Аня с нескрываем интересом смотрела на даму.

Рина Васильевна поняла ее взгляд:

— Знаете, вы правы… Я действительно привыкла, что все делают за меня. В детстве у меня был хронический отит, и мне нельзя было наклоняться, так мама ничего мне не разрешала делать — никакой работы по дому. Ну, так и повелось.

— А кто же все это делает, когда…

— Когда я одна? Ну… Сейчас это делает одна моя родственница.

— Какое самопожертвование!

— Да никакого. Просто я завещала ей и ее мужу свою квартиру, чтобы они за мной ухаживали. С таким условием. А кто раньше все за меня делал, интересно вам знать? Ну, в общем, всегда находился кто-то… Так уж получается, поверьте моему опыту: если очень не хочешь что-нибудь делать — всегда найдется кто-то, кто это сделает за тебя. Надо только очень захотеть это «что-то» не делать.

— Интересная мысль…

— Сказать вам честно, дорогая, я ни разу в жизни не мыла пол.

— Это фантастический результат, — похвалила старушку Светлова.

— По моему глубокому убеждению, человек является в этот мир не для того, чтобы мыть полы.

— Возможно, — вздохнула Светлова. — Но иногда приходится изменять своему предназначению… А эта ваша родственница — она, наверное, не замужем? Потому и время есть за вами ухаживать?

— Алена? — В ответ старушка только пожала плечами. — Да замужем она, и у нее ребенок маленький. Все успевает! Муж, правда, у нее тюфяк. Алексей — тюфяк! Работа — диван — телевизор.

— Да? Наверное, вашей Алене скучно. Молодая женщина… Такое времяпрепровождение не назовешь интересным… Три «к» — киндер, кирха, кухня? Бедняжка. А вокруг столько соблазнов…

— У Алены соблазны?! — Глазки Рины Васильевны остро блеснули. Было видно, что старушка вырулила на любимую тему. — Да что вы! Какие соблазны?! Оставьте, дорогая… Алексис, ее муж, конечно, тюфяк. Но и Алена как женщина — ни рыба ни мясо. В предыдущем воплощении она была, конечно, суфражисткой и синим чулком. Я ей говорю: «Ну хотя бы один раз что-нибудь накрась! Ногти, или глаза, или губы… Хотя бы ради эксперимента! И надень что-нибудь, кроме этих бесформенных портков, которые ты почему-то называешь джинсами! А эти ужасные туфли «не балуй!» — на неизменном низком каблуке?! Избавься от них, умоляю! А эти ужасные очки?! Да ты в них вообще похожа на Чернышевского!»

— Ну надо же… — лицемерно вздохнула Светлова. — Как все запущено…

— Да у нее сроду никаких ухажеров! Кому, скажите, придет в голову флиртовать с Чернышевским? Так нет, ни в какую — никакой вульгарной косметики! Блюдет наша Алена высокое происхождение Глинищевых.

— Происхождение?

— Ну да… Фамилия ее мужа, надо сказать, ведь очень древняя.

— Голубая кровь?

— О да! Конечно, вы не думайте ничего такого… У меня-то лично нет этого снобизма. Я отношусь к этому с должной мерой иронии…

— К чему «к этому»?

— Ну, к родословной, происхождению.

— Зачем же с иронией? Наверное, это приятно…

— Не то слово! Верите ли, милочка, у них, у Глинищевых, даже есть свое семейное привидение. Как говорится, ну что за аристократ без своего привидения, вы согласны?

— Пожалуй.

— Вообще-то, это удивительная история. Хотите, расскажу?

Аня, покоряясь обстоятельствам, изобразила глубочайшее внимание. Что делать… Общаться со старушками — значит терпеливо выслушивать их бесконечную болтовню.

— Видите ли, — начала издалека и явно никуда не торопясь Рина Васильевна, — это семейное предание рода Глинищевых. Так вот… Считается даже, что эта семейная легенда вдохновила в какой-то мере самого Михаила Юрьевича Лермонтова на сочинение «Штосса»! Ну, подсказала некоторые детали…

— «Штосса»?

— Представьте, да. Может быть, конечно, все было как раз наоборот… — усмехнулась Рина Васильевна. — И это один из предков Глинищевых начитался когда-то Лермонтова и поверил, что случилось все это с ним самим. Во всяком случае, это предание передается от поколения к поколению в роду Глинищевых так давно, что проверить, с чего там все началось, уже невозможно.

— А что за легенда?

— Не торопите! Так вот… Якобы один из предков Глинищевых был страстным игроком. Неисправимым картежником. И якобы он доигрался до того, что был уже на грани помешательства.

— И?

— И вот наяву ли, или только в его помраченном сознании якобы этому картежнику стал по ночам являться Некто… Старик.

— Старик?

— Да. Является и является… И каждую ночь предлагает игру.

— И что же?

— И однажды этот беспутный картежник не выдержал и согласился. И стал играть.

— И проиграл?

— И проиграл!

— Что?

— Угадайте с трех раз!

— Душу?

— Ну разумеется, душу! Что же еще проигрывают в таких легендах?.. С той поры Глинищевы считают, что над их родом тяготеет заклятие.

— В каком смысле?

— А старик их в покое не оставляет. Является.

— Что же он им — тоже в карты поиграть предлагает?

— Тут иное, милочка… Верите ли, всякий раз, когда кого-либо из Глинищевых ожидают роковые события, — жди старика!

— Суеверие?

— Ну, как вам сказать… Решайте сами. А факты таковы. Говорят, будто осенью 16-го года помещица Глинищева, прогуливаясь в парке своего имения Спасово, вдруг увидела в конце аллеи старческую согбенную фигуру. Это был старик. Он сидел, опираясь на набалдашник своей трости. Говорят, она ясно видела его бледное лицо, острый подбородок, желтые костлявые пальцы… Она хотела узнать, что делает этот старый, немощный человек в ее пустынном парке? Но когда она сделала несколько шагов в направлении скамьи, на которой он сидел, старик исчез…

— Неужели исчез?

— Именно.

— Что же, растворился в воздухе? Улетел?

— Ну, не ведаю, милая, таких подробностей… Исчез — и все!

— И что же?

— Что же… Уже весной 17-го имение Глинищевых в первый раз разграбили. А осенью… Будто вы не знаете! В общем, мало не показалось. Посмотрите учебник истории, если забыли, что было осенью.

— То есть вы хотите сказать, что каждый раз, когда кому-либо из Глинищевых светили крупные неприятности, на горизонте в сумраке ночи объявлялся этот призрачный старик? Так сказать, проклятие рода Глинищевых?

— Но почему же в сумраке ночи?! Например, Александр Митрофанович Глинищев накануне самых крупных в своей жизни неприятностей, в партере Мариинского театра, когда давали «Жизнь за царя», встретился взглядом с неким господином. И то был…

— Старик?

— Именно. Неподвижный взор с эдакой потусторонней прозрачностью, очень бледное, мертвенно-бледное лицо, желтоватые костлявые, страшно худые и длинные пальцы… Как очень точно написано у Михаила Юрьевича: «В его глазах блистала необыкновенная уверенность, как будто они читали в будущем».

— И?!

— А утром следующего дня Александра Митрофановича арестовали за подделку векселя.

— Да что вы? Не зря, стало быть, блистала уверенность…

— А с Верой Алексеевной Глинищевой что случилось?!

— Что же с ней случилось?

— Ну как же… Увидела старика-проклятие ночью в углу спальни и на следующий день умерла…

— Какой ужас!

— А вы хоть знаете, что произошло, когда Михаил Юрьевич Лермонтов назначил четырехчасовое чтение нового романа? Речь шла о «Штоссе»…

— Не-ет…

— Так вот, когда приглашенные собрались у графини Растопчиной и классик открыл тетрадь — чтение продолжалось всего пятнадцать минут! Далее в тетради оказалась белая бумага. А «Штосс» — это знают все — неоконченный текст!

— Розыгрыш?

— Мистика!

— Да, возможно, вы правы. Впрочем, все это было так давно… очень давно, — задумчиво пробормотала Светлова.

— Но у этой истории удивительное продолжение! — Рина Васильевна вдруг усмехнулась: — Надо вам сказать… Наша Алена, например, таких старичков до смерти боится!

— Неужели? — удивилась Светлова. — Неужели ей кто-нибудь мерещится под влиянием семейного предания?

— Мерещится? — Рина Васильевна кокетливо рассмеялась. — А может, и не мерещится?

— Ох! — испугалась Светлова. — Мне даже как-то не по себе стало — теперь, после вашей легенды!

— Да вам-то с какой стати? Чего это вы вдруг заволновались? — Старушка подозрительно взглянула на Аню. — И не надейтесь. Вы ведь не Глинищева! Не по Сеньке шапка. Чтобы такие привидения являлись, надо, знаете, родословную аж от Гедиминаса иметь!

— Все равно страшно…

— А в общем-то, в том, что касается старика, вы правы… Кто его знает? Суеверие не суеверие… Как говорится, лучше, чтобы все-таки не являлся!

— Согласна!

И Светлова заторопилась, стала прощаться…

Дома Аня снова положила перед собой фотографию Бориса Эдуардовича Роппа и некоторое время задумчиво ее рассматривала.

Фотоснимок, конечно, не дает полного представления о человеке. Живописный портрет старика Роппа, виденный ею в его затхлой, пропитанной книжной пылью комнате на Якиманке, например, показался Ане более живым.

Какой же он все-таки, этот Ропп?

Аня устало потерла виски… И неожиданно для самой себя вдруг отыскала в книжном шкафу том Лермонтова.

Стало быть, «Штосс»?

Как там Алена сказала? «Один к одному: описание старика Штосса у Михаила Юрьевича Лермонтова».

Светлова открыла короткий, всего в несколько страниц, давно, со времен школы, забытый текст и стала, отчего-то с непонятным волнением, его читать:

«Казалось, этот портрет писан несмелой ученической кистью, — платье, волосы, рука, перстни — все было очень плохо сделано; зато в выражении лица, особенно губ, дышала такая страшная жизнь, что нельзя было глаз оторвать: в линии рта был какой-то неуловимый изгиб, недоступный искусству и, конечно, начертанный бессознательно, придававший лицу выражение насмешливое, грустное, злое и ласковое попеременно».

— Дышала такая страшная жизнь, что нельзя было глаз оторвать… — вслух повторила она.

Странно или нет, но, прочитав это лермонтовское описание портрета, висящего в пустом доме «титюлярного советника» Штосса «в Столярном переулке, у Кокушкина моста», Аня снова потянулась мыслями к портрету Роппа.

«Не случалось ли вам на замороженном стекле или в зубчатой тени различить профиль человеческого лица, профиль иногда невообразимой красоты, иногда непостижимо отвратительный?»

Теперь Светлова уже не могла не думать про портрет Роппа… Пожалуй, безусловно, второе: «непостижимо отвратительный»!

Светлова снова углубилась в чтение…

«За дверью послышался шорох, как будто хлопали туфли, известка посыпалась с печи на пол…

В эту минуту обе половинки двери тихо, беззвучно стали отворяться; холодное дыхание повеяло в комнату; дверь отворялась сама; в той комнате было темно, как в погребе.

Когда дверь отворилась настежь, в ней показалась фигура…»

В это время в соседней комнате щелкнул автоответчик — и столь отрешенно углубившаяся в чтение Светлова чуть не подпрыгнула от ужаса.

«Что ж… — подумала она, — если Глинищевы прониклись такими же настроениями, их можно понять!»

Аня снова отыскала взглядом потерянную строчку:

«То был седой сгорбленный старичок; он медленно подвигался, приседая; лицо его, бледное и длинное, было неподвижно; губы сжаты; серые, мутные глаза, обведенные красной каймою, смотрели прямо без цели».

«Сколько, однако, у классика точек с запятой… — поразилась Светлова. — И что значит гений: все до единой — кстати! Н-да… Если ты хотела увидеть старика Роппа, Светлова, считай, что это случилось… — думала Аня. — И неудивительно, что Глинищевой он напомнил ее фамильное привидение».

В общем, если бы все словесные портреты составлялись с такой силой таланта — найти преступника не составляло бы особого труда.

Теперь уже с явным азартом она продолжила чтение:

«— А на что же мы будем играть? я вас предваряю, что душу свою на карту не поставлю… (Он думал этим озадачить привидение…) А если хотите, — продолжал он, — я поставлю клюнгер; не думаю, чтоб водились в вашем воздушном банке.

Старичка эта шутка нимало не сконфузила.

— У меня в банке вот это! — отвечал он, протянув руку.

— Это? — сказал Лугин, испугавшись и кинув глаза налево, — что это?»

Где-то когда-то у кого-то Светлова читала, что «Лермонтов — лучший наш прозаик». В общем, не согласиться было трудно.

«Опять раздался шорох, хлопанье туфлей, кашель старика, и в дверях показалась его мертвая фигура…»

Когда Светлова закрывала синий том, у нее чуточку вздрагивали пальцы.

Всю ночь ей снилась рука. Старческая… обтянутая желтоватой и сухой, как осенний лист, кожей… Просто одна рука. Она появлялась из какого-то белесого марева, проявляясь, проступая из него, постепенно, как из тумана…

Очевидно, этот сон был навеян строчкой из читанного накануне «Штосса». Она застряла у Светловой в голове и долбилась там, как крошечный, но неутомимый дятел.

Фраза эта была такова:

«Старичок протянул руку и взял золотой».

Глава 8

— Ну как? Не появлялся? — как можно более бодро и раскованно поинтересовалась Аня у соседки Роппа, когда та открыла ей дверь. Наконец Светлова снова добралась до Якиманки…

— Н-нет…

— Вы с какой-то странной неуверенностью отвечаете на этот, в общем, простой вопрос, — заметила Светлова.

— Нет. То есть да… Да с неуверенностью! Я отвечаю на ваш вопрос с неуверенностью.

— Вот как? В чем же вы не уверены?

Старожил коммунальной квартиры на Якиманке смотрела на Аню округлившимися от страха глазами.

— Там… там… Кажется, кто-то там бывает… Ночью.

— Где?

— В его комнате.

— Как это?

— Знаете, у Бориса Эдуардовича такое покашливание… характерное старческое. И он еще, знаете, хрустит пальцами… противно так. Так вот, я это слышала… Ночью!

И Светлана Дмитриевна рассказала Светловой о том, что с ней случилось.

— Вы можете мне снова открыть его комнату? — попросила Светлова.

Ни слова не говоря и вполне мужественно — правда, на подозрительно негнущихся ногах, — соседка Роппа прошествовала к его двери. Достала с выступа ключ…

А Светлова вошла. И сразу направилась к письменному столу.

Затаив дыхание, она заглянула в раскрытую книгу.

На странице действительно темнело небольшое пятно.

Но пятно это, разумеется, было засохшим, и понять, когда оно было оставлено, теперь смог бы только эксперт.

— Вы листали книгу? Дотрагивались до нее? — спросила Анна явно испуганную женщину.

— Нет…

— Точно?

— Клянусь.

— А кто-нибудь, кроме вас, заходил за это время в комнату?

— Нет.

— Нет?

— Во всяком случае, при мне…

— Значит, при вас — никто?

— А с другой стороны, когда меня нет, кто же мог бы? Если только он сам… возвращался.

— Значит, никто?

— Никто. Если только… — Светлана Дмитриевна запнулась.

— Да?

— Если только — той ночью…

— Вы хотите сказать, тогда ночью вам все это не почудилось?

— Да… так я и хочу сказать.

И женщина невольно опять поднесла к глазам правую ладонь:

— Понимаете… Я ведь все помню. Мне пришлось смывать его с руки.

— Что смывать?

— Пятно. Оно оставило у меня на пальце след.

Светлова тяжело присела на стул и опять разглядывала книгу:

«Достаточно назвать князей Волконских, Барятинских, Долгоруковых, Щербатовых, Козельских, Звенигородских и других… — прочитала Анна почти автоматически на раскрытой странице. — В этой череде фамилий особенно выделяются князья Оболенские, в свою очередь разделившиеся на множество ответвлений: Стригины-Оболенские, Телепневы-Оболенские, Тюфякины-Оболенские, Щепины-Оболенские, Нагие-Оболенские, Ярославовы-Оболенские, Туренины-Оболенские — в общей сложности больше двух десятков фамилий, большая часть которых пресеклась после трех-четырех поколений».

Почему-то Светлова никак не могла оторвать взгляда от этого слова — «пресеклась».

Сидела и тупо смотрела на буковки.

«Надо же… просто ум за разум заходит… — думала она. — Тюфякины, Нагие, Стригины… Разделились, ответвились, перемешались… пресеклись! Старики… Проклятия… И свежие пятна крови в комнате, где никого нет!»

Больше всего Светлову поразило не пятно.

Больше всего ее поразило, что книга сейчас была раскрыта на другой странице…

Это была другая страница! На той, что была раскрыта прежде, в прошлый раз, когда Светлова заходила в комнату Бориса Эдуардовича Роппа, было что-то про императора Павла и пожалование каких-то титулов… Кажется, баронских.

Книга и сегодня, правда, была та же. А вот страницы открыты — другие!

— Вы не могли бы ненадолго оставить меня здесь одну? — попросила Анна столь мужественно переносящую испытания соседку Роппа.

— Пожалуйста… Честно говоря, покину эту комнату без сожаления… Можно сказать, с великим облегчением.

Когда Светлана Дмитриевна вышла из комнаты Роппа, Светлова огляделась.

— А окно закрыто на шпингалет! — предупредила ее Светлана Дмитриевна, заглядывая снова в дверь. — Я уже посмотрела.

Наконец она ушла окончательно.

А Светлова приступила к осмотру.

Итак…

Окно и правда закрыто на шпингалет. За окном пожарная лестница. Карниз. Подоконник снаружи довольно широкий. Двойные рамы. Внутренняя форточка приоткрыта, поскольку защелка, как, впрочем, и многое другое в этой старой квартире, неисправно… А внешняя форточка закрыта на защелку. Но стекло в ней разбито — осталась только половина.

И на остром крае чуть заметный бурый след.

А само окно, как уже отмечено, закрыто изнутри на шпингалет!

Но если просунуть руку сквозь разбитую форточку, то можно открыть и окно.

Только велика вероятность при этом поранить руку о разбитое стекло… Форточка-то узкая. И это объясняет, конечно, происхождение пятна, оставшегося на книжной странице.

Однако самое любопытное было не это…

Да, действительно, увиденное позволяло не зацикливаться на «привидении» как на единственном варианте, объясняющем то, что случилось.

Да, действительно, кто-то решительный и довольно смелый вполне мог проникнуть в эту комнату ночью…

Но интересно, что, уходя, этот «кто-то» не поленился, стоя на карнизе, снова просунуть сквозь разбитую форточку уже пораненную руку и закрыть шпингалет окна. А потом закрыть еще и саму внутреннюю форточка на защелку… Для чего?

Чтобы осталось впечатление: если кто и проникал этой ночью в комнату Роппа, то уж точно не человек, а, извините, дух бесплотный.

* * *

Информация о нефтедобывающей компании «Наоко», добытая капитаном Дубовиковым, мягко говоря, ужасала.

Получалось, что люди, имевшие дело с этой самой «Наоко», мерли как мухи.

Не далее как месяц назад в Петербурге был расстрелян на набережной криминальный авторитет Катыш.

«Чур меня, чур!»

Аня даже похолодела от одного только предположения, во что она могла ввязаться.

Куда уж тут слабым женщинам соваться…

Это вам не бублики… Нефть.

Вкратце суть деятельности «Наоко» заключалась в том, что компания вела какие-то якобы незаконные разработки месторождений нефти где-то на краю света, конкретно в Ненецком автономном округе; имела какие-то нелегальные заводы и, напротив, не имела необходимых лицензий… И при этом постоянно выходила сухой из воды.

Кажется, «Наоко» так и расшифровывалось: «Ненецкого автономного округа компания». Впрочем, что означали имена нынешних фирм, могли знать только их отцы-основатели. В этих буквах могло быть зашифровано что угодно: имя любимой тещи, инициалы компаньонов или даже сокращенный жизненный лозунг «накося выкуси».

Подытожив мысленно все, что ей удалось выяснить у капитана Дубовикова, Анна назначила Генриетте встречу. Вне дома. Специально, чтобы не утонуть в рыданиях и упреках и иметь возможность вовремя оборвать разговор. Ведь выпроводить плачущего человека из своего дома по силам не каждому…

«А оставить Генриетту за столиком в кафе, встав из-за стола, проще?» — со злостью поинтересовалась Светлова у самой себя.

Свинство оставалось свинством, дома ли они будут встречаться, в кафе, на скамейке ли в парке…

Но у Светловой не было выбора. Она уже не принадлежала самой себе. И само собой разумеется: ни при каких обстоятельствах она не собирается — «со своим животиком»! — участвовать в переделе нефтяной собственности на просторах бывшего СНГ. На фиг…

В конце концов, все на этом свете, очевидно, и в самом деле делается «ради детей»… Все или почти все.

Ради своей дочки, ради того, чтобы вернуть ей отца, Генриетта эгоистически втягивает Светлову в эту историю по спасению Ладушкина. Но и Светлова эгоистически — ради своего ребенка! — не должна идти на поводу у Генриетты и обстоятельств, не должна и в это ввязываться.

«Генриетта! Я бросаю вас с Ладушкиным на произвол судьбы. Извини». Вот что она должна сказать.

И Светлова это сказала.

Вилочка для торта застыла в воздухе где-то на подходе к губам Генриетты, а сами губы округлились от ужаса.

— Аня! — только и пролепетала рыжекудрая жена Ладушкина.

— Никаких «Аня»! Никаких слез в голосе и мольбы в глазах! Я отказываюсь от дальнейшего участия в этом деле. Это слишком опасно. Если Ропп действовал для людей из «Наоко», то комментарии излишни.

— Но…

— Нет и нет.

— Аня!

Глаза Генриетты наполнились слезами.

Вот и наступил этот запрограммированный Светловой миг. Именно поэтому она назначила встречу в кафе. Дальнейший разговор будет набором всхлипываний и повторений.

Светлова встала из-за стола. И Генриетта все поняла. Она обреченно, как осужденный, выслушавший приговор, опустила голову.

Чувствуя себя хуже некуда, то есть настоящей свиньей, Светлова вышла из кофейни.

…Генриетта догнала Светлову на углу Камергерского и, придержав за рукав пальто, сухо сказала:

— Скажи мне, что ты о них знаешь?

— О ком это «о них»?

— Об этой «Наоко»…

— Зачем?

— Дальше я сама.

— Что «сама», глупенькая? Это тебе не телепередача «Я сама»! Ты даже не представляешь, во что ты ввязываешься! Хочешь, чтобы ребенок остался еще и без мамы?

— О’кей… Я глупенькая, ты умненькая. Ты объяснила, я все поняла. Идиотка, а, представь, поняла. И все равно… Расскажи мне все, что ты о них уже узнала.

— Хорошо. Расскажу. Но у тебя ничего не получится. Ты умрешь раньше, чем успеешь что-нибудь сделать. Извини, что употребляю такие резкие, беспощадные слова, но это именно так: ты умрешь. По-настоящему у тебя остался только один выход: попробуй уговорить Инару Хованскую. Упроси ее снять обвинения с Ладушкина. Вот и все, что можно сделать для твоего мужа.

И Светлова поспешила малодушно удалиться.

Впрочем, Генриетта ее больше не задерживала.

* * *

На следующее утро — это была суббота — Генриетта подошла к дочери, засевшей с утра пораньше глядеть мультики, и сухо сказала:

— Собирайся.

— Чего-о?!

— Собирайся, Броня.

— Куда это? — поинтересовался ребенок, явно заподозрив подвох.

— К бабушке, — еще более строгим не терпящим возражений тоном объяснила Генриетта.

Дурные примеры заразительны: Генриетта хорошо усвоила от Ани накануне этот замораживающий собеседника и так обидевший ее саму тон.

Что ж, Светлова, видно, права: не хочешь, чтобы в ответ рыдали, причитали и скандалили, утри сопли сама — говори сухо и строго по делу…

— К бабушке? На целую субботу? — упавшим голосом уточнила дочь.

— Нет.

— Нет?! На субботу и воскресенье?

Генриетта промолчала.

— На целую неделю?! — округлив от возмущения глаза, возопила Броня.

— Я не знаю, Бронька, правда не знаю… — вздохнула, изрядно уже поистратившая запасы своего хладнокровия, Генриетта.

— Не знаешь?

— Нет… Но это, видишь ли, дорогая моя, совершенно необходимо.

— Чтобы папа вернулся?

Генриетта молча кивнула.

А девочка, также молча, не задавая больше вопросов, отправилась собирать в дорогу себя и куклу.

Глава 9

Главный аргумент в пользу таких крупных разрывов-объяснений звучит так: сначала тяжело, зато потом будет легко.

Именно с таким чувством Светлова и проснулась наутро после объяснения с Генриеттой.

Все. Больше никаких криминальных хитросплетений. Она свободна. Теперь будет легко… Она заживет по своему распорядку дня: витамины, гимнастика, прогулки, сок. Смотреть — на цветы, думать — о хорошем.

Более того, она с места в карьер принялась за дело: позвонила и договорилась, что приедет на занятия по лечебной гимнастике.

Эти радужные намерения зажить по-новому разбил вдребезги телефонный звонок.

— Здравствуйте. Это Алексей Глинищев.

— Кто?

— Муж Алены Глинищевой. Вы были у нас недавно…

— Да-да… И что же?

— Понимаете… — неуверенно, мягким, как будто ватным голосом начал Глинищев.

Неуверенность и мягкость вообще были, кажется, доминирующими свойствами этого человека. «Тюфяк», — вспомнила Светлова определение Рины Васильевны.

— Я, наверное, не должен к вам с этим обращаться… Но дело в том, что я даже не знаю, к кому с этим можно обратиться.

— Что-то случилось?

— Понимаете, с Аленой происходит что-то неладное.

— А что именно с ней происходит?

— Она, понимаете… Словом, на нее напал какой-то странный страх.

— Страх?

— Да. Алена все время твердит о старике! Говорит, что видела его. Понимаете, я-то сам в эти суеверия фамильные не верю! Потому, собственно, и решил вам позвонить… Алена мне сказала, будто бы вы разыскиваете какого-то Старика… Ну, «настоящего». И вот я подумал, может, то, что Алена видела, как-то связано с вашим делом и вас заинтересует?

— Я приеду, — с ходу, не раздумывая, пообещала Светлова.

«А Алексис-то — вполне здравомыслящий человек, — с одобрением подумала Анна. — Может, он, конечно, и тюфяк, но, в отличие от своей жены, голова у него всякой фамильной ерундой не забита!»

— Я сначала подумал, может, надо к помощи медицины обратиться? Но Алена говорит: не надо, нас не поймут.

— Да-да, она права, — уверила собеседника Аня, — не стоит! Не поймут.

— А может, в милицию?

— Ну, это требует дополнительного обсуждения, — уклонилась от прямого ответа Светлова.

— Да?

— Да. А я скоро приеду, — пообещала она.

Лифт в доме Глинищевых не работал.

Хорошо хоть, это был всего-навсего четвертый этаж…

— Неотложную психологическую помощь вызывали? — пошутила запыхавшаяся Светлова, когда хозяйка квартиры открыла ей дверь.

— А… Это Алеша вам нажаловался! — Алена потерла виски. — Ну, заходите…

Под глазами у нее были синеватые круги, лицо осунулось, кончики пальцев подрагивали… Вид человека, который провел бессонную ночь, наполненную страхом и тревогами.

— Чай будете?

— Нет, благодарю, — поспешила отказаться от угощения Светлова. Сорта чая, которые пользовали в этом доме, не вызывали у нее энтузиазма. — Алена, ваш муж беспокоится о вас… Говорит, вас что-то мучает? Это правда?

— Не стоило, конечно, ему этого делать!

— Но почему же? Ведь с вами что-то происходит?

— Происходит, — медленно и неуверенно произнесла Алена, оглядываясь почему-то на дверь. — Но рассказывать об этом постороннему человеку… Право, я даже не знаю, стоит ли!

— Почему же не знаете?

— Видите ли… После такого рассказа меня запросто можно принять за сумасшедшую.

— Я постараюсь этого не делать. Вполне верю в вашу адекватность. Так что… Начинайте. — Светлова мельком взглянула на часы: эх, пропадают ее занятия лечебной гимнастикой.

— Сначала я подумала, что мне почудилось…

Алена опять замолчала.

— Что почудилось?

— Не что, а кто…

— Кто же?

— Старик.

— Старик?

— Да!

— Так что же случилось?

— Понимаете… Я вошла в подъезд, достала ключи. А когда стала открывать дверь, то вдруг услышала это ужасное похрустывание. Я подняла голову — и представьте… Он там стоял! В лестничном пролете, наверху.

— Кто?

— Старик.

— Алена, вам не кажется, что встреча со стариком в подъезде — это, в общем, довольно обыденное происшествие? Вовсе не из разряда солнечных затмений? И отнюдь не повод так пугаться?

— Да вы не поняли меня, Аня! Он был точно как… — Алена снова запнулась.

— Ах вот что! — догадалась Светлова. — «Лицо его, бледное и длинное… — процитировала она наизусть, — серые мутные глаза, обведенные красной каймою, смотрели прямо без цели? Так?

Алена молча кивнула.

— Алена, а вам не кажется, что вы сами себя накручиваете?

— То есть?

— Сами себя накручиваете этими вашими фамильными преданиями!

Алена покачала головой:

— Нет! Не накручиваю. Он был. Был старик! И тут же исчез. Потому что, когда я поднялась по ступенькам наверх, там никого уже не было. Двери все были закрыты, лифт не двигался.

— Ну, хорошо… А понижения температуры в помещении при этом не наблюдалось?

— То есть?

— Ну, холодом не повеяло?

— Холодом?

— Ну да, могильным. Считается, что паранормальные явления, в частности появление привидений, призраков-предсказателей и прочее, сопровождаются резким понижением температуры.

— Как это?

— Так… Аналогичный случай произошел не так давно с английском водопроводчиком Гарри Мартиндейлом…

— А что с ним случилось?

— Молодой человек чинил трубы в погребе средневекового здания, когда послышались вдруг призывные звуки боевой трубы. А затем из стены появился римский всадник на коне.

— Да что вы?

— Да, представьте. Молодой человек упал с лестницы и, практически в шоке, наблюдал, как из стены появлялись пешие римские солдаты. Не обращая никакого внимания на Гарри, они проследовали за всадником. Солдаты, понятное дело, исчезли в стене напротив. Позже оказалось, что они следовали по маршруту, бывшему когда-то римской дорогой.

— Вы… скажите честно, вы смеетесь надо мной?

— Нет.

— Вы мне не верите? Не верите, что я видела старика?

— Верю. Только я думаю, что это было не привидение. Отнюдь не «проклятие рода Глинищевых» вам явилось.

— А кто же?

— Возможно, что это был вполне живой и реальный человек.

— Кто?

— Борис Эдуардович Ропп.

— Вот как?

— Ведь он тоже исчез.

— Исчез?

— А вы не в курсе?

— Нет, конечно. Вы говорили, что не можете его никак застать. Но что он — вообще…

— Именно, что «вообще»!

— Нет, я все-таки не понимаю… Как это вообще исчез?

— Сбежал, наверное.

— Сбежал?

— Ну, в общем, скрывается.

— Но зачем?

— Стало быть, есть причины.

— А что он делал, по-вашему, здесь, в моем доме?

— Вы хотите знать, почему Ропп «является» вам?

— Да!

— Точно сказать, конечно, не могу. Но, думаю, что это связано как-то со смертью Хованского.

— То есть?

— У вас-то у самой, Алена, нет никаких объяснений такому поведению Роппа?

Светлова внимательно изучала испуганное усталое лицо Глинищевой, когда задавала этот вопрос.

— Какие же у меня могут быть объяснения? Просто понятия не имею…

— Ну, что ж! Тогда можно сказать только одно: вам надо быть осторожнее. И если уж опасаться, то не привидения… А живого человека.

Что-то тем не менее удержало Светлову от желания объяснить Алене причину появления Роппа на ее горизонте. Впрочем, так же, как и расспросить Алену впрямую о ее посещении в тот злополучный вечер, двенадцатого сентября, депутата Хованского.

Поскольку это означало бы признаться в том, что Светлова с достоверностью об этом посещении знает.

Любопытно, что сама Глинищева ни разу не упомянула о том, что была у Хованского именно тем вечером.

С другой стороны, ее фраза «я видела Роппа у Хованского» могла свидетельствовать и о том, что она этого не скрывает.

Светлова распрощалась с расстроенной, испуганной и нисколько не успокоившейся хозяйкой квартиры и вышла на лестничную площадку.

Дверь за ней захлопнулась.

Итак, что все это могло означать?

Светлова остановилась у дверей лифта. Нажала на кнопку и задумалась…

Допустим, Ропп действительно, выполняя заказ «Наоко», отравил Хованского. И никто его не убирал. Он жив. Он сам сбежал, исчез на всякий случай. Чтобы быть вне поля видимости своих заказчиков, милиции и так далее…

Теперь его волнуют свидетели.

Алена стала свидетелем того, что Ропп был в квартире Хованского в тот злополучный вечер. Если она к тому же единственный свидетель, то понятно, почему старик теперь интересуется ею.

А последовательность событий, очевидно, такова: Ропп узнал, что Светлова навещала его комнату на Якиманке, разыскивала его. Возможно, его поставила об этом в известность соседка. Возможно, Ропп следит за Светловой сам. И после того как Аня навестила в первый раз Глинищеву, интерес киллера Роппа к свидетельнице Глинищевой неимоверно возрос.

И это означает, с горечью отметила Аня, что именно она, Светлова, поставила Алену под удар.

Надежда только на одно: может, и вправду Глинищевой все это мерещится?

Возбудила себя разговорами о фамильных привидениях — и вот… Нервы на пределе, и чудится ей всякое.

Вспомним аналогичный случай с английским водопроводчиком.

Кстати, Гарри оказался не сумасшедшим, а вполне нормальным и к тому же совершенно трезвым молодым водопроводчиком.

Ну и так далее и тому подобное… Таких историй можно привести еще пару дюжин — читай соответствующие книжки — и все узнаешь…

Однако Алена не походила на читательницу подобных книжек, а, напротив, производила впечатление здравомыслящей молодой женщины.

К тому же не в правилах Светловой было отмахиваться от того, о чем нормальный человек говорит с очевидной искренностью.

Алена, конечно, может неправильно интерпретировать то, что видела, но какое-то рациональное зерно должно же быть в том, о чем она говорит?

Например, никто не смог еще опровергнуть способность людей предчувствовать всякого рода грозящие им или их родным катаклизмы.

На этом, собственно, и основываются наиболее рациональные толкования историй о призраках-предсказателях. Якобы некое представшее очам «явление» несет в себе информацию о том, что еще не случилось, но может скоро случиться.

Возможно, это случаи, когда подсознание получает некое сообщение о том, что должно случиться, а сознание пытается придать ему форму.

Вполне возможно, что для представителей нескольких поколений одной семьи, высоко ценящих принадлежность к своему роду и дорожащих ею, предчувствие традиционно принимает форму некоего явления, уже существующего в мифах этого семейства. А время придает этой вере особую достоверность.

Ведь в случае с Глинищевыми речь идет ни мало ни много о парочке столетий.

А вот что касается предчувствий… То гнетут они Алену отнюдь не напрасно.

Если Ропп и вправду «сработал» на криминальную «Наоко», отравив по их заказу Хованского, а Глинищева оказалась свидетелем, то выводы напрашиваются сами собой!

Вспомнив наконец, что лифт не работает, Светлова вздохнула и стала спускаться пешком.

На лестнице было полутемно и тихо.

Только звук ее собственных шагов.

Осторожно, старательно глядя под ноги, Анна все-таки прибавила шагу — надеясь-таки попасть на свою гимнастику.

Неожиданно легкое странное пощелкивание привлекло ее внимание. Анна подняла голову: в светлом проеме окна она увидела вдруг согбенную старческую фигуру!

Мгновение — и старик исчез.

Свят-свят… Светлова невольно перекрестилась.

Померещилось?

Показалось!

Но это противное мерзкое пощелкивание… напоминающее треск старческих суставов. Она ведь совершено ясно слышала его!

И ведь точь-в-точь семейное привидение рода Глинищевых…

Старик.

Смотри описание у Михаила Юрьевича Лермонтова.

Или все-таки ей померещился старик Ропп?

Однако это уже слишком…

Кто бы ни был — ну, не дают ей, Светловой, выйти из игры! Не дают спокойно принимать ее витамины…

Она не хотела трогать этого Роппа… Связываться с киллером «Наоко» — себе дороже.

Но старик сам проявляет инициативу.

Светлова поехала к Алене Глинищевой по просьбе ее мужа потому, что, во-первых, не выведать, не узнать, что же с ней происходит, — это было выше Аниных сил. Проклятая «любознательность»!

И кроме того, она обязана — просто обязана была предупредить замороченную своими фамильными призраками Глинищеву, что той следует быть очень осторожной. Как говорила одна женщина, прожившая жизнь рядом с кладбищем: бояться надо живых, а не мертвых.

Все! Анна предупредила.

Но дальше — ни-ни. Все, что Анна могла сделать, — она сделала.

Но…

Конечно, не дело отмахиваться от того, о чем нормальный человек говорит с очевидной искренностью…

Однако еще труднее отмахнуться от того, что видела собственными глазами!

«Мертвая фигура!» — Светлова вздрогнула, припомнив эти слова. — Как это сказано… точно. Точнее передать ощущение от того, что она видела, было бы невозможно.

Глава 10

Коллекция Ладушкина тянула в сумме лет на восемь. За незаконное хранение. Это было его тайное хобби. Гоша держал свою «коллекцию» в специальном шкафу-сейфе на даче, всегда тщательно этот шкаф запирал и, как полагается, убирал ключ подальше от детей. Поскольку Генриетта в его понятии была сущим ребенком, к тому же капельку сумасшедшим ребенком, то он держал ключ подальше и от нее.

Но теперь Ладушкин был далеко, в Париже…

И Генриетта достала этот обычно запретный для нее ключ.

Кое-что, конечно, об экспонатах «коллекции» она от Ладушкина знала.

Коллекция ведь особенно хороша, когда ею можно похвастать, а такого рода собрание решишься демонстрировать не перед всяким.

И Ладушкин, абсолютно уверенный, что ветер свистит в рыжей и хорошенькой головке его жены и мало что там при таком-то сквозняке застревает, любил порассказывать Генриетте о своих экспонатах.

Как говорится, в час уютного семейного досуга, когда за окном падает снег, а на даче жарко пылает камин, любил Ладушкин подоставать из шкафа-сейфа то, что в нем хранилось…

Протрет любовно фланелькой портрет и опять убирает на место.

Ну, кое-что расскажет… А Генриетта рядом. Глядит и слушает.

Собственно, в женщинах Ладушкин особо ценил эту внимательность во взоре, это собачье заглядывание в глаза, когда смотрит и будто все понимает… Ну а не понимает, так все равно ловит каждое слово.

Вот так и ловила долгими зимними вечерами Генриетта каждое слово Ладушкина.

А теперь вдруг пришло время припомнить хоть что-нибудь из того, что наловилось.

Вот это «ПСМ». Самозарядный, значит… Выключаешь предохранитель, и происходит взведение курка…

Скорострельность — тридцать выстрелов в минуту…

Нетяжелый, удобный. Щечки рукоятки изготовлены из легкого сплава…

Генриетта осторожно дотронулась до прохладных «щечек».

Впрочем… Зачем ей тридцать выстрелов в минуту?

Ни к чему… Право слово, ни к чему.

Надув губки, она скептически смотрела на «ПСМ».

К тому же какой-то он слишком маленький, не внушительный, не произведет впечатления.

Ей-то нужен такой, чтобы «произвел впечатление».

Генриетта изучала подходы к офису «Наоко».

Подходы были… Шансов воспользоваться ими — ноль.

Попытку взять в заложники кого-нибудь из руководства Генриетта отмела сразу. Ее уложат на асфальт, носом в осеннюю лужу, как только она сделает первый шаг в направлении этого самого руководства, выходящего из автомобиля…

В результате долгих и убивающих надежду на шанс наблюдений Генриетта остановила свой выбор на молодом человеке, практически ежедневно покидавшем офис ради обедов в ресторане «Золотой век», располагавшемся неподалеку от офиса, и возвращавшемся после этих обедов неизменно к своему рабочему месту.

Обедал он обычно в обществе какого-нибудь господина — не из «Наоко»! — и обычно всякий раз нового. Очевидно, ресторан был местом, где молодой человек назначал встречи.

А вот возвращался он обратно в офис всегда один.

Между рестораном и офисом «Наоко» был узкий и довольно длинный проход между домами… Иногда в нем были прохожие. Иногда никого.

Если Генриетте повезет, то, может быть, там как раз не будет никого.

Она даже знала, как его зовут…

— Мартемьянов! — окликнул молодого человека кто-то из коллег, когда тот выходил из своей машины.

Генриетта остановила свой выбор на «сорок пятом» не потому, что были какие-то более или менее серьезные причины, по которым она отдавала бы предпочтение «сорок пятому» перед другим оружием… Ибо за всю предыдущую жизнь предпочтения в этой сфере, несмотря даже на совместное бурное житье с Ладушкиным, у нее так и не сформировались.

Просто «сорок пятый» выглядел очень внушительно…

Попросту говоря, страшно.

Фразы типа «сорок пятый» — серьезная и мощная пушка», «сорок пятый» сделал свое дело», «мертвее не бывает», все, что застряло в мозгах от детско-юношеского чтения серии «Зарубежный детектив», и определило ее выбор…

Генриетта искренне надеялась, что застряли они в мозгах не только у нее… Все знают, что «и на седьмой день Господь сказал: «Ладно, Мерфи, твоя взяла!»

Накануне «дня икс» Генриетта не удержалась и, несмотря на всю свою смертельную обиду, позвонила Светловой — она все-таки решила дать еще один шанс на исправление «этой предательнице».

— Я даже не хочу спрашивать тебя, как в английском комедийном сериале, «есть ли у тебя план», — сухим и омерзительно ироническим тоном заметила Светлова, едва услышав в трубке ее «алло».

— А вот представь…

— Могу себе представить.

— Аня…

— Генриетта! Для меня это ничего не меняет. Я лично собираюсь смотреть телепередачу «Для будущих мам», — сухо заметила Светлова и положила трубку.

Генриетта снова набрала ее номер.

— А план у меня, кстати, есть! — И Генриетта позволила себе удовольствие первой бросить трубку.

— Ужас, — только и вздохнула Светлова, слушая гудки.

В узком, похожем на коридор, проходе между двумя зданиями, как в тоннеле, звук шагов раздается очень гулко…

Генриетта специально надела туфли на каблуках… Потому что, когда в пустынном переулке или во дворе сзади раздаются шаги, человек невольно оглядывается, хотя бы из опасения за свой бумажник, не говоря уже о жизни. А приближающийся сзади стук женских каблучков не должен был никого насторожить.

Генриетта не учла только одного… Не учла, что одиноко бредущий мужчина может оглянуться на звук женских шагов именно из интереса к собственно каблучкам, а не из опасения за свой бумажник.

Так оно и вышло.

Мартемьянов оглянулся.

Увидел рыжую, цокающую на каблуках дамочку в высшей степени приятной наружности и приятно ей улыбнулся.

Довольно криво улыбнувшись ему в ответ — на полноценную улыбку самообладания у нее не хватило, — Генриетта прибавила шагу, делая вид, что хочет его обогнать. Но, поравнявшись с менеджером, вместо того чтобы его обходить, попыталась — будто бы! — кокетливо взять его под руку.

Но не взяла… А приставила к его боку завернутый в шелковый шарфик пистолет.

Мартемьянов перестал улыбаться и как-то несколько огорченно — впрочем, надо сказать, без особого удивления — взглянул на Генриетту.

— Не понял… — пробормотал он.

— Это сорок пятый! — предупредила Генриетта.

— И что?

— Калибр! Калибр сорок пятый…

— Я понял…

— Сорок пятый! — как попугай повторила Генриетта.

— Про калибр я понял. — Менеджер огорченно вздохнул. — Я не понял смысла.

— Скоро разберешься.

— Ну, надо так надо, — согласился менеджер.

— А вообще-то, я предпочитаю автомат! — как можно жестче произнесла Генриетта вычитанную в каком-то боевике фразу.

— Понимаю… — Менеджер вздохнул. — Что делать… всем нам приходится ограничивать себя в своих желаниях.

— Поворачивайся!

— Как же вы… мне все надоели… И непременно почему-то в самый пик, когда в офисе запарка.

— Что вы имеете в виду?

— Да ничего! Видите ли, голубушка, ведь это уже второй захват за год! Я, кажется, лузер не только в том, что касается серфинга…

— Чего?!

— Да это я так… О своем… О девичьем! Как-нибудь попозже объясню. Время, как я понял, у нас с вами для этого будет…

— Вот в этом можете не сомневаться: если будете вести себя разумно, время будет!

— Любопытно все-таки, какой смысл такая женщина, как вы, может вкладывать в слово «разумно»? — осторожно позволил себе усмехнуться менеджер.

— Но-но! Разговорчики…

Так, упираясь дулом «сорок пятого» в менеджерские ребра, Генриетта сопроводила — двадцать восемь шагов, она высчитала их заранее! — до своей вишневой «девятки» с тонированными стеклами, стоявшей у самого выхода из «коридора».

Продолжая улыбаться — так полагалось: похитителю с похищаемым полагается разыгрывать непринужденно обыкновенную парочку, — она подтолкнула менеджера к своей машине.

— Даже не думай! — свирепо произнесла она. — При малейшей попытке сопротивления…

— Ой, оставьте… — кисло сморщился менеджер, — я все это тоже читал. Что вам нужно-то?

— Узнаешь… — зловеще пообещала Генриетта.

— Ну, ладно… — Менеджер пожал плечами. — Потом так потом.

По-прежнему продолжая старательно улыбаться, Генриетта усадила похищаемого менеджера в машину.

В общем, тот вел себя на удивление покладисто.

Генриетта протянула ему бутылку с минеральной водой.

Она заранее рассчитала, что по городу с человеком, закованным в наручники (или заклеенным скотчем, или связанным бельевой веревкой и прочее… и тому подобное), ей не проехать… На этот случай у нее был разработан вариант «спящий друг». Просто рядом на сиденье дремлет мужчина.

— Пейте! — приказала она.

— И не подумаю! — Покладистый менеджер строптиво и как-то несколько даже брезгливо покосился на этикетку.

— Не будете?

— Нет.

— Категорически?

— Категорически.

— Тогда я вас прикончу, — деловито — разыгрывать злодейку у нее уже не хватало выдержки — пообещала Генриетта.

— О’кей… — вздохнул менеджер. — Но пить всякую дрянь я не буду! Поймите, голубушка, я питаюсь только экологически чистыми овощами и фруктами и пью только проверенную родниковую воду, рекомендованную к употреблению Королевской академией медицины Бельгии.

— Да? — Генриетта удивленно уставилась на менеджера. — А наш институт пищеварения имени Гельмгольца, или Эрисмана, или кого-то там еще… вам не подходит?

— Нет.

— Почему? Они ведь что-то тоже все время проверяют и рекомендуют в рекламных роликах…

— Я знаю, извините, сколько стоят такие рекомендации.

— Интересно, как же я вас буду кормить? — Генриетта на секунду замолчала. — А я думала, вы там, в этом ресторане «Золотой век», люля-кебабы наворачиваете…

— Это не я их наворачиваю, — рассеянно заметил менеджер, — а мои гости. — И, взглянув на Генриетту, почти без иронии поинтересовался: — А вы, оказывается, все-таки думаете?

— Обижаете…

— К тому же вы скорее всего подмешали туда что-нибудь… — Мартемьянов отодвинул от себя минералку. — Нет и нет.

— А что делать? — вслух задумалась Генриетта.

— Ну, например… Свяжите мне руки, а я…

— А вы?

— А я пообещаю вам, что ни при каких обстоятельствах, как бы они ни сложились, не буду делать попытки сбежать или привлечь внимание милиции к своей персоне.

— Ну хорошо, — задумчиво согласилась Генриетта. Тем более что выбора у нее, в общем, не было. — Если что, так и знайте — я без предупреждения!

— Ну разумеется, разумеется, мадам… Нисколько не сомневаюсь.

Обстоятельства не замедлили сложиться почти сразу…

Гаишник остановил «девятку» Генриетты минут через десять после того, как они отъехали от «Наоко».

Генриетта встревоженно оглянулась на заднее сиденье.

Мартемьянов сидел с совершенно непроницаемым выражением лица… Понять, что у него на уме, было совершено Генриетте не по уму… На его руку, прикованную наручниками к дверце машины, был аккуратно наброшен плащ.

— Вы не в курсе, что тонированные стекла запрещены? — привязался к Генриетте гаишник.

— Да они у меня еще в девяносто первом тонированы! — привычно начала отпираться Генриетта. — Мне что — прикажете их растонировать?

Она увлеченно ввязалась в перепалку с алчным гаишником и — о ужас! — совсем забыла про Мартемьянова.

Наконец, выйдя из перепалки с заметным перевесом, гаишник отцепился… Генриетта вспомнила про свою добычу на заднем сиденье и испуганно оглянулась.

Мартемьянов сидел все так же спокойно, не делая ни малейших попыток сбежать или поднять шум.

Заметив ее удивленный взгляд, он слегка зевнул.

— А зачем? — только и произнес он.

— То есть?

— Видите ли, не надо обладать особой проницательностью, чтобы определить, к какому типу женщин вы относитесь.

— К какому?

— Не слишком редкому. Вы человек, которому сморозить какую-нибудь непоправимую глупость все равно что мороженое съесть. Легко! Вы сделаете эту глупость легко.

— Ну уж…

— Вы ведь неумны, экспансивны, к тому же находитесь, судя по всему, в состоянии какого-то отчаянного порыва… Если бы ваши действия сопровождались хоть какими-то логическими построениями, я бы все-таки попробовал сбежать… А так… Вам ведь сдуру начать стрелять из вашей пушки ничего не стоит! Начнете палить в белый свет как в копеечку… И, разумеется, попадете. Таким обычно везет. А я все-таки надеюсь пережить это приключение. Я хочу жить… видите ли!

— Ну спасибо… — Генриетта оскорбленно рванула с места. «Неумная, экспансивная»… Каков наглец! Ведет себя так, как будто это он ее взял в заложники, а не она его.

Глава 11

Светлова обычно не употребляла снотворного — ее и так последнее время тянуло в сон.

Но тут у нее вдруг впервые возникла такая потребность…

Впрочем, слова Генриетты о том, что у нее «есть план», в состоянии были и мертвого поднять из могилы, не то что нейтрализовать действие самого сильного снотворного.

Сон у Светловой как рукой сняло.

Наконец Анна все-таки не выдержала…

Домашний номер Генриетты молчал.

«И ребенка куда-то дела…» — не на шутку забеспокоилась Аня.

Зато мобильный ответил сразу…

И Светлова совсем сникла, едва услышав голос Генриетты — он был полон скрытого торжества.

— Генриетта, дорогая, — осторожно поинтересовалась Аня, — неужели твой план удался?

— Да уж… Представь! — не стала скромничать рыжая супруга Ладушкина.

— Если можно, немного поподробнее… — упавшим голосом попросила Светлова.

— Пожалуйста! — фыркнула рыжая. — Я его взяла!

— Кого, Геничка? — мягко, как и полагается в разговоре с умалишенными, уточнила Светлова. — Кого ты и куда взяла? Ну если не секрет, конечно…

— Заложника.

Возникла пауза, которая — будь Светлова чуточку повпечатлительней — вполне могла завершиться грохотом падающего в обморок тела.

— Зачем, Геничка? — только и поинтересовалась стойкая и не потерявшая сознания Светлова.

— Затем! Я, Аня, хочу выбить из него показания.

— Какие показания, дорогая?

— В письменной форме.

— В какой-какой форме?

— В письменной. Пусть напишут, что они наняли в киллеры этого старика, а Ладушкин тут совершенно ни при чем.

— Понятно, дорогая… — с трудом подавила тяжкий вздох Аня. — А скажи, пожалуйста…

— Ань, ты это… Извини, пожалуйста. Но я не могу сейчас говорить. Тороплюсь.

И вместо ответа на следующий свой вопрос: «Куда ты так торопишься?» — Светлова услышала гудки.

«Может быть, рыжая уже пошла разогревать утюг?» — Наслушавшись гудков, Аня обреченно уронила трубку.

Нет, какова идиотка! Выбить из менеджера показания! Генриетта не шутила? Или шутила?

А может, у нее от переживаний крыша поехала? Ну, в смысле, совсем поехала. Ибо то, что крыша у Генриетты на месте, нельзя было утверждать и раньше.

Может, то, что она несет сейчас, — это натуральный бред?

Аня в ужасе набрала номер капитана Дубовикова:

— Олег Иванович… Строго конфиденциально… Вы не могли бы узнать для меня… В некой компании… «Наоко» называется… не возникли ли недавно какие-либо неприятности, осложнения? Некие события, не укладывающиеся в привычное течение жизни?

Подглядывая в замочную скважину за своей добычей, Генриетта тяжко вздыхала… Улов был явно небогат. Какой-то не представительный достался ей представитель «Наоко», уж больно захудалый… Ну явно не олигарх! Скромный какой-то, слишком вежливый, тихий… Такому и секретов, наверное, никаких начальство не доверяет. Не рассказывают таким про киллеров, ой не рассказывают, нет. Потому что не представительный… Не крутой. Вот! Геничка вспомнила нужное слово. Но где ж другого возьмешь… уж какой есть! Какого удалось добыть… Не крутого.

Вечером позвонил капитан Дубовиков.

Светлова уже практически засыпала — ей с помощью аутотренинга удалось все-таки вернуть себе вожделенное спокойствие и обойтись без вредоносных снотворных препаратов. «Я спокойна, я очень спокойна… Все хорошо».

— Вы что натворили? — Капитан с ходу врезался в это идиллическое умиротворение.

— А что?

— Нет, но думать-то надо!

— Надо, — сонно согласилась Светлова. — А что все-таки случилось-то?

— Вы кого, я спрашиваю, захватили?

— Кого?

— Вот и я о том же… Кого! — завопил, уже окончательно выходя из себя, Дубовиков.

— Нет, но вы объясните…

— Объясняю!

Когда капитан Дубовиков объяснил, кого «Геничка» взяла в заложники, сон у Светловой как рукой сняло. Все-таки хорошо, что она не имеет к этому захвату «непосредственного отношения».

Вот так Генриетта!

Рыжая супруга Ладушкина явно принадлежала к тому редкому типу людей… Точнее, даже не типу… Речь, так думала Светлова, может идти лишь об исключительных, отдельных представителях рода человеческого! Их, возможно, приходится всего лишь по одному на тысячу или даже на десять тысяч землян… Так вот, они когда стреляют, то крепко зажмуриваются… И при этом попадают в яблочко!

Такова была и супруга Ладушкина, Генриетта Ладушкина.

Скромный и незаметный на первый взгляд заложник Генриетты, тихий и интеллигентный менеджер среднего звена Мартемьянов, курировал, оказывается, ни мало ни много всю тайную деятельность «Наоко» «по защите и продвижению интересов компании». Это мягко говоря…

А грубо говоря, Мартемьянов занимался в интересах компании подкупом и содержанием чиновников и депутатов и прочего люда, всех и вся, от кого так или иначе зависели интересы «Наоко» в этом мире…

— Ну, как вы там? — осторожно поинтересовалась Аня, услышав в трубке мобильного голос Генриетты — довольно, надо сказать, на сей раз кислый голос.

— Ужасно.

— То есть?

— Я его, кажется, убила.

— Генриетта!

— Я нечаянно.

— Ты понимаешь, что ты говоришь?! Нечаянно убила! «Извините, пожалуйста, я его убила…»

— Да он, представляешь, собирался звонить по телефону, менеджер этот. Припрятал, гад… У него этих трубок, видно, тьма-тьмущая… Понимаешь, у нас как-то все уже так сложилось с ним — на доверии… А тут вдруг такое вероломство!

— На каком доверии? О чем ты? Генриетта, что там все-таки у вас творится? Ты что же, не обыскала его даже?

— Да я его, конечно же, обыскала! Но я ведь, Анечка, школу надзирательниц не оканчивала и шмону профессиональному не обучалась… И потом все же пойми: естественная женская стыдливость… До какой степени я могла его обыскивать, сама пойми?! Ну вот… А он телефон запасной припрятал и ну звонить… Я как вошла, как увидела… Ну, думаю, сейчас еще секунда, и сообщит координаты… Примчатся с автоматами, овчарками… Сердце у меня, конечно, в пятки, и как шарахну его от страха… А у меня как раз в руках была пароварка — шпинат ему, гаду, собралась готовить. Ну я сгоряча и…

— А он?

— А он упал. И в сознание не приходит.

— Давно?

— Минут пять.

Аня перевела дух.

— Он хоть дышит?

— Дышит.

Аня осторожно объяснила рыжекудрой, что именно та натворила и какая может из-за такого похищения подняться волна.

— Вот как! — Как ни странно, Генриетта отреагировала с облегчением. — Все-таки он, значит, крутой! А я уж думала: так и буду теперь искать бельгийскую минеральную воду, готовить шпинат на пару, а толку от этого менеджера? Как от козла молока… И вообще подозрительно… Он и в ус себе не дует! Не думает бежать, не пытается никого в известность ставить. Может, его вообще все, что случилось, устраивает? И он просто давно мечтал о бесплатной домработнице и перемене обстановки?

— Послушай, милая, дорогая, Замечательная Генриетта! Разреши тебе кое-что посоветовать… Может быть, ты все-таки вернешь его, этого менеджера, на место?

Наступила полуминутная пауза, которая в случае с Генриеттой вполне могла означать глубокие и долгие раздумья.

Светлова ждала затаив дыхание.

— Нет, — наконец вынесла свой вердикт рыжая.

— Но…

— К тому же он, кажется, уже шевелится…

— Генриетта!

— Нет, Аня, я его, пожалуй, приведу в чувство, подлечу, а потом возьму все-таки у него письменные показания.

— Уф-ф…

И Светловой опять пришлось слушать длинные гудки.

Остановить это безумие можно было, по всей видимости, только одним-единственным способом.

Все-таки попробовать уговорить вдову Федора Хованского отказаться от ее показаний против Ладушкина… И еще неизвестно, поможет ли это, даже если удастся ее уговорить! А то, что Инару Оскаровну не удастся уговорить, — так это девяносто восемь процентов из ста.

И все-таки следовало использовать эти возможные два процента…

Светлова вздохнула: ну, не дают ей, Светловой, выйти из игры! Не дают спокойно принимать ее витамины! То старики, то привидения, то заложники…

И она взялась за телефон.

День напролет Анна пыталась отловить Хованскую.

Но ни по каким телефонам застать вдову было невозможно. Может, Инара Оскаровна просто-напросто все их поменяла? Или отключила, чтобы ее оставили в покое?

Наконец Анюте пришло в голову очевидное. Она заглянула в записи Ладушкина, которые предусмотрительно забрала у Генриетты и которые сыщик крайне аккуратно и пунктуально вел во время своих наблюдений. И выяснила, что Хованская обычно — что странно для такой взбалмошной особы — довольно строго придерживалась определенного порядка дня. И, что важно, он у нее практически не менялся. И получалось, например, что в четверг до двенадцати ее можно застать в тренажерном зале одного известного клуба.

* * *

Светлова ехала и внутренне готовила себя к крупному разговору: то бишь представляла, как она будет падать на колени, хватать Инару за полы пальто от Версаче и умолять, умолять…

У входа царила непонятная толчея — клубился небольшой зудящий от любопытства рой. А секьюрити клуба очень энергично разгоняли этот рой зевак чуть ли не тумаками.

Очень осторожно, но Анна все-таки продвинулась поближе.

— Да плохо ей стало! — услышала она голос в толпе.

— Ну вот… А все говорят, занимайтесь спортом! Занимайтесь спортом…

— Да уж… эта, кажется, отзанималась!

— Кто?

— Да Хованская!

— Жена, что ли, того депутата?

— Ну да…

Похоже, Уинстон Черчилль, который, как известно, любил повторять: «И главное — никакой физкультуры!» — на сей раз оказался прав.

И, как выяснилось, уговаривать Светловой было более некого.

— А милицию-то вызвали?

— Да вызвали…

— А «Скорую»?

— И «Скорую»…

— А чего они не едут?

— А что-нибудь полегче вы не желаете спросить?! Почему они не едут! По кочану…

Времени на раздумья у Светловой, в общем, не было нисколько. Только в этой мутной воде — в этой неразберихе и сумятице, вызванной внезапной смертью человека, и можно было еще поймать хоть какую-то рыбу.

— Извините-разрешите, извините-разрешите! — взволнованно запричитала Светлова. — Разрешите мне пройти… Извините… Бедная тетя! — расталкивая тесно сомкнувшиеся спины любопытных, голосила Светлова. — Пустите меня, пожалуйста, к моей тете!

— Это ее родственница… — пронеслось в толпе. — Племянница приехала!

И толпа подалась, пропуская Светлову внутрь клуба.

Едва Анна переступила со своими причитаниями порог клуба, как на нее тут же набросился взволнованный и взмокший от пота, как будто он сам только что слез с тренажера, молодой человек.

Значок на лацкане его пиджака, свидетельствовал, что перед Светловой администратор клуба.

— Если это ваша тетя, то заберите ее немедленно!

— Я заберу, заберу…

— Не «заберу, заберу», а просто сию же минуту!

— Да подождите вы! Что уж вам так не терпится?! — укорила Аня взволнованного администратора.

— Не терпится?! — взмолился администратор. — Да если ваша тетя полежит у нас в зале еще минут сорок — мы лишимся половины клиентов!

— Да заберу я… свою тетю… Что вы в самом деле… Вы только скажите, как же это все случилось? Бедная тетя!

— Ну что вам сказать… — Молодой человек приложил носовой платок к вспотевшему лбу: — Это произошло прямо в тренажерном зале…

— Да?

— Наш врач говорит, что сердце…

— Вот как… — Светлова вполне искренне вздохнула.

Теперь был понятен и энтузиазм клубных охранников, лупивших любопытный народ под ребра… Приверженец здорового образа, окочурившийся прямо на тренажерной дорожке, — это, разумеется, не самая удачная реклама для фитнес-клуба.

Да, Инара Оскаровна, как пишут в таких случаях в некрологах, и «умерла, как жила» — в движении, накручивая километры на кетлеровской бегущей дорожке тренажера.

Сердце. Слишком большая нагрузка.

— Может быть, Инара Оскаровна что-то ела, пила? — поинтересовалась Светлова у взволнованного администратора.

— Нет… Кажется, она не посещала бар.

— Точно ничего?

— Ну, если только немного минеральной воды… Знаете, как обычно. У нее же была с собой минеральная вода.

— Может быть, она говорила по телефону?

— Говорила. Конечно, говорила. По своему.

— Расскажите поподробнее, что она делала с момента своего появления в клубе?

— Ну, что можно делать в клубе… Занималась, конечно.

— И все?

— И все.

— Ну подумайте… Может, она куда-то выходила? С кем-то разговаривала из посетителей клуба?

— Ни с кем она не разговаривала. Она вообще не любит тары-бары разводить. Как торпеда дамочка — словно нацелена на что-то, и никаких отклонений в сторону: прибежит, накрутит свои километры, выжмет положенные килограммы — и в душ. Ну, и дальше куда-то побежала!

— Вот как… — разочарованно протянула Светлова.

— Но вы правы: она выходила.

— Точно?

— Ей позвонили снизу от поста охраны, и Инара Оскаровна спускалась туда, ко входу в клуб.

— Ее там ждали?

— Ну, очевидно.

— Кто?

— А вот об этом вам охранника лучше спросить… Эй, куда же вы? А кто заберет вашу тетю?

— Да вон уже «Скорая» приехала, — успокоила Светлова взволнованного администратора. — Она и заберет.

А про себя Анна подумала: ее счастье, что пока не приехала милиция… И это значит, что она успеет переговорить с охранником.

Это стоило денег…

Секьюрити, набычившись, глянул на купюру и, покоренный ее достоинством, убрал в карман.

— С кем Хованская разговаривала возле входа в клуб? — с места в карьер приступила к делу Светлова.

Ей нельзя было терять ни минуты. Ко входу уже подруливала милицейская машина.

— Да не разговаривала она…

— А что же она здесь делала?

— Ей передали письмо.

— Письмо?

— Да. Она взяла конверт, открыла его и… И все.

— И все?

— Да. Сказала только: «Чушь какая-то» — и выбросила конверт в корзину.

— И?

— И ушла опять заниматься.

— Что же было в этом письме? — удивилась Светлова.

— А ничего… — Охранник пожал плечами. — В том-то и дело, что ничего.

— Как это?

— Так. Пустой лист бумаги. Она стояла рядом, и я отлично это разглядел.

— А где же та корзина? — Светлова огляделась по сторонам.

— Да вот.

— Эта, что ли?

— Эта.

— Но она пустая!

— Ну пустая… Уборщик только что проходил. Прибрался, наверное…

— Вот как… Но кто же передал письмо Инаре Оскаровне?

— Кто? Разве я не сказал?

— Пока еще нет…

— Это был старик.

Глава 12

— Шишка становится, кажется, меньше… — констатировала, осмотрев голову менеджера, Генриетта. — Вас не тошнит?

— От вас?

— Нет, вообще?

— Вообще нет.

— Если не тошнит, значит, без сотрясения мозга обошлось.

— Вот спасибо. — Мартемьянов поморщился, дотрагиваясь до головы. — Как же вы могли, голубушка? Пароваркой по голове!

— А вы как могли?

— Что — я мог?

— Как — что? Вам еще объяснять — что?! Забыли после пароварки, чем занимались, когда я вошла?

— Чем это я занимался?

— А телефон?

— A-а… телефон… Вот вы отчего так разволновались. Милая моя, поймите, я не собирался вызывать группу захвата!

— Да что вы? — скептически усмехнулась рыжая.

— Не собирался, поймите вы это, наконец, дубовая голова! По той же простой причине, о которой я уже упоминал ранее. А именно: потому что вы, голубушка, несколько сумасшедшая женщина. И у меня нет никакого желания пасть жертвой в какой-то дурацкой перестрелке. А так бы случилось, примчись сюда наши охранники. Говорю же, я не видел смысла обострять обстановку… Поскольку обращаетесь вы со мной довольно сносно и готовите неплохо…

— Благодарю…

— Не за что. А пытки и издевательства в вашем меню пока не предусмотрены… Я и не видел никакого смысла обострять обстановку, ставя кого бы то ни было в известность о моем похищении, пока мы каким-то образом с вами не договоримся. Я все-таки верю, что это возможно. В общем-то, я бы не возражал, чтобы мы приступили к переговорам как можно быстрее! Как я вам уже объяснял, со временем у меня самые большие проблемы… Но без телефона я, уж извините, никак не могу. У меня несколько очень важных дел, которые не терпят ни малейшего отлагательства. Так что возвратите мне сию минуту трубку и уберите подальше вашу идиотскую пароварку. Я сделаю несколько срочных звонков, и мы с вами обсудим ваши проблемы. Я верю — мы договоримся.

— Я все-таки не могу никак понять вашего странного спокойствия… — проворчала Генриетта. — Я бы уже сто раз в такой ситуации сошла с ума!

— Верю.

— А вы хоть бы хны!

— Видите ли, голубушка, это все оттого, что я уверен, повторяю: мы каким-то образом с вами договоримся. Успех обеспечивает всего лишь определенная техника общения.

— Да?

— На самом деле нет такого повода и нет такого человека, с которым нельзя было договориться. Для этого надо просто иметь мозги, владеть некоторыми приемами специальной техники общения, исходить из той позиции, что договориться можно и надо… Ну и, конечно, владеть членораздельно русской речью. В наше время льется так много крови именно из-за того, что все это в дефиците. Люди часто просто не умеют строить фразы, не владеют техникой разрешения конфликтов… ну и так далее и тому подобное…

Он говорил и говорил…

И Генриетта вдруг поймала себя на том, что слушает его, как внимательная школьница любимого учителя. Речь менеджера, несмотря ушиб пароваркой, лилась плавно и убедительно, и рыжая слушала его уже почти завороженно.

Очевидно, он и в самом деле владел этой самой техникой общения, потому что Генриетте начало казаться, что они и вправду сейчас обо всем договорятся.

Еще немного — и она протянет ему трубку. А потом отпустит с миром и еще накормит на дорогу ужином.

Генриетта спохватилась.

И тогда немым укором из глубин ее подсознания выплыл мысленный образ несчастного и прозябающего в Париже Ладушкина и страшный сад из ее сна, который опутывает Гошу, не отпуская, своими ветвями…

— Ну хватит! — оборвала она невежливо плавную речь своего заложника. — Если хотите, чтобы шишка поскорее прошла, приложите к ней монету.

— Откуда у меня может быть монета? — явно обиженный тем, что его перебили, проворчал Мартемьянов. — У меня вообще только кредитные карточки.

— Ну приложите карточку… Я, правда, такого народного средства не знаю… не слыхала пока, во всяком случае… Но можете попробовать.

«Итак, Инара Оскаровна все-таки выпила в клубе немного минеральной воды… — рассуждала Светлова. — Может быть, именно это и послужило причиной ее смерти?»

Информация, добытая капитаном Дубовиковым, ставила на этой версии крест.

— Экспертиза вещей, принадлежавших покойной Хованской, свидетельствует: никакого яда на них не обнаружено. Ни на бутылке с минеральной водой, ни на трубке сотового… Нигде, — сухо сообщил Светловой допущенный благодаря своим связям к «тайнам следствия» капитан.

Собственно, никакого следствия как такового и не было. Сердечный приступ в тренажерном зале ни у кого не вызвал сомнений. «Качаются, качаются — добиваются идеальных форм… И в итоге и вправду добираются до финиша в отличном состоянии! Выглядят в гробу как на картинке…» — пожаловался Дубовикову его приятель из районного отделения, на которого и свалилась смерть прекрасной вдовы.

Экспертизу вещей, принадлежавших покойной Хованской, этот приятель, собственно говоря, сделал лично для капитана, по его просьбе.

— Может быть, хоть какие-то следы на кончиках пальцев? — Светлова с угасающей надеждой заглянула капитану в глаза.

— Абсолютно ничего.

— Что ж, значит… неужели все-таки сердце?

— Ну, не знаю, Анюта… Я помогаю тебе, чем могу. Но углубляться в это дело с Хованскими, уж извини, никак не могу. Своих дел — по горло.

— Спасибо, Олег Иванович.

— Чем богаты… — вздохнул капитан. — Заходите.

— Непременно.

Разочарованная разговором с капитаном, Светлова покинула скромное помещение фонда и не спеша, чтобы прогуляться и подумать, направилась к метро.

«Сердце у такой энергичной — буря и натиск! — совершено здоровой и цветущей на вид вдовы? — скептически размышляла Светлова. — Маловероятно…»

Любопытно, что если бы «Скорая» не забрала тогда труп Федора Федоровича Хованского так быстро… Это случилось, в общем, благодаря случайности: Инара Хованская вошла в квартиру через пятнадцать минут после того, как ее муж в последний раз в своей жизни поговорил по телефону, — и сразу же вызвала «Скорую».

Хованского отправили на вскрытие уже буквально через час после смерти. Что бывает нечасто…

Не случись это так быстро — и у него на пальцах яда не обнаружили. Очевидно, он обладал свойством быстро испаряться. Тогда и то, что с ним случилось, было бы квалифицировано медиками как «сердце».

А ведь в пище, которую он принимал, тоже не обнаружено никакого яда. Не было его и на чашке с недопитым чаем, которая стояла на письменном столе депутата.

Федор Федорович всего лишь едва прикоснулся к телефонной трубке…

Инара Оскаровна пила в клубе минеральную воду…

И еще она брала в руки письмо. Странное письмо, в котором ничего не было написано.

И которое ей передал какой-то старик…

Дома Светлова тут же бросилась к компьютеру.

www.fr.Ladushkin

«Какие-нибудь характерные, запоминающиеся детали из поведения Хованской?» — спрашивала Светлова.

Ответ пришел на следующий день, когда Ладушкин добрался, очевидно, наконец до Центра культуры и искусств имени Жоржа Помпиду. На сей раз он превосходил своей лаконичностью даже легендарные сообщения «Центр — Юстасу» и «Юстас — Центру».

www.svetlova.ru

«Она очень брезглива».

Вот как… Брезглива!

Ну конечно же… Хованская вытащила из конверта белый чистый лист бумаги, повертела его удивленно в руках и выкинула.

А потом она вернулась в тренажерный зал. Но прежде чем приступить к прерванным занятиям, Инара Оскаровна вымыла руки. Однако за то время, что она поднималась по лестнице, яд, попавший на кожу с пропитанной отравой бумаги, сделал свое дело.

Она встала на бегущую дорожку тренажера — и упала.

И опять старик!

Светлова могла не верить напичканной фамильными предрассудками и суевериями слабонервной молодой женщине Алене Глинищевой… В конце концов, она могла не верить собственным глазам — хотя Аня могла бы поклясться, что видела тогда в светлом проеме окна этот зловещий, похожий на привидение старческий силуэт…

Но как было не верить охраннику фитнес-клуба. У секьюрити глаз алмаз, натренированный на фэйс-контроле! Он тоже видел старика.

Значит ли это, что исчезнувший из своей комнаты на Якиманке Ропп появляется то там то здесь, сея вокруг себя смерть?

И значит ли это, что жизнь Алены Глинищевой как свидетеля висит на волоске? Недаром ведь Ропп уже крутится рядом с ее домом.

Да и сама Светлова, возможно, ходит по краю…

В общем, Анна была совершенно потрясена смертью Хованской.

Но почему?

Зачем ему понадобилось убивать еще и Инару?

Потому, что жена часто знает не меньше мужа? А Инара горяча и не привыкла держать язык за зубами?

И Ропп доводит дело до конца?

Ведь когда он убирал Хованского, супруга депутата была в отъезде…

Теперь Инара тоже отравлена. Как и ее муж.

И дела Ладушкина стали совсем плохи.

Самое ужасное, что если бы все не были так уверены в сердечном приступе, то и это преступление могли повесить на Ладушкина…

Единственное его алиби — это то, что он в Париже. Но именно это и невозможно привести в качестве алиби, ибо он нелегал и никаких доказательств того, что он пересек границу, нет.

Для скрывающегося Ладушкина — это хорошо, для Ладушкина, пожелавшего бы доказать свою непричастность к отравлению Хованской, — из рук вон плохо.

В общем, и Светловой, получается, исходя из Гошиных интересов, не имеет смысла настаивать на этой версии.

— То есть… Насколько я понял из ваших сумбурных объяснений, вы считаете, что «Наоко» заказало убийство депутата Хованского, потому что он угрожал компании разоблачениями? — поинтересовался менеджер Мартемьянов, внимательно и терпеливо, как малое дитя, выслушав Генриетту.

— Считаю.

— И из-за этого вы меня похитили?

— Из-за этого.

— Что это вам дает?

— Я хочу вернуть своего мужа.

— Любопытный способ…

— Уж какой есть. Если вы напишете в признании, что «Наоко» наняло этого старика Роппа, с моего мужа будут сняты обвинения.

Менеджер среднего звена Мартемьянов задумчиво и с явно возросшим интересом смотрел на Генриетту.

— Знаете, — наконец сказал он, — если бы у меня была такая жена, я бы, пожалуй, вообще отказался от охраны.

— Да?

— И готовите вы — повторюсь — очень и очень недурно.

— Благодарю. Вы меня совсем захвалили.

— А ваша глупость необъяснимым образом компенсируется вашей преданностью. Хотя, казалось, это отнюдь не взаимозаменяемые качества.

— Чего?

— Нет, что-то в вас, безусловно, есть… Возможно, мое первоначальное мнение было ошибочным, и вашему мужу как раз повезло. Впрочем, возможно, я просто устал от сомнений, связанных с этим аспектом взаимоотношений мужчины и женщины…

— Каким таким аспектом?

— Ну, видите ли… Это минус обеспеченной жизни, беда богатых мужчин: никогда им не узнать, любят тебя или твои деньги. Впрочем, вернемся к нашим баранам. Послушайте, дорогая…

— Никакая я вам не дорогая!

— Ну хорошо, не дорогая… Не хочется из уважения к даме употреблять антоним…

— Какой еще антоним?

— Видите ли… Антоним слова «дорогая», уж извините, «дешевая».

— Но-но!

— Тем не менее один маленький, но существенный вопрос…

— Какой еще вопрос?

— Если я на сто процентов докажу вам, что нашей компании не имело никакого смысла способствовать переходу в иной и лучший мир этого Федора Федоровича Хованского… вы оставите меня в покое?

— А как вы это докажете?

— Это уже другой вопрос… Ответьте вначале на первый. Если я это вам докажу, вы оставите меня в покое?

Генриетта некоторое время мрачно вглядывалась в глаза Мартемьянова, словно отыскивая в них подтверждение подвоха.

Ничего такого ей обнаружить не удалось: глаза были голубые… Совершенно голубые. Ну просто бубликами торговать с такими глазами, а не нефтью.

— Оставлю, — наконец так же мрачно пообещала Генриетта.

— Точно?

— Я оставлю вас в покое. Доказывайте.

Глава 13

Небольшой, но идеально отреставрированный — с иголочки! — особняк — вотчина «Наоко», хорошенький, как конфетка, поблескивал темными тонированными окнами.

Прямо над ним — все для богатых, для новых хозяев жизни! — в Замоскворечье горел тонкий яркий новенький месяц и сияло несколько ярких, будто специально начищенных звездочек.

Причем вокруг небо было обложено тучами, а над «Наоко» — как по заказу… Словно и тут заплатили кому нужно.

Генриетта остановила машину и сняла с менеджера среднего звена Мартемьянова наручники.

Когда они щелкнули — у нее сердце покатилось куда-то к пяткам.

«Какая же я дура… — только и пролепетала она про себя. — Что же я, идиотка, делаю?! Как я могла ему поверить?!»

— Ну, вы выходите? — Мартемьянов открыл дверцу машины.

— Я?

— Ну, вы, разумеется! Или в машине есть еще кто-нибудь?

Генриетта набрала в легкие побольше воздуху, как перед прыжком в воду…

Она еще может спасти себя… Пока он не сдал ее охранникам… Двигатель не выключен — дать по газам и скрыться в переулках… И пусть себе проваливает: ну, не получилось ничего с письменными показаниями — и не получилось… Придумает что-нибудь еще…

— Знаете, здесь не жарко! — возмутился менеджер среднего звена, поднимая воротник плаща. — Может, вы все-таки поторопитесь, мадам? Вы похитили меня без моего гардероба… А тут, на воле, пока я томился в ваших застенках, кажется, совсем зима наступила!

Собравшись с духом, Генриетта высунула ногу из машины — и тут же под ней хрустнул тонкий лед.

И туфля сразу же наполнилась ледяной водой… Что и говорить, это она умела — остановить машину в самом неподходящем мечте, а точнее, прямо в луже! Причем по закону подлости там, где выходил Мартемьянов, блин, сухо, а где она…

Так, хлюпая полной водой туфлей и умирая от страха, она и поплелась вслед за менеджером среднего звена к офису «Наоко».

Зато Мартемьянов теперь шагал бодро. Можно даже сказать, весело.

«А что ему теперь печалиться… — тоскливо подумала Генриетта, — считай — освободился…

Только сейчас кликнет — и повяжут Генриетту, упрячут в каталажку за киднеппинг. И будет у дочки мама уголовница, и Ладушкин сгинет, пропадет… Выручать его больше некому.

Причем ведь сама своими руками освободила менеджера!»

— Что-то вы прямо еле ноги передвигаете? — недовольно оглянулся Мартемьянов. — Мы с вами все-таки не на прогулку вышли в парк!

— Да иду я, иду… — вздохнула Генриетта.

Они зашли в офис «Наоко» не с парадного входа, а откуда-то сбоку… Мартемьянов открыл дверь своей магнитной картой.

— Только очень тихо! — прошептал он, ведя Генриетту по каким-то коридорам и лестницам. — Здесь, разумеется, как вы понимаете, есть охрана…

— Да я и так… не дышу… — сдавленным от страха голосом просипела Генриетта.

— Ну-с, голубушка, милости просим… Это, так сказать, мое рабочее место. Присаживайтесь!

Мартемьянов наконец радушно усадил Генриетту перед монитором и включил компьютер.

— Ну вот, глядите… Если у вас глаза есть, все и увидите!

Мартемьянов пощелкал мышкой, и перед Генриеттой предстало то, что без преувеличения можно было бы назвать «досье». Здесь были даже снимки, запечатлевшие довольное лицо Федора Хованского в разные минуты его жизни — одного или в компании с разными людьми, мужчинами, но главным образом все-таки с женщинами. Причем это были явно минуты веселья и радости, а отнюдь не печали.

Однако основу досье составляли все-таки цифры…

В общем, это было похоже скорее на книгу расходов какой-нибудь домохозяйки: столько-то потрачено на «Тайд»… столько-то — на маргарин… Причем «Наоко» вела свои расходы на депутата именно с такой же скрупулезностью.

— А вот здесь, обратите внимание, зафиксированы проплаты заграничных поездок… Ну, понимаете теперь, что к чему?

— Кажется, понимаю… — изумленно ахнула Генриетта.

— Да тише вы! Разахались…

— Понимаю, понимаю! — изумленным шепотом повторяла рыжая. — Какой же вы все-таки аккуратный!

— Да уж… — скромно согласился менеджер. — Деньги любят счет… старая мудрость.

— Ага! — Генриетта просто впилась глазами в экран монитора.

— Обратите внимание, как господин депутат любит путешествовать… Разумеется, наша компания приветствует в людях эту тягу к познанию мира. Но обратите внимание, мы при этом всегда проплачиваем турагентствам со своего счета. Чтобы было понятно и дураку… Кто ему платит, тот его и танцует.

— Да он у вас прямо как при коммунизме жил! — подивилась Генриетта. — Получается, вообще сам ни за что не платил… Все вы?

— А то! — поддакнул довольно Мартемьянов. — И сами подумайте, дубовая вы голова, ну зачем нам «заказывать» человека, который ест с руки? Зачем убивать такого? Столько денег вложено… Строго говоря, мы понесли убытки и скорбим.

— Понимаю, понимаю…

— Вот, пожалуйста… — Мартемьянов выделил строчку на мониторе. — Совсем свежие расходы. Буквально накануне печальной кончины Федора Федоровича Хованского. Извольте… Поездка в Мюнхен… Ненадолго… всего на три денька. Не слишком большой расход… конечно, мы не обеднеем, но все же…

— В Мюнхен?

— Ну да… видите, это стоимость авиабилетов…

— А что он там делал?

— Вот уж не знаю, милая… Я ведь не сыщик. Я менеджер. Вы поймите, это же не компромат… Компромат на рабочем месте в компьютере не держат. Это просто общие сведения — для общего впечатления, так сказать… Чтобы в делах был порядок… Ведь Федор Федорович Хованский у нас не один такой, сами понимаете…

— Да уж, наверное… — вздохнула Генриетта.

— Ну как? Это вас убеждает?

— Убеждает…

— Ну вот, я же вам говорил… «Сорок пятый», милая, — это анахронизм. Все проблемы в этом мире следует решать с помощью слов и денег.

В это время в коридоре включился свет, и по полу загрохотали десантные ботинки.

Выключать компьютер было уже поздно — тот, кто шел по коридору, наверняка уже видел свет, струившийся из-под двери.

— А ну быстро… прячьтесь!

Затолкав Генриетту под стол, Мартемьянов как ни в чем не бывало развалился в кресле и защелкал мышью.

— Кто тут?

Дверь распахнулась, и в комнату просунулась голова бдительного охранника.

— A-а… Это вы, Владилен Георгиевич… — пробормотал он. — Задержались на работе?

— Задержался, как видите.

— Да уж вижу…

В это время Генриетта от ужаса икнула под столом.

— Вспоминает вас, видно, кто-то! — ухмыльнулся охранник.

— Да уж… когда такие переработки…

Охранник понимающе кивнул и повернулся, чтобы продолжать обход.

И вдруг что-то вспомнил и удивленно воззрился на Мартемьянова.

— Но вы… Вы же… — Он изумленно поглядел на менеджера. — Вы же исчезли?!

— Не совсем. — Мартемьянов, изображая большую занятость, щелкнул мышкой. — Не совсем исчез. Просто я ненадолго отлучался.

— А-а… — Охранник удалился, переваривая явно непосильную для мозга информацию. — Отлучались, стало быть…

Все это время Генриетта дрожала под столом.

— А теперь… брысь отсюда! — Мартемьянов схватил Генриетту за руку и потащил вниз по лестнице.

Он снова открыл своей магнитной картой какую-то, очевидно потайную, дверь и вытолкал ее на улицу:

— И чтоб я вас в жизни своей больше никогда не видел!

* * *

Телевизионный сюжет был минуты на три…

Менеджер среднего звена Мартемьянов шел от своей машины к дверям особняка, в котором размещалась компания «Наоко», и довольно неудачно пытался уворачиваться от микрофона, который настойчиво протягивал ему репортер.

— Это было похищение?

— Да нет…

— Но ваши коллеги из компании «Наоко» заявили милиции, что вас похитили!

— Ни в коем случае.

— Вы не могли бы поподробнее?

— Не мог бы.

— Вам не кажется, что это странно?

— Да нет… Просто одна моя знакомая неудачно пошутила…

— А она знает, сколько дают за такие шутки?

— Теперь знает. Я ей объяснил.

— Вы не думаете все-таки, что ваше странное исчезновение, которое вы упорно не желаете называть похищением, связано с определенной репутацией компании «Наоко»?

— Что значит «определенной»?

— Ну… сомнительной!

— Нет, не думаю.

— Почему?

— Потому что у компании «Наоко» отличная репутация. А все остальное — происки конкурентов!

На этой оптимистической ноте сюжет и завершился. Что еще пытался выяснить репортер, осталось за кадром.

— А теперь о погоде.

На экран выплыла девушка с грациозными движениями и проникновенным рассказом о надвигающемся из Скандинавии антициклоне.

Светлова нажала на пульт.

Итак, история с похищением Мартемьянова все-таки просочилась в печать.

Хорошо это или плохо?

Любопытно, что менеджер среднего звена Мартемьянов Генриетту не выдал. Не сдал властям, нет.

«Дуракам везет». Светлова, кажется, не знала никого, кроме Генриетты, на ком бы это жизненное правило столь блестящим образом подтверждалось.

Светлова выключила телевизор. Она с глубоким почтением смотрела теперь на рыжекудрую супругу Ладушкина. Недаром в старину мудрые люди говаривали: хотите получить мудрый совет, поезжайте в сумасшедший дом к Ивану Петровичу.

А подробный рассказ Генриетты о посещении офиса «Наоко» потряс Светлову, без преувеличения, до глубины души…

Вот он, глубокий смысл поступков идиота.

Сама не знала рыжая, что творила, — и такой результат!

Признание менеджера среднего звена Мартемьянова меняло все.

— Знаешь, Аня, у него очень хорошая голова… у этого Мартемьянова… — вздохнула, закончив свой рассказ, Генриетта. — Я, конечно, идиотка… Но, возможно, именно потому, что очень страдаю из-за своей глупой головы, и могу это оценить. У него ну просто уйма мозгов! Хватило бы на две головы или даже на три. На мою пустоватую башку, будь у меня такой… ну, друг такой, что ли… запросто хватило бы…

— Ну хватит… Размечталась, — прервала Генриетту Светлова. — Давай о деле. Значит, депутат Хованский играл в случае с «Наоко» роль громоотвода?

— Ну да… Он постоянно грозил расследовать деятельность «Наоко» во всевозможных антикоррупционных комитетах, членом которых являлся… Да так грозно грозил, что у кого-то могло даже создаться впечатление, что от расплаты теперь этой «Наоко» не уйти. Подоплека заключалась в том, что угрозы должны были оставаться просто потоком слов, пока дела компании шли своим чередом.

— Что и говорить, — вздохнула Светлова, — это мудрая политика со стороны «Наоко»: пусть лучше расследование «решительно возьмут в свои руки» свои люди, чем неизвестно кто.

— Но как же тогда быть со стариком?

— Вот именно…

— Да… И что же означает снимок, сделанный на аукционе, где Ропп запечатлен рядом с людьми из «Наоко»?

— Ну… Это-то можно объяснить… Если не находиться в крепком плену версии, что Ропп — это непременно киллер «Наоко». Фотограф ведь снимал в толпе, а не в спальне, и вполне возможно, что это тот случай, когда в кадр старик попал случайно.

— Пожалуй… Мартемьянов клянется мамой, что понятия не имеет ни о каком старике… Мол, в «Наоко» еще не сошли с ума, чтобы нанимать киллера в доме престарелых! Говорит: на молодых денег пока хватает.

— Но куда тогда исчез Ропп? — Светлова так была потрясена результатом, достигнутым Генриеттой, что даже снизошла до обсуждения с ней версий.

— Ума не приложу… Впрочем, мне и прикладывать особо нечего, — вздохнула Генриетта. — Это ты, Аня, должна подумать.

Теперь вздохнула Светлова.

— И что же все-таки означают эти «явления старика»? — пробормотала она.

— Понятия не имею!

— А может быть, если «Наоко» ни при чем, то этот Борис Эдуардович действует по своему личному почину? Самостоятельно?

— В таком возрасте? Когда люди уже только завещания составляют и кефир пьют?

— Как знать, как знать! Недаром говорится: «Это сборище костей есть вместилище страстей», — повторила Светлова один к одному слова Алены Глинищевой. — В конце концов, Роппу действительно очень нужны были деньги на издание его книги. Очень нужны. Он считал издание этого тома делом всей своей жизни. Этим и объяснялись его хождения к Хованскому. Может, он решил отомстить депутату за отказ? Чего не сделает фанатик! Ради своей идеи он сделает все.

— Ну, не знаю…

— Однако, если Ропп не виноват, мы оказались в тупике. Надо все начинать заново, озираться по сторонам в поисках иных версий, иных зацепок…

И как быть с Аленой и «визитами» старика, который ее, судя по всему, преследовал?

Щелк-хруст…

Старик появляется… исчезает…

Но от менеджера среднего звена Мартемьянова теперь достоверно стало известно, что Борис Эдуардович Ропп, страшный старик, похожий на привидение, с ужасной привычкой пощелкивать суставами костлявых пальцев, ну никак не мог быть привлечен «Наоко» к убийству депутата Хованского. Не было у «Наоко» в этом никакой необходимости в связи с абсолютной и полной продажностью досточтимого Федора Федоровича.

И таким образом, являться к кому бы то ни было Борису Эдуардовичу Роппу не имело ни малейшего смысла. Ни в виде привидения, ни в натуральном, ни паранормальном виде…

Где он был, отчего исчез, это, в конце концов, его личное стариковское дело… Но вот преследовать Алену он не мог никак.

— Ань… — Генриетта поежилась. — А может, это и правда… того… видение? Проклятие рода Глинищевых? Предзнаменование, так сказать? Я тут почитала одну книжку на эту тему… Такие вещи случаются, я тебе скажу… Просто ужас.

— Думаешь, все-таки предзнаменование?

— Хотя, конечно, и без всяких предзнаменований я лично нутром чувствую: ничего хорошего нам в обозримом будущем не светит!

— Нет… вряд ли это предзнаменование… — покачала головой Светлова. — Слишком уж старик активный для привидения. Он ведь не просто «является»… Знаешь, нормальное привидение явится, потусуется… ну, и растворится в воздухе бесследно. Или, в крайнем случае, сквозь стену пройдет — и привет! До следующего раза! А это привидение-проклятие в фитнес-клуб заявилось, да еще и письмо передало, прочитав которое Инара Хованская дуба дала.

— Да, это, пожалуй, для привидения чересчур. Насколько я поняла, по негласным правилам «жизни привидений», если что-то с теми, кому они являются, и случается, то исключительно от их собственного страха и несовместимого с дальнейшей жизнедеятельностью изумления… Напугать — это пожалуйста.

— Да?

— Ага… Вот как с этим Гарри Мартиндейлом, про которого ты, помнишь, рассказывала? Увидел римских всадников, сквозь стену проходящих, — и кувырк с лестницы! Все ребра себе, наверное, поломал. Или вот тоже был случай…

— Аналогичный?

— Аналогичный.

— Расскажи-ка…

— Вообще, обычно это бывает так… Некто просыпается среди ночи, непонятно отчего, и вдруг обнаруживает стоящую у спинки кровати неясную фигуру. Причем заметь, несмотря на то, что все происходит в кромешной тьме, все равно тот, кому «примерещилось», способен описать ее очень подробно.

— Надо же… — подивилась Светлова.

— Вот одна женщина, англичанка, просыпается однажды в своем доме викторианской эпохи — где-то в Рейтгете, кажется, — от грохота и звяканья такого стеклянного — ну, как будто проехал фургон с молоком. И вдруг слышит: всхлипывания из угла спальни доносятся. Садится англичанка эта на постели и чувствует, что это не сон. Смотрит, а в углу…

— Ну в точности как Вера Алексеевна Глинищева… — задумчиво пробормотала Светлова.

— Смотрит, а в углу девушка в старомодном платье — ну, как из прошлого века… И лицо у нее такое грустное-грустное. Сидит и всхлипывает, представляешь?

— С трудом.

— Конечно, женщина сразу же инстинктивно почувствовала, что это — призрак.

— Догадалась?

— Ну! Когда же ей показалось, что девушка ее заметила, видение исчезло. Оно поднялось вверх под углом в сорок пять градусов, а затем растворилось под потолком.

— Ты где все это прочитала?

— Да есть у меня одна книжечка… А страшновато все-таки, Ань, да? Вот так проснешься ночью — а в углу спальни… — Генриетта поежилась. — Или глупости все это?

— Глупости, конечно. Под каким углом, говоришь? Сорок пять градусов?

— Ага…

— Ну, хорошо. Ты мне эту книжечку одолжи… О’кей? Итак… Если уж мы с такой «точки зрения» взялись все объяснять, то пусть… Согласна: видение, проклятие, привидение в образе старика — назовите как хотите! — является, существует, примерщивается. А старик Ропп? Он ведь реальный… Куда он делся? Каким образом он растворился без осадка и без остатка? Через какую стену прошел? У него ведь адрес есть, прописка, паспорт, соседи, коллеги… Детей и родственников, правда, нет.

— Во!

— Что — во?

— Заметь, подозрительно.

— Что — подозрительно?

— Где они? Дети? Родственники?

— Ну где… где… Всех пережил, наверно. Он ведь очень древний.

— Именно что «очень древний».

— И что?!

— Согласна, всех родственников старик пережил. Но насколько?

— Насколько?! Что ты имеешь в виду?

— То и имею… Вопрос — насколько он их пережил? Что, если лет этак на пятьсот… А?

— Геничка, окстись! Ты уже и до Агасфера добралась?!

— Чего-чего?

— Ну, был вечный такой старикан… осужденный на вечные скитания.

— Как Маклауд, что ли?

— Не совсем, Геничка, хотя принцип тот же…

— Ну вот видишь!

— Ничего я не вижу… В общем-то, бывали случаи, не спорю. Но это, разумеется, были мистификации. Был, например, граф Сен-Жермен, который, как мы знаем от классика, «выдавал себя за вечного жида».

— Точно, Аня! Вечного! Лучше не скажешь. И никакие это не мистификации. Я в той книжке прочитала: говорят, все эти истории про вечных странников имеют научное объяснение. Понимаешь?! Иногда, очень редко, но в генном механизме человека происходит сбой. Вечный ген! Понимаешь? И тогда живет человек лет этак пятьсот или тысячу… Мучается бедняга.

— Да ну тебя, Тенька… Начиталась своих книжек! Совсем мне голову заморочила… Мало ли одиноких стариков!

— Мало. Таких мало. Там написано: один случай в несколько столетий.

— Правда, немного, — вздохнула Светлова.

— И надо же такому, Ань, было случиться, чтобы он нам как раз и достался!

Глава 14

Светлова натянула тонкий свитер и вышла на улицу. Ноги сами собою привели ее на Якиманку.

Точнее, привела ее туда, по всей видимости, глупая голова, не дававшая этим ногам покоя.

Соседка Роппа отчего-то ее появлению уже нисколько не удивилась. Может быть, она даже обрадовалась, что кто-то разбавляет ее одиночество в этой пустынной огромной квартире?

— Давайте чаю попьем, — предложила она.

— Светлана Дмитриевна… — Аня отпила глоток из фарфоровой синей чашки. — Вы его давно знаете?

— Я? Всю жизнь.

— Всю жизнь?

— Когда я родилась, он уже тут был, этот старик.

— Ну, тогда-то он еще, верно, не был стариком? Когда вы родились, он наверняка выглядел помоложе… — поправила Светлова женщину, которой на вид было не меньше шестидесяти лет.

Светлана Дмитриевна рассеянно потерла виски.

— Он — не был стариком? — переспросила она.

— Ну да…

— Знаете, — растерянно сказала она. — Он всегда был стариком, сколько я себя помню. И всегда выглядел одинаково — как будто его законсервировали. Он всегда был стариком, понимаете? А люди старшего поколения, которые тут прежде жили, говорили, что он и до них тут был, в этой квартире.

«Ну и квартирка… — подумала Светлова. — Прямо как у Кокушкиного моста — вместе «с титюлярным советником…»

— У него есть дети?

— Нет.

— Внуки?

— Нет.

— Родственники какие-нибудь есть?

— Да нет же!

— Никого?

Светлана Дмитриевна отрицательно покачала головой.

— Вообще?

— Вообще.

— Как же так?

— А так… — Светлана Дмитриевна вздохнула. — Наша соседка из комнаты справа, тетя Маня — царствие ей небесное! — мне как-то говорила… Ну, когда я еще маленькой девочкой была… Говорила, будто бы Ропп хвастал ей, что у него есть фамильный склеп, а там после тире ничего нет.

— После какого тире?

— Ну, какого… Знаете, на памятнике могильном есть дата рождения, потом тире, а потом дата смерти.

— Так вы хотите сказать…

— Да… это я и хочу сказать. Мы в детстве туда на кладбище ходили. И, знаете, это правда.

— Может, ошибка какая-то?

— Может. Только какая?

«Тоже, что ли, на ошибку в генном механизме намекает?» — подумала Светлова.

— А где этот склеп? — поинтересовалась Аня.

— Где? На кладбище, конечно.

— Да на каком?

— Ясно на каком — на Даниловском!

— Почему — ясно? — изумилась Светлова. — Что тут ясного?

— А он гулять всегда туда ходил. Мы в детстве сколько раз за ним следили с девчонками… Всегда у него один маршрут — сядет на трамвай и потрюхает по Шаболовке в ту сторону… И вот бродит среди могил, что называется, «с легкой улыбкой на лице». У нас с девочками аж мурашки по коже… И знаете, возвращается оттуда — как будто ему порцию витаминов ввели. Помолодевший — клянусь! А на следующий день опять — к родным пенатам…

— Почему к «родным пенатам»?

— Соседка тетя Маня всегда так говорила: «Ну, поехала наша летучая мышь в родные пенаты — сил набираться!»

— Летучая мышь?

— Ну, разве вы не знаете? Их ведь, этих тварей, «упырями» еще в народе называют…

— Ах вот что! — оценила намек Светлова.

— Да, миленькая моя, упырями. — Светлана Дмитриевна покосилась на дверь Роппа.

— Ну, может, он действительно там только гулял, на этом кладбище? — неуверенно заметила Светлова. — Это ведь не очень далеко. Удобно… — уже очень неуверенно промямлила она. — И зелени там много…

Светлана Дмитриевна иронически кивнула:

— Ну разумеется. Удобно! Парк культуры от нас, видите ли, тоже недалеко. И там тоже — зелень.

— Ну, не знаю… — пожала плечами Светлова, — если кто-то любит гулять на кладбище, это еще ни о чем таком не говорит…

— Еще, знаете… у него что-то было! — почему-то шепотом продолжала Анина собеседница. — Что-то такое — в маленьком черном кожаном мешочке! Он его всегда с собой брал. Забудет — вернется сам не свой. Это, говорит, моя жизнь.

— Так и говорил?

— Да.

— Талисман, может быть, это был?

— Хуже.

— Хуже — это как?

— Тетя Маня говорила, ну, вроде как у Кащея…

— У какого, извините? У Бессмертного?

Светлана Дмитриевна молча, с отчаянием в глазах кивнула. Все-таки она была кандидатом педагогических наук, и такие откровения давались ее закаленному на лекциях по научному коммунизму «менталитету» очень нелегко.

— Иголка у него была там, что ли, в этом мешке? — деловито уточнила Светлова. — У Кащея-то в пещере — сундук, а в нем яйцо, а в нем иголка, и вот если ее обломить, то…

— Нет, — сурово покачала головой Светлана Дмитриевна. — Тетя Маня говорила: никто этого не знает. Это его тайна. Понимаете, конечно, повзрослев, я выкинула из головы эти смешные суеверные сплетни… А сейчас, представьте… — Светлана Дмитриевна оглянулась на комнату своего исчезнувшего соседа, — снова отчего-то вся эта ерунда вспоминается — и в голову лезет! Все вот про тетю Маню, покойницу, думаю… Ну не сочинила же она это все?

— Это-то как раз понятно, — попробовала успокоить собеседницу Светлова. — Под влиянием стресса детские страхи иногда оживают. Обычная вещь. Все-таки вы одна в такой квартире… своеобразной… А что Ропп еще тете Мане говорил?

— Ну… Говорил, например, такое… «Вас, Манечка, я, конечно, переживу, как и многих других… очень многих. Но и мой срок наступит. Еще до скончания этого века».

— Спасибо, — поблагодарила Светлова. — Ваша тетя Маня просто кладезь бесценной информации. Жаль, не довелось с ней пообщаться.

На пороге Аня задержалась:

— Светлана Дмитриевна, вы, извините, к сериалу «Горец» как относитесь?

— Я?

— Да.

— А что?

— Ну так…

— Люблю…

— Просто «люблю» или «очень люблю»?

— Очень люблю.

— Понятно. Ну что ж… Еще раз спасибо за чай, за все… До свидания.

Из мистической тишины, затхлости и полумрака пустынной квартиры Светлова вышла наконец на шумную широкую и яркую от солнца улицу Якиманку, по которой безостановочным вечным потоком неслись автомобили.

И это подействовало отрезвляюще.

Итак, вечный Ропп и бессмертный Борис Эдуардович…

Приехали! Маклауд с Якиманки… Как там сказано в примечаниях к «Штоссу»? Представляет собой «опыт фантастической повести из современной жизни»?

Кажется, и у Светловой события начинают развиваться в том же жанре.

— До скончания века… — пробормотала она вслух.

«А век-то… — вдруг подумала Светлова, — век-то кончается! Всего осталось ничего. Да что там — век! Тысячелетие. Может, это и есть тот самый «срок», о котором толковал старик?»

Конец тысячелетия… Вот всякие паранормалы и подбивают бабки, подводят баланс двухтысячного года: заклятия, проклятия… договоры на куплю-продажу душ и прочее. Всему есть все-таки свой срок. И срок этот — канун тысячелетия.

* * *

«Удивительный все-таки район… — думала Светлова, подходя к Даниловскому. — Ну, просто «место компактного заселения»: два больших кладбища, крематорий, психбольницы, взрослая и детская… Плюс клиника неврозов. Все по теме».

Некоторые утверждают, что вообще всякое месторасположение не случайно… А тут надо же как все «исторически сложилось»!

Светлова бродила по кладбищенским аллеям, сверяясь время от времени со схемкой, которую нарисовала для нее, основываясь на своих детских воспоминаниях, Светлана Дмитриевна.

«Значит, надпись «фон Ропп»… — размышляла она. — И дата. И тире. А после тире — ничего. — И успокаивала сама себя: — Ну, бывают же недоразумения? Например, бывает, что заказывают самые предусмотрительные себе заранее могильное место. И надпись могли заранее заказать. Особенно если, как Светлана Дмитриевна говорит, «склеп фамильный»… Словом, приготовился человек основательно: место есть, дату рождения выгравировал. А потом взял и уехал на чужбину. Например, по делам… И неожиданно там и помер. И так к своему могильному месту и не попал».

Осталось тире. Без даты.

Вот так оно все и было, разумеется. Возможно, с кем-то из родственников Роппа, его предков… А сам Борис Эдуардович Ропп попросту мистифицировал простодушную и суеверную соседку тетю Маню — впечатление хотел произвести. Шутил, в конце концов!

«Шуточки, однако…» Уже порядком уставшая от блужданий, Светлова несколько затравленно огляделась по сторонам…

Темнело… На кладбище было пустынно и очень тихо.

Ну да… так и полагается… так и говорят: «Тихо, как на кладбище».

Ну, полагается или нет, а тишину эту явственно нарушал уже знакомый звук…

Щелк… хруст…

Ветка надломленная на ветру похрустывает?

Почему-то Светлова решила далее не продолжать поиски. Озираясь по сторонам и все более убыстряя шаг, она заспешила на выход — к кладбищенским воротам.

То ли «что-то с памятью… стало» у соседки Роппа, то ли что-то стало с черной гранитной плитой, которую ей «в общих чертах» обрисовала Светлана Дмитриевна… То ли само кладбище изменилось… И тут, наверное, «жизнь не стоит на месте» — если, конечно, уместно такое выражение… В общем, того, что Светлова искала, она не нашла.

Глава 15

— Вообще-то, Светлова, когда кто-то исчезает, то сначала проверяют все неопознанные тела! — неодобрительно проворчал капитан Дубовиков.

Хмурясь, он тем не менее терпеливо выслушал стенания Светловой о том, что она опять «в тупике».

— Да?

— Да! Это, я бы сказал, элементарно.

— Ну разумеется… «Элементарно, Ватсон», — вздохнула Аня. — Ну что ж… Кажется, вы правы.

— Еще бы я не прав!

— Олег Иванович, не в службу, а в дружбу… Если обнаружится некто или нечто, хоть каким-то образом напоминающее высокого худого старика, буду премного благодарна.

— Нечто? Столь малы надежды на опознание?

— Очевидно. Если исходить из вашего предположения, что старика убрали, то… Ведь прошло уже немало времени! К тому же, если мы ищем труп… Я думаю, что преступник постарался сделать все, чтобы опознание не состоялось.

— Возможно.

— Хотя, честно говоря, я не верю, что Ропп обнаружится таким вот образом.

— Не верите?

— Нет. Видите ли, капитан…

И Светлова — кратенько — изложила овладевшую ею с некоторых пор и высказанную Генриеттой «мысль».

— Так, значит, Ропп… ты думаешь? — озадаченно потер затылок капитан Дубовиков. — Как бы… это?

— Ну вроде того… Нет ему, понимаете, капитан, видно, покоя, вот он и другим покоя не дает. Является, предсказывает всякие грядущие напасти и гадости.

— Понятно. Ну, ему видней, конечно. Если он, как вы утверждаете, столько на свете пожил. Привидение, стало быть?

— То есть он не в полном смысле привидение…

— А в каком, Светлова, — в неполном? — усмехнулся капитан.

— Понимаете, капитан, вид у него — ну очень древний… Вы бы видели, какой у него взгляд — как будто в бездну какую-то заглядываешь. Я когда его тогда на лестнице у Глинищевых увидела…

— Неужто во тьму веков, Светлова, заглянули?

— Не смешно. Понимаете… вечный он какой-то! Нормальные люди столько не живут.

— Нормальные?

— Ну, обычные, я хотела сказать.

— Значит, вы, Светлова, утверждаете, что он необычный?

— Я не утверждаю, нет! — смутилась Аня. — Но мне так показалось, — робко завершила она свою мысль.

— Н-да… Тяжелый случай, — непонятно о чем — о каком именно случае вздохнул капитан.

А Светлова уточнять не стала, чтобы не расстраиваться.

— Ну что ж! Мой вам совет… Разделите задачу на две части, Светлова. Сначала выясните, куда ваш Ропп исчез. А потом уж беритесь за вторую часть: допытывайтесь, откуда он «является» и почему? Именно так и в такой последовательности, не иначе. А то ведь, знаете ли, за двумя зайцами…

— Да-да, капитан, и ни одного не поймаешь. Мысль интересная. А за стариком лучше тоже гнаться за одним? Либо за «проклятием» в образе старика, либо за реальным Роппом?

— Ну, вам видней. Это вы ведь у нас — специалист по вечности. Прикоснулись, так сказать. Во тьму веков заглянули… А мы — так… Все больше неопознанными трупами интересуемся.

— Не одобряете?

— Нет. И плохо, Светлова, что о бизнесмене Родионе Уфимцеве — ни слуху ни духу. А ведь он фигура не менее интересная.

— Ну, в общем, да, — согласилась Светлова. — Если поделить вероятность «на троих», то более тридцати процентов приходится на то, что именно этот Родион, именно этот неизвестный пока нам «кот в мешке», и есть возможный отравитель Хованского.

— Мотив?

— Мотив? Да сколько угодно этих мотивов… Во-первых и главных, Родион Уфимцев — бизнесмен, что в данной географической точке автоматически определяет его нахождение в криминальном поле…

— А еще? Кроме бизнеса?

— Да что угодно… Вот, пожалуйста! — Аня открыла журнал. — Читали? «Имя и судьба».

— О чем это? О том, что «Ирина» — означает «мир», а «Владимир» — «владей миром»? А Виктор — победитель?

— Да нет… Тут автор идет дальше в своих прозрениях, улавливает более сложную связь между именем человека и его судьбой. Если ему верить, то имя влияет на судьбу уже «чисто конкретно»: Антоны, например, склоны к растрате казенных денег, Владимиры — к ранним бракам и так далее…

— А что далее-то?

— А то… Родионы, вполне возможно, склонны ходить с топором и мочить старушек. Прецедент с Раскольниковым всем известен. А когда ни того ни другого под рукой нет, то сойдут пузырек с ядом и депутат Хованский. Вот вам и мотив для Родиона Уфимцева.

— Понятно… — пробурчал Дубовиков. — Ход мысли понятен. Хотя сами эти твои мысли мне, честно говоря, не нравятся! Галиматья какая-то! Мракобесие.

— Да шучу я! Звиняйте, товарищ капитан… — вздохнула Светлова.

— В твоем положении мне было бы, надо сказать, не до шуток. Ввязаться в такое дело!

— В моем положении вам никогда не бывать, товарищ капитан. Слишком интересное.

— Уж это точно, — согласился Дубовиков. — Ты лучше скажи мне вот что… А как эти?.. Ну, те, что были предпоследними в этой веренице посетителей — на пленке? Глинищевы? Муж с женой?

— Глинищевы? — без особого энтузиазма переспросила Аня. — А что Глинищевы? У них-то какой может быть мотив?

— С твоим талантом придумывать мотивы… — Дубовиков покосился на журнал с «научной» статьей про имена. — Неужели нет никаких предположений? Неужто ничего в голову не приходит?

Аня устало пожала плечами.

— А последние контакты Хованского ты проверила? — не отставал капитан. — Последние поездки? В том числе зарубежные? Что там сказал этот менеджер Мартемьянов?

— Была поездка в Мюнхен. «Ненадолго, всего на три денька. Совсем свежие расходы». И буквально накануне печальной кончины депутата.

— Значит, была такая поездка?

— Оказывается, да.

— Вот это и вправду интересно, Светлова. В полном смысле этого слова. Понимаешь, в полном! А не в каком-то там неполном смысле или недоделанном.

* * *

Светлова так устала, пока добралась наконец до дома… Как никогда.

«Вот именно… никогда раньше я так не уставала, — думала Светлова, готовясь ко сну. — А капитан-то прав… Капитан прав, ох, как он прав! Суеверие, мракобесие и прочее и прочее…»

Она выключила свет. И остановилась в нерешительности… Забыла включить ночник! Вот это зря… Слишком темно. Шторы на окнах слишком плотно сдвинуты, и с улицы не пробивается даже полоски света. А спотыкаться в темноте ей теперь совершенно ни к чему. Опасно.

Спальня тонула в почти абсолютном мраке. И Светлова неожиданно для самой себя опасливо огляделась по сторонам.

Никого не было… Никто, простите, не стоял ни в углу, ни у спинки кровати и не поднимался к потолку под углом в сорок пять градусов.

Наконец Светлова добралась до постели и включила ночник.

Никого не было… Зато сердце колотилось!

Чуточку отдышавшись и успокоившись наконец, Аня открыла — кляня свое мракобесие! — Генриеттину книжку…

«Бизнесмен из Манчестера Брайан Линн вернулся домой 9 сентября 1991 года и прослушал пленку автоответчика. Среди обычных звонков от друзей и партнеров по бизнесу было что-то, от чего мурашки забегали по коже. Ровно в 4.42 вечера на пленку был записан голос, который иначе как «демоническим» назвать нельзя. Надо было слышать его, чтобы почувствовать весь ужас.

Голос звучал не по-человечески, и из-за искаженности было невозможно точно установить, что он говорил. Мистер Линн приехал со своей лентой к специалистам по паранормальным явлениям, и лента была изучена на студии звукозаписи. Ее прослушивали и с более быстрой скоростью, и замедленно. Брайану показалось, что он мог разобрать слова «заставь меня использовать» в середине длинного предложения. Некоторым кажется, что в начале были слова «я ненавижу тебя». Пленка все еще находится на изучении. Первая мысль, что это неудачная шутка…»

— И вторая мысль тоже… И третья — о том же! — зевнула Светлова, закрывая книжечку. — Разумеется, это была неудачная шутка кого-то из знакомых слишком внушаемого мистера Линна. Или проделка телефонного хулигана — какого-нибудь придурковатого балбеса с плохой наследственностью… Не надо быть «специалистом по паранормальным явлениям» и вообще — семи пядей во лбу, чтобы это сообразить.

Тем не менее Светлова бессознательно взглянула на свой автоответчик…

Красная точка на нем помигивала.

Немного волнуясь, Светлова нажала клавишу.

Сначала на пленке раздалось сухое — старческое! — покашливание. А потом странный шелест. Это был голос. Голос, пробормотавший несколько неразборчивых фраз, какую-то абракадабру.

«Надо было слышать это, чтобы почувствовать весь ужас…» — вспомнила Аня фразу из книжки.

Да что там притворяться…

У Светловой даже кончики пальцев вдруг похолодели от этого самого ужаса!

Превозмогая страх, Светлова прокрутила пленку еще раз — и ей теперь ясно почудились слова: «я ненавижу тебя».

Неужели? Ну, начиталась!

Так… спокойно!

Она выпила валерьянки и постаралась взять себя в руки.

Да, может, на то и расчет? На страх и «несовместимое с дальнейшей жизнедеятельностью изумление»?

И, надо признать, этот расчет в какой-то степени уже оправдывает себя…

Светлана Дмитриевна в своей пустынной квартире на Якиманке уже на транквилизаторы подсела… Пьет успокоительное горстями. Заснуть не может больше без таблеток — все прислушивается: что там в закрытой комнате Роппа происходит? Не хрустнет ли?

И Алена Глинищева совсем расклеилась и выбита из колеи этими видениями. Все-таки давит это на психику изрядно, когда знаешь, что твои прабабушки и прапрадедушки по-крупному влетали в большие неприятности после таких вот видений… А некоторые вообще сразу к похоронам готовиться начинали, как только старик заявлялся. Как Вера Алексеевна Глинищева, когда увидела декабрьской ночью 1892 года, внезапно проснувшись, в углу спальни окутанный белесой дымкой сгорбленный силуэт и услышала это явственное — хруст-хруст… Так на следующее утро сразу пересмотрела завещание! И вовремя. Поскольку к вечеру она уже умерла.

В общем, что хорошего, когда поступают такие вот потусторонние предупреждения: мол, все, готовься к худшему… Конец вам, Глинищевы… Уж точно после этого спать спокойно не будешь… Вот Алена и не спит. По ее же собственному признанию — даже снотворное ей не помогает. Извелась уже вся, зеленая от страха стала, бледная и несчастная.

Да и Светлова, если честно, похвастаться особой стойкостью не может…

Только одна Генриетта совершенно спокойна. Решительна и энергична. Вполне здорова. Цветет и пахнет… Несмотря на то что вроде главная «страдающая» в этом деле — и все ей должны помогать…

Генриетта.

«А что, если… — Светлова задумчиво взяла в руки книжку. — А что, если Генриетта?»

Самое ужасное в сыщицкой профессии, что подозревать следует всех. Абсолютно всех. Никто не может быть исключением из правила.

Зачем Генриетта дала ей эту книжку? И вся эта беседа о «вечном старике» — для чего? Не было ли это примитивной психологической обработкой? Которой, кстати сказать, Светлова вполне поддалась. Надо это признать. Вон как сердце колотится и руки дрожат.

Может быть, рыжая только разыгрывает из себя дурочку? А сама между тем внушает, и довольно искусно, определенные мысли и настроение?

Но выгода ей какая?

А такая… Хочет затянуть Анюту поглубже. Завязать по уши, чтобы Светлова не вышла из игры. Обставить все так, что как бы дело уж не в Ладушкине, а в том, что ей, Светловой, самой угрожает опасность. И, стало быть, Аня не должна останавливаться, пока не распутает дело до конца.

Ах ты, рыжая…

А что дура, так это, значит, прикидывается? Прикидывается…

Вот ведь как все у нее получилось складно с этим менеджером! Везет дуракам?! А что, если это не везение, а ум и расчет? Которые Светлова попросту недооценила. Потому что высокомерие — самый плохой советчик в делах.

Генриетта в курсе всех ее контактов: и с Аленой, и с Риной Васильевной…

Она вполне могла использовать миф Глинищевых в своих целях…

Как говорится, все рыжая знает: «адреса, явки»…

Могла, вполне могла устроить «игру в старика».

Подсунула книжку соответствующую, теперь звонит — на автоответчик что-то шепчет жутким шепотом.

А может, это все правда? Ну, что «я тебя ненавижу»? И рыжая всегда Аню ненавидела? Ну, неважно по какой причине… Может, Ладушкина приревновала — и теперь мстит?

Так бывает: кто-нибудь кого-нибудь ненароком обидит и годами не догадывается о ненависти, которую посеял. И однажды эта ненависть прорывается.

Подсунула книжку, на автоответчик шепчет… Устроила маскарад на лестнице…

Впрочем, насчет старика на лестнице — это уж Светлова слишком. Нетушки! Старик на лестнице был по-жуткому настоящий. Тут ошибиться Аня не могла.

Хотя и проверить это тогда не мешало бы…

Раньше бы Анна и раздумывать не стала — случись такая ситуация, как тогда на лестнице, когда ее этот старик так напугал… Догнала бы видение — и «вошла в контакт», поговорила как следует. Мало бы не показалось, кем бы он ни был.

Непростительным ведь было то, что она не поднялась тогда этажом выше, чтобы выяснить все-таки, что сие означает.

А объяснение, отчего Анна этого не сделала, было простым и унизительным.

Испугалась.

У нее так заколотилось тогда сердце…

Да, не та теперь Светлова… не та! По лестницам больше не бегает…

И сердце колотится, чуть что не так, быстро-быстро… За двоих, наверное, старается. Вот в чем дело.

* * *

Светлова встретилась с Ликой Дементьевой, как и в прошлый раз, в Камергерском, за чашкой кофе.

— Ну вот… пожалуйста… — Лика полистала свой блокнот. — Да, действительно… С пятого по восьмое. Мюнхен.

Светлова глянула в календарик:

— Уик-энд? Он отдохнуть хотел, развеяться?

— Нет, представьте… По делам.

— Лика, стало быть, это были очень важные дела? Судя по тому, что на них потрачен уик-энд?

— Да не то чтобы важные… Скорей даже не очень важные. Но он почему-то торопился с этой поездкой.

— Вот как? И вы знаете, с какой целью было предпринято это путешествие?

Лика задумалась…

А Светлова помешивала ложечкой чай — она уже давно отказалась из-за ребенка от кофе — и терпеливо ждала.

Ее ужасно интересовал теперь этот Мюнхен!

В самом деле, это была последняя поездка Федора Хованского. Последняя виза в его заграничном паспорте. Через несколько дней после возвращения его отравили. Разумеется, это путешествие могло не иметь никакого отношения к его смерти… Но все, что непосредственно предшествует трагедии, вызывает неизбежное подозрение, потому, вполне вероятно, может иметь отношении к гибели.

Заслуживало внимания также и то, что поездка была предпринята Хованским в довольно напряженное для него время — просто втиснута между другими, несомненно, очень важными для него делами. Можно предположить, что вырваться на эти несколько дней из Москвы Хованскому было очень непросто… И тем не менее он это сделал. Почему?

— Вот! — Лика пролистала еще раз блокнот. — Нашла! Вспомнила!

Давно уж Светлова так не радовалась. Оказалось, что цель поездки Хованского в Мюнхен отнюдь не секрет! Поскольку именно Лика, как секретарь, созванивалась в Мюнхене с некой госпожой Витенгоф, обговаривая Время и место их с депутатом Хованским встречи.

«Итак, цель поездки — встреча с некой госпожой Витенгоф…» — удовлетворенно думала Светлова, слушая листающую блокнот секретаршу.

— Но о чем они, Лика дорогая, говорили? Что на этой встрече обсуждали?

— Да он что-то объяснял… — Лика пожала плечами. — Но я, честно говоря, не помню. Знаете, столько всего приходится держать в голове, не работа, а сумасшедший дом… Помню только, что это не имело отношения к его работе в Думе. Иначе я бы запомнила, записала, сделала какие-то пометки. По-моему, это была какая-то чепуха… Да, да, я так, кажется, и подумала тогда: «Чепуха какая-то!» Да, я еще подумала, как он с такой старухой будет общаться, наверное, она уже в полном маразме?

— Она что же, очень старая, эта госпожа Витенгоф?

— Очень! — ответила убежденно Лика. — Да-да, я вспомнила, почему он так торопился с этой поездкой. Он сказал: «Надо, Ликочка, мне со временем поджаться как следует, чтобы успеть на этот уик-энд в Мюнхен. Потом мне, позже, уже не вырваться, а старуха такая древняя — того гляди помрет».

* * *

— Что ж такого, мамочка, что сердце колотится по пустякам… — Доктор внимательно посмотрела Светловой в лицо. (В консультации всех женщин почему-то называли «мамочками».) — Ничего удивительного. Ваша психика сейчас в очень уязвимом состоянии. И пустяков в вашем интересном положении не бывает. — Докторша еще раз внимательно заглянула Светловой в глаза. — Могут, могут вполне появиться всякие настроения… Иногда такое взбредет мамочкам в голову — просто диву даешься! Это ведь вам не прогулка, дорогая.

— Да я уж поняла, — вздохнула Светлова.

— Ничего вы еще не поняли. Увы, беременность — это, в ветхозаветной-то трактовке, — есть болезнь, наказание! Ну и с точки зрения медицины: испытание на прочность для всего организма. А если у вас сейчас еще и помимо этого какие-то жизненные неприятности, то вполне понятно, знаете ли, такое ваше неустойчивое эмоциональное состояние…

«Хорошо хоть это понятно…» Светлова слушала монотонный докторский голос и успокаивалась.

— Самое сложное в жизни женщины, — продолжала врач, — это то, что всякого рода жизненные испытания обрушиваются, как назло, «не вовремя», нисколько не учитывая ее физиологическое состояние.

— Да уж… «Не вовремя» — это точно! — согласилась Светлова. — А мне еще тут путешествие предстоит… на самолете.

— Да вы что, дорогая моя?! Самолет ни в коем случае!

— Но… я быстро… денька на три… туда — обратно.

— Денька на три… туда — обратно?! Да вы просто, мамочка, рехнулись! — Врачиха теперь смотрела на Светлову враждебно, как на личного врага. — Перелет — это стресс! Очень серьезный, заметьте, даже для здорового организма стресс. А если через три дня вы летите обратно — это двойной удар. А для него — это вообще катастрофа. — Пожилая женщина-врач скосила глаза на Анин животик.

— Но…

— Никаких «но» просто не может быть. Период полной акклиматизации для взрослого человека семь дней, для ребенка двадцать четыре дня. До двух лет детям вообще лучше никуда не ездить, а потом, после двух, — не меньше чем на месяц. А вы что удумали?! Два перелета за несколько суток! Вы представляете, какая жестокая у вас будет реакклиматизация? Это же двойной удар, двойной стресс.

— Но это же недалеко… — робко засопротивлялась Светлова. — Это не Африка, не Австралия, не горы, в конце концов! Там почти такая же погода, климат…

— Акклиматизация — это не только приспособление организма к другому климату. Прежде всего это адаптация в условиях иного магнитного поля. Акклиматизация — это всегда стресс.

Глаза пожилой женщины, потрясенной невежеством и непросвещенностью пациентки, пылали таким праведным миссионерским гневом, что, если бы на стене ее кабинета вдруг обнаружился лозунг — огненные буквы что-то вроде «Акклиматизация — вечное мировое зло», Светлова бы уже почти не удивилась.

— Ни в коем случае, — жестко повторила врач.

— Да? — растерянно переспросила Светлова.

— Да! — отрезала врачиха и, чуть сжалившись над совершенно уничтоженной Светловой, добавила: — Поезжайте поездом, если так уж необходимо.

При этом весь ее вид выражал полное неодобрение. Ну какая такая может быть необходимость у «мамочки» куда-то там ехать, тем более лететь?! Сидела бы себе за печкой, чепчики вышивала… Как и полагается приличной женщине на сносях.

Аня вздохнула. Увы, была, была такая необходимость! Конечно, она бы вышивала чепчики… Но как их вышивать, если Ладушкин пропадает за просто так?!

Письмишки, которые Гоша посылал Светловой из Центра культуры имени Жоржа Помпиду, предоставляющего бесплатно компьютеры и Интернет всем, кто в них нуждался, не оставляли сомнений: Ладушкин, если не найдется для него законная возможность вернуться домой, удумал такое… Мало не покажется! Эта переписка «имени Жоржа Помпиду» наводила Светлову на самые мрачные предположения относительно дальнейшей судьбы Егора и заставляла торопиться.

Совсем, кажется, скисший от неудач «доберман-пинчер» Ладушкин, судя по интонациям его писем, походил теперь более на сбитого с ног внезапной чумкой больного пса.

Так, в одном из письмишек Гоша обмолвился, что у него заканчивается паспорт… И, стало быть, можно было предположить, что свои кардинальные задумки Гоша приуготовил на конец этого оставшегося у него отрезка времени.

И Светлова купила билет в Мюнхен.

До отлета у нее оставалось еще три дня.

Итак, то, что посоветовал капитан относительно Мюнхена, она выполняет.

Оставалась еще пара пунктиков. Если исходить из мудрых наставлений капитана… Глинищевы и Уфимцев.

Глава 16

Аня увидела ее издалека.

Глинищева сидела на скамейке у подъезда, покачивая детскую коляску, как это делают десятки других таких же молодых женщин в этом спальном районе, сидящие точно так же, у таких же подъездов.

Светлова подошла поближе и остановилась незамеченная.

Близоруко склонившись над книгой, Алена Глинищева читала вслух.

Это вовсе не было сказкой про Красную Шапочку или детскими стихами про Таню, которая громко плачет, уронив в речку мячик…

Алена читала вдохновенно, насколько ей позволял ее глухой монотонный, еще при первом знакомстве так настороживший Светлову довольно невыразительный голос:

— «Морганатический брак, как и брак обычный, считается действительным во всех отношениях, — читала молодая женщина, — но сопровождается определенными ограничениями для одного из супругов. В таком браке дети не имеют династических прав, не пользуются ни титулом, ни гербом родителя и по сути начинают новый род и получают новую фамилию».

Девочка, дочка Алены, сидя в прогулочной коляске, несмотря на свой почти трехлетний возраст и разумную, показавшуюся прежде Светловой почти взрослой, речь, на сей раз сосала пустышку — у некоторых детей эта привычка сохраняется очень долго — и, видимо, почти убаюканная монотонным голосом матери, засыпала…

— «Фамилии светлейшей княгини Лович, светлейших князей Юрьевских, князей Палей обязаны своим появлением строгим правилам, регламентирующим браки членов императорской фамилии. Когда великий князь Михаил Михайлович женился на внучке Пушкина, графине Софье Николаевне Меренберг, дочери графини Натальи Александровны Пушкиной-Дубельт-Меренберг и принца Николая-Вильгельма Нассауского, император Александр Третий, двоюродный брат Михаила Михайловича, не признал этого брака, считая его недействительным…»

Монотонный бесстрастный голос Алены чуть дрогнул.

— «Супруги, — продолжала она, — навсегда остались в Англии, где Софья Николаевна для себя и детей получила от королевы Великобритании титул графини де Торби. От этого брака родилось трое детей, Анастасия, Надежда, Павел…»

Голова засыпающей девочки в туго завязанной розовой шапочке — так туго, что щеки у нее свешивались, как у хомяка, — склонялась все ниже, пока не опустилась так низко, что пустышка выпала изо рта…

Трудно было предположить, будто что-то из услышанного проникает в сознание малютки. Она заволновалась, только потеряв пустышку.

Но ее мать этого не замечала. Она читала увлеченно… Все эти вереницы двойных и тройных имен, видимо, завораживали ее, как сладкая, неземная музыка.

Эти имена явно не были для нее пустым звуком — это был ее мир. А беда графини Торби, которой было отказано в признании брака, явно воспринималась острее и ближе, чем развод соседки по лестничной площадке, которую бросил муж.

Между тем девочка в туго завязанной розовой шапочке, потеряв пустышку, хотела было захныкать… Но успокоилась, самостоятельно найдя выход из создавшегося трудного положения. Столь же энергично малютка принялась вместо пустышки сосать свой толстый пальчик.

— «В одна тысяча девятьсот тридцать пятом году великий князь Кирилл Владимирович, провозглашенный в 1924 году Кириллом Первым, установил новые правила для вступления в морганатические браки для членов дома Романовых. — Ее мама, ничего не замечая вокруг себя, все продолжала читать ей вслух. — В этих правилах говорилось, что жены и дети с нисходящим потомством членов императорского дома при неравнородных, но законных браках получают титул и фамилию князей Романовских с добавлением к ним и девичьей фамилии жены означенного члена императорского дома с титулованием жены и старшего в сем роде Светлостью».

— Здравствуйте… — осторожно, как с лунатиком, чтобы не вспугнуть, поздоровалась Светлова с увлеченной чтением Аленой.

— А, это вы! — Глинищева удивленно подняла голову.

— Да… вот снова к вам.

— Я рада.

— Ну, как ваши дела?

— Спасибо… Знаете, все в порядке. «Старик» больше не появлялся. Наверное, мне все-таки тогда померещилось.

— Наверное…

— Зайдете в гости, Генриетта?

Аня с удовлетворением отметила, что «не расшифровалась» и Алена по-прежнему числит ее супругой Ладушкина.

— С удовольствием. У меня-то как раз все очень плохо. Прямо не знаю, как дальше жить! Представляете? Муж — в розыске. Следствие по-прежнему считает его главным подозреваемым. А я — как видите… — Аня кивнула на свой животик. — Время не ждет.

— Ну, идемте к нам… Поболтаем.

Они поднялись наверх, в квартиру Глинищевых, и с шумом заполнили сразу до отказу тесный неудобный коридорчик.

— Ну, давай распаковываться! — принялась Глинищева за ребенка.

И начались хлопоты, которые Светлова невольно уже примеривала на себя. Что такое «в нашем-то климате» — в такой вот ужасной квартирке! — собраться на прогулку с маленьким ребенком и вернуться? Все вот это — крошечные носочки, варежки, шапочки, рейтузики — надеть, пыхтя и стоя практически на коленях, а потом еще и снять?!

А Светлова-то всегда думала, что это с собакой гулять сложно — лапы потом надо мыть!

— Мам, а ты тете Генриетте расскажи про нас, про Глинищевых! — заканючила девочка, болтая ногой в полустянутом башмачке.

— Не балуйся… — остановила ее строго Алена. — Веди себя красиво!

— Ну расскажи!

— Право, милая моя девочка, не знаю, стоит ли тете Генриетте — «про Глинищевых»? Кого волнует история чужой семьи?

— Ну мам!

— Знаете, это у нее просто любимая сказка, — виновато оглянулась Алена на Светлову, — сказка «про Глинищевых»! Конфетами не корми, а расскажи «про нас, про Глинищевых»!

— Да? Ну, это же замечательно… А то все мы — Иваны, не помнящие родства, увы…

— Деточка, тете Генриетте про Глинищевых — не интересно!

— Нет, интересно!

— Не спорь со взрослыми — это некрасиво. Воспитанные девочки так себя не ведут.

— Нет, интересно, нет, красиво! — заклинило ребенка на одной теме…

— Интересно, интересно! — поддержала девочку Светлова.

— Расскажи, расскажи про Глинищевых! Ты же всем всегда рассказываешь! — «выдал» маму ребенок.

— Ну что ж… Если вы все так настаиваете!

Глинищева с видимым удовольствием прошла в комнату и достала из шкафа черную лаковую шкатулку.

У нее был вид человека, которого гости упрашивают спеть или почитать стихи, а он все отказывается, но при этом страстно желает лишь одного — чтобы его уговорили!

— Присаживайтесь…

Алена усадила всех вокруг стола.

Ребенок сразу подпер кулачками и заранее — в предвкушении! — приоткрыл рот.

— Ну вот… Вот это нашего папы Алеши прабабушка и прадедушка… Татьяна Аркадьевна Глинищева и Алексей Дмитриевич Глинищев! — Алена достала из шкатулки очень старый фотоснимок.

— О! — восхитилась Светлова. — Какая красивая пара!

— Знаете, он ведь был морским офицером. Голубая кровь…

— Да-да, это заметно… — вежливо поддакнула Аня. — Я понимаю. Голубая кровь, белая кость… Просто бросается в глаза.

— Правда?! — почему-то обрадовалась Алена.

— Клянусь.

— Понимаете, эта фотография сделана в пору их медового месяца.

— Я почему-то так и подумала.

— Да! Они здесь очень счастливы и очень влюблены. Трудно не заметить счастье даже на таком старом снимке… А в общем-то, они пробыли вместе очень недолго.

— Вот как?

— Эта фотография сделана весной семнадцатого.

— Ах вот что!

— Представьте, да… Летом восемнадцатого года они были вместе в последний раз. Алексей Дмитриевич отвез молодую жену в свое имение Спасово… Имение, конечно, было уже основательно разграблено к тому времени. Но дом еще уцелел.

— Вот этот дом, который у вас в рамочке на стене?

— Именно он. А вот это… Алешина прабабушка, Татьяна Аркадьевна, хранила всю жизнь. И передала своему сыну. — Алена покопалась в шкатулке. — Это орден! Орден Святого Владимира четвертой степени с мечами и бантом.

— Ну надо же! — опять восхитилась Светлова. — Такое только в музее можно увидеть, да?

— Да. Не хочется быть нескромной, — польщенно усмехнулась Алена, — но вы правы. А вот этот лоскут пожелтевших кружев она тоже хранила всю жизнь…

В дверь позвонили.

— Извините… Это муж с работы.

Она открыла дверь, и в крошечной типовой квартирке появился нынешний носитель голубой крови, ее супруг Алексей Глинищев.

Завертелся ежевечерний круговорот жизни — с переодеванием в тапочки, ужином, краткими перепалками…

Светлова терпеливо ждала и наблюдала.

— Алеша, ты кашу будешь?

— А что — у нас есть варианты?

— Нет.

— Тогда буду.

— С молоком?

— С молоком.

Светлова понимала, что приличному человеку давно пора попрощаться, но что-то удерживало ее. И она извиняла свое невежливое поведение тем, что уходить, не дав хозяйке закончить то, что та явно хотела рассказать, еще невежливее.

Наконец все опять собрались за столом, и Алена продолжила свой рассказ:

— Видите ли, сам Алексей Дмитриевич Глинищев пробыл тем летом восемнадцатого года в Спасове недолго. Это, если помните, было время, когда формировалось Белое движение и все мужчины уходили на юг России. — Алена мельком взглянула на Аню.

— Нет, не помню… — с сожалением призналась Светлова, плохо знавшая историю.

— Так вот… В Спасово Алексей Дмитриевич Глинищев, увы, больше не вернулся.

— Неужели нет?

— Он умер в Севастополе, в госпитале, незадолго до того, как белые покинули полуостров Крым навсегда. Перед смертью он вспоминал с великой нежностью свою юную жену Татьяну Аркадьевну.

— Ты-то это откуда знаешь? — Нынешний Алексей Глинищев, хлебавший в это время рядом за столом кашу с молоком, оторвался от этого увлекательного занятия и удивленно взглянул жену.

— Представь, знаю. Ты просто совсем не интересуешься историей своего рода. А я интересуюсь.

— Фу-ты ну-ты! — усмехнулся Глинищев.

— Да! И не иронизируй! Ты, Алексис, апатичен и непростительно равнодушен. Доедай лучше кашу и не мешай нам с Генриеттой разговаривать.

Аня каждый раз чуть не вздрагивала, когда Алена называла ее этим именем. Ох, нет, не профессиональный она все-таки сыскарь — слишком расслабляется. Когда что-нибудь интересное, она слишком увлекается разговором — и забывает свою собственную легенду.

— Ой-ой-ой… — Алексей Глинищев снова усмехнулся. — Какие нежности при нашей бедности…

— Да, представь!

— Видите ли, Генриетта, — Алена демонстративно повернулась к своей собеседнице и как бы отвернулась от мужа, — Алеша у нас некоторых важных вещей до конца не понимает. Он, видите ли, у нас несколько рыхловат и апатичен — все-таки кровь Глинищевых подпортили в последние десятилетия браки с советскими кухарками.

— Ой-ой-ой! — откровенно возмутилась хлебавшая кашу «белая кость и голубая кровь».

Кажется, «Алексиса» всерьез обидели слова «рыхловат и апатичен».

— Уже забыла, аристократка Глинищева, как вскакивала в пять утра по будильнику? И каждый день в свое Самыкино на электричке трюхала, когда мы с тобой только познакомились? Ради надбавки в пару сотен «за вредность на производстве»? — усмехнулся язвительно явно задетый за живое Аленин муж.

— Так вот… — продолжила Алена свой рассказ, не обращая внимания на наскоки мужа. — Юный морской офицер Глинищев умер в севастопольском госпитале. Но его супруга Татьяна Аркадьевна уже ждала ребенка. — Алена покосилась на Анин животик. — Вы меня понимаете?

— Понимаю, — вздохнула Светлова.

— А я не понимаю! — заканючил ребенок. — Где она его ждала, этого ребенка?

— Тебе еще рано это знать! — сделала строгое замечание Алена. — И не разговаривай со взрослыми таким тоном. Это некрасиво.

— Заладила… — саркастически усмехнулся папа Глинищев. — Знаток хорошего тона.

— Ну и ладно, ну и я обиделась, — надулся ребенок.

«Кажется, они сейчас все переругаются!» — подумала про себя Светлова.

— Так вот, у Татьяны Аркадьевны родился сын, — продолжала тем временем, не обращая внимания на «бунт» и сохраняя царственное спокойствие, Алена. — Это и есть дедушка моего мужа Алексея. И тоже Алексей. Этот Алексей погиб во время Отечественной войны, как и почти все его ровесники двадцатого года рождения.

— Понятно… — Светлова тайком вздохнула: ох уж эти семейные саги и запутанные, как в мексиканских сериалах, родственные линии…

— Но у него тоже остался сын. Сын Аркадий. Его отец, видите ли, успел жениться перед самой войной. Ранние браки вообще характерны для Глинищевых.

Теперь Алена покосилась на хлебавшего кашу мужа.

— Правда, Аркадий Алексеевич, папа моего мужа, нарушил эту традицию Глинищевых и женился довольно поздно, — саркастически усмехнулась она. — Мой муж поздний ребенок. Возможно, этим и объясняется его инфантильность и…

При этих словах Алексей Глинищев отвел глаза от тарелки с кашей и снова взглянул на жену, да так, что Алена запнулась на полуслове и не стала отчего-то заканчивать начатую фразу.

— А умер мой свекор совсем недавно — в прошлом году, — снова вернулась она к основной нити своего повествования.

— Сочувствую… — заметила Аня.

— Ну вот… Такова вкратце история нашего рода, так сказать, в советский период. Некоторые краткие фрагменты наших семейных хроник. А уж если повествовать начиная «от Гедиминаса» — так и вечера для рассказа не хватит! Ведь наша генеалогия внесена в «Бархатную книгу».

— Да что вы! — восхитилась Светлова. — А что это такое?

— О, это предмет особой гордости для дворянских родов! Видите ли, еще в семнадцатом веке по приказу царя Федора Алексеевича генеалогии нашей аристократии описывались, проверялись и регистрировались в Разрядном приказе. И на основании всего этого было составлено описание. Позже, столетие спустя, Новиков издал все под названием «Бархатная книга».

— Как интересно…

— Ах, милая моя Генриетта, — вздохнула немного манерно Глинищева, явно польщенная восхищением собеседницы. — Знаете ли вы, что такое потерянный рай? Это Спасово, имение Глинищевых! Такое, каким его запомнила наша Татьяна Аркадьевна и каким оно представало в ее рассказах, больше похожих на сказку… Сказку, которую она бесконечно рассказывала сначала сыну, потом внуку. А впрочем, я, кажется, уже об этом вам говорила.

Алена стала бережно складывать в шкатулку свои «экспонаты», задержав восхищенно на ладони кружевной лоскут:

— Какая работа! Правда чудо? Помните романс «Калитка»? «Кружева на головку надень…» Вот она, божественная музыка правильного чистого русского языка! Именно «надень», а не это плебейское малограмотное «одень», как пропели бы сейчас…

— Да?

— Ну конечно! — Алена снисходительно усмехнулась. — Поглядите на Алешину «прапрапра», владелицу Спасоглинищева. Это дагерротип знаете какого года. Ого-го! Здесь у нее как раз на головке — кружева. Может быть, как раз эти самые? Как вы думаете? — Алена опять залюбовалась своим лоскутком. — А сколько достоинства в позе этой женщины, самоуважения, сколько ясности во взоре! Не правда ли?

— Да-да, разумеется! — согласно кивнула Светлова и подумала про себя, что надо, конечно, быть «истинной Глинищевой», чтобы находить в этой пожухшей, залежавшейся тряпочке какое-то невыразимое словами очарование.

— Ты доел гречневую кашу? — с пристрастием поинтересовалась Алена у мужа и, взяв из его рук газету, проинструктировала: — А теперь пей чай!

В общем, Ане показалось, что ее отношение к мужу было даже более чем материнским… Она обходилась с этим «никчемным существом» — именно это слово она ведь, кажется, хотела произнести, характеризуя своего «позднего ребенка»? — бережно и трепетно. Так, как обращаются с фамильной реликвией, достоянием рода. Кружевным лоскутом с головки владелицы Спасова, например… Она мужа явно ценила, гордилась, сметала с него пылинки и поддерживала в надлежащем состоянии. Так обращаются с фамильным достоянием.

Меньше всего это напоминало любовь.

А он? Вот вопрос… Светлова задумалась, наблюдая за Алексеем Глинищевым.

«Тюфяк», «инфантильный», «апатичен», «ты доел кашу?..».

Но, однако… Как он сверкнул глазами, когда бросил ей это презрительное «аристократка Глинищева»! Сколько скрытого высокомерия обнаружила эта вдруг прорвавшаяся язвительность!

Собственно, ведь что получается? Если кто из них двоих и аристократ, так это как раз он…

Может, его «ватность» и мягкость — напускные? А в душе бушуют страсти?

Во всяком случае, гордиться голубой кровью и белой костью должен-то как раз он.

Однако… Укорять жену плебейским происхождением? Фи! Как сказала бы Алена Глинищева, «это некрасиво».

«Право же, как это некрасиво, Алексис! — усмехнулась про себя Светлова. — Ведь все люди — братья. Правда, верится в это с большим трудом. И, чем дальше живешь, тем меньше верится».

— Ну что ж, мне пора! — стала прощаться Светлова. — Пора, увы, возвращаться к свои заботам. Как у вас славно, уютно, по-домашнему…

— Что же вы теперь будете делать? — Алексей и Алена Глинищевы вышли ее провожать в тесный коридорчик.

— Прямо не знаю. Что делать — не знаю! Милиция ну совершенно ничего не хочет делать, чтобы реабилитировать моего Гошу… Совсем товарищи мышей не ловят. Им его лишь бы засадить. Так что приходится самой крутиться. Вот если только… — Анна, запнувшись, замолчала.

— Да, Генриетта?

— Понимаете, одна надежда на пленку. Все говорят, что у покойной, — Аня воздела очи, — Инары Оскаровны Хованской была пленка. Будто бы в квартире этого депутата была установлена видеокамера. И все, кто был там в тот вечер, на нее засняты. И тут мне, представьте — ну, за деньги, конечно! — кое-кто обещает ее разыскать! Вот уж если я ее разыщу…

— Да? Что же тогда?

— Ну, что говорить заранее… Сначала надо ее получить!

— Да, да… вы наверняка правы…

— Ну до свидания! Как я у вас отдохнула… Душой отдохнула. Так уютно, так у вас по-домашнему. Спасибо огромное.

— Не за что… Ну что вы! До свидания.

Дверь захлопнулась.

Светлова специально задержалась на лестнице.

Ну что, где «шелк-щелк»?

Старика не было.

«Кстати… Разве белые покинули полуостров Крым в двадцатом?» — отчего-то всю дорогу до дома вертелось в голове у плохо знавшей историю Анюты.

* * *

В очередной раз поднявшись на пятый этаж дома в Волковом переулке, где располагалась квартира Родиона Уфимцева, Светлова обнаружила, что она не единственная, кто его разыскивает. Прямо у двери Уфимцева она неожиданно столкнулась с молодым человеком в кашемировом пальтишке, усердно жмущим на кнопку звонка.

— Нет? — поинтересовалась Светлова.

— Нет, — вздохнул молодой человек.

— И не появлялся?

— И не появлялся.

— Что-то давно уже его нет…

— Не то слово… Согласен — слишком. Надо все-таки меру знать!

— А вы не знаете, где он может быть?

— В общем-то, догадываюсь…

— А меня не могли бы просветить?

— Чего тут просвещать-то… Ехать надо. Что-то увлекся Родион чрезмерно. Чересчур.

— А меня не возьмете с собой? — попросила Светлова.

— А вы кто? — Молодой человек наконец удостоил Светлову более внимательным взглядом. — Герлфрэнд, что ли, очередная?

Светлова предпочла не комментировать это утверждение.

— Хотя, конечно, уже явно не герл… — непочтительно заметил юноша, критически оглядывая Светлову.

Светлова и теперь не торопилась разуверять молодого человека, надеясь, что ее репутация и это выдержит: герлфрэнд так герлфрэнд… Где наша не пропадала!

— Не думаю, что он будет вам рад! Хотя… — Молодой человек на мгновение задумался. — Может, оно и к лучшему…

— Конечно, к лучшему, — нахально поддакнула Светлова.

— Ну, хорошо… Поехали!

— Может, оно и правда к лучшему… — рассуждал молодой человек, выруливая на Носовихинское шоссе. — Возможно, ваш светлый образ и поможет его вывести…

— Вывести?

— Ну да… С ним это случается… Депресняк! Запрется на даче — и ну квасить! Пока чертики не начнут мерещиться. А потом — ничего… Выходит из пике. И снова возвращается к обычной жизни.

— Вот как?

— Видите ли… Просто место там такое.

— Место?

— Ну да! Участок-то хороший… Но ели! Вы бы видели, какие там ели! Уже третий владелец участка спивается.

— Ели? — не поняла Светлова. — В смысле, деревья — ели?

— Ну да. Ели, они ведь, знаете, вампиры. Энергию поглощают. Вытягивают из человека. Не то что сосны, например! Ну и приходится ее компенсировать…

— Кого?

— Ну, энергию эту вытянутую.

— Ах вот что…

— Ну а как в нашем климате ее компенсируешь? Один только верный способ. Стопочку, рюмочку… одну-другую. И увлекается человек. Я уже Родиону говорил: поменяй ты эту дачу! На аналогичную, но по другой дороге, и чтобы — сосны! Вон Филимонов живет постоянно на даче — и ничего… Хотя, казалось бы, весь участок в огурцах.

— А при чем тут огурцы?

— Ну как же! Закуска. Огурцы — это такая отличная закуска… А нет тем не менее никаких запоев у Филимонова. А почему?

— Потому, что сосны? — догадалась Светлова.

— Именно. Потому, что сосны!

Светлова, и не подозревавшая прежде, какие опасности подстерегают человека при выборе дачного участка, озадаченно промолчала аж до самой дачи Родиона Уфимцева.

Что-то в них и правда было, в этих елях…

Светловой даже стало как-то не по себе, когда они вступили под своды этих тяжелых еловых лапищ, вошли, как в пещеру, в их ватную тишину и тяжелый полумрак… И это посреди солнечного дня!

Действительно ли эти деревья промышляли вампиризмом?

Ане это было пока неведомо. Но что правда, то правда: жизнерадостности под их сумрачными тяжкими кронами явно не прибавлялось. Отчего-то хотелось говорить шепотом. И даже и правда… того… Захотелось вдруг — рюмочку-другую!

— Вот те раз… — поразилась Светлова такому удивительному эффекту пребывания на даче и воздействия безобидной, казалось бы, флоры.

— Ну? — сразу уловил ее настроение молодой человек. — Я же вам говорил! Заклятое место!

Дверь на веранду была не закрыта, и за длинным столом, живописно заваленным яблоками и уставленным оплетенными бутылями, они сразу увидели хозяина.

— Родион! — бросился к другу молодой человек в кашемировом пальтишке. — Тебе плохо?!

Светлова — следом…

— О! На ловца и зверь!

Бизнесмен, предприниматель и просто приятный человек Родион Уфимцев очень ловко — для человека, пребывающего в пике вторую неделю! — наклонил шестилитровую бутыль «Шардоне» и — фантастика, — не уронив ни капли, нацедил стаканчик.

— Угощайтесь!

— Родя, тебе плохо?! — взволнованно интересовался молодой человек, так и не снявший кашемировое пальтишко — на веранде было прохладно.

— Нисколько, — внятно, ясным голосом разуверил его Уфимцев. — Мне, ребята, хорошо. Мне здесь о-очень хорошо!

— А вот нам без вас было плохо! — начала, чтобы не терять попусту время, свою партию Аня.

— А, это ты! Как славно, что ты приехала, девочка моя! — размягченно поприветствовал Светлову Родион Уфимцев, явно с кем-то перепутав. Что при его времяпрепровождении было, конечно, не так уж и удивительно. — Приехала, значит… Как я рад.

В общем, он был, кажется, явно к Светловой расположен.

— Родион! Что ты делал в квартире депутата Хованского двенадцатого сентября сего года? — коварно поспешила воспользоваться случаем и этим расположением Светлова.

Уфимцев напоминал ей сейчас человека, разговаривающего во сне. Если встрять в его монолог, то — так бывает! — монолог может превратиться в диалог, и тогда…

— Какого-какого года, говоришь? — вдруг встрепенулся бизнесмен и предприниматель. — Сего?

— Сего.

Уфимцев пожал плечами:

— А черт его знает!

— Ты что же, не помнишь депутата Хованского?

— Какого-какого депутата? — снова вдруг началось в мозгах Родиона слабое просветление.

— Хованского!

— А, этого…

— Да, этого!

— Нет, не помню! — разочарованно вздохнул бизнесмен. — Не помню!

— Жаль…

— И мне жаль. — Уфимцев пожал плечами: — Хотя это… Может, я того… Бабки ему привез?

— Бабки?

— Ну да… Скорее всего!

— Выпей-ка, Родя, ты кофейку горячего… — предложила Светлова. — Очень горячего!

— А что… это идея, — миролюбиво согласился Уфимцев.

Крепчайший ароматный «карте нуар», кажется, подействовал…

— Да он обещал мне запрос отозвать, этот депутат, — почесал в затылке Уфимцев. — Вот я зачем к нему приезжал двенадцатого!

— Депутатский запрос отозвать обещал?

— Ну, естественно… Какой же еще! Понимаешь, мать, враги-конкуренты накапали ему, чтобы он в налоговую запрос о моей фирме направил, — объяснял, явно стараясь быть доходчивым, предприниматель. — А я об этом вовремя узнал! Ну и умные люди надоумили: дай, мол, этому депутату, сколько следует в таких случаях, — он и отзовет.

— А сколько следует?

— Ну, неважно. Мне — по силам.

— Может, у тебя возникли с депутатом Хованским какие-то расхождения?

— Какие расхождения?! Говорю же, я бабки ему привез. Сколько следует привез! А запрос он уже отозвал. Какие же могут быть расхождения? Мне денег не жалко, если по-хорошему договорились.

И Уфимцев опять наклонил в очередной раз бутыль «Шардоне».

В половине шестого, когда на снегу — не под елями — стало уже так же темно, как и под елями, Светлова обеспокоенно взглянула на часы.

— Ну, что я вам говорил! Заклятое место! — восторженно бормотал молодой человек, привезший Светлову на эту дачу. О нем самом теперь с определенностью можно было сказать только одно: за руль он уже сегодня не сядет.

Светлова потихоньку выбралась из дома и почапала к электричке, шумевшей, по счастью, где-то совсем рядом — совсем недалеко от «заклятого места».

У Ани не было времени выводить «из пике» оставшуюся на даче парочку.

Самое главное она выяснила.

Родиону Уфимцеву действительно надо бы поменять дачный участок! Иначе он попросту сопьется.

А к отравлению Хованского милый бизнесмен Родя вряд ли имел какое-либо отношение. Хотя кто его знает… Ничего никогда нельзя утверждать в таких историях со стопроцентной уверенностью.

На всякий случай Анна все-таки рассказала ему про свои мнимые «ожидания». «Понимаете, Родя… — заметила невзначай, ненароком Светлова. — Будто бы в квартире этого депутата была установлена видеокамера. И все, кто был там в тот вечер, засняты. И тут мне, представьте — ну, за деньги, конечно! — кое-кто обещает ее разыскать! Вот уж если я ее разыщу…»

Все еще остававшееся до ее отъезда время Светлова напряженно ждала.

Если бы это были Глинищевы — они должны бы проявиться, клюнуть на разговор о пленке. Ведь тот, кто отравил Хованских, явно не привык выжидать. Почерк преступника был очень дерзким, решительным… Он убивал без особых раздумий.

Конечно, спрашивается, при чем тут Глинищевы?

Собственно, единственная причина, по которой Анна решилась на этот шаг, попытавшись спровоцировать их упоминанием о пленке, было не слишком замысловатое соображение: Ропп не виноват, значит, кто еще остается? Они. Или Уфимцев.

Почему, зачем, какой мотив, смысл? Это было совсем непонятно.

Но проверить имело смысл даже то, что смысла не имело.

* * *

Три дня, оставшиеся до ее отъезда, пролетели без каких-либо приключений. Никто на Светлову не напал, никто ее не потревожил.

Как Анна и подозревала, смысла действительно не оказалось.

Никто не принес ей отравленного письма и не пытался проникнуть в квартиру, чтобы нанести яд на телефон.

Вот такие вот дела…

Глава 17

В общем, следователь Феоктистов не должен был этого, конечно, делать…

Но этот пенсионер из этого… как его там?.. Дворянского союза был так взволнован… Так обеспокоен тем, что «дело о гибели Федора Федоровича Хованского до сих пор не раскрыто!» и, конечно же, по его глубокому убеждению, «пополнит список самых громких нераскрытых дел нашего времени: дело Листьева, священника Меня…».

В общем, следователь Феоктистов сразу понял, что спокойно перекусить ему в его святое обеденное время не дадут.

Этот словесный поток старого истерика с сипловатым старческим голосом будет литься и литься… пока окончательно не испортит ему аппетит.

Поэтому следователь Феоктистов не удержался от искушения и — чтобы его оставили в покое и дали наконец спокойно съесть его бутерброд с «Докторской» колбасой — бодро отрапортовал активисту Дворянского союза, что «следствие идет к завершению» и что есть конкретный — очень конкретный, вы меня понимаете? — подозреваемый.

И на саркастический вопрос старика: «Кто же это, если не секрет?» — сообщил: «Это, конечно, секрет, но вам… чтобы вы успокоились, сообщу: это некто Ладушкин Георгий Александрович».

Это придало словам Феоктистова нужную убедительность, потому что дедушка, успокоенный тем, что есть конкретный подозреваемый и, стало быть, дело и вправду близится к концу, оставил его в покое.

И следователь Феоктистов смог благополучно доесть свой бутерброд с «Докторской» колбасой, к которой, как ни ругай нынешние времена, а вернулся-таки именно в нынешние времена ее исконный «докторский» вкус… А вот в те времена, когда она стоила «два двадцать», вкус ее более всего напоминал вкус промокашки, хотя у населения, конечно, тогда были идеалы и, напротив, не было насилия на экране…

Обо всем этом и размышлял философски следователь Феоктистов, дожевывая свой бутерброд с «Докторской» колбасой и совсем не подозревая о том, какие последствия может иметь его диалог с активистом Дворянского союза.

* * *

Звонок был странный.

Генриетта подняла трубку, и чей-то сиплый, непонятно даже чей — женщины, мужчины, старика? — голос спросил:

— Это Генриетта?

— Да, я слушаю… — ответила рыжая.

И в ответ услышала гудки.

Трубку бросили.

Генриетта надела синее пальто-дутик… Убрала под капюшон свои буйные рыжие кудри, чтобы волосы не намокли — за окном падал снег! Застегнула на пальто — вжик! — «молнию» до самого носа и взяла в руки пластиковый мешок с мусором.

Такие пальто-дутики в этом сезоне носили все. Их носили даже, говорят, дамы, привыкшие к «от кутюр».

Вот хорошая одежда: хоть тебе «кутюр», хоть мусор выносить… И в пир и в мир… Теплое легкое — нечто среднее между спальным мешком и скафандром, в котором выходят на орбиту, — защищает почти от макушки до пяток!

У Светловой, кстати, подумала Генриетта, было очень похожее… Тоже синее… и такое же длинное.

Генриетта Ане еще сказала, когда его увидела: вот мода — даже непонятно, кто из нас с тобой на сносях! И ты — дутик, и я дутик.

В эту осень все было дутое: шапки, даже такие сумки появились, пальто, куртки, безрукавки — словом, такая мода… В этом теперь не только на лыжах можно было кататься, а хочешь в театр — иди, пожалуйста… Мода вполне допускает.

Мусор Генриетта выносила обычно часов в одиннадцать утра, когда заканчивала убирать квартиру. Мусоропровода у них в доме не было — такой старый дом. Но Ладушкин, который в этом доме родился и вырос, говорил: это хорошо — тараканов не будет.

Ладушкин всему, когда речь шла о его родном доме, находил оправдание. Мусоропровода нет — тараканов не будет, лифт не работает — и не надо; полезно, чтобы быть в форме.

Генриетта забросила пластиковый мешок с мусором в контейнер и направилась обратно к подъезду.

Это был, наверное, первый по-настоящему морозный денек. Неожиданный и ранний — октябрь ведь еще. Но что делать — все смешалось в природе. Осенью — снег, потом зимой — дождь. Такое положение вещей теперь становилось привычным.

Во дворе стояла тишина: взрослые на работе, дети в школе или детском саду. Кругом лежал нетронутый, едва выпавший снежок.

Только к их подъезду тянулась цепочка — так ясно отпечатались! — странных следов. Каких-то, ну правда, очень странных… Огромные — от пары здоровенных башмаков, и рядом еще как бы лишний… Третий. Круглый, как от пятака. Две ноги — и третья.

Не придавая особого значения своим «следопытским» наблюдениям, Генриетта зашла в подъезд.

Захлопнулась с грохотом за ее спиной дверь… Ну и дверь у них все-таки: словно пушка бабахает, возвещая о приходе корабля! А это всего-навсего человек в подъезд вошел. Ох уж эти «условия проживания»! Дверь возвещает, понимаешь, а домофона в подъезде нет. Лучше бы, конечно, наоборот.

Генриетта поднималась к лифту, слушая звук собственных шагов… Вошла в пустой лифт. Хорошо хоть работает… Нажала кнопку с цифрой «четыре». Лифт у них останавливался между четвертым и пятым этажами, и к квартире надо было еще спуститься на один лестничный марш. Ну такой, блин, дом своеобразный.

Генриетта вышла из лифта и направилась было к своей двери.

Неожиданно ее привлек какой-то звук…

Щелк… Щелк-хруст… Это было пощелкивание.

Почти рядом с лифтом, на лестничной площадке, в проеме окна спиной к ней стоял человек…

Старик.

Видавшая виды фетровая шляпа с низко опущенными обвисшими полями — почти колпак… Длинное, до пят, пальто — про такие в книжках пишут «габардиновое», сгорбленная спина, опустившиеся плечи, какие-то ужасные ботинки — в таких ходят только старики. Кажется, что они так и шаркают не из-за возраста, а из-за того, что у них разбитые, спадающие с ног, старые башмаки — как будто найденные на помойке.

Кроме того, старик опирался на палку — массивную черную палку с набалдашником.

«Вот откуда этот круглый след… — подумала Генриетта про следы на снегу. — Две ноги… и еще третья… как в детской считалке».

Повернувшись к старику спиной, Генриетта стала спускаться к своей квартире.

Сделала шаг вниз по ступенькам… Может, все-таки спросить его, подумала Генриетта, что он тут делает? Ведь в их подъезде таких чудных экземпляров нет…

Ждет кого-то?

Не застал дома и приходится старому ждать на лестнице?

Раздумывая над ответом на этот вопрос, Генриетта медленно оглянулась…

Первое, что она увидела, — это глаза. Точнее, прорези на черном страшном лице. И сузившиеся от ярости зрачки — так они обычно суживаются перед броском у хищника…

Генриетта попятилась.

И это мгновение ее спасло… Занесенная над ее головой толстая тяжелая палка с бронзовым массивным набалдашником, не уклонись Генриетта в это решающее мгновение, угодила бы ей точно по черепу.

И если бы не расколола его пополам, как орех, так точно бы проломила…

Удар был сверху вниз. С таким хорошим замахом и столь сокрушительным предметом…

Хуже мог быть только падающий на голову трамвай…

Столь счастливо избежав черепно-мозговой, явно не совместимой с дальнейшей жизнедеятельностью травмы, Генриетта кубарем скатилась по ступенькам вниз.

Рыжая миновала лестничный пролет за воистину рекордное время. В какие-то доли секунды!

И, рухнув на собственную дверь, просто ввалилась — упала в коридор своей квартиры…

Ее дурацкая привычка не запирать дверь, когда она идет выносить мусор, дала ей сейчас возможность выиграть спасительные секунды… В общем, спасла жизнь.

Если бы ей пришлось доставать из кармана ключ — она бы пропала!

Задыхаясь, Генриетта навалилась изнутри на дверь своей квартиры, безуспешно пробуя закрыть ее за собой.

Но обрушивающаяся снаружи — с размаха! — тяжкая, как молот, палка делала эти попытки бесполезными.

Металлическая дверь, казалось, прогибалась и поддавалась под напором сыпавшихся на нее яростных, просто безумных ударов.

Генриетта больше не могла ее удержать…

И если бы не заветная хозяйственная сумка на вешалке рядом с дверью, в которой Генриетта простодушно хранила свой «сорок пятый», неизвестно, чем бы все кончилось…

Ведь человека, более склонного к мистике, чем Генриетта, вообще могло бы парализовать от страха при виде «явившегося» старика!

Только подумать! Черный провал вместо лица… Как будто этот старик не с улицы зашел, а гнил в своем фамильном склепе парочку столетий, прежде чем тут объявиться!

Однако в фамильные привидения Генриетта, потомок немецких лавочников, напрочь лишенная аристократизма, верила ровно до того момента, пока они не начинали вторгаться столь бесцеремонно в ее жизнь и квартиру. И угрожать столь очевидно ее личной безопасности.

Поэтому, нимало не сомневаясь в своей правоте, она споро и решительно вытащила из хозяйственной сумки «сорок пятый» — и просунула его в образовавшуюся щель…

Стрелять ей не понадобилось.

Долбежка в дверь, что интересно, сразу прекратилась.

Привидение… А соображает!

— А ну! — приказала рыжая. — Руки за голову и на пол! Учти, это «сорок пятый»!

Что-что, а дуло «сорок пятого» все-таки производит неизгладимое впечатление!

Когда Генриетта решилась выглянуть наконец из своей квартиры, в подъезде никого не было.

А на ее пороге лежал маленький розовый утенок. Игрушечный. Такие берут в ванну купаться… Дети берут.

Может, у него там, в склепе, и внуки есть?

Для привидения это было, пожалуй, чересчур…

Генриетта подобрала утенка и сунула в карман пальто.

Глава 18

Светлова позвонила в квартиру Витенгоф, как только приехала в Мюнхен.

— Гутен таг! — Ей ответил молодой женский голос.

— Я бы хотела увидеться с Софьей Кирилловной, — сказала Аня по-русски. — Я от Федора Федоровича Хованского.

— Софья Кирилловна? Айн момент!

Последовала пауза.

Светлова, абсолютно не знавшая немецкого, с удовлетворением отметила, что все произнесенные собеседницей немецкие слова были ей пока понятны…

Очевидно, шло короткое совещание.

Затем, перейдя на ломаный, но вполне сносный русский язык, голос сообщил Светловой, что Софья Кирилловна будет занята до семи часов вечера.

— Если вам это удобно, она готова принять вас в девятнадцать часов пятнадцать минут.

— Хорошо. Я непременно буду у вас к этому времени.

— Ви посетите лужайка до семи часов? — полюбопытствовал голос.

— Лужайка? — переспросила Светлова.

— Непременно посетите лужайка! — посоветовал любезный вежливый голос. — Ауфвидерзейн.

И в трубке послышались гудки.

Аня не спеша побрела по просторным и довольно пустынным улицам Мюнхена, придумывая, как скоротать время до семи вечера.

«Занята!»

Чем старушка в девяносто три года может быть занята?! Ей ставят клизму? Или еще какие-нибудь лечебные процедуры в том же духе? Может, она попросту спит? Старики засыпают как дети, с ложкой у рта… Дрыхнет себе… И «занята» — это просто вежливая форма умолчания.

Магазины были все закрыты — все до единого. При том что день был не воскресным и даже не субботним.

Светлова полюбовалась сквозь витринное стекло прекрасной и в вышей степени недорогой и несравнимо разнообразной — по московским меркам — обувью и одеждой и побрела дальше.

Любопытно, что кофейни и ресторанчики большей частью были закрыты… Приветливо распахивали свои объятия только пивные.

— Октоберфест?

Какой-то юный торопливо шагающий индиец догнал Светлову и, произнося то и дело магическое слово «Октоберфест», стал выпытывать дорогу.

Аня пожала плечами.

Индиец посмотрел на нее с изумлением и торопливо устремился дальше.

А Светлова обратила внимание, что немногочисленные прохожие на этой улице двигались все преимущественно в одном и том же направлении… Туда же умчался нетерпеливый индиец. Собственно, туда же брела и Светлова.

Брела, брела и прибрела.

Оказалось, что это и была «лужайка», о которой ей толковали!

По всей видимости, из многих тысяч людей, устремлявшихся в эти дни со всего мира в Мюнхен, Светлова была единственным человеком, который находился в полном неведении относительно того, что там происходит.

«Лужайка»! Ничего себе лужайка… Ни конца ни края.

У Ани закружилась голова от праздника, света, шума…

Вот они, конфетки-бараночки… «Ярмарки краски, разноцветные краски, деревянные качели и резные карусели…»

Качели, правда, были не деревянные, а какие-то наисовременнейшие — голова кружилась только от одного взгляда на то, как все опрокидывается, и кружится, и качается. А вместо бараночек — пряники всех размеров и цветов. И всевозможные сладости, гирлянды засахаренных огромных плодов, наивкуснейшие ароматы…

Гвоздем программы были, конечно, не пряники, а пиво.

Пиво Светловой было нельзя. Но из любопытства к тому, как отмечается этот знаменитый всегерманский праздник пива — Окторберфест, она, конечно же, заглянула в одну из гигантских пивных, которые, в стройном немецком порядке, рядами тянулись с запада на восток и с севера на юг. Именно так, очевидно, следовало ориентироваться на огромном пространстве, именуемом «лужайкой». Ане показалось, что таких пивных на лужайке было штук сто, не меньше.

В общем, вошла Светлова и ахнула…

Гул веселых голосов, море людских голов, звяканье кружек, музыка… Длинные деревянные столы, уставленные пивными кружками, уходили куда-то в необозримую даль… И ни одного свободного местечка!

О, майн готт… Это были тысячи и тысячи пьющих пиво немцев.

Зрелище, безусловно, поражающее воображение.

Самое удивительное, что присутствие в пивной женщины на сносях явно никого не смущало. Более того, женщины с детскими колясками и грудными детьми на этом празднике жизни были столь же обычным явлением, как и широкоплечие бюргеры в коротких, до колен, национальных штанишках и другие им подобные персонажи.

Стаями сновали официанты в белых длинных фартуках. Подносы, перегруженные свиными ножками и шкворчащими колбасками, источали густые сытные ароматы…

Голова у Анюты пошла кругом от этого грандиозного зрелища, и она поспешила выбраться наружу. Вдохнула свежего воздуха и решила тоже пристроиться на этом празднике жизни, чтобы немного подкрепить угасающие силы.

Пристроившись под разноцветной крышей какого-то балаганчика, она заказала себе то, что не противоречило ее диете и положению. И, глядя на своих соседей, уминающих булочки с ядреной селедкой, густо посыпанной репчатым луком, и внутренне ужасаясь тому, что они при этом испытывают, с аппетитом принялась поглощать большой ложкой нечто яблочное, утопающее в густой ванильной подливке.

Немецкая кухня, по Аниному разумению, — это то — если речь не идет, конечно, о свиной ножке и колбасках, — что лучше всего есть большой ложкой! То есть нечто ароматное, горячее, густое, сытное… Необыкновенно «домашнее» и очень вкусное.

А праздник, по всей видимости, только разгорался. Народу все прибывало. Теперь уже люди перемещались по лужайке, задевая друг друга локтями. Темнело, и огни каруселей горели все ярче и веселей, на небе появилась луна, похожая на очень большой нарядный пряник, испеченный специально к Октоберфесту.

Но Светлова больше не могла задерживаться на этом празднике жизни, то бишь на лужайке…

В девятнадцать десять она уже стояла перед высокой дверью подъезда на Хоттерштрассе и нажимала кнопку домофона.

Встретила Аню сама Софья Кирилловна… Шустрая худощавая старушка, передвигавшаяся не на каталке, как можно было ожидать исходя из ее возраста, а довольно энергично и самостоятельно — на своих двоих.

Проводив Аню в просторную, похожую на кабинет комнату, Софья Кирилловна выключила мерцающий на письменном столе компьютер.

— До семи я работаю, — сообщила она Светловой, развеяв ее подозрения о клизмах и старческой немощности.

— Ну, так что же Федор Федорович? — поинтересовалась она бодро у Светловой.

— Видите ли, Софья Кирилловна… Дело в том, что Федор Федорович Хованский…

Светлова приготовилась к худшему.

Но, к ее удивлению, известие о кончине Хованского старушка восприняла абсолютно спокойно.

Конечно, это можно было объяснить тем, что она находилась в том возрасте, когда такие вещи перестают удивлять…

Но существовало, очевидно, и другое объяснение.

Судя по реакции, Софью Кирилловну волновало другое.

С присущей старикам эгоистичностью, пропустив мимо ушей сообщение о смерти Хованского и пробормотав только: «С вами в России все время что-нибудь случается!» — Софья Кирилловна торопливо осведомилась:

— А что же мои мемуары?

— Мемуары?

— Ну да! «Воспоминания старой эмигрантки»? Мемуары, которые я передала Федору Федоровичу?

— Старой эмигрантки? Так вы говорили с Хованским о ваших мемуарах?

— А вы не в курсе, о чем мы говорили с Хованским? Разумеется, главным образом мы говорили о моих мемуарах, дорогая! Ради этого он и приезжал — большая любезность с его стороны! — в Мюнхен. Видите ли… Я боюсь, что скоро умру и все это, — она кивнула на компьютер и стол, заваленный книгами, фотографиями и бумагами, — останется без присмотра.

— Ну что вы…

— Конечно, я понимаю, кому-то они покажутся скучными. Ну что нынешнему поколению воспоминания о каких-то давно ушедших днях?! Не знаю, право… Может, и не стоило сдувать с тех дней пыль и вытаскивать их на свет? Знаете, скажут: опять эти старики — все-то они занудничают и вспоминают, вспоминают, вспоминают…

— Ну что вы! — вполне искренне поторопилась успокоить старушку Светлова. — Я бы вот, например, с большим удовольствием почитала!

— Правда?

— Конечно!

— Право, мне неудобно… Может быть, вы из вежливости?

— Клянусь, мне очень интересно! Правда, можно почитать?

— Ну, что ж… извольте.

Они распрощались самым любезнейшим образом.

Софья Кирилловна так обрадовалась Аниному предложению почитать ее мемуары — по-видимому, такие предложения были немалой редкостью, — что даже позабыла спросить у Светловой: а зачем, собственно, и с какой целью та пожаловала к ней в гости? Неужели только ради того, чтобы сообщить о смерти Федора Хованского?!

«Что ж… — удовлетворенно хмыкнула про себя Светлова, — хочешь порадовать автора — прояви интерес к его нетленным трудам. И он у тебя на крючке!»

Итак, цель поездки Хованского в Мюнхен объяснялась, оказывается, просто.

Софью Кирилловну Витенгоф, девяностотрехлетнюю даму, находящуюся, впрочем, в ясном рассудке и вполне работоспособном состоянии, увлек пример ее соотечественниц-эмигранток, на склоне лет занявшихся мемуарами. Сознание, что она унесет с собой в могилу то, что никто, кроме нее, не сможет уже рассказать потомкам, подвигло старую женщину на нелегкий, но крайне соблазнительный писательский труд…

Мемуары! Именно по этой причине — поговорить об издании ее воспоминаний — и приезжал к ней из России председатель Дворянского союза Федор Хованский.

Загруженная распечатанными в срочном порядке на принтере мемуарами, Аня вышла из дома Софьи Кирилловны Витенгоф на моросящую дождем пустынную Хоттерштрассе.

Дождь становился все сильнее. Хорошо, что у Светловой был с собой ее замечательный зонт, большой, надежный и крепкий, — его хватало на то, чтобы не мокла ни Светлова, ни рукопись.

Вдыхая довольно свежий — особенно после Москвы — мюнхенский воздух — один только Английский парк в Мюнхене располагался почти на трехстах гектарах, а кроме него, было еще сорок шесть парков и садов! — Аня пошла до гостиницы пешком.

Погода между тем совершенно испортилась. Но надо было проветриться…

Светловой предстояло ночное чтение.

«Маленькая белокурая девочка десяти лет, Сонечка Витенгоф, сидела у окна с завязанным горлом и смотрела, как другие дети играют во дворе. Она простудилась. В городе все время дули страшные, сильные ветры, и в домах беженцев стало очень холодно.

Соня решала один важный вопрос. Накануне она слышала, как мама обсуждала с бабушкой ее поведение.

«Ничего страшного. Это естественно… — говорила она бабушке. — Девочки всегда влюбляются в друзей своих старших братьев… Правда, Сонечка так мала…»

И теперь Сонечка решала важный вопрос: действительно ли она так мала, чтобы влюбиться в Алексея Глинищева, друга своего брата Саши…

Или все-таки ничего? Десять лет ведь не так уж и мало.

Однако было еще одно ужасное обстоятельство… Алексей Глинищев был женат.

Влюбиться в женатого человека! Как Сонечка, право, провинилась перед этой несчастной женщиной, его супругой, которая осталась где-то в России…

А в том, что она влюбилась, никаких сомнений у Сонечки не было.

Одно только имя «Алексей» казалось ей удивительным.

Во-первых, так звали царевича… Известие об ужасной гибели которого вместе с его несчастной семьей в Ипатьевском доме все так остро в Крыму теперь переживали.

Во-вторых, Алексей Глинищев был самым красивым молодым человеком, которого Сонечке доводилось видеть.

К тому же Алеша Глинищев рассказывал ужасно интересные и страшные истории. Особенно пугала Сонечку одна — про старика.

Это было семейное предание Глинищевых.

Алеша даже говорил, что эту историю будто бы Лермонтов описал в своем произведении «Штосс».

«А может быть… — посмеиваясь, добавлял он, — это один из Глинищевых начитался когда-то Лермонтова и поверил, что случилось все это с ним самим…»

Во всяком случае, это предание об ужасном старике, но словам Алеши, передавалось от поколения к поколению в роду Глинищевых так давно, что проверить, с чего там все когда-то началась, не представлялось уже никакой возможности.

Впрочем, от этого история не становилась менее страшной.

Дело в том, что — о, ужас! — один из предков Глинищевых был заядлым картежником. И якобы к этому картежнику стал по ночам являться какой-то странный старик. И, прямо как у Лермонтова, спрашивал: «Не угодно ли, я вам промечу штосс?»

Но Алешин предок Глинищев чуял неладное и все отказывался… А однажды не выдержал и согласился. И стал играть. И проиграл. В общем, якобы он проиграл душу…

Алеша всегда понижал голос, когда произносил эту фразу: «Фигура странного старика то увеличивалась, то уменьшалась…»

И тут Алеша вдруг громовым голосом кричал: «Не угодно ли, я вам промечу штосс?»

Сонечка от испуга даже подпрыгивала всякий раз!

Но, разумеется, когда рядом был Алеша, Сонечке по-настоящему страшно не было.

Однако, когда она засыпала вечером одна… И в темноте комнаты ей чудится этот самый старик…

Как он появляется, прямо из стены, сначала маленький, сухонький, но потом фигура его вырастает до огромных размеров и колышется, как облако, и громовым голосом вопрошает:

«Мадемуазель Витенгоф, не угодно ли, я вам промечу штосс?»

И Соня с криком подскакивала на кровати.

Но оказывалось, что это был всего лишь сон. А в комнате светло и утро, и никакого старика.

И это была всего лишь мама, которая сердилась, что Соня не просыпается, а когда она сердилась, то обращалась к ней именно так, строго и сухо: «Мадемуазель Витенгоф, угодно ли вам наконец проснуться?»

Добравшуюся до этой фразы Светлову, напротив, неудержимо потянуло в сон. Это была особенность ее нынешнего физического состояния. Такого неуправляемого засыпания с ней раньше не случалось, и Светлова объясняла это тем, что спать хочет не она, а ребенок. Собрав остатки сил, она все-таки продолжила чтение:

«И вот Сонечка одевается и завтракает — и они едут с бабушкой кататься в коляске… И никакого ужасного старика! Гордо восседающая бабушка, ее белый кружевной зонтик, пятна солнечного света…

Так бывает. Это Сонечка узнает потом… Солнце, каждый день солнце — и кажется, что так будет всегда! И лето никогда не кончится. И бабушка берет Соню почти каждый день кататься в открытой коляске… И все прекрасно… И Сонечка до неприличия счастлива и влюблена — о, конечно, преступно и тайно! — в морского офицера Алешу Глинищева.

А потом вдруг солнце исчезло. Подули ледяные ветры, и все хорошее кончилось вместе с солнцем. Как будто прежнюю жизнь куда-то убрали, как бабушка убрала свой зонтик — он был теперь ни к чему. Неуместен и смешон.

В марте Белой армией был оставлен Кавказ. А теперь взрослые говорили о том, что, если Красная армия возьмет Перекоп, то и Крым сразу будет сдан.

Полуостров был последним оплотом Белой армии и был связан с континентом лишь узким перешейком.

И папа говорил, что уже есть план эвакуации в Константинополь… И все кругом гадали, придется уезжать или нет?

А Сонечка простудилась и сидит у законопаченного, как на зиму, окна с завязанным горлом. Только заботы взрослых далеки от нее — она гадает о своем: не слишком ли она маленькая, чтобы влюбиться в Алексея Глинищева, друга своего брата Саши?! Да или нет?»

Светлова пролистала несколько страниц объемистых и обстоятельных мемуаров, заглядывая вперед… «Скорей это даже повесть, а не мемуары… — подумала Аня. — Ведь повествование ведется в третьем лице… А действительно ли все так и было? И не присочинила ли чего Софья Витенгоф, увлекшись писательством?»

«А потом в Севастополе стало еще хуже: среди беженцев и моряков начались холера и брюшной тиф.

Их дом стоял на полпути между госпиталем и кладбищем. И почти каждый день Сонечка видела эти процессии.

Теперь вместо открытых колясок и дам с кружевными зонтиками мимо их дома ехали дроги с покойниками.

А через несколько дней случилось и вовсе страшное. Алексея Глинищева забрали в госпиталь.

Взрослые отводили глаза, когда Сонечка спрашивала: когда же Алеша поправится?

С тех пор она знала: если взрослые так отводят глаза — случилось что-то непоправимое!

В общем, все стало очень грустно и страшно.

Вчера вот соседский семилетний мальчик Павлик пришел в гости поиграть и повесил всех Сониных кукол. Потому что накануне его отец, унтер-офицер, водил Павлика смотреть, как вешают грабителей, чтобы мальчик знал, как «заканчивают жизнь подлецы». И на Павлика это произвело очень большое впечатление».

Светлова представила виселицу и повешенных этим Павликом кукол, и у нее даже сон пропал. Софье Кирилловне нельзя было отказать в умении выбирать для своего повествования запоминающиеся детали… Жаль только, что сейчас Ане было не до них. И она торопливо пролистала еще несколько страниц, вскользь проглядывая их.

«…Наконец в передней голоса. Брат Саша вернулся из госпиталя.

Конечно, это некрасиво, но ведь взрослые ничего ей не рассказывают! И вот Сонечка спряталась в коридоре за вешалкой, чтобы слышать, как брат и мама тихо переговариваются.

— Неужели нет никакой надежды?

— Это конец.

— Ужасно…

— Знаешь, на прощанье он сказал мне: «Пожалуйста, когда эта война закончится, поезжай непременно в наше имение Спасово. Расскажи ей, как я умер».

— А ты?

— Я сказал: «Алешка, все будет хорошо. Вот увидишь!.. Ты выздоровеешь и будешь жить. Это большевики вымрут от собственной глупости. А я поеду в твое Спасово и привезу тебе Таню. Привезу сюда, в Севастополь… Ты поправишься!»

Сонечка услышала, как мама заплакала и пробормотала сквозь слезы:

— А он?

— Только вздохнул в ответ и сказал: «Жаль, что у нас так с Таней получилось».

— Это он про детей?

— Да…

На следующий день, когда объявили о похоронах, Соня поняла: разговор, о котором Саша рассказывал маме, — был последний разговор Алеши Глинищева с ее братом. Возможно, это вообще были последние слова Алексея Глинищева.

А потом папа получил срочный приказ. И началось…

«Прикажите укладываться, срочно, спешно, без минуты промедления. Всю ночь грузить. А утром уйдем на линейном корабле «Генерал Апраксин».

И ни Сонечкин брат Саша, никто другой так и не смогли никогда попасть в Спасово.

Спасово осталось в России, а они…

И Сонечка так никогда и не узнала, что стало с Татьяной Аркадьевной Глинищевой, юной девятнадцатилетней супругой Алексея, перед которой она «так ужасно» провинилась, влюбившись в ее мужа.

Вспомнила она о ней, только работая над мемуарами, где среди других воспоминаний описала свою детскую влюбленность в морского офицера Алексея Глинищева и его смерть в одна тысяча девятьсот двадцатом году в Севастополе, его похороны, свои слезы на кладбище на холодном ветру…»

Сил уже больше не оставалось, и, собрав рассыпавшиеся — и все же так и не дочитанные до конца! — листы мемуаров, Светлова стала готовиться ко сну.

Утром следующего дня Анна пила чай на Хоттерштрассе.

— Софья Кирилловна, а что это за легенда про Глинищевых, которую вы упоминаете в своих мемуарах? Ну, про старичка? Я, признаться, — уж извините! — не успела вчера дочитать все до конца. Очень хотелось спать с дороги.

— А! Обратили внимание? Знаете, это история довольно любопытная… Мне действительно рассказывал ее один из Глинищевых. Алексей… История любопытна тем, что очень похожа на ту, что Лермонтов описал в «Штоссе». Вы помните это произведение? Небольшой текст. Очевидно, неоконченный…

— Да-да… помню. Как раз недавно… пришлось перечитывать.

— В общем, якобы один их предков Глинищевых был страстным игроком. Неисправимым картежником. И вот он каждую ночь играл с неким стариком…

— Я догадалась: он проиграл этому старику душу.

— Так вот, представьте… С той поры Глинищевы считали, что над их родом тяготеет заклятие. Каждый раз, когда кому-либо из Глинищевых угрожали какие-то жизненные катаклизмы, — являлся этот призрачный старик. Как предупреждение. Как знак, по всей видимости, который посылают рок и судьба. Ужасный зловещий старик. Так сказать, проклятие рода Глинищевых. Например, Александр Митрофанович Глинищев в партере Мариинского театра, когда давали «Жизнь за царя», вдруг увидел…

— Старика! — Аня уже с трудом удерживалась от того, чтобы не обнародовать свой сюрприз.

— Да-да! — подхватила она.

— А осенью шестнадцатого года помещица Глинищева, прогуливаясь в парке своего имения Спасово, вдруг увидела в конце аллеи старческую фигуру. И уже весной семнадцатого имение Глинищевых разграбили. А осенью вообще произошел государственный переворот!

— Вот именно, и нашей семье пришлось бежать из России, — грустно кивнула Витенгоф. — Таких, как мы, тогда называли «недорезанными». Прелестное словечко, не правда ли? Очень точно характеризует то время. Так вы все-таки дочитали мои записочки?

— Нет.

— Откуда же вы знаете все это про Глинищевых?

— Софья Кирилловна… — скромно заметила, понимая, каким удивительным сюрпризом сейчас поразит старушку, Аня. — А ведь я, кажется, знакома с потомками вашего Алексея Глинищева.

— Потомками? — Софья Кирилловна удивленно приподняла седые брови. — Какими потомками? Это невозможно.

— Почему же?

— У него не может быть никаких потомков.

— То есть?

— Алексей Глинищев, тот самый, что рассказал мне эту историю, умер от тифа. Я сама тому свидетельница. Была на его похоронах — еще маленькой девочкой. Он был женат, но детей у них с женой не было. Не успели. Его жена так и осталась в России.

— Но у нее родился ребенок.

— Когда?

— Я точно не знаю.

— Возможно, это не его ребенок?

— Не его?

— Нет, это удивительно! Видите ли, насколько я знаю, Алеша Глинищев более всего жалел, умирая, что у него не остается детей и линия рода на нем прерывается.

— Но он мог не знать, что в России у него родился ребенок?

— Возможно… Когда же родился этот ребенок? Не знаете?

— Увы, не знаю.

— Однако… если у Алеши остался ребенок, — пробормотала Витенгоф, — я, конечно, перепишу свои мемуары. Потому что утверждение, что у Алексея не осталось потомков, неверно… Я не хочу никого вводить в заблуждение. Когда же все-таки родился этот ребенок? Аня, вы узнаете это для меня?

— Я постараюсь.

— Уж не обессудьте — поработайте вместе со мной над моими мемуарами!

— Софья Кирилловна…

— Да, моя милая?

— Извините, я, как уже призналась, не дочитала их все-таки до конца… Вы уж меня простите. Но вы случайно… — Светлова пристыженно умолкла.

— Да говорите же! Не миндальничайте! — нахмурилась Витенгоф. — Хотите спросить: не насочиняла ли старуха, чего никогда не бывало?!

— Ну, в общем… — покраснела Светлова. — Извините… но я… Правда, это очень важно… Все, что вы описали в своих мемуарах, действительно так и было?

— Что именно?

— Смерть Алексея Глинищева, и время его смерти, и то, что он так сожалел, что линия рода Глинищевых прерывается…

— Да… Я, видите ли, старалась быть подробной. Ничего не пропустить из тех дней… Тем более что я так плакала, когда он умер… Забыть это невозможно… Потом, разумеется, столько всего случилось… Вы и представить себе не можете, каким чудом посреди нашего скудного существования в эмиграции стало известие, что нотариусы разыскивают Кирилла Витенгофа, моего отца… Неожиданно свалившееся наследство — майорат в Пруссии. Мы уехали. Ну а потом столько всего в жизни было. Столетие, как известно, выдалось на редкость бурным. Однако сейчас, когда я пишу эти мемуары, я вспоминаю каждый из тех дней в Севастополе так ярко и четко… до малейших деталей! Возможно, это особенность стариковской памяти: чем дальше события, тем они отчетливее. А может быть, это моя детская влюбленность в Алешу сделала те дни незабываемыми. Удивительно, сколько произошло потом в жизни событий — и страшней, и ярче, и радостней… Многое забылось совсем. А вот это — как будто вчера.

— Софья Кирилловна…

— Да, голубушка?

— А вы сами верите в старика-проклятие?

— В каком смысле?

— Ну… что он может являться Глинищевым?

— Да что вы, дорогая моя! Нет, конечно… Нисколько.

— Но как же! Вспомните, что с Верой Алексеевной Глинищевой случилось!

— Да что с ней случилось-то?

— Ну как же? Увидела старика-проклятие ночью в углу спальни и на следующий день умерла.

— Ну уж, вы тоже скажете… Кто это вам такое порассказал? И не совсем все так было. Племянник паршивец у нее был — вот что с ней случилось. Подшутил над тетенькой. Наследство хотел поскорее получить. А тетенька уже вроде совсем на ладан дышала и с постели не вставала, а все никак не помирала! Ну, племянник и решил посодействовать — напугать старушку.

— Точно?

— Это мне Алеша так в детстве объяснял, чтобы я от страха не дрожала… Потому что от страха Вера Алексеевна Глинищева окочурилась, милая вы моя! А вовсе не от того, что «старик-проклятие» ей явился!

— Вы в этом уверены?

— Да что вы, не знаете, как это делается? «Пиковую даму» не читали? Много ли нам, старушкам, надо…

«Вот, оказывается, как! — Светлова слушала Софью Кирилловну и уже думала о своем: — Ай да Глинищевы… Видения видениями, а самые находчивые, вроде этого племянника, уже, оказывается, использовали семейное предание в собственных целях…»

Прощаясь, Софья Кирилловна задержала руку Светловой:

— Вы уж извините старую даму… Но у меня к вам тоже один вопрос… не очень корректный, наверное.

— Да?

— Никак не могу понять… Вы зачем, дорогая, ко мне все-таки приезжали? Неужели только ради того, чтобы сообщить о смерти Федора Хованского?

И Светловой пришлось все рассказать. От начала и до конца. Ведь известно, что старые дамы любопытны и у них есть время интересоваться подробностями.

Глава 19

По возвращении из Мюнхена Светлову ожидал «сюрприз».

— Представь, Ань, он чуть меня не укокошил! Если бы не «сорок пятый», оказавшийся, по счастью, под рукой — мы бы с тобой сейчас не разговаривали! Представляешь?! Даже не знаю, как его описать, старика этого… Инфернальный какой-то! Вместо физиономии — черный страшный провал, клянусь! Не преувеличиваю… Как будто в преисподнюю заглядываешь!

Светлова с некоторым — правда, хорошо скрываемым — недоверием слушала жарко повествующую о смертельном приключении Генриетту. О том, что «проклятие» перешло к активным боевым действиям, совершило дерзкое нападение на Генриетту и чуть не проломило ей черепушку, Светлова узнала от рыжей уже в Москве, по возвращении. И Генриетта сразу же приехала к ней в гости…

В Мюнхене телефонными звонками рыжая тревожить Аню не стала.

— Генечка… А может, на самом деле это был просто черный чулок, обтягивающий лицо? Ну, знаешь, такие обычно надевают налетчики и громилы, оставляя для глаз узкие прорези?

— Ты так думаешь?

— Понимаешь, при плохом освещении, в полутемном подъезде, когда воротник пальто поднят, а поля шляпы низко опущены, — запуганному человеку вполне может показаться, что вместо лица у этого старика черная дыра…

— Ну, не знаю, не знаю… — вздохнула Генриетта. — К тому же никакой я не запуганный человек! Понимаешь, Аня… Сила-то у него тоже была какая-то адская… Нечеловеческая! Так своей кувалдой размахался!

— Ну, видишь ли, Генечка, даже очень хрупкие люди, если их вывести из себя, способны…

— А кто его выводил-то?! Я его лично не выводила. Чего он ко мне заявился?

— В том-то и вопрос… — задумчиво произнесла Светлова. — Кто его вывел из себя? Чем? И почему он именно к тебе заявился? Точнее, три вопроса.

— Нет, ну ты подумай, Ань… Если бы дверь была деревянная, а не металлическая, он бы ее просто в щепки разнес!

— Ужасно… — поддакнула лицемерно Светлова. — А можно на нее посмотреть? Ведь отметины, наверное, остались какие-нибудь? Вмятины?

— А я ее уже заменила, чтобы соседи не судачили!

— Так быстро дверь поменяла?! Ну, молодец, Тенечка… Наш пострел везде поспел, — усмехнулась Аня. — И с расходами не посчиталась?

— Ну, знаешь, на нас и так, как Гоша в розыск попал, все косятся. А тут еще дверь стала — как после штурма Азова! Каждый мимо пройдет и что-нибудь да подумает. А я и так уже стала притчей во языцех в нашем доме!

— А ведь это значит, Генриетта, и следов никаких не осталось от этого нападения?

— В общем, да, — согласилась рыжая.

— То есть… Получается, никаких доказательств твоим словам нет… Так получается?

— Получается так, — вздохнула Генриетта. — Правда, жаль?

— А уж как мне жаль, ты и не представляешь.

«Старик… инфернальный, — думала Светлова, — жуткий… черная дыра вместо лица… словно из склепа вылез… Так-так… А что, если, дорогая Генриетта, ты все это сочиняешь? И никто на тебя не нападал? И все это — из того же ряда, что и «адский голос» на автоответчике?»

Все же нельзя сказать, чтобы на Анну не произвел вообще никакого впечатления рассказ Генриетты. Рыжая явно была напугана. А так привирать? Ну не настолько же Генриетта владеет актерским мастерством…

— Вот, Ань, погляди… Это он обронил, убегая!

Светлова взяла в руки розовую игрушку.

— Что это?

— Говорю же: старик обронил, убегая.

Светлова удивленно повертела в руках пластмассового утенка:

— Бред какой-то! Обезумевший от жажда убийства Некто, размахивающий смертоносной дубиной… и детская игрушка!

Анна еще раз оглядела розового утенка со всех сторон.

И вдруг нажала на розовый бок.

Пластмассовый бочок игрушки продавился…

А когда стал распрямляться — раздался щелчок.

Светлова вздрогнула — было ощущение, что рядом появился старик…

— Уф-ф… — Аня даже оглянулась… Никого! Она перевела дыхание.

Ничего не скажешь… Похожий. Очень похожий звук!

— Генриетта, — вдруг спросила она, — могло так случиться, что он не разглядел во время нападения твоего лица?

Генриетта задумалась.

— В общем, да… Могло. Я ведь к нему, по сути дела, и не поворачивалась лицом-то. Когда шла от лифта к своей двери, он спиной ко мне стоял, у окна. Да я и сама его черной рожей лишь мгновение «любовалась»… Он ведь сзади на меня напал! А уж что он разглядел — трудно сказать.

— Трудно? А насколько?

— Понимаешь… Я так от ужаса, наверное, глаза вытаращила, что в пылу борьбы и обознаться недолго. Ярость, она, знаешь, глаза застит. Даже привидениям. А он, прямо тебе скажу: ну совершено был рассвирепевший!

Генриетта распрощалась и помчалась к родителям навещать свою вконец заброшенную дочь.

«Почему призрак переключился на Генриетту?» — думала Светлова.

У привидений свои капризы?

Одно только «но»… Побеждает в наше время тот, кто владеет более обширной информацией.

На данный момент Светлова владела большей информацией, чем ее противник. Это случалось с ней нечасто, но сейчас это было именно так.

* * *

Эти данные Светлова получила в военном архиве.

«Глинищев Алексей Алексеевич, одна тысяча девятьсот двадцать второго года рождения, призван на военную службу в одна тысяча девятьсот сорок втором. Погиб…»

С мужчинами, прошедшими через армию, вообще проще… О них всегда можно узнать хотя бы самое главное. Дату смерти. И дату рождения.

— Значит, он одна тысяча девятьсот двадцать второго года рождения? — растерянно, изучив полученную справку, переспросила Анна архивистку.

— А что, тут неясно написано? — проворчала работница архива — пожилая сварливая женщина в огромных очках, собственноручно и вручившая Светловой эту справку. — Или вы начальную школу не заканчивали?

— Да нет, почему же… посещала, — призналась Светлова.

— Ну так и читайте, что написано.

— Да я читаю…

— Что-то чересчур зачастили к нам с этим Глинищевым, — неодобрительно вдруг заметила дама-очкарик.

— Да? Что вы имеете в виду?

— То и имею.

— То есть… Вы хотите сказать, что кто-то уже запрашивал сведения об Алексее Алексеевиче?

— К тому же не так и давно! Вот я и удивляюсь… Ходят и ходят! — неласково прокомментировала женщина. — Как будто у нас и так работы мало.

— А вы не могли бы описать этого человека?

— Делать мне больше нечего, как его описывать… Может, вам еще словесный портрет?

— Ой, хорошо бы! — обрадовалась Светлова.

— Наглость какая! — пробормотала очкарик.

— Ну пожалуйста! Хоть в самых общих чертах… Это очень-очень важно! — принялась причитать Светлова.

— Да что его описывать-то… — Архивистка вдруг сменила гнев на милость: — Вы его и сами, наверное, видели. Его часто по ящику показывают. Последнее время, правда, что-то перестали.

«Конечно, перестали… — взволнованно думала Светлова, — как же его теперь показывать, если он дуба дал?!»

Ответ архивистки прояснял очень многое.

«И ведь не поленился сам за справочкой заехать. Даже помощнику это дело не перепоручил… Видно, всерьез увлекся своими изысканиями!»

Аня с благодарностью смотрела на сварливую, в огромных очках сотрудницу архива: «Ай да умница, ай да очкарик… Внимательная и с хорошей памятью! И даже понятия не имеет, как мне помогла!»

Вот и объяснение!

Теперь Светлова спокойно, не оглядываясь, шла по улице; спокойно заходила в свой подъезд и не боялась открывать дверь своей квартиры. Она не боялась старика… Ведь старик переключился на Генриетту. И Светлова знала теперь почему.

* * *

— Здравствуйте!

— A-а… это снова вы! Что на сей раз? Кошечка, собачка? Мышка-норушка?

Рина Васильевна, та самая дама, которая ни разу в жизни не мыла пол, иронически оглядывала стоящую на пороге Светлову.

— А вы, девушка, случайно не мошенница, промышляющая обманом пенсионерок?

— Нет…

— Но, кажется мне, похожую на вас особу я видела намедни в телепередаче «Криминальная хроника»!

— Да нет, Рина Васильевна… Клянусь!

— Не клянитесь, голубушка! Как правило, мошенницам, пойманным с поличным, это не помогает! Надо сказать, мои родственники Алексей и Алена Глинищевы сразу же вас опознали, когда я вас им описала…

— Даже так? Не узнали, а опознали?

— Видите ли, после вашего прошлого визита — довольно странного, надо заметить! — я случайно упомянула при встрече с ними о некой светловолосой красивой девушке…

— Спасибо! — искренне поблагодарила старушку беременная и замученная жизнью Светлова, теперь еще к тому же и записанная в мошенницы.

— Да, представьте, я им описала девушку, столь трогательно заботящуюся о потерянной кошечке и одинокой старушке… Что вы там болтали насчет какого-то «отдела помощи»?

— Рина Васильевна! Хватит меня разоблачать. Клянусь, я не собираюсь обчищать вашу скромную квартирку. Дело совсем в другом. Мне нужно, чтобы вы ответили на несколько вопросов.

— Всего-навсего? — иронически хмыкнула старушка.

— Вот увидите, я не буду спрашивать вас, где вы храните свою пенсию… По сути дела, необходима консультация.

— Консультация?

— Да.

Видно было, что слово старушке понравилось.

— Видите ли… вот эти мемуары… — Аня достала из сумки объемистую рукопись Витенгоф, — готовятся сейчас к изданию. И необходимо уточнить некоторые детали. Кроме вас, вряд ли кто-то сможет помочь…

— Неужели? — гордо повела немощными плечиками Рина Васильевна. — Я слушаю.

— Вы ведь знаете историю семьи Глинищевых. Меня интересует судьба Татьяны Аркадьевны, точнее, обстоятельства рождения ее сына…

— Ваша любознательность, как мне кажется, имеет строгую и странную направленность… В прошлый раз вы интересовались репутацией Алены. А теперь уже добрались и до покойной Татьяны Аркадьевны.

Если бы Светлова могла зардеться от стыда, она бы это, безусловно, сделала. Но дела приняли такой оборот, что ей было уже не до церемоний.

— Вы правы, Рина Васильевна, я хочу узнать как можно больше о замужестве Татьяны Аркадьевны и рождении ее сына.

— Позвольте. — Рина Васильевна взяла рукопись. — Хотелось бы изучить!

— Изучайте. Только… — Светлова поглядела на часы.

— Понимаю.

Рина Васильевна изучала отмеченные в рукописи фломастером абзацы, а Светлова тем временем нервно расхаживала из угла в угол. Ответ старушки мог оказаться, без преувеличения, решающим…

— А если не скажу вам ничего — что будет? — наконец отложив рукопись, поинтересовалась старушка.

— Ничего хорошо.

— А если скажу?

— При издании мемуаров мы упомянем вас в числе консультантов издания.

— Понятно, — поморгала глазками Рина Васильевна. Видно было, что такой поворот дел ее устраивал. — Это оплачивается?

— Ну разумеется… — с облегчением вздохнула Светлова, убедившись, что старушка перешла к «конкретике».

— Ну, сын у Татьяны был… — заметила Рина Васильевна. — А была ли она замужем? Я имею в виду отца ребенка… Замужем она была лишь однажды — за Глинищевым.

— Вот как?

— Насколько я знаю… Татьяна обвенчалась с Алексеем Глинищевым в семнадцатом году. Это правда. Татьяна Аркадьевна законная жена Алексея Глинищева. Есть документы. Я их видела. А вот ребенок… — Старушка задумалась. — Трудно сказать… А что, вам обязательно для рождения ребенка нужен штамп в паспорте? Какими предрассудками, однако, напичкана ваша юная головка! Даже я, старая, стою, знаете ли, выше этих условностей!

— Да не нужен мне штамп в паспорте! — поклялась Светлова. — Мне нужно знать, кто был отцом ребенка Татьяны Аркадьевны.

— Да откуда я знаю? Она всегда говорила, что отец ребенка Алексей Глинищев.

— Вот послушайте, пожалуйста… — Аня взяла рукопись, — это отрывок из мемуаров Софьи Витенгоф. «Пожалуйста, когда все это закончится, поезжай непременно в Глинищево. Расскажи Тане, как я умер.

— А ты?

— Я сказал: «Алешка, все будет хорошо. Вот увидишь… Большевики перемрут от собственной глупости. А я поеду в Глинищево и привезу тебе твою Таню. Привезу сюда… Ты поправишься». — На следующий день, когда объявили о похоронах, Соня поняла: это был последний разговор Алексея Глинищева с ее братом».

— И что? Зачем вы мне это декламируете?

— Понимаете, ее муж умер в Севастополе в одна тысяча девятьсот двадцатом году. А сын родился в двадцать втором.

— Ах вот вы о чем!

— Да уж, извините за настойчивость — все о том же! Так вы не знаете, кто был отцом ребенка Татьяны Аркадьевны? Понимаете, им не мог быть Алексей Глинищев!

— Я не знаю, кто это был… — Старушка покачала головой. — Может быть, недолгий роман… Может быть, случайная страсть, попытка забыться… Что ж… если вы говорите, что Алексей умер в двадцатом, — конечно, по всей видимости, это не он, и, честно говоря, разбираться в этом нам с вами неприлично. У Танечки была нелегкая жизнь. Понимаете?

— Попробую, если объясните.

— Видите ли… летом восемнадцатого года муж отвез ее в свое имение. Оно уже было основательно разграблено. Но дом уцелел. Вскоре Алексей уехал. Таня пробыла в Спасове до весны двадцатого года… Насколько я знаю. Потому что в двадцатом году имение реквизировала новая власть. Ей пришлось оттуда уйти. Она ушла с одним узелком. Ушла, унося самое дорогое. То немногое, что будет потом хранить всю жизнь и передаст своему сыну: несколько старых фотографий… Орден, которым был награжден дед ее мужа… Лоскуток пожелтевших кружев…

— Только с узелком? Значит, ребенка еще не было?

— А вот когда родился сын, я не знаю, — вздохнула Рина Васильевна. — Но вы хоть понимаете, что означало тогда хранить такие вещи? Фотографии, царский орден? Все это — ну, может быть, за исключением кружев, — будь обнаружено при обыске, могло стать поводом для ареста и гибели… Но Танечка не рассталась с фамильными реликвиями семьи своего мужа, хотя уничтожали такие вещи тогда многие. Судите сами, что означал для нее этот брак!

* * *

Светлова вышла из квартиры Рины Васильевны в расстроенных чувствах. Копаться в чужой разбитой жизни… Уличать мертвецов… Что может быть хуже!

Глава 20

Журналист Королев оказался уже немолодым человеком, скрупулезным и дотошным. Судя по всему — опыту работы, возрасту и внимательным глазам, — его компьютер мог быть просто кладезем бесценной информации… А уж о голове — что и говорить…

Дело в том, что в сложившейся ситуации самым верным для Светловой было воспользоваться базой данных какого-нибудь хорошего журналиста, занимающегося соответствующей темой.

И такого человека, согласившегося поговорить с ней конфиденциально, «по просьбе друзей», Аня, путем личных контактов и собственных возможностей, в конце концов разыскала…

Светлову очень интересовал «рынок отравляющих веществ». Степень доступности, так сказать… Короче, каким образом яд, судя по всему, уникальный, мог попасть в руки преступника?

— Кофе пить будем? — поинтересовался Королев.

— Угу… — кивнула Светлова. — И державу подымем.

— Ну, я лично уверен только в первой части…

Убедившись, что Светлова не конкурент и не перейдет ему нигде дорогу, воспользовавшись его же базой данных, он угостил ее кофейком из редакционной кофеварки и разговорился. К тому же своим друзьям, ходатайствовавшим за Аню, судя по всему, Королев отказывать в помощи не хотел.

— Да это уже дело прошлое… — заметил Королев. — Тогда, несколько лет назад, в Москве прогремела парочка громких отравлений… Банкира известного отравили, если вы помните, его секретаршу… Речь шла о каком-то уникальном отравляющем веществе — мгновенно и смертельно действующем… Причем действующем даже при самом мимолетном контакте… И, главное, затем, очевидно, бесследно исчезающем.

— Да-да, я помню!

— Ну, естественно, журналисты бросились исследовать «рынок отравляющих веществ», степень доступности… и все такое…

— Ну, и какова эта степень? — поинтересовалась Светлова.

— В общем, мнение разошлись. Одни считали, что такой уникальный, созданный явно для спецопераций, неизвестный даже специалистам яд никак не может оказаться за пределами соответствующих секретных организаций, которые занимаются такими разработками… Вне стен, так сказать!

— Были и другие?

— Были… Другие утверждали, что если кому-то в этой «соответствующей секретной организации», где работают такие же «наши люди», как и везде, приспичит срубить немного денег, то и самое секретное можно вынести… И в итоге продать на какой-нибудь московской толкучке. Вот вам и вся «степень доступности»! В этом «соответствующая организация», по большому счету, вряд ли отличается от кондитерской фабрики или типографии. Организации, может, и разные, да люди одинаковые.

— А вы лично как думаете?

— Я? Ну как вам сказать…

— Скажите уж как-нибудь…

— Лучше расскажу одну историю… По-моему, она вполне тянет на притчу. Знаете, еще в советские времена меня как-то подвозил до редакции один таксист… Ну, едем, болтаем о том о сем… В основном он, конечно. Тогда, сами знаете, не стоило слишком откровенничать с таксистами… Ну, крутит мужик баранку и рассуждает… О том, где лучше работать — в том смысле, что у кого на работе можно «унести»… Подвозит меня к редакции, смотрит на вывеску и говорит: так вы, значит, в газете работаете? И, представьте, задумался мужик! Думал, думал… Наконец спрашивает: а что у вас-то тут можно вынести? Я пожимаю плечами, говорю: да у нас вроде ничего… Знаете, он так удивленно на меня посмотрел! С абсолютным недоверием. И говорит: «Так не бывает! Всегда что-то можно унести». Пока я не признался, что регулярно уношу домой из своей конторы скрепки, он так и не успокоился.

— А что же с «соответствующей секретной организацией»? — уточнила Светлова, допивая кофе. — Докопались в итоге до чего-нибудь?

— Ну, с уверенностью тут ничего утверждать нельзя. Но в итоге все-таки вышли на некий населенный пункт… Тут… недалеко под Москвой. Есть там некая контора. Разумеется, к ней и близко подобраться нельзя. Но есть все-таки сведения, что именно они и занимаются разработкой и изготовлением таких штук…

«Городок наш — ничего. Населенье — таково… Подпевает электричке…» — бормотала про себя Светлова, высаживаясь на пустынной подмосковной станции.

Никакие гудки не подпевали…

Вообще ничто и никто не подпевал электричке в этом странном городке.

А над учреждением Икс, которое в конце концов все-таки разыскала Светлова, вообще повисла густая тишина. За глухим забором где-то побрехивали собачки, предупреждая слишком любознательных о последствиях неумеренного любопытства.

Высокий забор из бетонных плит. Особый режим допуска.

Редкие люди, выходящие из проходной, торопливо убыстряли шаги, когда Светлова говорила просто «Здравствуйте»… Какие уж тут вопросы!

«Городок наш — ничего. Населенье — таково… — бормотала про себя Светлова. — Такой текст, надо признать, составил бы честь человеку из соответствующих органов, курирующему секретную деятельность учреждения Икс в этом подмосковном городке».

Никаких сведений. Никаких комментариев…

Ничего! А населенье — таково… Вот и вся информация.

Одно только «но»…

Городок Ничего, как назвала его для себя Светлова, на самом деле назывался населенный пункт Самыкино.

И это уже круто меняло дело… Потому что это слово уже когда-то застряло у Светловой в памяти… Где-то и когда-то она его уже слышала!

Самыкино!

Никогда Анна не бывала прежде в этом Самыкино… Ничего о нем не знала до разговора с Королевым. Но то, что слышала она уже это слово, и причем совсем недавно, — это точно…

И не от Королева первого слышала! Раньше…

До журналиста Королева уже кто-то его произносил в Анином присутствии!

И, разумеется, Светлова не забыла — кто.

* * *

— Софья Кирилловна…

Аня позвонила в Мюнхен, чтобы рассказать о том, что ей удалось узнать о дате рождения «сына» морского офицера Алексея Глинищева.

— А знаете, что я вам скажу, Анечка… — вздохнула Витенгоф, выслушав ее рассказ. — Может быть, это вам как-то поможет… Ну, своего рода психологическим обоснованием мотива преступления послужит.

— Мотивом?

— Да… Понимаете, в первые годы эмиграции мы оказались за границей в непривычной среде… Это был средний, очень средний класс: мелкие лавочники, кассиры, бухгалтеры. Они привыкли жить умеренной, в меру благополучной и в общем достаточно серой жизнью. Самое появление среди них русских эмигрантов было событием… Они смотрели на нас как на диковинных птиц… В общем, мы внесли какое-то разнообразие в их бедную впечатлениями жизнь. Сознание, что билетерша, которая продает для них билеты в кинотеатр, есть какая-нибудь графиня, которой благосклонно кивал когда-то русский император, наполняло их жизнь некоторой романтикой. Постоянно циркулировали слухи о знакомствах с какими-то русскими принцессами…

И некоторые из нас не могли устоять перед искушением. Рождались рассказы о каких-то удивительных родовитых предках… Рассказы, долженствующие произвести впечатление на французскую или немецкую лавочницу. Разумеется, таким вещам мы, даже будучи детьми, знали цену, и, когда что-то подобное начинало витать в воздухе, взрослые относились к этому крайне неодобрительно и с презрительной усмешкой. Но, увы, все мы были вырваны из жизни, где существовали репутации, где все друг друга знали, а утверждения подтверждались окружением и документами…

Знаете, как написал в те годы поэт?

Паспорт мой сгорел когда-то

В буреломе русских бед.

Он теперь дымок заката,

Шорох леса, лунный свет.

А кругом были незнакомые, новые люди… Документы пропали… И все это создавало почву для мифов, обманов, легенд…

— Я где-то читала, — заметила Светлова, — что многие русские дамы удачно выходили в эмиграции замуж, просто убавляя себе возраст на десяток-другой лет…

— Ну, это-то ладно… Обман невинный, — миролюбиво заметила Витенгоф. — Во славу любви… В конце концов, женщине столько лет, на сколько она выглядит. И если мужчина «сам обманываться рад», туда ему и дорога. А вот что касается фантазий на тему родословной…

— Да?

— Я думаю, что-то похожее произошло, после того как убрали «железный занавес», и в России. Возможность объявить себя потомком и невозможность из-за разрыва, образовавшегося в сознании поколений, это опровергнуть — несколько пьянит воображение и голову. Кто был никем, тот опять получил шанс стать кем-то…

— А вы знаете, Софья Кирилловна… Пожалуй, вы мне помогли, — заметила Светлова.

— Ну и на здоровье, деточка.

— Правда… Спасибо! Нет, вы и сами не представляете, как помогли мне!

Светлова положила трубку и задумалась.

В самом деле… Это было серьезной трудностью в нынешнем деле… Светлова явно не обладала способностью проникнуть в психологию человека, который не может устоять перед искушением объявить себя потомком «каких-то удивительных родовитых предков». Она была слишком далека от такого рода тщеславия и вообще — от «всего этого».

* * *

«А «все это» выглядело, по всей видимости, следующим образом…» — рассуждала Светлова.

У Глинищевой Татьяны Аркадьевны родился сын. Он получил фамилию матери. Отчество — Алексеевич.

Алексей Алексеевич Глинищев…

Вот только, несмотря на то что ребенок получил эту старую дворянскую фамилию, к роду Глинищевых он отношения не имел, потому что родился он в двадцать втором году, спустя два года после того, как первый муж Татьяны, Алексей Глинищев, умер в севастопольском госпитале.

А дальше… дальше все было, очевидно, так.

Кто был настоящим отцом этого ребенка, для Глинищевой, очевидно, значения не имело. Она брака больше ни с кем не регистрировала и так осталась до конца жизни Глинищевой.

По-видимому, и своего ребенка она считала наследником умершего мужа Алексея Глинищева: он заменил в ее сознании того ребенка, которого они не успели родить… Психологи знают такие феномены сознания. Не в силах пережить тяжелый поворот судьбы — «любимый муж погиб, и даже ребенка не успели завести!» — человек полусознательно как бы подтасовывает события своей жизни. И со временем сам начинает искренне верить в сфальсифицированную — самим же! — версию своей судьбы.

Это подтверждается некоторыми аномальными чертами в поведении Татьяны Аркадьевны, упорно утверждавшей, что отец ее сына якобы Глинищев…

В те времена, когда все прятали и выбрасывали то, что подтверждало принадлежность к дворянству, и старательно писали в графе происхождение — «пролетарское», Татьяна Аркадьевна вместо детских сказок рассказывала маленькому сыну, какой он истинный Глинищев, и какой у него герб, и каким они владели поместьем в Спасово… Несмотря на то что это было страшно опасно. И противоречило элементарному здравому смыслу и чувству самосохранения нормального человека. Ибо известно, что существовало, например, прямое указание крупного чекиста Лациса: «Не ищите на следствии материала или доказательств, что обвиняемый действовал словом или делом против Советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, к какому классу он принадлежит. Какого он происхождения, воспитания, образования и профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого».

Знал ли кто-нибудь из «советских Глинищевых», что кровь их не слишком голубая и что к настоящим Глинищевым они отношения не имеют? Сын Татьяны Аркадьевны или ее внук?

Это так и останется тайной.

Может, и попутал лукавый. Догадывались… Да ходу своим сомнениям не давали. Или, что скорее всего, неважно им это было тогда, в эпоху окончательной победы социализма. Какая разница, от Гедиминаса ты или нет, если все равно скоро наступит коммунизм…

Но их потомок дожил до тех времен, когда в дворянских фамилиях стали возвращаться ударения на старое место. Зашла речь о реституции… Начались судебные процессы по отсуживанию у музеев когда-то экспроприированных у дворянских и купеческий семей художественных ценностей.

В том, что нынешний Алексей совершенно искренне считал себя истинным Глинищевым, Аня не сомневалась. И, разумеется, точно так же считала его жена. Аня вспомнила Алену, ее разговоры о гербе, о предках, о будущем дочери…

Одно только «но»… После перестройки, когда сложились две половинки и остатки дворянства в советской России и те, что оказались в эмиграции, смогли снова общаться, многое, ранее неизвестное, становилось известным.

Новость, которую привез из Мюнхена председатель Дворянского союза депутат Хованский, кого-то сразила наповал…

Кого?

Добавим сюда прелестную особенность Хованского выводить всех на чистую воду…

Он мог еще закрыть глаза на махинации с нефтедобычей. Но допустить, чтобы в рядах Дворянского союза находились не истинные Глинищевы, в жилах которых течет самая обычная плебейская кровь, ну, может быть, лишь чуть-чуть голубая… слегка голубая. Ибо родительница Татьяны Аркадьевны была мелкой дворяночкой, вышедшей замуж за купца, окончательно растворив в своих потомках чуточку своей дворянской крови. Нет, пойти на такое Федор Хованский никак не мог.

* * *

С утра Светлова прилежно, как всегда, просмотрела почту. От Ладушкина, слава богу, переставшего после гибели Хованской грузить Светлову немыслимыми трактатами «о женщинах-преступницах», ничего не было. Зато, как всегда, было от мужа.

www.svetlova.ru

«Аня, privet!

Отвечай по существу, что ты ела сегодня на завтрак? Перестала ты пить кофе? Да или нет? И принимаешь ли витамины? Сколько времени бываешь на свежем воздухе? И не вздумай привирать! А то я тут на работе в такой запаре, что совсем некогда выводить тебя на чистую воду.

Целую. Твой, слишком долго отсутствующий, муж Петр».

www.starikov.za

«Петя, отвечаю по существу. Ем я — только вкусное и питательное, с запахом еды, а не масла.

В моей зубной пасте достаточно фтора, а в йогурте — кусочков фруктов.

Шампунь проникает до самых кончиков, а «Фэйри» моет за двоих. «Орбит» удаляет налет, а «Ариель» — катышки.

Короче, я вся в шоколаде, потому тут у нас последнее время от конфет «Русские просторы» уже просто тошнит… Впрочем, врач уверяет, что это обычный в моем состоянии токсикоз.

Твоя жена Анна.

Р. S. Целую».

В очередной раз пристыженная нежной заботой мужа, Светлова тем не менее — взглянув на часы! — выкинула в помойное ведро недоеденный йогурт со всеми его «кусочками» и заторопилась. Ей пора было на встречу с капитаном Дубовиковым.

Капитан встретил Светлову на краю огромного пустыря и сразу приказал безапелляционно не отступать от него ни на шаг.

— Здесь разгуливать нечего! — предупредил Аню Дубовиков. — Слишком опасно.

— Да?

Светлова с удивлением огляделась…

— Это место в микрорайоне собачники называют «Камчаткой», — объяснил капитан.

Над не застроенным еще домами пустырем действительно клубился пар…

— Как будто там и правда гейзеры… — изумилась Светлова.

Как объяснил капитан, связано это было с прорывами линий теплосети, проходящих в этом месте.

Горячая вода, подававшаяся в микрорайон, прорываясь из неисправных труб, размывала вокруг них грунт, образовывая пустоты, над которыми сверху оставался лишь тонкий слой почвы, поросший бурьяном. Этот тонкий слой был, по сути, в некоторых местах — лишь хлипким мостиком, под которым бурлила кипящим паром преисподняя.

Резкие перепады температуры — мороз ночью, оттепели днем — постоянно увеличивали разрывы в трубах…

Место пользовалось дурной славой — там уже погибло несколько собак. Бедные животные, выведенные на прогулку — пустырь казался для этого очень удобным местом, — заигравшись, убегали от хозяев и проваливались в наполненные кипятком и паром пустоты.

Грунт вокруг разорванных труб, размытый изнутри горячей водой, не выдерживал даже веса таксы…

Пустырь обходили стороной.

Так, собственно, и советовали обеспокоенным жителям микрорайона соответствующие инстанции, в которые они обращались с жалобами:

«А вы туда не ходите… Зачем вас туда несет — на этот пустырь?!»

Полюбовавшись на странный пустырь, капитан и Светлова сели в машину и поехали по излюбленному маршруту Дубовикова… К патологоанатомам.

— Вот поглядите, Светлова! Это было найдено там, на пустыре, в месте прорыва тепломагистрали.

— Ужас.

— Ну, что вы хотите… Там же кипяток. Конечно, в этих останках трудно узнать человека. Тем более представить, каким он был при жизни… Однако по заключению патологоанатомов скелет принадлежит очень старому человеку, высокого роста…

— Старику?

— Да. Это можно утверждать стопроцентно.

Глава 21

Светлова снова, в который уже раз, изучала пленку из той треклятой камеры, установленной когда-то в квартире депутата — на свою беду! — Ладушкиным…

В том, как приходили и уходили посетители Хованского, прослеживалась некоторая последовательность. На пленке видно было, что Хованский открывал дверь очередному визитеру в то время, как предыдущий уже попрощался и ушел.

Стало быть, любивший порядок во всем депутат каждому назначил время.

Когда время аудиенции заканчивалось, появлялся следующий визитер.

Светлова задумалась…

И только в одном случае это было нарушено: Ропп пришел раньше семейства Глинищевых.

А ушел после них.

Светлова вспомнила слово, брошенное Аленой: «Зануда». Этому вторила Лика: «Старик просто помешан на своей книге: говорит, говорит, говорит о ней — не остановишь!»

Что ж… На основании этого, пожалуй, можно реконструировать ситуацию…

Очевидно, Глинищевым — самый сложный для Хованского разговор! — было назначено последним. После чего Хованский собирался наконец покончить с делами — и далее гонять чаи и охать над своим радикулитом.

Как известно, из этих его намерений ничего не вышло.

Ропп, занудный, многословный и болтливый, как все старики, и не думал укладываться в отведенное ему время.

Таким образом, старик и столкнулся в квартире Хованского с тем, для кого его присутствие оказалось очень неприятным сюрпризом.

Более того, Ропп не ушел и после появления новых визитеров. Намерившись договорить с Хованским, о чем они, на его взгляд, не договорили, старик решил дождаться, когда Хованский закончит разговор с очередными посетителями. С тем чтобы, когда они уйдут, побеседовать с депутатом еще…

Разумеется, если бы он знал, что из этого выйдет, он бы поторопился все-таки уйти.

Увы, он слишком затянул время своего визита к Хованскому…

И в итоге закончил свои дни в «Гримпенской трясине» — нашенской, не английской, местного значения трясине… В микрорайне номер двадцать шесть «спально-отдаленного района Ботово», названного так, очевидно, в честь того обстоятельства, что большую часть жизни его счастливым обитателям приходится носить боты.

Подведя этот печальный итог и вздыхая, Светлова сделала себе фруктовый чай… «Петя был бы доволен — одни витамины!» И взялась за кипу свежих газет. Через несколько минут она так и застыла с развернутым в руках «Коммерсантом».

Если бы Светлова знала, что тот разговор по телефону был последним!

Короткое сообщение-некролог: «В Мюнхене скончалась Софья Кирилловна Витенгоф…»

Выходит, госпожа Витенгоф не зря торопилась… А еще говорят, не верьте предчувствиям.

Позже Аня узнала, что она так и умерла — сидя в уютном кресле с листочками своих воспоминаний в руках.

И это объясняло, почему так торопился с визитом к ней Хованский. Витенгоф предупредила его: «Боюсь, я скоро умру. Если хотите получить мои записочки — приезжайте поскорей».

И Федор Хованский, радеющий за интересы дворянства, бросив все свои дела, полетел в Мюнхен… Никак не предполагая, что мемуары Витенгоф, попавшие в его руки, окажутся поопаснее взрывчатки.

И зря Софья Кирилловна сомневалась… Ее воспоминания явно не показались читателям скучными. Во всяком случае, кого-то они точно очень взволновали. Слишком взволновали!

А вот насчет того, стоило ли ворошить старое, сдувать пыль с давно ушедшего и вытаскивать на свет то, что давно забыто? Даже то, что кажется на первый взгляд совсем невинным, безобидным?

«Возможно, это и правда не такой уж простой вопрос… — думала Светлова. — Недаром один историк называл мемуары «блужданием по могилам».

А прикосновение к праху известно чем заканчивается.

Разного масштаба последствиями… Когда вскрыли гробницу Тамерлана, вообще началась Вторая мировая война.

А тут… Тут тоже целая войнушка. Причем с жертвами, с трупами — все как полагается……

Возможно, писание мемуаров действительно сродни прикосновению к праху… Совсем, совсем не безобидное занятие! И точно каким-то образом влияет на сиюминутную жизнь… что-то меняет в ней. Иногда кардинально.

* * *

Все!

Больше старуха ни о чем не сможет написать в своих мемуарах!

Газетный некролог в три строчки оповещает об этом вполне убедительно.

Значит, расчет, с которого все и началось, оказался верным: главное, как можно скорее убрать этого крикуна Хованского, пока он не поднял шум! А там видно будет: старушка-то древняя… Пока она будет ждать ответа от господина депутата: что он скажет, когда прочтет рукопись? Пока она еще узнает, что господин депутат «почил в бозе»… Время работает не на нее. За это время она может и умереть. Там видно будет!

И вот все… Так и случилось. Она наконец умерла. Хватит, бабушка, навспоминалась! Теперь все… Финита ля…

Впрочем, так же казалось и тогда, когда была устранена вдова Хованского… А потом оказалось, что успокаиваться рано.

Ничего, ничего, все идет не так уж плохо…

Если бы только не эти ужасные звуки…

Щелк — хруст, щелк — хруст…

Опять, видно, мерещится… чудится… Будто он стоит вон там… в углу… Колышется белесым странным омерзительным маревом… Из которого вдруг выступает костлявая старческая рука. И манит согнутым пальцем: «Иди, иди!»

Нет, нет — это только чудится…

Надо зажать уши пальцами! Этот треск… этот хруст старческих суставов просто стоит в ушах.

Но остановить это не должно. Ведь все продумано!

Лелечка хоть и совсем крошка, а уже записана в Благородный пансион. Там, в этом частном учебном заведении, открытом недавно — восстанавливают традиции! — будет все, что полагается, чтобы у девочки была идеальная осанка, хорошая речь, манеры… Все — музыка, языки, образование.

Они уже откладывают деньги, отказывая себе буквально во всем. Питаются самой дешевой едой, совсем не покупают новую одежу и обувь… А каждая сэкономленная копейка идет на Лелечкино будущее!

Но зато, когда Леля подрастет, они будут выезжать… Они поедут в Париж. Красивая образованная девочка с голубой — от Гедиминаса! — кровью… Это оценят.

Дворянское собрание уже подтвердило их геральдику. Они будут участвовать в вечерах русской культуры, и именно там Леля найдет свою судьбу. Возможно, это будет преуспевающий потомок заграничной ветви какого-нибудь хорошего именитого рода.

Ведь тамошние, заграничные потомки родовитых русских эмигрантов тоже хоть и поработали на заводах Рено простыми рабочими и поездили досыта парижскими таксистами, а думают о том, как бы не растворить окончательно свою голубую кровь в браках с плебсом…

И невеста с хорошей родословной, красивая, юная, воспитанная, образованная, с блестящим французским… Это, как говорится, «на дороге не валяется».

Так они выберутся из дерьма, в которое загнала их жизнь и которому ни конца ни края.

Это будет их путь наверх!

Все продумано. Главное, осознать всю важность задуманного. И постоянно работать для будущего.

Со всей энергией и целеустремленностью, горой стоять за будущее рода Глинищевых, за будущее дочери.

И вот представьте… Вы холите, взращиваете свое чадо для прекрасного будущего, а какая-то тварь явится и отберет это прекрасное будущее?!

А ведь так и могло случиться с ними. Эта сволочь Хованский прямым текстом заявил, что они — не Глинищевы! И есть, мол, тому бесспорные доказательства.

Какая-то выжившая из ума старуха что-то там навспоминала в своем Мюнхене… А этот бультерьер Федор Федорович вцепился в ее мемуары мертвой хваткой!

То, что следует устранить Хованского, было так просто, логично и естественно, что… что… Да было бы просто глупостью не сделать этого!

Этот жалкий депутатишка, видно, так был не уверен в своей собственной родословной, что постоянно искал жертву для разоблачения. Видно, хотел борьбой «за чистоту крови» в рядах Дворянского союза отвести от себя подозрения… И вот решил отыграться на них, на Глинищевых!

Ну, это ему с рук не сошло!

А вдруг эта выжившая из ума старуха, написавшая в Мюнхене свои мемуары, все-таки права? Да нет… Не может быть…

Конечно же, Леля — истинная Глинищева!

Лишь на мгновение появилось сомнение. И сразу — испуганный взгляд на заспанное личико девочки.

Да нет… Чушь! Их дочь — истинная Глинищева. Родительское нутро чует в ней истинную древнюю кровь…

Это ни с чем не сравнимое обаяние аристократической повадки! Это поистине магическое действие, которое оказывает на простолюдинов аристократическое происхождение! Разве их можно с чем-нибудь спутать?

Обычная на вид девочка, а иная…

Глинищева!

Славный представитель древнего рода — и с прекрасным будущим, о котором позаботятся ее родители…

И не надо сомневаться ни секунды в своей правоте, защищая это будущее своего ребенка.

Конечно, тогда в приемной Хованского, при первой встрече с Роппом, когда они нечаянно встретились с ним взглядом, стало страшно.

Понадобилось все самообладание, чтобы удержаться, чтобы не вскрикнуть.

Показалось… Старик! Рок Глинищевых…

Заострившиеся черты мертвенно-бледного лица… Невидящий взгляд глубоко запавших глаз — будто безразличная смертная бездна, безжалостная и неподкупная, вроде той, что открывается грешнику в его последний час…

Безжалостный и неподкупный судия! Именно такой призрак являлся тем, кто носил фамилию Глинищвых, в преддверии рокового часа.

Эх… Вроде бы рациональный, практичный, холодный современный человек… А испуг при виде старого Роппа был испытан такой, как будто в закуте крестьянской избы завозился домовой.

С тех пор все силы были сосредоточены на том, чтобы отогнать от себя этот страх и все-таки выполнить поставленную перед собой задачу.

Еще больший испуг был, когда выяснилось тем страшным вечером, что Ропп тоже приглашен в квартиру Хованского.

Подобно посланнику из другого мира, где взвешивают на чашах весов добро и зло, Старик пришел остановить неизбежное?

Но остановить неизбежное невозможно.

Ибо речь — о будущем! О прекрасном будущем дочери, которое перечеркивала стопка бумажек, добытых Хованским… Да, речь шла о продолжательнице рода Глинищевых!

И за это следовало заплатить любую цену.

Следовало немного задержаться… В пальто и перчатках, зажав в руке носовой платок, вернуться в кабинет Хованского и попросить разрешения позвонить…

И лишь едва прикоснуться носовым платком к телефонной трубке.

Этого было достаточно. Яды, которые разрабатывались в весьма закрытом учреждении, куда немногие имеют доступ, до сих пор известны даже не всем специалистам.

Ну, вот и все. И уйти — с легким сердцем.

Теперь дочери никто не помешает.

Но оставался еще Ропп…

Он присутствовал в квартире Хованского в тот вечер.

По случайности он оказался единственным свидетелем убийства депутата, и его судьба должна была быть решена.

Преодолевая собственный суеверный страх перед его обликом — до холода в кончиках пальцев, Ропп напоминал «ужасного старика Глинищевых»! — надо было думать, как от него избавиться.

Такой опасный свидетель не должен бы оставаться в живых.

Но и погибнуть, как Хованский, Ропп не должен был.

Похожие обстоятельства связали бы две смерти в цепь преступлений, а этого нельзя было допустить.

Надо было устроить все так, чтобы эту новую запланированную смерть никто не смог связать со смертью депутата Хованского.

И вообще… Ропп не должен был умереть.

Он должен был исчезнуть.

И для осуществления намеченного плана следовало пригласить его в гости.

Выбрать такой повод, чтобы он клюнул. Клюнул — безусловно.

Так и случилось. Он клюнул.

Он приехал в гости. Приехал издалека — из своего центра, со своей Якиманки, потому что такие, как он, поедут хоть на край света ради того, что считают делом своей жизни.

Они пили чай, и для него бережно доставались из шкатулки и фотографии, и орден Святого Владимира… И кружевной лоскут.

— Какая работа! Помните романс «Калитка»? «Кружева на головку надень…» Вот она, божественная музыка правильного, чистого русского языка! Именно «надень», а не это плебейское малограмотное «одень», как пропели бы сейчас… Поглядите на нашу «прапрапра», владелицу Спасова. Это фото знаете какого года? О-го-го какого! Настоящая старина! Здесь у прапрапрабабушки — как раз! — на головке кружева. Может быть, как раз те самые, про которые в романсе поется? Как вы думаете? А сколько достоинства в ее позе, сколько ясности во взоре! Не правда ли?

— Да-да… — Старик Ропп был в восхищении.

Наконец он получил, что хотел — редкие материалы для своей книги, — и собрался уходить.

— Я провожу вас до метро.

Они вышли из дома. Уже темнело, и холодный студеный туман, смешанный с бензиновыми выхлопами, окутывал зажегшиеся фонари.

Ропп закашлялся и поднял воротник потертого пальто.

— Зябко! — пожаловался он. — Ну и погода! В моем возрасте и так всегда мерзнешь — кровь совсем не греет… А тут еще такая промозглая погодка! И до метро от вас путь не близкий… Ну и поселились вы! Ну просто «на куличках»…

В ответ — сочувственная улыбка:

— Пойдемте, я провожу вас… Покажу дорогу покороче.

— Правда? — обрадовался он.

— Да… Здесь можно существенно срезать.

Туман, смешиваясь с паром теплосети, клубился над пустырем «мертвых собак», почти как над Гримпенской трясиной…

— Как? Разве вы не проводите меня до самого метро? — удивился старик, когда с ним неожиданно стали прощаться.

— Увы.

— Но я тут что-то, по правде сказать, совсем не ориентируюсь…

— Увы, дальше не могу — нужно вернуться домой… Ребенок остался один!

Далее следовало быстро удалиться — ведь такой шаркун вряд ли поспеет следом, даже если не решится продолжить путь в одиночку и захочет все-таки вернуться.

— Куда же вы? — растерянно спросил жалким голосом Ропп. Это он успел проговорить уже вслед, в торопливо удаляющуюся спину…

Следовало еще оглянуться и дать ему совет, оставляя его одного:

— Идите прямо! Здесь еще минут пять… И выйдете прямо к метро.

— Неужели? — Он недоверчиво озирался. — Как-то непохоже!

— Идите, идите… Здесь уже близко! А то простудитесь… Правда — близко!

И старик ушел в этот туман.

Еще раз растерянно оглянулся, и больше его уже не было видно.

Конечно, многое зависело от случая и от удачи. Все-таки их пустырь «мертвых собак» — это вам не сама Гримпенская трясина, а только «как Гримпенская трясина». Так что пятьдесят на пятьдесят, что старик мог вполне благополучно добраться до метро.

Но, видно, повезло…

Поздно вечером — звоночек на эту Якиманку…

И его соседка ответила: «Еще не пришел!»

Очень хотелось переспросить ее: «Еще не пришел или уже не пришел?» Но пришлось удержаться от этого черного юмора.

А Ропп так и не вернулся домой.

Его больше не было!

Исчез.

Но, увы, опять оказалось, что тяжкие труды еще не закончены…

Снова стали грозить тем же самым… Опять разговор об этих пленках!

Ну что ж…

Было сущим пустяком узнать адрес Ладушкина, по которому, разумеется, легко было найти и его хитроумную супругу, слишком заинтересовавшуюся этими треклятыми пленками.

Да, оказалось, она тоже там прописана и там же проживает… Генриетта Ладушкина!

Надо же… сколько раз уже навещала их дом, а даже, хитрая, не удосужилась назвать свою фамилию. Все Генриетта да Генриетта… Имя-то чудное какое все-таки…

А про то, где живет, молчок… Ни разу, хитрая, не упомянула.

Но все предосторожности этой Генриетты оказались бесполезными — ее разыскали… Расшифровали.

И навестили…

Конечно, следовало сделать все, чтобы напугать! Женщины в таком положении особенно впечатлительны.

Правда, само покушение, увы, не удалось…

И плохо, что где-то был потерян Лелин пластмассовый утенок — игрушка, которым имитировалось «ужасное» пощелкивание…

Что ж… Теперь надо думать о том, как завершить начатое. Например, в следующий раз, когда эта светловолосая Генриетта приедет в гости, — пригласить ее на прогулку. На пустырь «мертвых собак». Но для этого следует купить живую собаку… Да, надо купить щенка. И тогда они пойдут вместе с Генриеттой — ха-ха, не возражаете? — погулять!..

А уж чем окончится эта прогулка…

Щелк — хруст, щелк — хруст… Опять мерещится… чудится в тишине квартиры этот звук…

Надо зажать уши пальцами! А то этот треск, этот хруст старческих костей просто стоит в ушах.

Но останавливать это не должно. Ведь все продумано! И столько уже сделано…

Не сможет больше грозить господин депутат. Старик Ропп как свидетель не представляет более опасности. Нет в живых вдовы Хованского, обладательницы разоблачительных пленок. Наконец-то умерла в Мюнхене Витенгоф.

Сами пленки, правда, заполучить пока не удалось… Но если пригласить на прогулку в сторону «Гримпенской трясины» эту беспокойную Генриетту, то и пленку предъявлять будет некому.

Глава 22

Светлова взяла эти данные в паспортном столе. В общем, не за дорого… По обычному, существующему у паспортисток тарифу.

Увы! Внимательное изучение списка жильцов мало что прояснило.

Надо же такое! Иногда кажется, что московские дома вообще населены одними пенсионерами… А тут: не подъезд, а почти олимпийская сборная! Сплошь и рядом все жильцы — или молодые, или среднего возраста… Несколько раз попадались, впрочем, экземпляры постарше. Но это были старушки, а не старики.

Однако Светлова не собиралась на этом успокаиваться. Слишком многое, увы, не давало ей покоя… И она начала свой обход. Надо сказать, что продолжался он недолго. И закончился, едва начавшись.

…На этом этаже Анна позвонила сразу во все четыре квартиры. И терпеливо принялась ждать.

Три квартиры ответили Светловой молчанием.

Четвертая — тоже.

Она уже собиралась уходить, когда услышала этот звук…

Из-за двери, откуда-то из глубины квартиры, ясно приближались шаги. Шаркающие, волочащие по полу спадающие тапочки, стариковские шаги…

Ее явно изучали — томительно долго! — в «глазок».

— РЭУ. Открывайте! — строго приказала Светлова.

И — о, чудо! — дверь все-таки отворилась.

На пороге квартиры стоял старик. Совершенно древний. Из тех, что «песок сыплется»…

— Имя, отчество, фамилия? — не давая одуванчику опомниться, строго спросила Светлова.

— Камкаев Иван Петрович.

— Вы что же, тут не прописаны? — еще строже поинтересовалась Аня.

— Да нет. Я это… К внучке приехал из деревни, погостить, — прошамкал виновато Иван Петрович.

— Давно?

— Да уж с полгодика.

— Плохо, — строго заметила Светлова, — это очень плохо. Закон нарушаете. А вы хоть знаете, что за это штраф полагается огромный?

— Да что вы! — испугался Петрович. — А сколько?

— Много, — задумчиво и обтекаемо ответила Светлова. — Да не хочется ведь с вами так поступать… И так ведь, наверное, не густо в кармане?

— Ой, не густо! — согласился Петрович.

— Подрабатываете, наверное?

— Подрабатываю… по мере сил.

— Поручения какие-нибудь, верно, выполняете?

— Поручения? — Иван Петрович безо всякого удивления поглядел на Аню. — Есть такое дело.

— Да?

— Да. Иногда попросят меня кое-какие поручения исполнить. Бывает.

— А вы?

— Ну, так я и исполняю. Не отказываюсь. За подарочек или за денежку. Что ж худого? Я ведь не ворую.

— А что же вы делаете?

— Ну, передать что-нибудь попросят…

— Письмо, например?

— Точно… Письмо.

— А еще?

— Ну, разыграть кого-нибудь попросят. Вот тут позвонить одному человеку попросили — узнать, как идет расследование. Повозмущаться надо было… Этак, знаете, по-пенсионерски… Мол, опять громкое дело раскрыть не можете?! Ну что ж… мне нетрудно. Я ведь в юности вообще артистом мечтал стать… Способности, знаете…

— А фамилия этого «одного человека», которому звонили, случайно не Феоктистов?

— Точно! Феоктистов, — согласился, подумав, Петрович.

— Ну, а еще какие поручения были?

— А еще говорит: Петрович, выйди на лестницу где-нибудь в час дня, погляди из окна во двор. Не приехала ли машина бутылки принимать?.. Ну, я сделаю, конечно. Выгляну — и быстренько обратно. Сериал ведь в это время идет. Так я в рекламную паузу укладываюсь, чтобы ничего не пропустить. Потом позвоню, проинформирую: мол, не приехала еще машина…

— Укладываетесь, значит, в рекламную паузу?

— А то… Шмыг-шмыг, туда и обратно, даже дверь не закрываю. Гляну в окно — и домой обратно. К телевизору.

— Шмыг-шмыг, значит? Только что были — и уже нету?

«Лестничный призрак» смущенно поправил сбившиеся набок тапочки.

— А что — нельзя?

— Нет, почему же… пожалуйста. — Светлова вздохнула. — Не возбраняется… И кто же, разрешите полюбопытствовать, вам такие поручения дает?

— Э-э, нет… — понятливо блеснул глазками старик. — Никак не могу! Вот это мне строго-настрого говорить запретили.

И Петрович хрустнул от волнения пальцами.

— Остеохондроз! Отложение солей… — пояснил он, заметив, что Светлова чуть вздрогнула.

— Понятно.

«Петрович… Худой, костлявый, согнувшийся крюком, седые волосы растрепаны… Как высохшая от времени мумия. Не старик, а сущее привидение», — думала Светлова, глядя на пенсионера Камкаева. Именно такое и примерещилось ей тогда на лестнице. На этой самой лестнице и примерещилось… Ведь квартира Глинищевых этажом ниже. А в общем-то, если отрешиться от мистики: древние старики похожи на призраков уже при жизни… И похожи друг на друга. Как этот вот Петрович… И Борис Эдуардович Ропп.

Никогда еще прежде Светловой не приходилось общаться так много со старичками и старушками… Рина Васильевна, Ропп, Витенгоф, теперь вот — «шмыг-шмыг — Петрович»…

А был еще тот… Ну, тот, что появляется, согласно преданию, в углу спальни в канун рокового часа и колышется там в белесом мареве… Строго говоря, его, конечно, не было. Только казалось, что он есть.

— А какой сериал вы смотрите, Иван Петрович? — поинтересовалась напоследок Светлова.

— Да «Тропиканку»… чтоб ей! Ну не оторвешься… такой зажигательный.

В тот раз, когда примерещился старик, подумала Светлова, она уезжала от Глинищевых во втором часу дня…

Стало быть, «Тропиканка»…

Дома Светлова заглянула в программу. Эта самая зажигательная «Тропиканка» начиналась в час.

«Мне пора укладывать ребенка спать», — помнится, сказала ей тогда Алена и выпроводила за дверь.

* * *

«Во-первых, им надо с кем-то оставлять ребенка… — рассуждала сама с собой Светлова. — Кто-то остается с дочкой… А кто-то…»

Что, если это он?

По Аниной просьбе, Дубовиков, используя «свои возможности», навел справки в учреждении, где работал Глинищев.

Там, в этом учреждении, к счастью, все оказалось чин чином — вахта, проходная…

— Алексей Глинищев? Да уж у нас все отмечено! Это кругом бардак, а у нас порядок — как был, так и остался, — объяснили капитану на вахте. — Хоть к зубному тебе, хоть к гинекологу, а покидаешь рабочее место — сделай запись, отметься.

— И?..

— А вот, пожалуйста! Пятого, восемнадцатого, опять пятого… Отпрашивался по семейным обстоятельствам.

Пятого, восемнадцатого, опять пятого…

Светлова рассыпалась в комплиментах, благодаря капитана Дубовикова за «проделанную работу».

Оставалось сопоставить эти числа.

Что ж…

Выходило, что в один из этих дней «старик» и совершил нападение на Генриетту.

Теперь многое становилось ясным… Однако отчего-то эта ясность не прибавляла Светловой и Генриетте оптимизма.

Ибо чем ясней становилась картина преступления, тем очевиднее было, в каком тупике оказался подозреваемый Ладушкин. Даже если они, Аня и рыжая, точно узнают, кто, когда и как, — это будет, увы, знание, не имеющее практического применения… Для личного пользования, так сказать, а вовсе не для свершения правосудия. Ибо все было проделано преступником настолько чисто, что доказательств, которые заставили бы милицию переключиться с Ладушкина на настоящего преступника или уж тем более — заставили виновного прийти с повинной, найти им, увы, оказалось, не по силам.

* * *

— Что это? — Аня удивленно открыла книгу, которую протянула ей Генриетта. Новенькую, явно только что из типографии.

— Что?! — довольно усмехнулась рыжая. — Это, Аня, книга Софьи Кирилловны Витенгоф, царствие ей небесное… Мемуары. Воспоминания. «Записки старой эмигрантки». А ты посмотри, какой тираж… Ты видишь, сколько тысяч экземпляров?

— Вижу! — Светлова ошеломленно заглянула в книгу.

— То-то… знай наших! Скоро вся страна будет в курсе… Во всяком случае, ее лучшая часть. Ведь слово «аристократия», как я выяснила во время просмотра телеигры «О, счастливчик!», означает «власть лучших». Вот пусть эти «лучшие» и узнают, что к чему… У кого и какая родословная…

— Генриетта, но ка-ак?! Как это удалось издать?

— Представь, удалось…

— И так быстро?!

— А я позвонила ему и сказала, что снова возьму в заложники.

— Кому, Генриетта?

— А менеджеру среднего звена Мартемьянову.

— Сумасшедшая! А он?

— А он сказал, что, конечно, любит аттракционы, но у него совершенно нет времени.

— Бедный человек…

— Хотела бы я быть такой же бедной…

— И что же дальше?

— Ну, он, естественно, спросил, чего я хочу.

— И вправду — естественный вопрос… — согласилась Светлова. — Ну а ты?

— А я сказала, что нам очень нужно издать книгу одной старушки.

— А он?

— А он сказал: «Чтоб вас всех — вместе с вашими старушками!»

— И?

— А я сказала: «Хорошо, пусть, но потом! А сейчас мне надо выручать мужа. И для этого — смотри вышесказанное: нужно издать книгу одной старушки…»

Генриетта, вдруг задумавшись, замолчала.

— А что дальше-то? — Светлова умирала от любопытства.

— Знаешь, Анечка. По-моему, он очень неплохой человек… этот менеджер среднего звена… — наконец прервав паузу, заметила рыжекудрая супруга Гоши Ладушкина. — Ведь, если честно, он мог запросто послать меня куда подальше…

— Геня, а как же Ладушкин?! — осторожно заметила Аня, смущенная ее задумчивостью.

— Да-да… конечно. Ты права… — отмахнулась от каких-то затуманивших мечтательной дымкой ее взор мыслей Генриетта.

— Ну, а дальше-то что? — не давала ей передышки Светлова.

— А дальше он сказал, что в Индонезии сейчас волна — как раз для правосторонних серферов… И находиться у меня в заложниках ему совершенно некогда. Стало быть, придется ему, как ни крути, «эту старушку издать».

— А при чем тут серферы?

— При том! Серферы, это те, Аня, кто серфингом занимается. Им, видишь ли, непременно нужна океанская волна. И они, эти серферы, бывают правосторонние и левосторонние. И волна им нужна разная…

— Как левши и правши, что ли?

— Не совсем. Но мысль немного ухватываешь…

— А при чем тут…

— Так вот, в Индонезии, куда он собрался в отпуск, сейчас волна как раз для правосторонних серферов.

— Ну…

— А он как раз правосторонний! И у него отпуск, понимаешь?!

— И что?

— А в следующий раз для правосторонних волна будет уже только в марте… И вообще получается, что ему прямая дорога в «лист лузеров».

— Я ничего не понимаю. Просто голова кругом идет. А это-то что такое? «Лист лузеров»?

— Ну, «лузеры» — это серферы, которым хронически не везет: куда бы и когда бы они не приехали, сразу нет ветра и волны. Даже если по прогнозу погоды железно обещано, что все это будет! Неудачники они, короче, понимаешь?

— Немного…

— Ну, а «лист лузеров» — это их список, список этих неудачников… Их компания в Интернете! И вот Мартемьянов боится, что туда попадет, в список этих неудачников!

— Геня, я не понимаю, какое это все имеет отношение…

— Как же не понимаешь?! — с жаром набросилась на нее Генриетта. — Все серферы — фанатики! И Мартемьянов — тоже. Если я возьму его в заложники, он будет тут сидеть у меня в подвале, а в Индонезии в этот время — волна?! Потом я его отпущу, а волны уже нет?! Человеку и так не везет: куда ни приедет со своей «доской» — всюду штиль!

— Не надо так горячиться, Геня, — осторожно попробовала успокоить ее Светлова, — все-таки не забывай, это именно ты собиралась брать его в заложники и сажать в подвал, а не я… Но в общем… Я, кажется, начинаю понимать…

— Ну, наконец-то!

— И что же? Как же вы вышли из этого сложного положения? — поинтересовалась Светлова, глубоко вздохнув. Мир был полон причуд, о которых она и не подозревала…

— Ну, он велел своему помощнику срочно заняться подготовкой рукописи к изданию, заключить договор с типографией и все такое…

— И?

— А сам в Индонезию уехал, — вздохнула Генриетта.

— Понятно! — Аня уверенно перелистала книгу — на страницах мемуаров Софьи Кирилловна она ориентировалась уже неплохо — и толстым красным фломастером, ярко заалевшим на странице, обвела то место, где Витенгоф вспоминала о смерти морского офицера и потомственного дворянина Алексея Глинищева…

Потом Аня набрала хорошо известный ей номер телефона…

В трубке раздался мужской голос.

— Алексей?… Да, это я, Генриетта… — промурлыкала как можно беззаботнее Светлова. — Рада вас слышать! А Алена?.. Гуляет с ребенком? Понятно… Я? Спасибо, ничего… Приехать к вам гости? Да, в общем, с удовольствием… Спасибо за приглашение… Да что вы говорите?! Вы купили щенка? Какая прелесть! Очень хочу посмотреть, очень… Фоксик? Маленький хорошенький фокстерьер? Ну, какая прелесть! Алена тоже меня приглашает?.. Спасибо, спасибо… Ну, конечно, пойдем все вместе гулять… Здорово! Конечно, приеду. Можете не сомневаться… Прямо сегодня? Право, не знаю… Может быть, лучше завтра?.. Погода хорошая, это верно… Вы правы… Ну, хорошо, давайте сегодня… Сегодня вечерком? Отлично… Спасибо… Знаете, а давайте, я не буду подниматься наверх к вам в квартиру. Встретимся прямо у вашего подъезда? Ровно в семь, хорошо? Чтобы сразу на прогулку. Мне так, надо признаться, не хватает прогулок на свежем воздухе. Вы словно угадали мое желание… Ну надо же: маленький хорошенький фоксик, какая прелесть… Ну и отлично… Ждите… Поезжай, рыжая… — Аня положили трубку и повернулась к настоящей Генриетте. — Это будет твой выход. Спасай своего Ладушкина.

Аня протянула ей книгу, в которой красным фломастером были уже обведены соответствующие абзацы. — Ознакомишь!

— Сегодня вечерком?

— Да, обрати внимание, «вечерком»! Не иначе мне собираются предложить — при плохой-то видимости, на ночь глядя! — прогуляться на безлюдные местные болота… По маршруту несчастного Роппа! Знаешь, этакая экзотика — побродить чуток впотьмах по Гримпенской трясине. Подышать там свежим воздухом. Я уступаю это сомнительное удовольствие тебе, дорогая Генриетта.

— Значит, они ждут?

— Да, они ждут. И Генриетта приедет к ним.

— Они, наверное, здорово удивятся моему преображению?

— Ты и правда, Тенечка, будешь не очень похожа на самое себя… Ну что ж… все мы меняемся!

— Конечно, о том, что я приеду с подарком, — Генриетта кивнула на книгу мемуаров, — они и не подозревают?

— Это будет сюрприз, — согласилась с рыжей Анна. — Ну, давай… Валяй! Поезжай к ним, Генриетта. Доводи свое дело до конца. Я бы, конечно, поехала с тобой, но. Но мне пора принимать витамины и делать гимнастику.

— «Сорок пятый» мне с собой брать? — деловито осведомилась Ладушкина.

— Не стоит, Генечка. Я понимаю, что ты уже привыкла и без «пушки сорок пятого калибра» ни шагу. Но не стоит. Я вообще думаю, что пистолет тебе больше не понадобится. Так что… припрячь его на черный день, а то загребут ненароком за незаконное ношение.

— Думаешь, они на все согласятся?

— Думаю, что согласятся. Не забывай, у них дочь. Дочь, ради которой и совершены эти преступления.

— Аня… Ты думаешь, это… он? Или она?

— А ты не торопись. Подождем. Ровно в семь вечера ты это узнаешь. Кто останется с ребенком, тот и ни при чем. А кто пойдет выгуливать щенка…

— Кто выйдет на встречу со мной то есть, ты хочешь сказать? Тот и…

— Именно это я и хочу сказать.

— А может, они — оба? Может, это сговор?

— Может, и так… Не знаю точно. Но сдается мне, что один из них тут все-таки ни при чем.

— Кто?

— Пождем. Еще не вечер.

* * *

Аня не стала предупреждать рыжую, что будет рядом. Светлова сидела в машине напротив этого дома.

Без пяти минут семь…

Вот Генриетта подошла к подъезду. Никого еще нет.

Генриетта нервно вертит головой, оглядывается, топчется, переминается от холода на месте.

Светлова затаила дыхание, сама себя убеждая не нервничать.

Наконец дверь подъезда отворилась… На заснеженный асфальт, весело заливаясь юным писклявым лаем, выскочил маленький фоксик.

На редкость, надо сказать, обаятельный!

А следом…

Накануне ночью она проснулась от кошмарного видения…

На сей раз старик стоял в воротах какого-то странного каменного дома, из многочисленных окон которого выглядывали женские лица, и манил ее костлявым пальцем:

— Иди-иди… Теперь близко!

— Что — близко? — спросила она.

— Расплата близко, — ответил он и щелкнул пальцами.

— Это тюрьма? — спросила она про странный каменный дом.

— Иди-иди… — он опять поманил ее. — Правда — близко!

С ужасным криком она проснулась.

Теперь он явился и ей!

То, чем она пугала других, случилось наяву с ней самой.

В ужасе она сидела на постели рядом со спящим и ничего не подозревающим мужем…

Но тут она услышала сонное дыхание своей девочки, своей «истинной Глинищевой», и успокоилась.

Что ж… Она должна будет сделать и это. Совершить еще одно преступление. Назад дороги нет… Ради детей мать обязана сделать все.

* * *

В своих признательных показаниях Алена Глинищева написала, что задумала и осуществила свои преступные деяния в одиночку и что ее супруг, Алексей Глинищев, не был посвящен в ее планы.

Она призналась, что совершила отравление депутата в состоянии аффекта, из-за того что Хованский, состоявший с ней в тайной любовной связи, ее бросил. А в качестве доказательства своей вины она назвала то самое неизвестное отравляющее вещество, которое стало причиной смерти Хованского.

Версия «на почве ревности», не имеющая, правда, никакого отношения к реальности, тем не менее получилась убедительной. Для правоохранительных органов.

Суд учел, что у Алены маленький ребенок, что она находилась в состоянии аффекта и действовала под влиянием «оскорбленного чувства и несчастной любви».

Книга Витенгоф вышла в свет. В ней только не было главы, где вспоминалось о детской любви Сонечки Витенгоф к офицеру Алексею Глинищеву и его смерти в севастопольском госпитале, его сожалениях о том, что у него не осталось наследников и что родовая линия Глинищевых на сем прерывается…

Сию главу Генриетта из книги решительно изъяла. Это была ее сделка с Аленой.

Алена призналась в убийстве Хованского, снимая таким образом обвинения с Ладушкина, а в обмен Аленина дочь должна была остаться Глинищевой. Истинной Глинищевой. Потомком рода Глинищевых, записанных в «Бархатную книгу» и ведущих свое начало от литовского князя Гедиминаса, умершего в одна тысяча триста сорок первом году и оставившего потомков — Витовта, Монвила, Наримонта, Кейстута, Явнута, Ольгерда, Кориата и Любарта…

А уж от них пошло-поехало… До наших дней.

Глава 23

— Ань, я все-таки не понимаю… Ну разве можно из-за такой ерунды убивать? — недоумевала рыжая, заехавшая к Светловой с последними новостями от следователя.

— Какой ерунды, Генечка?

— Ну разве можно ради слов «мы есть в «Бархатной книге» совершить такие преступления?

— Нет, конечно… Ради ерунды нельзя.

— Но — как же?

— А она не ради ерунды это сделала. Хованский покусился не на ерунду. Он, Генечка, хотел разрушить ни мало ни много ее хрустальную мечту. Хрустальную мечту и план жизни. А вот ради того, чтобы защитить подобные вещи, некоторые готовы на все. В том числе и на преступления.

— Все-таки как-то в голове не укладывается…

— Понимаешь, некоторым людям сейчас кажется, что уже ничего нельзя поменять в той жизни, которую им приходится вести. В старину о таком говорили «влачить жалкое существование». Так вот, иногда им кажется, что это — навеки, что все блага уже расхватали, все деньги распределены… И теперь не только им самим, но и их детям придется «влачить жалкое существование»… От это можно прийти в отчаяние и натворить глупостей.

— А как ты догадалась, что Алексей Глинищев тут ни при чем?

— Видишь ли, такие преступления можно, очевидно, совершить, только в состоянии наваждения… Это было своего рода ослепление, продиктованное слепой любовью. Понимаешь? А слепой обычно бывает материнская любовь. Мужчины менее подвержены этому инстинкту. Более критичны… Ведь они не ходят девять месяцев подряд с таким животом, — вздохнула Светлова, намекая на свою округлившуюся фигуру.

— Как ты думаешь, Светлова, она продумала все заранее?

— Полагаю все зависело от намерений Хованского… Видимо, он вернулся из Мюнхена, прочитал мемуары Витенгоф и сделал открытие: у Алексея Глинищева не осталось потомков! Если бы он решил молчать и не предавать огласке то, что узнал…

— А как депутат догадался, что речь идет об одних и тех Глинищевых?

— Так же, как и я… Легенда. Легенда о старике. Совпадение маловероятно. У того Глинищева, в мемуарах, — старик, и у этих — тоже… Ведь Алена очень гордилась тем, что у них есть свое собственное фамильное привидение, роковой старик, и все в Дворянском союзе об этом знали, в том числе и Хованский.

— И?

— И Хованский вызвал супружескую пару для объяснений. Мне кажется, когда Глинищевы шли для разговора с ним, Алена уже не исключала возможности убийства. Он шла на эту встречу, прихватив с собою «самыкинский» яд. И явно уже тщательно продумала план — как его применить. Не думаю, что этот трюк с телефонной трубкой был экспромтом. Но надежда, что депутат будет хранить молчание и не даст мемуарам Витенгоф хода в России, — все же у нее была. Однако Хованский увлекся разоблачением. Он ведь любил выводить на чистую воду.

— Но с такими, как компания «Наоко», особо не забалуешь, не поразоблачаешь… — заметила Генриетта. — Бедняге приходилось все время окорачивать себя!

— Вот именно! А тут такая возможность гневно пометать громы и молнии, поразоблачать примазавшихся к дворянству лже-Глинищевых… С треском изгнать самозванцев, исключить их из стройных рядов Дворянского союза! Бедняга недооценил опасность. Женщина, у которой разрушают хрустальную мечту, не менее опасна, когда ее припирают к стенке, чем нефтедобывающая компания. Она тоже умеет защищаться, нападая.

Генриетта уехала. А Светлова отправилась гулять.

Выполняя электронный наказ мужа больше бывать на свежем воздухе, Светлова честно сидела в чахлом московским скверике… Вокруг бегали столь же чахлые и заморенные, как и скверик, московские дети.

Светловой хотелось сосредоточиться и восстановить всю цепочку недавних событий…

«В конце концов, все на этом свете, очевидно, и в самом деле делается «ради детей», — думала, устроившаяся на скамейке в сквере, Светлова. — Все или почти все».

Аня снова вернулась сейчас к этому своему, уже занимавшему ее и раньше, соображению: «все ради детей». И плохое и хорошее. И воровство и святость. И подвиги и преступления.

Это и был мотив.

Леля Глинищева — толстощекая маленькая девочка с сонными глазками — самый главный подозреваемый в этой истории.

Ради ее родословной, ради ее происхождения, ради ее титулованного будущего — разве не мог разгореться весь этот сыр-бор?!

Вот он и разгорелся.

Ради своей дочки, ради того, чтобы вернуть ей отца, спасти Ладушкина, Генриетта вон что вытворяла! Вставала практически на уши: брала заложника, грабила квартиру.

А Алена?

Страшно испуганная тем, что разоблачение лже-Глинищевых стало почти свершившимся фактом — еще день-два, и приговор Хованского: «Самозванцы!» разойдется по Москве, а главное, станет известен в Дворянском союзе, — Алена в тот вечер в квартире Хованского решилась на преступление.

Ее не остановило даже неожиданное присутствие в квартире Бориса Эдуардовича Роппа. В общем, тянуть и откладывать то, что было уж ею задумано, она не захотела. Тем более что дискета с мемуарами Витенгоф, которой депутат грозил во время разговора, — вот она, лежит на столе прямо перед носом…

Выслушав Хованского, Алена не стала скандалить, плакать. Она смиренно согласилась со всем, что сказал ей депутат… «Да, да, если все обстоит именно так, мы достойны исключения из союза…»

Потом Глинищева взяла под ручку своего послушного мужа и распрощалась. Оделась в прихожей, натянула перчатки… И напоследок попросила у Хованского разрешения позвонить…

Хованского к этому времени уже отвлек разговором многословный Ропп…

Пока все оставались в прихожей, Алена вернулась в комнату, подошла к телефонному аппарату, достала из какой-то герметичной надежной упаковки специально приготовленную, пропитанную ядовитым веществом салфетку… И провела ею по телефонной трубке.

Ведь Алена работала до замужества в том таинственном учреждении в Самыкино. И стало быть, вполне вероятно, что… В общем, как сказал многомудрый таксист журналисту Королеву, подытоживая народный опыт: «С работы всегда что-то можно унести! Так не бывает, чтобы нечего». Кроме того, Алена хорошо запомнила усмешку Алексея Глинищева и слова, которые он произнес: «Ой-ой-ой… какие нежности при нашей бедности… Забыла, как вскакивала в пять утра по будильнику и каждый день в свое Самыкино трюхала? Ради надбавки в пару сотен — «за вредность на производстве»?»

Алена сделала то, что и собиралась сделать…

Потом она вернулась в прихожую и ушла из квартиры Хованского вместе с мужем.

А Ропп еще некоторое время разговаривал с морщившимся от радикулитной боли и уставшим Хованским, пока наконец тот не выпроводил его окончательно.

А когда старик ушел, зазвонил телефон. Это звонил Роман Сошальский.

И Хованский взял трубку.

Все.

Чистая случайность, что он не сделал этого еще при Роппе или что сам Борис Эдуардович не попросил разрешения у депутата позвонить…

Вообще присутствие в квартире Хованского Бориса Эдуардовича Роппа, разговор которого с депутатом явно затянулся, явно все портило… Вышло, что он оказался главным свидетелем.

И, не предполагая, что милиция набросится на Ладушкина, Алена заранее приняла меры, чтобы обезопасить себя.

Ропп был единственным, кто знал о ее пребывании в квартире Хованского тем вечером. Он видел, что она подходила к телефону.

Если его не станет — исчезнет единственный свидетель.

К тому же исчезнувшего Роппа можно было обвинить в отравлении Хованского. Но, к ее немалому удивлению, обвинили Ладушкина.

Конечно, Алена даже рассчитывать не могла на столь благоприятный для нее поворот событий: что милиция сразу и бесповоротно определится с подозреваемым и ухватится за Ладушкина. Глинищева ведь даже и не подозревала о существовании частного детектива Егора Ладушкина. Не подозревала об установленных в квартире камерах…

Правда, они столкнулись однажды в приемной депутата Хованского, когда Егор пришел к нему знакомиться, а Алена, активистка Дворянского союза, дожидалась своей очереди, чтобы договориться об очередном «мероприятии». Но вряд ли они тогда даже обратили внимание друг на друга. И конечно, Алена не догадывалась, что Ладушкин — детектив.

А Ладушкин не думал не гадал, каким роковым образом повлияет на его судьбу эта молодая неприметная женщина с ребенком.

Более того, к немалому удовлетворению Глинищевой, оказалось, что есть еще один подозреваемый… В дело как раз вмешалась вдова депутата.

Конечно, до Алены сразу дошли курсирующие среди «дворянства» домыслы о том, что Инара Хованская сама отравила мужа. И разумеется, такие слухи ее лично вполне устраивали.

Но когда вслед за этим просочились сведения о том, что в квартире была видеокамера, Глинищева заволновалась.

Алена Глинищева, постоянно участвовавшая во всех «тусовках» Дворянского союза, конечно же, была в курсе всех сплетен и пересудов, которые там ходили. Конечно, и слова взбалмошной вдовы Хованского, Инары Оскаровны, о том, что у нее есть какие-то очень убедительные доказательства своей невиновности, стали ей известны. И эти слова нельзя было оставить без внимания.

Не исключено, что кому-то Хованская и открыла сгоряча, какого рода это были доказательства. Не подозревая, что такие откровения могут стоить ей жизни… Инара Оскаровна даже и не предполагала, по какому краю она ходит.

Так, очевидно, Глинищева узнала о пленке, отснятой в день убийства Хованского.

На Аленино счастье, Хованская и не думала предъявлять эту пленку милиции.

Однако стоило Глинищевой почувствовать опасность, исходившую от Хованской, точнее от пленки, которой она обладала, дни Инары Оскаровны оказались сочтены.

Глинищевой «повезло», что ее сосед по подъезду, пенсионер Иван Петрович Камкаев был на удивление похожим на старого литератора Роппа, давно уже сгинувшего на пустыре «мертвых собак». И не слишком гордым, чтобы исполнять за «небольшую прибавку к пенсии» некоторые поручения… Например, выйти вовремя на лестницу или отнести письмо.

Это тоже оказалось кстати.

Конечно, существовала вероятность, что сосед, которого Алена попросила отнести в клуб особый, уплотненный изнутри пластинками фольги конверт, будет слишком любопытным и откроет письмо по дороге.

Что ж… в таком случае его любопытство было бы наказано слишком жестоко.

Но сосед не проявил любопытства. И письмо попало по назначению. И вдова последовала вслед за своим супругом и стариком Роппом.

Разумеется, существовала опасность, что использование одного яда наведет кого-то на мысль, что Инара отравлена тем же, что и ее муж.

Но и тут все тогда обошлось благополучно для Глинищевой… Милиция ничего не заподозрила.

Видимо, очень удачно было выбрано место: смерть на тренажере… какая банальность, в конце концов! Сколько таких инфарктов на пути к здоровому образу жизни происходит в большом городе — не сосчитать.

Теперь дело можно было и вправду считать завершенным.

Но оставалась «Генриетта»…

Увидев впервые Светлову, представившуюся ей супругой Ладушкина, Алена немного заволновалась. Если милиция была вполне равнодушна к исчезновению Роппа и не представляла для нее опасности, то взволнованная, жаждущая «докопаться до истины» жена подозреваемого и подследственного Ладушкина Генриетта могла причинить немало неприятностей.

Обеспокоенная визитом, который Светлова нанесла ее родственнице Рине Васильевне, и уверенная, что «жена Ладушкина» не на шутку принялась «рыть землю», Глинищева затеяла «игру в старика».

Как Алене пришло в голову начать игру в «проклятие Глинищнвых»? И имитировать присутствие Роппа?

Очевидно, «игру в старика» подсказала ей нечаянно, сама того не ведая, Рина Васильевна, признавшаяся, что рассказала Светловой легенду о «проклятии Глинищевых».

Кроме того, Алену подтолкнуло к этому «интересное положение» Светловой. Уверенная, что несчастная супруга Ладушкина основательно выбита из колеи несчастьем с мужем и, по сути дела, она «женщина на нервах»… — да к тому же беременная! — Алена решила использовать эту ситуацию… Женщина в неустойчивом эмоциональном состоянии как нельзя лучше подходит в качестве жертвы манипуляций!

Заметив, какое впечатление на Светлову произвела история о «проклятии Глинищевых», Алена постаралась использовать этот фактор на все сто.

К тому же ей важно было создать иллюзию, что Ропп жив и где-то рядом. В ее планы вовсе не входило, чтобы его начали разыскивать.

Сознавая, что собственные уверения, якобы ее преследует живой и невредимый Ропп, могут показаться Светловой подозрительными, Алена предоставила ей возможность самой прийти к такому выводу.

И Аня клюнула. Узнав о «явлении старика», она с жаром, не жалея сил принялась убеждать Глинищеву, что это было не привидение, что за ней следит сам Ропп.

Продолжая «игру в старика», Алена даже забралась ночью через окно в квартиру на Якиманке, проявив недюжинные акробатические способности и смелость.

По ее замыслу, напуганная «привидением» соседка Роппа Светлана Дмитриевна должна была «подливать масла в огонь».

Ведь Алена знала, что Светлова заходит на Якиманку. От нее же самой и знала.

Расчет был прост… Можно не верить своим глазам, можно не доверять Алене, но когда это подтверждает еще и соседка Роппа…

Тройное свидетельство — это уже чего-то стоит.

Увы, Светлова готова была поверить в привидение. Увы, она готова была поверить во что угодно. В том числе и в зрительную галлюцинацию в виде «мертвой фигуры» старика, посещающего время от времени — эдак раза три-четыре в столетие — представителей рода Глинищевых. Старик, как этакий аналог «Летучего голландца»… Нечто вроде! Как призрак корабля «Летучий голландец» является морякам накануне несчастья, так старик является Глинищевым в канун великих для них потрясений…

Одно только «но» — Аленушка… Старик являлся именно Глинищевым! Истинным, извините, Глинищевым!

А вот с ними-то, с «истинными Глинищевыми», саму Алену, ее мужа и дочь, увы, как оказалось, связывала лишь одинаковая фамилия, но никак не родство крови.

Разумеется, это обстоятельство не имело никакого значения для Светловой, как человека, напрочь лишенного сословных предрассудков…

Но оно должно было, по представлениям Светловой, оказаться крайне важным для фамильного привидения. Все-таки оно именно «фамильное» — и кому попало являться не может! Уж посещать — так настоящих Глинищевых… А не каких-то там простолюдинов.

Увы, с настоящими — теми самыми, «от Гедиминаса»! — Глинищевыми Алену не связывало ничего. Ничего, кроме горячего желания быть настоящей Глинищевой.

И Анина поездка в Мюнхен оказалась решающим звеном в разгадке этой тайны.

Однако надо признать, что Глинищева довольно искусно втянула Аню в игру со стариком. Главным подвохом для Светловой здесь оказалось то, что Алена сделала первый шаг не сама.

Алена искусно разыграла перед мужем свою депрессию и состояние страха, вызванные «появлением старика», намекая ему, что помочь ей могла бы именно Светлова. И когда Светловой позвонил Алексей Глинищев, совершенно искренне обеспокоенный состоянием супруги, Светлова попалась на эту удочку. Искренность человека, просящего о помощи, не сыграешь…

Хотя, разумеется, Алексей Глинищев, обычно посмеивающийся над маниакальной тягой своей супруги к «аристократичности», был здесь не более чем пешкой, не ведающей, в какую игру его самого втянули.

В значительной степени подозрения от Алены отводило и то, что впервые Анна услышала о старике-проклятии от Рины Васильевны, а вовсе не от самой Алены.

К несчастью, Алена рассказывала о появлениях старика очень убедительно. Как и многие другие обманщики, успешно обманывающие именно потому, что и сами начинают верить в свой обман, она и сама верила в старика.

Ощущая себя причастной к «истинным Глинищевым», она и сама попала под влияние мифа о привидении, предупреждающем Глинищевых о грядущих несчастьях.

А далее все происходило следующим образом. Светлова спровоцировала Алену, сообщив, что у нее якобы скоро будет «та самая пленка» — из видеокамеры, установленной в квартире Хованского.

И, принимая Светлову за супругу Ладушкина, Алена направилась «ставить точку».

Это была Аленина оплошность, ибо отправилась она это делать по адресу Ладушкина.

И напоролась на воинственную Генриетту, которая к тому времени уже настолько освоилась с «сорок пятым», что не поздоровилось бы и взводу ОМОНа.

Адрес Ладушкина Глинищева узнала довольно просто. Для этого ей нужно было только выяснить предварительно фамилию «Генриетты». Некий рассерженный «бездеятельностью наших доблестных органов» старик-пенсионер позвонил следователю Феоктистову, который вел «дело депутата Хованского».

И на дедушкин саркастический вопрос: «Кто же этот ваш главный подозреваемый, если не секрет?» — Феоктистов простодушно сообщил: «Это, конечно, секрет, но вам, чтобы вы успокоились, сообщу: это некто Ладушкин Георгий Александрович».

Алена надеялась, что призрак опять сослужит ей хорошую службу.

Был скопирован облик старика Роппа, давно сгинувшего на пустыре «мертвых собак»: шляпа, длинное пальто, стоптанные ботинки, палка с массивным набалдашником и характерное, любому бросающееся в глаза пощелкивание суставов.

Ей казалось, что это очень предусмотрительно. Кому в голову придет, что за этим маскарадом скрывается именно она?! Уж конечно, дурочке Генриетте это в голову не придет. Кто напал в подъезде? Это был старик — всего лишь!

Возможно, Алена в тот раз приехала только понаблюдать, выяснить обстановку. Но «на ловца и зверь»…

Она стояла в подъезде, когда настоящая Генриетта появилась на лестнице с мусорным ведром…

Искушение было велико.

Ведь ей не нужно было никакого специального оружия — палка с массивным набалдашником — непременная часть экипировки «призрака»! — была при ней.

К тому же Глинищева была в настоящей ярости из-за того, что ей никак не дают завершить ее замысел… И эта ненависть к Светловой воистину удесятеряла силы и без того не хрупкого сложения дамы.

Анна не учла, что Глинищева принимает ее за настоящую супругу Ладушкина… И если будет нападать — то на настоящую Генриетту.

То, что у них с рыжей были одинаковые синие пальто-дутики, — а когда Генриетта убирала под капюшон свои неподражаемые рыжие кудри, они вовсе становились похожи, как телепузики! — добавило неразберихи.

В своей довольно безумной уже ярости Глинищева так и не поняла, что к чему. Точнее, кто есть кто.

Роковую роль, уведя Анино расследование в сторону, сыграла, сама того не ведая, секретарь Хованского Лика Дементьева.

Ропп действительно присутствовал на том аукционе, где гуляла «Наоко».

Но только в качестве эксперта.

То, что он оказался в одном кадре с людьми из «Наоко», было, очевидно, случайностью… А Лика, когда увидела эти фотографии в газете, решила: мол, ничего себе бедный старик! Вот какие у него, оказывается, знакомства и контакты!.. И Светлова так же подумала.

Впрочем, на их месте мог ошибиться кто угодно…

Итак, «все ради детей». Все или почти все!

Аня думала о Глинищевой, и ей казалось, что благодаря своему «интересному положению» именно она понимает эту молодую женщину. Наверное, и правда это ужасно, когда чудесное будущее, которое ты сконструировал — особенно если твое собственное «настоящее» так себе! — для своего ребенка, и вообще весь этот рассчитанный проект: брак с потомком дворянского рода, планы по воспитанию маленькой княжны — рушатся, как песочный домик, раздавленный чьим-то пляжным шлепанцем…

И толстощекая девочка с сонными глазками оказывается самой обыкновенной девочкой, никакой не княжной…

И теперь все должно зависеть в ее жизни не от того, в каком месте ответвилась ее родословная от древа Гедиминаса, а от ее собственного характера, мозгов, одаренности, внешности… Ну и еще от стечения обстоятельств, которые иногда необъяснимым образом перекладывают карты по-своему.

Что ж… В одном легенда Глинищевых не лгала — когда старик появляется на жизненном горизонте, ничего хорошего это не сулит!

* * *

Изрядно озябшая от долгого сидения на скамье, Светлова очнулась наконец от своих раздумий и огляделась по сторонам.

Вокруг все так же бегали по чахлому скверику бледненькие и заморенные московские дети.

Одна девочка остановилась возле Светловой.

Это умеют только дети: стоять и смотреть в упор, просто оттого, что им интересно на вас смотреть.

— Скучно тебе? — сочувственно поинтересовалась Светлова.

— Нет. Мне тут нравится… Мы и летом тут гуляем.

— А на дачу что ж — не уезжаете?

Девочка пожала острыми плечиками.

— Сегодня мы с мамой расклеивали объявления, — объяснила она. — Это наша работа. Как вы думаете, здесь, в скверике, есть объявления? — Она оглянулась. — Может быть, нам тут еще расклеить?

— Я не знаю… — призналась Светлова, пораженная тем, что заботит такую крошку.

По сути, Светловой открылась какая-то особая сторона московской жизни, в которой маленькие девочки, не имеющие возможности уехать на дачу, расклеивают объявления и гуляют лето напролет в чахлом, зажатом между Садовым кольцом и Селезневкой сквере…

— У меня много друзей… — охотно тараторила девочка. — Мама мой большой друг… Тетя Лида… Она у нас, правда, большая грешница… вы понимаете?

— Не очень, — созналась Светлова. Она слушала девочку вполуха, думая о своем.

— А вы знаете, какой у нас герб?

— Нет… — Светлова даже вздрогнула.

— Хотите, расскажу?

— Спасибо, миленькая… — поблагодарила общительного ребенка, вставая со скамейки, Светлова. — Что-то не хочется.

Эпилог

Ладушкин вернулся в Москву.

К Генриетте.

А Светлова окончательно перешла в растительное состояние, полностью отключившись от всего, что не было связано с ожиданием ребенка.

Единственной интеллектуальной нагрузкой, которую она себе позволяла, было чтение книги госпожи Хиллари Клинтон. А единственно позволительными впечатлениями — впечатления от альбома с изображением средневековых шпалер «Дама и единорог», где фон выполнен в технике «миль флер», что означает «тысяча цветов»…

Тысяча цветов — вот и все, о чем она должна сейчас думать…

Волшебное зрелище. Шелк и шерсть. Шпалеры «Дама и единорог» — одна из самых красивых вещей на свете, когда-либо создававшихся людьми.

Эти шпалеры Светлова созерцала когда-то в парижском музее Клюни. И когда ребенок немного подрастет, думала теперь Светлова, — ну, сначала он, конечно, должен родиться! — она непременно приедет с ним туда и отведет его на детскую площадку в средневековый садик возле стен музея-гостиницы, построенной когда-то аббатом Клюни.

А пока только «миль флер»! Самое волшебное зрелище на свете…

Именно в этом состоянии она и находилась, когда ее навестили супруги Ладушкины.

— Знаешь, что он хотел сделать там, в Париже? — всплеснула руками Генриетта, едва увидев Светлову.

— Да?

— Записаться в Иностранный легион! У меня как сердце чувствовало, что все — я больше его не увижу! Я как тот сон увидела… сразу поняла! Ну, думаю, надо спасать…

Ладушкин слушал словоизвержения своей супруги и довольно поблескивал глазками от таких выражений женской преданности.

Вернувшись в Москву, он довольно быстро обрел свое прежнее самодовольно-уверенное мачообразное состояние.

— Что это ты читаешь? — Гоша наклонился над раскрытой книгой, лежащей у Светловой на столе. — Что за автор?

— Хиллари Клинтон. Видишь ли… Она считает, что цивилизованное будущее и прогресс состоят в том, что наступит время, когда женщине не придется выбирать. Сейчас женщина уверена в том, что выбор неизбежен. Или — или. Или карьера, или семья. Но уверенность в том, что это неизбежно, — заблуждение на самом деле. Нынешний идеал «деловая женщина» тоже уйдет в прошлое, как и «женщина-наседка»… Видишь ли, Хиллари считает: если в средние века уклад жизни губил в женщинах великих художниц, ученых, предпринимателей… то сейчас, наоборот, в замечательных адвокатах и талантливых бизнес-вумен часто пропадают великие матери. Поэтому она уверена, что…

— Ну-ну… — хмыкнул иронически Ладушкин. — Читаешь всякую ерунду. Лучше бы почитала, как правильно кашу манную варить. Уверен, тебе это скоро больше пригодится. Пока там еще прогресс наступит… Да и не Америка тут. И ты не Хиллари Клинтон. По большому счету, Светлова, теперь твое место на кухне и в детской.

— Поняла, Гоша. Спасибо за дельный совет. А ты, судя по всему, все «Домострой» читаешь? Сколько раз в неделю пороть жену, чтобы щи варила вкусные?

— А что? Неплохая книжечка!

— Знаешь, Ладушкин, по-моему, тебе не следует читать книжки. У тебя с выбором проблемы. Честно говоря, ты меня так достал этими своими «э-мэйлами» из Парижу… Ломброзо, «Домострой»… Может быть, тебе вообще не следует читать? Не твое это?

— Обижаешь, Светлова!

— Видишь ли, Гоша… По иронии судьбы, тебя спасли две женщины. Причем одна из них на сносях, а другая — извини меня, Генриетта! — немножко сумасшедшая. Но, как видишь, ничего — справились. Вон, смотри! — Анна кивнула на телевизор, по которому показывали репортаж об освобождении заложников в африканской деревне. — Сейчас бы выныривал в акваланге и с гранатометом в районе деревни Манго-Манго, выполняя беспрекословно задание командира в своем Иностранном легионе.

…Впрочем, по огоньку блеснувшему в глазах Ладушкина, Светловой показалось, что он и сам до конца не уверен: не жалеет ли он о том, что его спасли от этого варианта жизни?

* * *

Квартиру на Якиманке наконец окончательно «отселили». Многострадальная Светлана Дмитриевна уехала в Ботово: жить и отдыхать от мистики. Ибо, как объяснили ей ее новые соседи: «Не волнуйтесь, ничего у нас тут нет, и привидений — тоже». И фирма, купившая квартиру, стала готовить ее к новой продаже…

И вот в самый разгар работ, предваряющих евроремонт, на пороге так хорошо знакомой Светловой комнаты — рабочие, вывозившие в этот день мусор, держали двери настежь — неожиданно объявился худой, пришаркивающий туфлями старик.

— Купля-продажа антиквариата… — представился он. — Консультирую бесплатно. Редкости, находки, клады?

— Ну, есть немного, — признался прораб, руководивший работами в квартире. — Книжки тут всякие…

— Еще что-нибудь? Наш конек — нумизматика…

— Еще вот — нашли! За старым портретом хранилось. Мешочек кожаный, а в нем вот эта штуковина.

— А сам портрет?

— Уже продали.

— А это?

— Думаем пока.

— Любопытно… — Старичок-нумизмат достал лупу, наклонился низко и принялся разглядывать монету, лежащую на столе.

— Ну как? — заволновался прораб.

— Это клюнгер, — объявил наконец, разгибаясь и потирая затекшую поясницу, старик. — Между прочим, золотая монета. И большая редкость.

— Да?!

— Помните у Лермонтова? «А на что же мы будем играть? я вас предваряю, что душу свою на карту не поставлю… А если хотите, поставлю клюнгер».

— Не помню, — признался прораб. — А сколько можно за это получить? — поинтересовался он.

— Ну, если сразу и наличными… — Нумизмат достал бумажник, отсчитал несколько бумажек и положил на стол рядом с монетой.

— Лады! — довольно улыбнулся прораб. — Главное, без мороки.

— Вот именно…

— Забирайте.

Старик подставил ладонь, обтянутую желтоватой и сухой, как осенний лист, кожей, и бережно стряхнул в нее со стола клюнгер.

По просьбе депутата Думы Федора Хованского сыщик из агентства «Неверные супруги» Гоша Ладушкин неотступно следит за каждым шагом его жены. Через некоторое время Инара Хованская улетает в Кельн — сыщик следом. И не напрасно: он видит Инару, входящую в бордель. А через несколько дней Гоша узнает, что Хованский, отравленный неизвестным ядом, внезапно умирает в своем кабинете. Решив отомстить, вдова обвиняет Ладушкина в гибели мужа, а у того нет алиби… Частный детектив Анна Светлова решает помочь своему другу: вдова настроена весьма решительно и пойдет на все, чтобы расправиться с надоедливым сыщиком…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Ирина Арбенина
Фамильное привидение

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог