Сью Графтон

«Б» — ЗНАЧИТ БЕГЛЕЦ

1

Мотель Оушен Стрит во Флорал Бич, Калифорния, находился, как ни странно, на улице Оушен, рукой подать до стены, спускающейся на три метра вниз, к океану. Пляж — бежевая полоса, затоптанная следами, которые каждый день смываются высоким приливом.

Публика может попасть туда, спустившись по бетонной лестнице с металлическими перилами. Выступающий в воду деревянный пирс для рыбной ловли увенчан с ближайшего конца офисом управления портом, который выкрашен в ядовито-синий цвет.

Семнадцать лет назад тело Джин Тимберлейк было найдено у подножия стены, но это место не видно оттуда, где я стояла. Тогда Бэйли Фаулер, ее бывший бойфренд, признал себя виновным в непредумышленном убийстве. Потом он передумал.

Каждая насильственная смерть представляет собой кульминацию истории и вступление к ее продолжению. Моей работой было найти, как написать подходящую концовку, что нелегко, после того, как прошло столько времени.

Численность населения Флорал Бич была настолько скромной, что не обозначалась ни на каких знаках и указателях. Городок имел шесть улиц в длину и три — в ширину. Все лепились к крутому холму, густо поросшему травой.

На Оушен было аж десять заведений: три ресторана, магазин сувениров, биллиардная, продуктовый магазин, магазин футболок, кафе-мороженое и картинная галерея. За углом, на Палм, находились пиццерия и прачечная. Все закрывалось в пять вечера, кроме ресторанов.

Большинство коттеджей обшиты досками и выкрашены в бледно-зеленый или белый цвет. Судя по виду, они были построены в тридцатые годы. Многие коттеджи маленькие и окружены оградой, во многих двориках пришвартованы моторные лодки. Иногда лодки были в лучшем состоянии, чем дома, у которых они стояли.

Несколько оштукатуренных многоквартирных коробок носили названия «Морской вид», «Прилив» и «Прибой и песок»

Весь городок напоминал задник какого-то другого города, но казался смутно знакомым, как обшарпанный курорт, где вы провели лето в детстве.

Сам мотель был трехэтажным, выкрашенным в темно-зеленый цвет, тротуар перед входом иссякал в неровной траве. Мне дали комнату на втором этаже, с балконом, с которого открывался вид влево до нефтеперерабатывающего завода (окруженного сетчатой оградой и предупреждающими знаками) и вправо — до улицы Порт Харбор, в четверти мили отсюда. На вершине холма располагался большой курортный отель с полем для гольфа, но люди, живущие в нем, никогда бы не спустились сюда, несмотря на дешевизну.

День кончался, и февральское солнце садилось так быстро, что, казалось, нарушаются законы природы. Прибой уныло громыхал, волны катились к стене, как ведра мыльной воды, которые одно за другим окатывали песок. Ветер набирал силу, но звука никакого не было, возможно, потому, что во Флорал Бич было так мало деревьев. Чайки собрались поужинать, усевшись на обочине, чтобы поклевать то съедобное, что высыпалось из мусорных баков.

Поскольку был вторник, туристов было немного, и те несколько душ, что гуляли раньше по пляжу, спаслись бегством, когда температура начала падать.

Я оставила раздвижные балконные двери приоткрытыми и вернулась за стол, где печатала предварительный отчет.

Меня зовут Кинси Миллоун. Я — частный детектив, с лицензией штата Калифорния. Обычно работаю в городе Санта Тереза, в ста пятидесяти километрах к северу от Лос- Анджелеса.

Флорал Бич — еще в полутора часах езды к северу вдоль побережья.

Мне тридцать два года, дважды была замужем, детей нет, сейчас ни с кем не связана и, вероятно, останусь в таком же положении, так как стараюсь быть осмотрительной. В данный момент у меня даже не было своего адреса. Я жила у моего домовладельца Генри Питтса, пока восстанавливали мою квартиру в гараже.

Мое проживание в мотеле Оушен стрит было гарантировано отцом Бэйли Фаулера, который нанял меня накануне.

Я только что вернулась в свой офис, свежеотремонтированный Калифорнией Фиделити, страховой компанией, которая предоставляла мне площадь в обмен на услуги.

Стены выкрашены белой краской, ковровое покрытие серо-голубого цвета, по двадцать пять баксов за метр. Я знала это, потому что заглянула в счет в тот день, когда покрытие положили. Мои шкафы были на месте, стол, как всегда, стоял у окна. Новая установка для питьевой воды была подключена и готова предоставить струйку как холодной, так и горячей воды, в зависимости от того, какую кнопку я нажму.

Все было чудесно, и я чувствовала себя довольно хорошо, почти оправившись от травм, полученных при работе над последним делом. Поскольку я работаю сама на себя, то плачу страховку на случай нетрудоспособности даже до того, как плачу за квартиру.

Мое первое впечатление от Ройса Фаулера: когда-то крепкий мужчина, чей процесс старения внезапно ускорился. Ему было за семьдесят, и он значительно уменьшился от впечатляющих метра девяноста. По тому, как на нем висела одежда, было видно, что он недавно сбросил килограммов пятнадцать. Он был похож на фермера, ковбоя или матроса, кого-то, кто привык бороться со стихиями. Его редеющие белые волосы были зачесаны назад, с рыжеватыми прядками над ушами. Ледяные голубые глаза, редкие брови и ресницы, бледная кожа покрыта лопнувшими капиллярами. Он пользовался тростью, но его руки, сложенные на ее набалдашнике, были неколебимы, как скала, и покрыты печеночными пятнами.

Ему помогла сесть на стул женщина, которая, как я подумала, могла быть сиделкой или платной компаньонкой. Его зрение было недостаточно хорошим, чтобы вести машину.

— Я — Ройс Фаулер, — сказал он. Его голос был звучным и сильным. — Это — моя дочь Энн.

Моя жена приехала бы с нами, но она больная женщина, и я велел ей оставаться дома. Мы живем во Флорал Бич.

Я представилась и пожала руки им обоим. Фамильное сходство отсутствовало. Его черты лица были крупными — большой нос, высокие скулы, сильный подбородок, в то время как ее черты были невыразительными. У нее были темные волосы, и зубы слегка выдавались вперед, что должно было быть исправлено еще когда она была ребенком.

Моим смутным воспоминанием о Флорал Бич были летние коттеджи, большие и запущенные, и пустые улицы.

— Вы приехали на один день?

— У меня был визит в клинику, — прогромыхал он. — Мою болезнь они вылечить не могут, но берут деньги все равно. Я подумал, что мы должны поговорить с вами, пока мы в городе. -

Его дочь пошевелилась, но ничего не сказала. Я определила, что ей за сорок и размышляла, живет ли она до сих пор с родителями. Пока что она избегала встречаться со мной взглядом.

Я плохо умею разговаривать ни о чем, поэтому перешла к делу.

— Чем я могу быть вам полезной, мистер Фаулер? — Его улыбка была горькой.

— Я понимаю, что мое имя ни о чем вам не говорит?

— Что-то смутно напоминает. Вы не могли бы ввести меня в курс дела?

— Моего сына Бэйли по ошибке арестовали в Дауни три недели назад. Они быстро поняли, что это не тот человек, и отпустили его в тот же день. Потом, думаю, они спохватились и решили его проверить. И нашли его отпечатки. Он был снова арестован.-

Я чуть не спросила — Какие отпечатки? — но потом моя память встрепенулась. Я видела статью в местной газете.

— Ах, да. Он сбежал из Сан-Луиса шестнадцать лет назад.

— Верно. Я ничего не слышал о нем после побега и в конце концов решил, что он мертв. Мальчишка почти разбил мне сердце и думаю, он еще не закончил. -

Калифорнийская мужская колония около Сан Луис Обиспо состоит из двух частей. Одна, с минимальной охраной, для стариков, а вторая, с умеренной охраной, разделена на шесть секций по шестьсот человек. Бэйли Фаулер, видимо, ушел с рабочего наряда и прыгнул в товарный поезд, который тогда проходил около тюрьмы дважды в день.

— Как же его поймали?

— Был выписан ордер на арест человека по имени Питер Ламберт, имя, которым он пользовался. Он говорит, его привезли, сняли отпечатки пальцев и посадили в кутузку, прежде чем до них дошло, что взяли не того. Как я понял, у какого-то шустряка-детектива сработало шило в заднице, и он пропустил отпечатки Бэйли через их новую навороченную компьютерную систему. Так они узнали, что он в бегах. Из-за чертовой ошибки.

— Ему не позавидуешь. Что он собирается делать?

— Я нанял ему адвоката. Теперь, когда он вернулся, я хочу, чтобы его оправдали.

— Вы хотите обжаловать приговор?

Казалось, Энн собралась ответить, но старик не дал ей открыть рот.

— Бэйли не дошел до суда. Он заключил сделку. Признался в непреднамеренном убийстве, по совету его адвоката, которого назначил суд. Бесполезный сукин сын.

— Понятно, — сказала я, размышляя, почему мистер Фаулер сам тогда не нанял ему адвоката.

Еще меня интересовало, какие доказательства были у обвинения. Обычно прокурор не заключает сделки, если не знает, что его дело слабовато.

— Что говорит его новый адвокат?

— Он не начнет работать, пока не увидит все документы, но я хочу быть уверенным, что он получит всю помощь, какая возможна. Во Флорал Бич нет частных детективов, поэтому мы пришли к вам. Нам нужен кто-то, кто бы покопался в деле и посмотрел, ничего ли не упущено. Пара свидетелей умерло, кто-то уехал. Все дело — сплошной бардак, и я хочу навести в нем порядок.

— Как скоро я вам нужна?

Ройс поерзал в кресле. — Давайте сначала поговорим о деньгах.

— Ладно. — Я достала стандартный контракт и подвинула по столу к нему.

— Тридцать долларов в час, плюс расходы. И я хотела бы аванс.

— Конечно, хотели бы, — сказал он ехидно, но его взгляд показывал, что он не хотел меня обидеть. — А что получу я?

— Пока не знаю. Я не творю чудес. Думаю, многое зависит от того, насколько отдел шерифа захочет сотрудничать.

— Я бы на них не рассчитывал. В отделе шерифа не любят Бэйли. Они никогда его особенно не любили, а его побег не согрел ничьи сердца. Заставил их всех выглядеть идиотами.

— Где его держат?

— В окружной тюрьме Лос-Анджелеса. Мы слышали, что его завтра переводят в Сан Луис.

— Вы с ним говорили?

— Коротко, вчера.

— Должно быть, это был шок.

— Я думал, мне мерещится. Думал, что у меня будет удар.

Энн заговорила — Бэйли всегда говорил папе, что он невиновен.

— Он и есть! — огрызнулся Ройс. — Я сказал это с самого начала. Он не убил бы Джин ни при каких обстоятельствах.

— Я и не спорю, папа. Я просто рассказываю ей.

Ройс не собирался извиняться, но его тон изменился. — Мне недолго осталось. Я хочу покончить с этим до того, как уйду. Найдете, кто ее убил — получите премию.

— В этом нет необходимости. Вы будете получать письменный отчет раз в неделю, и мы можем разговаривать так часто, как вы захотите.

— Ладно. У меня есть мотель во Флорал Бич. Вы можете жить там бесплатно столько, сколько понадобится. Будете есть вместе с нами. Энн готовит. -

Энн бросила на него взгляд — Она может не захотеть есть вместе с нами.

— Пусть сама скажет, если так. Никто ее не заставляет.

Энн покраснела, но ничего больше не сказала.

Милая семейка, подумала я. Не могу дождаться встречи с остальными. Обычно я не берусь за работу, не увидев клиента, но ситуация меня заинтриговала, и мне нужна была работа, не из-за денег, а для психического здоровья.

— Что насчет сроков?

— Вы можете приехать завтра. Адвокат в Сан Луисе. Он скажет, что ему нужно.

Я заполнила контракт и посмотрела, как Ройс Фаулер его подписал. Добавила свою подпись, отдала ему одну копию, а другую оставила себе.

Чек, который он достал из бумажника, был уже выписан на мое имя, на две тысячи. Человек уверен в себе, в этом ему не откажешь. Когда они ушли, я посмотрела на часы. Вся процедура заняла не больше двадцати минут.

Я закрыла офис рано и отвела машину к механику, для наладки. Я вожу пятнадцатилетний фольксваген, одну из этих невзрачных бежевых моделей, с разнообразными вмятинами.

Она дребезжит и она ржавая, но за нее заплачено, она бегает нормально и не ест много бензина.

Я шла пешком домой из мастерской. Был идеальный февральский день — солнечный и ясный, с температурой выше +15. Зимние шторма налетали с промежутками, начиная с Рождества, и горы были темно-зелеными, угроза пожаров откладывалась до того, как снова накатит лето.

Я живу недалеко от пляжа, на узкой боковой улочке, параллельной бульвару Кабана. Моя квартира в гараже, разрушенная бомбой на рождественских праздниках, пока оставалась в таком же состоянии, и Генри не рассказывал мне о своих планах насчет нее. Он неделями совещался со строителями, но пока не разрешал мне посмотреть четежи.

Я не провожу много времени дома, поэтому не сильно переживаю из-за того, как выглядит мое жилище. Меня волнует, что Генри сделает его слишком большим или слишком изысканным и я должна буду платить ему соответственно. Моя нынешняя плата — всего двести баксов в месяц, неслыханно, по нынешним временам. С оплаченной машиной и офисом, предоставленным Калифорния Фиделити, я могу очень хорошо жить на скромную сумму в месяц. Мне не нужна квартира, слишком шикарная для моего кошелька. Впрочем, она принадлежит Генри и он волен делать с ней, что ему нравится. В конце концов, я решила заниматься своими делами, и пусть делает что хочет.

2

Я вошла через калитку, обогнула гараж и вошла во дворик Генри. Он стоял у ограды, беседовал с одним из соседей и поливал каменные плиты. Он не прервался ни на секунду, но его взгляд скользнул в мою сторону, и на лице появилась легкая улыбка. Я никогда не думала о нем как о старике, хотя неделю назад, на день святого Валентина, он отметил свой восемьдесят второй день рождения. Он высокий и стройный, с узким лицом и ярко-голубыми глазами. У него копна мягких белых волос, которые он зачесывает набок, хорошие зубы (все свои) и круглогодичный загар. Его превосходящий интеллект смягчается теплотой, а его любознательность ни капельки не уменьшилась с годами. До того, как уйти на пенсию, он работал пекарем. Он до сих пор не может удержаться, чтобы не печь хлеб и сладкие рулеты, печенье и торты, которые он меняет у местных торговцев на товары и услуги.

Его нынешняя страсть — составление кроссвордов для журнальчиков, которые вы можете взять на кассе в супермаркете. Еще он вырезает купоны и очень гордится сэкономленными деньгами. Например, на День благодарения он умудрился купить двенадцатикилограммовую индейку всего за семь баксов. Потом, конечно, ему пришлось приглашать пятнадцать человек, чтобы с ней покончить.

Если бы я должна была искать в нем недостатки, то обратила бы внимание на его излишнюю доверчивость и тенденцию быть пассивным, когда он должен постоять за себя и бороться.

В какой-то степени я чувствовала себя его защитницей, представление, которое могло его позабавить, поскольку он, вероятно, считал себя моим.

Я до сих пор не привыкла жить с ним под одной крышей. Я жила у него временно, только до того, как будет отремонтирована моя квартира, может быть, еще месяц. Небольшой ущерб, причиненный его дому, был быстро исправлен, кроме солнечной веранды, которая была разрушена вместе с гаражом. У меня был свой ключ, и я приходила и уходила, когда хотела, но иногда на меня находила эмоциональная клаустрофобия.

Мне нравится Генри. Очень. Я не знаю никого лучше. Но я жила одна восемь с лишним лет и отвыкла иметь кого-то поблизости. Это меня нервировало, как будто он мог ожидать от меня чего-то, чему я не могла соответствовать. Я даже начала чувствовать себя виноватой из-за собственного беспокойства.

Войдя в заднюю дверь, я почувствовала запах готовящейся еды: лук, чеснок, помидоры, наверное, блюдо из курицы. Каравай свежеиспеченного хлеба отдыхал на металлической подставке. Кухонный стол был накрыт для двоих. У Генри одно время была подруга, которая переоформила по-своему его кухню. Кроме того, она надеялась переоформить его сбережения — двадцать тысяч наличными, которые, как она думала, выглядели бы лучше на ее банковском счете. Ее планам помешали, спасибо мне, и все, что от нее осталось, были кухонные занавески с зеленым рисунком, подвязанные зелеными бантиками. Подходящие по цвету салфетки Генри использовал в качестве носовых платков.

Мы никогда не говорили о Лайле, но я иногда думала, не обиделся ли он на меня за вторжение в его роман. Быть обманутым в любви не так уж плохо. По крайней мере, ты знаешь, что ты жив и способен на чувства, даже если все оканчивается сердечной болью.

Я прошла по коридору в маленькую комнату, которую в настоящее время называла домом.

Я почувствовала беспокойство, как только вошла, и подумала, что поездка во Флорал Бич

будет облегчением. Снаружи послышался скрип закрываемого крана и я представила, как Генри аккуратно сворачивает шланг.

Хлопнула входная дверь, потом я услышала скрип кресла-качалки и шуршание газеты, когда он открывал ее на спортивной секции, которую всегда читал первой.

В ногах моей кровати лежала маленькая кучка выстиранных вещей. Я подошла к комоду и посмотрела на себя в зеркало. Я выглядела, без сомнения, несколько эксцентрично.

У меня темные волосы и я сама подстригаю их маникюрными ножницами каждые шесть недель. Эффект точно такой, какого можно ожидать — неровные лохмы. Недавно кое-кто сказал, что это выглядит, как собачий зад. Я прошлась руками по своей шевелюре, но лучше не стало. Одна бровь сбилась в сердитый узел, и я разгладила ее пальцем. Светло-карие глаза, темные ресницы. Мой нос сморкается очень хорошо и он удивительно прямой, учитывая то, что он дважды был сломан. Я оскалила зубы как шимпанзе, удовлетворившись тем, что они более-менее ровные.

Я не пользуюсь косметикой. Возможно, я выглядела бы лучше, если бы сделала что-нибудь со своими глазами — тушь, карандаш для бровей, тени для век, но тогда я бы все время занималась ерундой, которая кажется пустой тратой времени.

Меня растила незамужняя тетка, понятия которой об уходе за лицом сводились к тому, что она изредка мазала под глазами холодными сливками. Меня никогда не учили быть женственной, и вот она я, в тридцать два года с лицом, не преображенным косметическими увертками.

Да, меня не назовешь хорошенькой киской, но мое лицо достаточно хорошо служит, чтобы отличать переднюю часть головы от затылка.

Но то, как я выгляжу, не было причиной моего беспокойства. В чем же моя проблема?

Я вернулась на кухню и остановилась в дверях. Генри налил себе выпить, как всегда по вечерам: Блэк Джек со льдом. Он безучастно глянул на меня, сделал большой глоток и посмотрел внимательно. — Что случилось?

— Я сегодня получила работу во Флорал Бич. Меня, наверное, не будет от недели до десяти дней.

— О. Это все? Хорошо. Тебе нужны перемены. — Он вернулся к газете, перелистывая раздел местных новостей.

Я стояла, уставившись на его затылок. Вдруг я поняла, что происходит.

— Генри, ты что, меня опекаешь?

— С чего ты взяла?

— Я здесь чувствую себя странно.

— Как именно?

— Не знаю. Обед на столе и тому подобное.

— Я люблю есть. Иногда я ем два, три раза в день, — ответил он безмятежно. Он нашел кроссворд внизу страницы и потянулся за ручкой. Он не уделял теме и доли внимания, которого она заслуживала.

— Ты клялся, что не будешь вокруг меня суетиться, если я сюда перееду.

— Я не суечусь.

— Суетишься.

— Ты сама суетишься. Я ни слова не сказал.

— Как насчет стирки? Ты положил вещи мне на кровать.

— Если тебе не нравится, можешь сбросить их на пол.

— Да ну тебя, Генри. Я же сказала, что буду сама стирать свои вещи и ты согласился.

Генри пожал плечами — Ну ладно, я соврал. Что я могу сказать?

— Ты можешь перестать? Мне не нужна мамаша.

— За тобой нужно присматривать. Я говорил это месяцами.

Ты понятия не имеешь, как о себе заботиться. Ты ешь всякую дрянь. Тебя бьют. Квартира разлетается на кусочки. Я говорил тебе завести собаку, но ты отказалась. Теперь у тебя есть я, и если ты меня спросишь, это тебе подходит. -

Как утомительно. Я чувствовала себя как гусенок, которого подложили к матери-кошке.

Мои родители погибли в автокатострофе, когда мне было пять. При отсутствии настоящей семьи, я просто жила без нее. Сейчас, очевидно, старые зависимости вышли на поверхность.

Я знала, что это значит. Этому человеку восемьдесят два. Кто знает, сколько он проживет?

Именно тогда, когда я позволю себе к нему привязаться, он возьмет и умрет. Ха-ха, над тобой опять подшутили.

— Мне не нужен родитель. Ты мне нужен как друг.

— Я и есть друг.

— Тогда не говори ерунды. Я от этого рехнусь.

Улыбка Генри была великодушной, когда он посмотрел на часы.

— У тебя есть время на пробежку до обеда, если перестанешь болтать. -

Это меня остановило. Я действительно надеялась пробежаться до темноты. Было почти четыре тридцать, и взгляд в кухонное окно показывал, что мне осталось немного.

Я прекратила жаловаться и переоделась в спортивный костюм.

Пляж в этот день был странным. Штормовые облака окрасили горизонт сепией. Горы были тускло-коричневыми, небо было ядовито-йодистого цвета. Может, Лос-Анджелес сгорал дотла, посылая этот мираж из дыма медного цвета, переходящего в коричневый по краям.

Я бежала по велосипедной дорожке, которая окаймляла песок. Береговая линия Санта-Терезы идет с востока на запад. На карте это выглядит так, будто неровная суша внезапно делает поворот влево, устремляясь на короткое время к морю, пока течения не заталкивают ее обратно.

Острова были видны, парили на горизонте, на нефтяных вышках горели огоньки. Это тревожно, но правда, что нефтяные вышки, с их зловещей красотой, стали сейчас так же привычны для глаз, как орбитальные спутники.

Ко времени, когда я развернулась, два с половиной километра по дорожке, наступили сумерки и зажглись уличные огни. Похолодало, воздух пах солью, прибой колотился о песок.

Проезжающие машины освещали полосу травы между тротуаром и велосипедной дорожкой.

Я стараюсь бегать каждый день, не из любви к искусству, а потому что это не раз спасало мне жизнь. Впридачу к бегу я обычно три раза в неделю поднимаю тяжести, но из-за травм была вынуждена это временно прекратить.

Вернувшись домой, я чувствовала себя лучше. Не получается пребывать в тревоге или депрессии, когда ты запыхалась. Что-то в потовыделении, должно быть, пробуждает хорошее настроение.

Мы поели, дружелюбно беседуя, а потом я пошла в свою комнату и собрала вещи для поездки.

Я еще не начала обдумывать ситуацию во Флорал Бич, но нашла минуту, чтобы завести папку с именем Бэйли Фаулера на обложке. Я просмотрела газеты, лежащие в кладовке и вырезала статью, описывающую его арест.

Согласно статье, Бэйли находился под условным приговором за вооруженное ограбление, когда его семнадцатилетняя бывшая подружка была найдена задушенной.

Жители городка сообщали, что Фаулер, которому тогда было двадцать три, годами имел дело с наркотиками и предполагали, что он убил девушку, когда узнал о ее романе со своим другом. После заключения соглашения с обвинением, он получил шесть лет в тюрьме штата.

Бэйли просидел меньше года в мужской колонии в Сан Луис Обиспо, после чего умудрился бежать. Он покинул Калифорнию и взял имя Питер Ламберт. После ряда недолговременных работ, он устроился в компанию по производству одежды, с филиалами в Аризоне, Колорадо, Нью-Мексико и Калифорнии. В 1979 году его назначили менеджером западного отделения. Его перевели в Лос-Анджелес, где он с тех пор и жил. Газета подчеркивает, что его коллеги были в шоке, узнав, что у него когда-либо были проблемы с законом. Они описывали его как трудолюбивого, компетентного, общительного, красноречивого, активного в церковных и общественных делах.

Черно-белая фотография Бэйли Фаулера показывала человека около сорока лет, наполовину повернутого к камере, с растерянным лицом. Его черты были скульптурными, утонченная версия отцовских, с такой же бойцовской челюстью. На вклейке была полицейская фотография, сделанная семнадцать лет назад, когда Бэйли был арестован за убийство Джин Тимберлейк. С тех пор его линия волос немного отодвинулась и волосы, кажется, немного потемнели, но это могло быть результатом качества фотографии.

Он был красивым пареньком, да и сейчас выглядел неплохо.

Интересно, думала я, как человек может воссоздать сам себя. Было что-то очень привлекательное в идее отодвинуть одну личность в сторону и создать вторую, чтобы занять ее место. И оказало ли бы отбывание всего срока в тюрьме такой благотворный эффект, как жизнь на свободе?

Не было никакого упоминания о семье, так что я пришла к выводу, что Бэйли никогда не был женат. Если только его новый адвокат не является волшебником, ему придется отсидеть оставшиеся годы своего срока, плюс от шестнадцати месяцев до двух лет за побег.

Ему может быть сорок семь, когда он выйдет, годы, которые он, наверное, не захочет отдать без борьбы.

Я вырезала еще одну статью. В основном, она повторяла первую, кроме фотографии убитой девушки из школьного альбома. Она была в выпускном классе. Ее темные волосы были блестящими и прямыми, подстриженные по форме ее лица, разделенные посередине и мягко завивающиеся на затылке. Светлые глаза, подведенные черным, рот — крупный и чувственный. Слабый намек на улыбку создавал впечатление, что она знает что-то, о чем еще неизвестно всем остальным.

Я положила вырезки в папку и засунула ее во внешний карман вещевого мешка.

Заехала в офис и захватила свою пишущую машинку.

В девять часов на следующее утро я ехала по дороге, проходящей через горы Сан-Рафаэль.

На перевале посмотрела направо, восхищаясь широко раскинувшимися волнистыми холмами, которые убегали к северу. Неровные склоны окрашивались в туманный серо-голубой цвет подстилающего камня. Местность была приподнята, и гребни сланца и песчаника складывались в видимый хребет, который назывался Трансверс Рэнджес.

Эксперты-геологи пришли к заключению, что Калифорния, к западу от Сан Андреас Фолт, сдвинулась к северу почти на пятьсот километров за последние тридцать миллионов лет.

Тихоокеанская плита до сих пор притирается к континенту, принося в прибрежные районы одно землетрясение за другим. То, что мы продолжаем заниматься своими повседневными делами, особенно не думая об этом процессе, является свидетельством либо нашего мужества, либо сумасшествия.

Вообще-то, землетрясения, которые пережила я, были слабыми, из таких, что гремят посудой на полке или заставляют вешалки в шкафу весело звенеть.

Ощущение не более страшное, чем когда тебя деликатно трясет, чтобы разбудить, кто-то слишком вежливый, чтобы окликнуть по имени. Люди из Сан-Франциско, Коалинги или Лос-Анджелеса, рассказали бы другие истории, но в Санта-Терезе (кроме Большого, в 1925 году) землетрясения мягкие, дружелюбные, и не делают ничего хуже выплескивания небольшого количества воды из наших бассейнов.

Дорога спустилась в долину. В 10.45 я свернула на Флорал Бич, направляясь на запад, к океану, через холмы, поросшие травой, с отдельно стоящими дубами. Я почувствовала запах океана задолго до того, как его увидела. Чайки своими криками возвестили его появление, но я все равно была удивлена размахом этой плоской линии синевы. Я свернула налево, на главную улицу Флорал Бич, океан остался справа. Мотель был виден за три квартала, единственное трехэтажное здание на Оушен стрит. Я остановилась на пятнадцатиминутной стоянке, напротив регистрационного офиса, подхватила свой мешок и вошла.

3

Офис был маленький, регистрационная стойка блокировала проход туда, где, скорей всего, находились личные помещения Фаулеров. Когда я пересекла порог, зазвонил мягкий колокольчик.

— Сейчас иду, — крикнул кто-то. Звучало похоже на Энн.

Я подошла к стойке и посмотрела направо. Через приоткрытую дверь был виден кусочек больничной кровати. Слышалось бормотанье голосов, но не было видно ни души. Я слышала звук спускаемой в туалете воды, трубы громко гудели. Вскоре запахло освежителем воздуха, невозможно сладким. Ничто в природе никогда так не пахнет.

Прошло несколько минут. Сесть было не на что, так что я стояла, где была, поворачиваясь, чтобы осмотреть узкую комнату. Ковровое покрытие было золотистого цвета, стены отделаны деревом. Изображение осенних берез, с огненно-оранжевыми и желтыми листьями,

висело над кофейным столиком. На столике лежали буклеты, рекламирующие местные достопримечательности и заведения. Я просмотрела их, взяла брошюрку Эвкалиптовых горячих минеральных источников, которые я проезжала по дороге. Рекламировались грязевые и минеральные ванны и комнаты по «разумным» ценам, что бы это ни значило.

— Джин Тимберлейк работала там после уроков, — сказала Энн за моей спиной. Она стояла в дверях, в темно-синих слаксах и белой шелковой рубашке, и казалась более спокойной, чем в компании своего отца. Она привела в порядок волосы, и они падали свободными волнами на плечи, отвлекая внимание от немного скошенного подбородка.

Я положила брошюру на место.

— Что она там делала?

— Убирала, неполный день. У нас она тоже работала, пару дней в неделю.

— Вы ее хорошо знали?

— Достаточно хорошо. Они с Бэйли начали встречаться, когда ему было двадцать. Она училась в девятом классе. — У Энн были карие глаза и бесстрастная манера держаться.

— Немножко молода для него, нет?

Она мимолетно улыбнулась — Четырнадцать.

Какие-либо еще комментарии были прерваны голосом из соседней комнаты.

— Энн, там кто-то есть? Ты сказала, что сейчас вернешься. Что происходит?

— Вы захотите познакомиться с мамой, — пробормотала Энн тоном, который вызывал сомнения. Она подняла часть стойки, и я прошла.

— Как ваш отец?

— Не очень хорошо. Вчера был для него тяжелый день. Он встал утром, но быстро устал, и я посоветовала ему лечь.

— Вам скучать не приходится.

Она послала мне болезненную улыбку. — Мне пришлось уйти в бессрочный отпуск по семейным обстоятельствам.

— С какой работы?

— Ведущий консультант в школе. Кто знает, когда смогу вернуться.

Я позволила ей показать дорогу в гостиную, где миссис Фаулер сидела в большой больничной кровати. Она была седовласая и крупная, темные глаза увеличены толстыми очками в массивной пластмассовой оправе.

На ней была больничная ночная рубашка, которая завязывается на спине. Вдоль ободка на шее отпечатано ОКРУЖНАЯ БОЛЬНИЦА САН ЛУИС ОБИСПО.

Меня поразило, что она предпочла такое одеяние, когда могла бы надеть собственную пижаму или ночную рубашку и халат. Возможно, болезнь как театр.

Ее ноги лежали поверх одеяла, похожие на говяжьи ляжки, еще не очищенные от жира.

Коротенькие и толстые ступни были босы, пальцы покрыты серыми точками.

Я подошла к кровати, протягивая руку. — Здравствуйте, как поживаете? Я — Кинси Миллоун.

Мы пожали друг другу руки, если это можно так назвать. Ее пальцы были такие же холодные и резиновые, как вареные ригатони.

— Ваш муж упоминал, что вы неважно себя чувствуете, — начала я.

Она приложила носовой платок ко рту и залилась слезами.

— Ах, Кенни, извините, я не могу сдержаться. Во мне просто все перевернулось, когда появился Бэйли. Мы думали, что он умер, и вот он возвращается. Я была больна все эти годы, но сейчас стало еще хуже.

— Понимаю, как вы переживаете. Кинси.

— Что?

— Меня зовут Кинси, это мамина девичья фамилия. Мне показалось, что вы сказали «Кенни» и не была уверена, что вы расслышали правильно.

— О Боже, извините. Я почти оглохла и зрением тоже похвастаться не могу. Энни, милая, принеси стул. Не понимаю, куда делись твои манеры. — Она потянулась за бумажной салфеткой и шумно высморкалась.

— Ничего. Я сейчас ехала из Санта-Терезы, так что постоять даже приятно.

— Кинси — следователь, которого папа нанял вчера.

— Я знаю, — сказала миссис Фаулер. Она начала теребить свое покрывало, раздраженная темой, не имеющей отношения к ней.

— Я надеялась привести себя в порядок, но Энн говорит, что она занята. Я ненавижу с ней спорить больше, чем нужно, но некоторые вещи я не могу делать сама из-за моего ужасного артрита. И теперь посмотрите, на кого я похожа. Меня зовут Ори, сокращенное от Орибелл.

Вы, наверное, думаете: «Ну и видок у нее!»

— Вовсе нет. Вы выглядите нормально. -

Я говорю неправду все время. Один лишний раз никому не повредит.

— Я — диабетик, — сказала Ори, как будто я спрашивала. — Всю жизнь была и вот чем это закончилось. У меня онемение конечностей, проблемы с почками, больные ноги и теперь, к тому же, развился артрит.

Она протянула мне руку для изучения. Я ожидала увидеть суставы, распухшие как у профессионального боксера, но, по-моему, они выглядели нормально.

— Очень жаль слышать это. Вам, должно быть, тяжело.

— Я подумала и решила, что не буду больше жаловаться. Если я кого-то и презираю, то людей, которые не могут принять свой жребий.

— Мама, ты, кажется, просила чаю. А вы, Кинси, выпьете чашечку?

— Пока не хочу, спасибо.

— И мне не надо, — сказала Ори. — Я уже расхотела, но ты можешь приготовить для себя.

— Я поставлю воду. — Энн вышла из комнаты. Я стояла там, желая сделать то же самое.

Квартира во многом походила на офис: золотистое ковровое покрытие, раннеамериканская мебель. Картина, изображающая Иисуса, висела на стене в ногах кровати. Его ладони раскрыты, глаза подняты к небесам — нарисовано, без сомнения, сообразно вкусам Ори.

Она проследила мой взгляд.

— Это картину подарил мне Бэйли. Вот таким он был мальчиком.

— Очень мило, — ответила я и решила порасспросить ее, пока возможно. — Как он оказался замешанным в дело об убийстве?

— Ну, это не его вина. Он попал в дурную компанию. Он не очень хорошо учился, и после окончания школы не мог найти работу. А потом он связался с Тэпом Грэнджером. Я это ненавидела с той минуты, как он попался мне на глаза, они вдвоем пропадали допоздна и попадали в неприятные истории. У Ройса были приступы.

— Бэйли тогда встречался с Джин Тимберлейк?

— Думаю, что да, — ответила Ори, очевидно не очень хорошо помня детали после прошедших лет.

— Она была милая девочка, несмотря на то, что все говорили о ее матери.

Зазвонил телефон, и она потянулась к прикроватному столику за трубкой.

— Мотель. Угу, правильно. Этот месяц, или следующий? Минутку, я проверю.

Она подвинула к себе журнал бронирования номеров, взяла заложенный в него карандаш. Я смотрела, как она перевернула страницу на март, внимательно вглядываясь в написанное. Ее тон, когда она обсуждала бизнес, был полностью деловым. Пропадала вся немощь, которой была отмечена ее обычная речь. Она лизнула кончик карандаша и сделала пометку, обсуждая ширину кроватей.

Я воспользовалась случаем и отправилась на поиски Энн. Дверь в задней стене вела в коридор с комнатами, расходящимися в обе стороны от центрального коридора. Справа была лестница, ведущая на верхний этаж. Я услышала звук льющейся воды, а затем легкое постукивание чайника на огне, из кухни, слева от меня.

Было трудно представить себе общий план этажа, и я предположила, что квартира была выкроена из нескольких комнат мотеля посредством выкидывания внутренних стен.

То, что получилось, было просторным, но сляпанным на скорую руку и напоминало лабиринт. Я заглянула в комнату на другой стороне коридора. Столовая с ванной. Проход в кухню был через что-то вроде алькова, где вешают одежду. Я остановилась в дверях.

Энн расставляла чашки и блюдца на алюминиевом подносе.

— Вам помочь?

Она покачала головой. — Посмотрите квартиру, если хотите. Папа сам ее построил, когда они с мамой поженились.

— Хорошая.

— Ну, сейчас уже нет, но для них это было идеальным. Мама еще не дала вам ключ? Вы, может быть, хотите занести свои вещи. Думаю, она поселила вас в двадцать вторую комнату, наверху. Она с видом на океан и маленькой кухонькой.

— Спасибо. Это замечательно. Сейчас занесу вещи. Я надеюсь сегодня поговорить с адвокатом.

— Кажется, папа назначил для вас встречу с ним на час сорок пять. Он, наверное, захочет пойти с вами, если будет чувствовать себя получше. Он любит руководить. Надеюсь, это ничего.

— Вообще-то, нет. Я бы хотела пойти одна. Ваши родители выгораживают Бэйли, и мне не хотелось бы отвлекаться на это, когда я пытаюсь понять суть дела.

— Да, хорошо. Я вас понимаю. Попробую отговорить папу.

Вода заклокотала на дне чайника. Энн достала чайные пакетики из красно-белой металлической банки. Кухня была старомодной. Линолеум в бежевую и зеленую клетку походил на вид с воздуха на поля с сеном и люцерной. Газовая плита белая, с хромовой отделкой. Мелкая раковина из белого фаянса, поддерживаемая двумя толстыми ножками.

Маленький холодильник с округлыми краями и пожелтевший от времени, наверное, с морозилкой величиной с хлебницу.

Чайник засвистел. Энн выключила газ и налила кипяток в белый чайничек.

— Какой вы любите?

— Обычный.

Я последовала за Энн обратно в гостиную, где Ори пыталась встать с кровати. Она уже спустила ноги, рубашка задралась, обнажив морщинистую белизну ее ляжек.

— Мама, что ты делаешь?

— Мне опять нужно на горшок, а тебя не было так долго, что я не могла ждать.

— Почему ты меня не позвала? Ты знаешь, что тебе нельзя вставать без помощи. Честное слово!

Энн поставила поднос и устремилась на помощь матери. Ори тяжело встала, широкие колени задрожали, приняв ее вес. Двое неуклюже проследовали в соседнюю комнату.

— Я могу пока достать вещи из машины.

— Да, давайте. Мы недолго.

Океанский бриз был холодным, но вышло солнце. Я прищурилась, оглядывая город, где поток пешеходов увеличился с приближением полудня.

Две молодые мамаши перешли через дорогу вялой походкой, а собака бежала за ними, с пластмассовой тарелкой в зубах.

Февраль — не туристический сезон, и пляж был пустынным. Единственные звуки — шум прибоя и высокое, тонкое завыванье маленького самолета над головой.

Я забрала свой вещевой мешок и пишущую машинку и вернулась. Когда я достигла гостиной, Энн помогала Ори лечь в кровать. Я ждала, когда они меня заметят.

— Мне пора обедать, — капризно сказала Ори.

— Хорошо, мама. Давай сделаем тест. Мы должны были сделать его давным-давно.

— Я с этим шутить не хочу! Я не настолько себя хорошо чувствую.

Я видела как Энн сдерживается, чтобы не реагировать на тон матери. Она закрыла глаза.

— У тебя сильный стресс. Доктор Ортего хочет, чтобы ты была очень осторожна, пока он не увидит тебя в следующий раз.

— Мне он этого не говорил.

— Это потому, что ты с ним не разговариваешь.

— Ну, я не люблю мексиканцев.

— Он не мексиканец, он испанец.

— Я все равно не понимаю ни слова из того, что он говорит. Почему у меня нет нормального доктора, который говорит по-английски?

— Я сейчас вами займусь, Кинси, — пробормотала Энн, увидев меня. — Дайте мне сначала разобраться с мамой.

— Я могу отнести вещи наверх, если вы мне скажете, куда.

Произошел краткий территориальный диспут, когда они спорили, куда меня поместить.

В то же время Энн достала ватные шарики, спирт и какие-то полоски для тестов, запечатанные в бумажный пакет.

Я поневоле смотрела, как Энн протерла матери подушечку пальца и проколола ее ланцетом. Меня просто перекосило от отвращения. Я передвинулась к книжному шкафу, симулируя интерес к названиям на полках. Куча вдохновляющего чтения и конденсированная версия книг Леона Уриса. Я вытащила первую попавшуюся книгу и стала перелистывать, блокируя сцену за спиной.

Я выждала приличное время, поставила книгу на место и осторожно повернулась. Энн, видимо, считала результаты теста с дисплея у кровати и наполняла шприц из маленького пузырька с бледной, молочной жидкостью, как я предположила, инсулином.

Я занялась изучением стеклянного пресс-папье, со святым семейством в крутящемся облаке снега. Младенец Иисус был не больше канцелярской скрепки. Боже, я такая трусиха, когда речь заходит об уколах.

По шуршащим звукам сзади, я поняла, что они закончили. Энн сломала иглу одноразового шприца и выбросила в помойное ведро. Она навела порядок на прикроватном столике, и мы отправились к стойке, за ключом от моей комнаты. Ори уже звала ее с каким-то требованием.

4

К часу тридцати я проехала двадцать километров до Сан Луис Обиспо и объезжала центр города, пытаясь сориентироваться и прочувствовать место. Деловые здания были от двух до четырех этажей и содержались безупречно. Это, без сомнения, город-музей, с испанскими и викторианскими постройками, восстановленными и приспособленными для текущего использования. Фасады выкрашены в красивые темные цвета, многие с навесами над окнами.

Заведения кажутся поделенными почти поровну между магазинами модной одежды и модными ресторанами. Улицы окаймляли деревья с гирляндами крошечных лампочек, вплетенных в кущи ветвей. Все заведения, не предназначеные непосредственно для туристов, казались приспособленными ко вкусам студентов Калифорнийского политехнического, которые были повсюду.

Нового адвокта Бэйли Фаулера звали Джек Клемсон, с офисом на Милл, в квартале от суда. Я въехала на стоянку, вышла и заперла машину.

Офис располагался в маленьком коричневом каркасном коттедже, с остроконечной крышей и узким деревянным крыльцом, огороженным перилами. Двор был окружен белым дощатым забором, между досками пробивались ростки герани. Судя по табличке на воротах, Джек Клемсон был единственным съемщиком.

Я поднялась на крыльцо и вошла в холл, который был меблирован как приемная. Единственный признак жизни подавали дедушкины часы на стене слева, бронзовый маятник механически покачивался туда-сюда. Бывшая гостиная справа была заполнена старомодными дубовыми застекленными книжными шкафами.

Присутствовал дубовый стол с пишущей машинкой, вращающийся стул, ксерокс, но никакой секретарши. Экран компьютера был пустым, на столе аккуратно лежали юридические брошюры и папки, перевязанные веревочками. Через холл дверь в симметричную комнату была закрыта. Одна кнопка на телефоне горела, и я чувствовала свежий сигаретный дым, поступающий откуда-то сзади. Если бы не это, офис казался бы покинутым.

Я уселась на старую церковную скамью, с полочкой для гимнов под сиденьем. Теперь там лежали журналы с юридического факультета Колумбийского университета, которые я машинально перелистала. Вскоре послышались шаги и появился Клемсон.

— Мисс Миллоун? Джек Клемсон. Приятно познакомиться. Извините, что никого не было.

Моя секретарша болеет, а заместительница обедает. Проходите.-

Мы обменялись рукопожатием, и я последовала за ним. Клемсон был дородным мужчиной, лет пятидесяти пяти, одним из тех, кого считают полным с самого рождения. Невысокий, коренастый и лысоватый. Черты лица были детскими: редкие брови и мягкий, неопределенной формы нос, с красной вмятинкой на переносице. Очки для чтения в черепаховой оправе были сдвинуты на лоб, и пряди волос за ними стояли дыбом. Воротник его рубашки был расстегнут, а галстук распущен. Должно быть, у него не было времени побриться и он скреб подбородок, как будто хотел оценить рост щетины. Его табачного цвета костюм был безупречно сшит, но помялся сзади от сидения.

Офис Клемсона занимал всю заднюю половину здания. Стеклянные двери открывались на солнечную веранду. Оба темно-зеленых кожаных стула, предназначенных для клиентов, были завалены юридическими бюллетенями. Клемсон сгреб их на пол и предложил мне сесть, а сам прошел к дальнему концу стола. Он поймал свое отражение в зеркале на стене, и его рука невольно потянулась к щетине на подбородке. Он уселся и достал из ящика стола электробритву. Включил и начал водить по лицу опытной рукой, оставляя чистую тропинку над верхней губой. Бритва гудела, как самолет.

— У меня встреча в суде через тридцать минут. Извините, что не могу сейчас уделить вам больше времени.

— Ничего. Когда привезут Бэйли?

— Он, наверное, уже здесь. За ним поехали сегодня утром. Я договорился, что вы сможете с ним встретиться в три пятнадцать. В эти часы нет посещений, но Китана разрешил. Он работает с этим делом.

— Как насчет предварительного слушания?

— Завтра, в восемь тридцать утра. Если хотите, можете заехать сначала сюда, и пройти со мной. Это даст нам шанс сравнить впечатления.

— Хорошо.

Клемсон сделал пометку в настольном календаре.

— Вы вернетесь сегодня днем на Оушен стрит?

— Конечно.

Он убрал электробритву и закрыл ящик. Взял какие-то бумаги, сложил, вложил в конверт и написал на нем имя Ройса.

— Скажите Ройсу, что это готово для его подписи.

Я положила конверт в сумку.

— Как много вам рассказывали об этом?

— Не очень много.

Клемсон закурил, покашливая в кулак. Покачал головой, вероятно не одобряя состояние своих легких.

— У меня сегодня был долгий разговор с Клиффордом Лехто, государственным адвокатом, который занимался делом Фаулера. Он сейчас на пенсии. Хороший человек. Купил виноградник в ста километрах к северу отсюда. Говорит, выращивает виноград, шардоне и пино нуар. Я бы сам не возражал заниматься чем-то подобным.

По моей просьбе он просмотрел дело и сделал выписки.

— Что там происходило? Почему прокурор пошел на соглашение?

Клемсон махнул рукой.

— Улики были только косвенные. Окружным прокурором был Джордж де Витт. Вы его когда-нибудь встречали? Наверное, нет. Он был задолго до вас. Он нынче а Верховном суде.

Я избегаю его, как чуму.

— Я слышала о нем. Говорят, у него есть политические амбиции?

— Это будет только к лучшему. Никогда не знаешь, как он повернет дело. Он не нечестный, а непоследовательный. Что очень плохо. Джордж любил повыставляться. Очень блестящий парень. Ему очень не хотелось заключать соглашение по делу, привлекающему внимание публики, но он не дурак. Как я слышал, дело об убийстве Тимберлейк казалось простым, но им не хватало веских доказательств. Фаулер был годами известен в городе как никчемный парень. Отец выгонял его из дома…

— Погодите минутку. Это было до того, как он впервые попал в тюрьму, или после? Я слышала, его обвиняли в вооруженном ограблении, но никто мне об этом тоже не рассказал.

— Черт. Ладно, давайте вернемся немного назад. Это было на два-три года раньше. У меня где-то есть даты, но это неважно. Дело в том, что Фаулер и парень по имени Тэп Грэнджер подружились где-то после того, как Фаулер закончил школу. Бэйли был симпатичный парнишка и не дурак, но не использовал своих возможностей. Вы, наверное, знаете этот тип.

Он был одним из тех ребят, которым как будто на роду написано плохо кончить.

Как говорил Лехто, Бэйли и Тэп увлекались наркотиками. Им нужно было рассчитываться с местным дилером, так что они начали грабить бензоколонки. Грошовая добыча. А они — рядовые любители. Идиоты. Надевали на головы колготки и пытались вести себя как крутые бандиты. Конечно, они попались. Руперт Рассел был общественным адвокатом и сделал все, что мог.

— Почему не частный адвокат? Бэйли был неплатежеспособным?

— По сути, да. У него самого не было денег, а его старик отказался платить. — Клемсон затянулся сигаретой.

— Привлекался ли Бэйли несовершеннолетним?

— Нет. Он, наверное, решил, что все, что он получит — это шлепок по рукам. Вы понимаете, это вооруженное ограбление, но пистолет был у Тэпа, так что Бэйли, по-моему, думал, что соскользнет с крючка. К сожалению для него, закон говорит по-другому. Когда ему предложили соглашение, он отказался, объявил себя невиновным и пошел на суд. Нечего и говорить, что присяжные признали его виновным, а судья был суров. Тогда за ограбление давали от года до десяти.

— Но это было еще не окончательное решение?

— Тогда существовало Бюро тюремных сроков, которое собиралось и назначало досрочное освобождение и конкретную дату выхода на свободу. Тогда члены этого бюро были очень либеральными. Черт, у нас в Калифорнии было гораздо более либеральное правительство.

Эти люди в бюро назначались губернатором и Патом Брауном младшим…ладно, пропустим эту историю. Факт тот, что эти ребята получили от одного до десяти, но вышли через два года. Все поднимают крик и шум, потому что никто с таким сроком не сидит девять или десять лет. Бэйли просидел только восемнадцать месяцев.

— Здесь?

— Не-а. В Чино, тюремном загородном клубе. Он вышел в августе. Вернулся во Флорал Бич и начал искать работу, без особого успеха. Довольно скоро он снова подсел на наркотики, только на этот раз это был кокаин, вместе с травкой.

— Где была Джин все это время?

— Училась в школе. Не знаю, кто-нибудь рассказывал вам об этой девочке?

— Совсем нет.

— Она была незаконнорожденной. Ее мать до сих пор живет во Флорал Бич. Вы, наверное, захотите поговорить с ней. У нее в городе дурная репутация. Джин была единственной дочерью. Хорошенькая девочка, но, по-моему, у нее были проблемы. Как будто у всех нас их нет. — Он еще раз затянулся сигаретой.

— Она работала у Ройса Фаулера, правда?

— Верно. Бэйли вышел из тюрьмы, и она снова стала с ним встречаться. Согласно Лехто, Бэйли утверждал, что они были просто хорошими друзьями. Прокурор заявил, что они были любовниками, и Бэйли убил ее из ревности, когда узнал, что она связалась с Тэпом. Фаулер говорил, что это не так, Грэнджер был ни при чем, хотя Тэп вышел на два месяца раньше него.

— Как насчет Грэнджера? Он еще здесь?

— Да, он работает на единственной во Флорал Бич бензоколонке. Она принадлежит кому-то другому, но он — менеджер, что для него высшее достижение. Он умом не блещет, но кажется достаточно уравновешенным. Наделал глупостей в юности, но сейчас более-менее остепенился.-

Я сделала отметку об обоих — Тэпе Грэнджере и матери Джин.

— Я не хотела прерывать. Вы говорили об отношениях Бэйли с девушкой после его выхода из тюрьмы.

— Ну, Бэйли говорил, что роман был окончен. Они проводили вместе время и все. Они оба были изгоями, Бэйли — потому что сидел в тюрьме, а Джин — потому что ее мать была такой шлюхой. Кроме того, Тимберлейки были бедные. Пока Джин жила во Флорал Бич, ничего хорошего ей не светило. Не знаю, сталкивались ли вы с городками такого размера.

Это тысяча человек и большинство из них живет там с начала времен.

Так вот, они с Бэйли начали всюду появляться вместе, как раньше. Бэйли говорил, что она встречалась с другим человеком, вовлеченным в какие-то дела, о которых она помалкивала.

Что она никогда не хотела говорить, кто он такой.

В ту ночь, когда ее убили, они пошли выпить. Обошли шесть баров в Сен Луисе и еще два в Писмо. Около полуночи они вернулись и припарковались у пляжа. Бэйли говорил, что было около десяти, но свидетель видел их там в полночь.

Так вот, она была расстроена. У них с собой была бутылка и пара косяков. Они поругались и, по его словам, он ушел и оставил ее там. Следующее, что он помнил, это утро, и он в своей комнате на Оушен стрит.

Утром на пляж пришла кучка ребят, наводить чистоту, в рамках местного церковного проекта.

Он мучался, как собака, с похмелья, выблевывал наружу всю душу. Она все еще была на пляже, вырубилась около лестницы… только когда уборочная команда подошла ближе, они увидели, что она мертва, задушена ремнем, который, оказывается, принадлежал Бэйли.

— Но это мог сделать кто угодно.

— Разумеется. Конечно, Бэйли был главным подозреваемым и они могли выиграть дело, но де Витту нужна была гарантированная победа и он не хотел рисковать. Лехто видел в соглашении хороший шанс, а Бэйли однажды уже обжегся, так что он согласился.

В деле об ограблении он был виновен, пошел на суд и получил по полной. В этот раз он утверждал, что невиновен, но боялся суда, так что, когда ему предложили признать вину в непредумышленном убийстве, он согласился.

— Мог он получить наказание за убийство, если бы пошел на суд?

— Кто знает? Идти на суд, это как играть в рулетку. Ты каждый раз ставишь деньги. Если выпадет семь или одиннадцать — тебе повезло. Но если два, три или двенадцать — ты проиграл.

Дело привлекло большое внимание. Сочувствие было не на стороне Бэйли. А если еще вспомнить его прошлое… Ему было лучше заключить сделку.

Двадцать лет назад он мог заработать и смертный приговор, с чем не шутят, если у вас есть выбор.

— Я думала, что если вас осудят за убийство, они не могут скостить срок.

— Да, гипотетически, но работает это не так. Окружной прокурор может все оформить по своему усмотрению. Вот что сделал Лехто, он идет к де Витту и говорит: «Смотри, Джордж, у меня есть доказательство, что мой парень был не в себе. Доказательство от твоих людей.»

Достает полицейский рапорт. «Если ты заметил, когда полицейские его арестовывали, у него кружилась голова…» Ля-ля-ля. Клиффорд исполняет номер до конца и видит, что Джордж начинает потеть. Его эго поставлено на карту и он не хочет идти в суд с большой дыркой в деле. Как окружной прокурор ты рассчитываешь выиграть в девяноста процентов случаев, если не больше.

— Итак, Бэйли признал себя виновным в непреднамеренном убийстве и судья дал ему по максимуму.

— Именно. Но это всего шесть лет. Большое дело. Он мог выйти через три года за хорошее поведение. Все это время Фаулер думал, как ему плохо, но он не понимал, как ему повезло.

Клиффорд Лехто сделал прекрасную работу. Я бы сам сделал то же самое.

— Что будет дальше?

Клемсон пожал плечами, гася сигарету.

— Все зависит от того, как Бэйли заявит о своем побеге. Что он скажет: «Нет, я не убегал»?

Смягчающие обстоятельства? Он всегда может заявить, что какой-то тюремный головорез ему угрожал, но это не объясняет, где он был все это время.

Ирония в том, что ему надо было нанять адвокатов получше первые два раза. А сейчас это ему особенно не поможет. Я собираюсь побороться за него, но никакой судья в здравом уме не выпустит под залог парня, который был в бегах шестнадцать лет.

— Что вы хотите от меня сейчас?

Клемсон встал и начал рыться в папках на столе. — Я попросил мою секретаршу собрать все вырезки времен убийства. Вы можете на них взглянуть. Лехто сказал, что выслал все, что у него есть. Полицейские рапорты, списки свидетелей. Поговорите с Бэйли и посмотрите, не может ли он что-нибудь добавить. Вы знаете, что делать. Пройдитесь по всем игрокам и найдите мне другого подозреваемого. Может быть мы найдем улики против кого-то другого и снимем Бэйли с крючка. Иначе ему предстоит гораздо больше лет в каталажке, если только я не сумею убедить судью, что сажать его нет смысла. Он был чист все это время и лично я не понимаю, зачем возвращать его туда, но кто знает? Вот. -

Он вытащил картонную папку и протянул ее мне. Я поднялась, и мы снова пожали друг другу руки, разговаривая о других вещах по пути к выходу. Временная секретарша уже сидела за столом, стараясь создать впечатление компетентности. Она выглядела юной и растерянной в мире habeas corpus и прочих разных corpus.

— О, да, еще одну вещь я чуть не забыл, — сказал Клемсон, когда мы вышли на крыльцо.

— Из-за чего Джин была расстроена в тот вечер? Она была беременна. Шесть недель. Бэйли клянется, что не от него.

5

Мне нужно было убить около часа до визита в тюрьму. Я достала карту города и нашла темный квадратик с флажком, который обозначал местонахождение школы. Сан Луис Обиспо — небольшой город, и школа находилась всего в шести или восьми кварталах.

Цветные линии на главных улицах очерчивали Тропу Истории, по которой я могла бы прогуляться позже, на неделе. Я обожаю раннюю историю Калифорнии и хотела бы

увидеть Миссию и что-нибудь из построек из необожженного кирпича, раз уж я здесь.

Подъезжая к школе, я пыталась представить себе, как все выглядело, когда Джин Тимберлейк здесь училась. Многие из построек явно были новыми: блоки темно-серого цвета, отделанные кремовым бетоном, с длинными, чистыми линиями крыш. Спортзал и кафе были более раннего урожая, архитектура в испанском стиле, потемневшая штукатурка с красной черепичной крышей. Дальше, где дорога уходила вверх и вправо, находились постройки, которые когда-то использовались для учебы, а теперь были заняты разными организациями, Weight Watchers в их числе. Территория школы больше напоминала университетский городок. Округлые зеленые холмы служили сочным фоном, придавая всей картине атмосферу безмятежности. Убийство семнадцатилетней девушки должно было сильно потрясти учеников, привыкших к такому пасторальному окружению.

Насколько я помню себя в старших классах, наше поведение обусловливалось жаждой ощущений. Чувства были сильными, и события разыгрывались на пределе эмоций. Пока фантазии о смерти удовлетворяли желание личной драмы, реальность обычно (к счастью)

состояла в удачном спасении. Мы были абсурдно молоды и здоровы, и хотя вели себя неосторожно, никогда не ждали, что будем страдать от последствий.

Явление настоящей смерти, случайной или намеренной, привело бы нас в состояние замешательства. Сердечные дела предоставляли весь тот театр, с которым мы могли справиться. Наше чувство трагедии и наш эгоизм были так преувеличены, что мы не были готовы к тому, чтобы справляться с реальными потерями. Убийство было бы за пределами понимания.

Смерть Джин Тимберлейк, возможно, до сих пор порождает дискуссии между людьми, которые ее знали, возбуждая беспокойство, которое портит воспоминания юности.

Внезапное появление Бэйли Фаулера должно расшевелить это снова: тревогу, ненависть, почти непостижимые чувства опустошенности и страха.

Я остановила машину и решила обследовать библиотеку, которая оказалась очень похожей на библиотеку в моей школе в Санта Терезе. Просторная и открытая, уровень звука понижен.

Бежевые виниловые плиты пола были отполированы до блеска. В воздухе пахло средством для полировки мебели и мастикой для пола. За свои школьные годы я съела, наверное, шесть банок мастики. У меня была подруга, которая ела стружки от карандашей. Сейчас этому есть название, когда дети едят странные неорганические вещи, вроде гравия или глины. В мои дни это было просто развлечением и, насколько я знаю, никто никогда об этом не задумывался.

Посетителей в библиотеке было немного. Стол референта занимала молодая девушка с вьющимися волосами и рубином, вставленным в крыло носа. Она, должно быть, была охвачена порывом самопрокалывания, потому что дырки в ее ушах шли от мочки до завитка раковины. В качестве сережек она использовала предметы, которые можно найти дома в ящике со всякими мелочами: скрепки, винтики, булавки, шнурки.

Девица сидела на табурете, с журналом «Роллинг Стоун» на коленях. На обложке был Мик Джаггер.

— Здравствуйте.

Она безразлично взглянула на меня.

— Вы не могли бы мне помочь? Я училась в этой школе и не могу найти свой выпускной альбом. У вас нет копий? Я бы хотела взглянуть.

— Под окном. Первая и вторая полки.

Я вытащила ежегодники за три разных года и отнесла на стол в дальнем конце. Прозвенел звонок и коридор наполнился шуршащим звуком идущих учеников. Хлопанье дверец шкафчиков перемежалось бормотаньем голосов и смехом. Повеяло призрачным запахом спортивных носков.

Я рассматривала фотографии Джин Тимберлейк в обратном порядке, год за годом. Когда она училась в старших классах, пока остальная часть калифорнийской молодежи протестовала против войны и курила травку, девочки с центрального побережья укладывали волосы в блестящие башни, обводили глаза черным, а губы красили белым.

Девятиклассницы носили белые блузки и завитые волосы. Мальчики были подстрижены «ежиком», со скобами на зубах. Они и не догадывались, как скоро начнут щеголять бакенбардами, бородами, клешами и психоделическими рубашками.

Джин всегда выглядела так, как будто не имела с остальными ничего общего. На немногих групповых фотографиях, где я заметила ее, она никогда не скалила зубы, и в ней не было ни капли выставляемой напоказ невинности всех Дебби и Тэмми. Ее глаза были слегка прикрыты, взгляд рассеян, на губах — исчезающая улыбка, будто она мысленно развлекалась.

В ежегоднике за выпускной класс не было отмечено участие Джин в каких-либо комитетах или клубах. Ее не награждали за успехи в учебе, не избирали ни на какие должности и она не принимала участия ни в каких внешкольных мероприятиях. Я просмотрела кучу школьных снимков, но нигде ее не заметила. Если она и ходила на футбольные или баскетбольные матчи, то скрывалась где-то вне пределов досягаемости школьного фотографа. Она не участвовала в школьном спектакле. Все фотографии с выпускного вечера фокусировались на королеве, Барби Нокс, и ее свите — рое белогубых принцесс. Тогда Джин Тимберлейк уже была мертва.

Я записала имена ее наиболее заметных одноклассников, мальчиков. Я сообразила, что девочки, если и живут еще здесь, числятся в телефонной книге под фамилиями своих мужей, что ни к чему меня не приведет.

Директором в то время был человек по имени Дуайт Шейлс, чья фотография помещалась на одной из первых страниц ежегодника. Школьный завуч и два его помощника были сфотографированы по отдельности, сидя за столами, с официально выглядящими бумагами в руках. Учителя фотографировались на разнообразном фоне из географических карт, учебников и досок с крупно написанными фразами.

Я записала некоторые имена, думая, что могу вернуться позже и поговорить с одним-двумя.

Фото молодой Энн Фаулер было на отдельной странице, с параграфом внизу.

«Эти консультанты отдают нам свое время, мысли и поддержку, помогая нам мудро спланировать свою программу на следующий год или дают совет, когда мы принимаем решение о нашей будущей работе или учебе.»

Я подумала, что Энн тогда выглядела лучше, не такая усталая и угрюмая.

Я убрала свои записи и поставила книги на место. Проходя по коридору мимо кабинетов администрации, заметила, что, судя по табличке, Шейлс до сих пор был директором.

Я спросила секретаршу, могу ли видеть его и, после короткого ожидания, вошла в его кабинет.

Шейлсу было немного за пятьдесят, среднего роста, аккуратный, с квадратным лицом.

Цвет его волос изменился со светлого на раннюю седину, и волосы стали длиннее по сравнению с ежиком середины шестидесятых. Его манера держаться была авторитарной, светло-карие глаза — цепкие, как у полицейского. Он смотрел оценивающе, как будто мысленно прокручивал информацию, чтобы получить список моих грехов.

Щекам стало горячо, я прикидывала, сможет ли он с первого взгляда определить, какой проблемной ученицей я была в старших классах.

— Да, мэм, — сказал он. — Что я могу для вас сделать?

— Меня нанял Ройс Фаулер из Флорал Бич, расследовать смерть вашей бывшей ученицы, Джин Тимберлейк.

Я ожидала, что он сразу вспомнит ее, но он продолжал глядеть на меня с изучающей невозмутимостью. Конечно, он не может знать о травке, которую я курила тогда.

— Вы помните ее.

— Конечно. Я просто думал, сохранились ли у нас ее документы. Я не уверен, где они могут быть.

— Я только что говорила с адвокатом Бэйли. Если вам нужна какая-нибудь расписка…

Он отмахнулся. — В этом нет необходимости. Я знаю Джека Клемсона и я знаю семью. Мне нужно спросить у завуча, но не думаю, что будет какая-то проблема. Если мы их найдем, это будет совсем просто. Прошло больше пятнадцати лет.

— Семнадцать. Вы помните саму девушку?

— Давайте я сначала разберусь с этим делом, а потом вернусь к вам. Вы местная?

— Ну, я из Санта Терезы, но остановилась на Оушен стрит во Флорал Бич. Я могу дать вам телефон…

— У меня есть телефон. Я позвоню вам, как только что-нибудь узнаю. Может быть, через пару дней, но посмотрим, что можно сделать. Я не могу дать никаких гарантий.

— Я понимаю.

— Хорошо. Мы вам поможем, если сможем.

Его рукопожатие было живым и крепким.

В три пятнадцать я ехала на север, по шоссе номер 1, в отдел шерифа округа Сан Луис Обиспо, часть комплекса зданий, куда входила и тюрьма.

Местность была открытая, там и сям возвышались отдельные скалы. Холмы были похожи на мягкие резиновые горбики, обитые пестрым зеленым бархатом.

Напротив отдела шерифа располагалась калифорнийская мужская колония, где содержался Бэйли в момент своего побега. Меня забавляет, что в рекламной литературе, превозносящей достоинства жизни в округе Сан Луис Обиспо, никогда не упоминаются шестьсот заключенных, которые тоже там живут.

Я припарковалась на стоянке для посетителей перед входом в тюрьму. Здание выглядело новым, похожим по дизайну и материалам на новые постройки в школе, где я только что побывала.

Я вошла в холл, надписи привели меня в секцию регистрации и информации, по короткому коридору направо. Я назвала себя дежурному в форме. Когда были отданы распоряжения привести Бэйли, меня отправили в маленькое помещение со стеклянными стенами, предназначенное для встреч заключенных с адвокатами.

В табличке на стене перечислялись правила для посетителей, извещавшие нас, что может быть только один посетитель на одного заключенного в одно время. Мы обязаны были контролировать детей, и любое грубое и неуважительное обращение с персоналом было запрещено. Запреты предполагали такие сцены хаоса и веселья, что мне даже захотелось быть причастной.

Я услышала приглушенне лязганье дверей. Появился Бэйли Фаулер, его внимание было приковано к дежурному, который открывал кабинку, где он будет сидеть во время нашего разговора. Нас разделяло стекло, и наша беседа будет проходить с помощью двух телефонных трубок, одна на его стороне, другая — на моей.

Бэйли посмотрел на меня без любопытства и уселся. Его манера держаться была покорной и я почувствовала, что мне перед ним стыдно. На нем была просторная оранжевая хлопчатобумажная рубашка поверх темно-серых хлопчатобумажных штанов. На фотографии в газете он был в костюме и галстуке. Он казался таким же растерянным из-за своей одежды, как и из-за внезапного статуса заключенного.

Бэйли был замечательно хорош собой: серьезные голубые глаза, высокие скулы, полные губы, светло-русые волосы, уже нуждающиеся в стрижке. Ему было около сорока и я подозревала, что обстоятельства состарили его за ночь.

Он поерзал на деревянном стуле с высокой спинкой, уронил руки между колен, его лицо ничего не выражало. Я взяла трубку, подождав немного, пока он возьмет свою.

— Я — Кинси Миллоун.

— Мы знакомы?

Наши голоса звучали странно, оба металлические и слишком близкие.

— Я — частный детектив, которого нанял ваш отец. Я только что встречалась с вашим адвокатом. Вы с ним уже говорили?

— Пару раз по телефону. Он должен зайти сегодня.

Его голос был таким же безжизненным, как его взгляд.

— Можно называть вас Бэйли?

— Да, конечно.

— Послушайте, я понимаю, что все это ужасно, но Клемсон хороший адвокат. Он сделает все возможное, чтобы вытащить вас отсюда.

Бэйли нахмурился. — Лучше, чтобы он сделал что-то побыстрее.

— У вас семья в Лос-Анджелесе? Жена и дети?

— А что?

— Я подумала, что, может быть, вы захотите, чтобы я с кем-нибудь связалась.

— У меня нет семьи. Просто вытащите меня, к черту, отсюда.

— Ну ладно, я знаю, что это тяжело.

Он посмотрел вверх и в сторону, гнев блестел в его глазах, пока краткое проявление чувств вновь не сменилось унынием.

— Извините.

— Поговорите со мной. У нас не так много времени.

— О чем?

— О чем угодно. Когда вас привезли сюда? Как дорога?

— Нормально.

— Как вы нашли город? Он сильно изменился?

— Я не могу говорить о всякой чепухе. Не просите меня.

— Вы не можете молчать. У нас с вами слишком много работы.

Бэйли помолчал немного, я видела, как он борется с собой.

— Я годами даже не ездил в эту часть штата, потому что боялся, что меня остановят.-

Он послал мне жалобный взгляд, как будто хотел говорить, но потерял способность. Казалось, что нас разделяет нечто большее, чем кусок стекла.

Я сказала — Знаете, вы еще не умерли.

— Это вы так говорите.

— Вы должны были знать, что это однажды случится.

Бэйли покрутил шеей, чтобы снять напряжение.

— Когда меня забрали в первый раз, я подумал, что все кончено. Такое мое везение, что Питер Ламберт разыскивается за совершение убийства. Когда меня отпустили, я подумал, что у меня есть шанс.

— Я удивляюсь, что вы не сбежали.

— Теперь я об этом жалею, но я был на свободе так долго. Я не мог поверить, что попался. Я не мог поверить, что кому-то есть до меня дело. Кроме того, у меня работа, и я не мог просто все бросить и пуститься в бега.

— Вы представтель торговой фирмы? Газеты упоминали об этом.

— Я работал в Нидхем. Один из лучших за прошлый год, поэтому и получил повышение.

Менеджер западного региона. Наверное, мне следовало отказаться, но я так много работал и устал говорить нет. Я переехал в Лос-Анджелес, но не мог себе представить, что меня поймают после всех этих лет.

— Как долго вы работали в этой компании?

— Двенадцать лет.

— Как они себя ведут? Вы можете рассчитывать на их помощь?

— Они замечательные. Очень меня поддерживают. Мой начальник сказал, что приедет и выступит в суде. Даст мне характеристику и все такое… Но что толку? Я себя чувствую таким дураком. Я был таким хорошим все эти годы. Идеальный гражданин из поговорки.

Меня даже ни разу не оштрафовали за неправильнцю парковку. Платил налоги, ходил в церковь.

— Но это хорошо. Это сработает в вашу пользу. Это непременно поможет.

— Но это не изменит факты. Вы не можете просто уйти из тюрьмы и получить шлепок по руке.

— Почему не предоставить Клемсону волноваться об этом?

— Наверное, придется. А что вы будете делать?

— Узнаю, кто на самом деле убил ее, так что мы сможем снять вас с крючка.

— Слабый шанс.

— Стоит попробовать. У вас есть идея, кто это мог быть?

— Нет.

— Расскажите мне о Джин.

— Она была хорошей девчонкой. Непутевая, но не плохая. Запутавшаяся.

— Но беременная.

— Да, но ребенок был не мой.

— Вы в этом уверены. — Я сказала это как утверждение, но вопросительный знак присутствовал.

Бэйли опустил голову, на его лице появилась краска.

— Я много пил тогда. Употреблял наркотики. Я ничего не мог, особенно после того, как вернулся из Чино. Это не имело значения. Тогда она уже была с другим.

— Вы были импотентом?

— Давайте скажем «временно не функционировал».

— Вы сейчас употребляете наркотики?

— Нет, и я не пью пятнадцать лет. Алкоголь развязывает язык. Я не мог себе этого позволить.

— С кем она встречалась? Вы хоть что-нибудь знаете?

Он покачал головой. — Парень был женат.

— Откуда вы знаете?

— Она говорила.

— И вы поверили?

— Не знаю, зачем ей врать. Он был кто-то респектабельный, а она — несовершеннолетняя.

— Так что это был кто-то, кто много бы потерял, если бы правда вышла наружу.

— Я так думаю. Она точно не хотела говорить ему, что беременна. Она боялась.

— Она могла сделать аборт.

— Наверное… Она только в тот день узнала о ребенке.

— Кто был ее врач?

— У нее еще не было врача для этого. Доктор Дюнн был семейным врачом, но она делала тест на беременность в какой-то клинике в Ломпоке, где никто ее не знал.

— Кажется довольно параноидальным. Она была такой известной?

— Была, во Флорал Бич.

— Как насчет Тэпа? Мог ребенок быть от него?

— Нет. Она считала его придурком, и он тоже ее не особенно любил. Кроме того, он не был женат и для него ничего не значило бы, если бы ребенок был его.

— Что еще? Вы, наверное, много думали об этом.

— Не знаю. Она была незаконнорожденной и пыталась узнать, кто ее отец. Мать отказывалась говорить, но деньги каждый месяц приходили по почте, так что Джин знала, что где-то он есть.

— Она видела чеки?

— Не думаю, что он платил чеками, но она как-то об этом узнала.

— Она родилась в округе Сан Луис?

Послышался звон ключей и мы увидели дежурного в дверях.

— Ваше время закончилось. Извините, что прерываю. Если вы хотите больше, мистер Клемсон должен сделать распоряжения.

Бэйли встал, не споря, и я заметила, что он снова ушел в себя. Вся энергия, полученная от нашего разговора уже испарилась. Вернулся бесчувственный взгляд, заставлявший его выглядеть туповатым.

— Увидимся после предварительного слушания, — сказала я.

В прощальном взгляде Бэйли мелькнуло отчаяние.

После того, как он ушел, я села и кое-что записала. Надеюсь, у него нет суицидальных тенденций.

6

Только чтобы заполнить очередной пробел, я остановилась у заправочной станции во Флорал Бич и попросила служащего наполнить мой бак. Пока парень протирал ветровое стекло, я взяла кошелек и направилась в помещение, где изучила продуктовый автомат.

Ничего, кроме чипсов по 1.25. За прилавком никого не было, но кто-то работал в мастерской.

Я заглянула в дверь. Мужчина откручивал правое заднее колесо от форда Фиеста.

— У вас найдется мелочь для автомата?

— Конечно.

Он положил гаечный ключ и вытер руки тряпкой, висящей на поясе. На его форменной куртке над кармашком на груди было вышито «Тэп». Я прошла за ним обратно в офис.

От него пахло потом и бензиновыми парами. Тэп был маленький и жилистый, с широкими плечами и узким тазом, тот тип, у которого под рубашкой может обнаружиться обширная татуировка. Его темные вьющиеся волосы были зачесаны в гребень сверху, а сзади собраны в маленький хвостик. Он выглядел примерно на сорок, с до сих пор мальчишеским лицом и морщинками вокруг глаз.

Я протянула ему два доллара.

— Вы знаете что-нибудь о фольксвагенах?

Тэп в первый раз встретился со мной глазами. Его были карими и не демонстрировали особой жизнерадостности. Я подозревала, что только автомобильные горести могут вызвать его интерес. Он глянул в окно, где парнишка заканчивал возиться с моей машиной.

— У вас проблемы?

— Ну, это может быть не так страшно. Я все время слышу какой-то визг, когда разгоняюсь до сотни. Звучит странно.

— Вы можете разогнаться до сотни на такой консервной банке?

Автомобильная шутка. Он ухмыльнулся, открывая кассу.

Я улыбнулась. — Ну да. Сейчас и раньше.

— Обратитесь к Гантеру в Сан Луисе. Он поможет.

Он высыпал мне в ладонь восемь четвертаков.

— Спасибо.

Тэп вернулся в мастерскую, а я высыпала мелочь в карман. По крайней мере, теперь я знала, кто такой Тэп Грэнджер.

Я заплатила за бензин и проехала два квартала до мотеля.

Получилось, что я весь день не разговаривала с Ройсом. Он рано отправился к себе, передав через Энн, что увидится со мной утром. Я кратко поговорила с Ори, рассказав ей про Бэйли, и поднялась наверх. По дороге я купила бутылку белого вина и поставила ее в маленький холодильник в своей комнате. Я не распаковала вещи и мой мешок был засунут в шкаф, где я его оставила. Обычно в поездках я оставляю все в чемодане, откапывая, по мере надобности зубную щетку, шампунь и чистую одежду. Комната остается пустой и неестественно аккуратной, что нравится чему-то монашескому во мне.

Комната была просторной, спальная часть отделялась перегородкой от гостиной/столовой/кухни. Учитывая ванную и шкаф, она была больше, чем моя (бывшая) квартира дома.

Я рылась в кухонных ящиках, пока не нашла штопор, потом налила себе стакан вина и вышла с ним на балкон. Дневной свет угасал, вода становилась светло-синей и темная лаванда береговой линии была ярким контрастом.

Закат был шоу огней, темно-розового и лососевого оттенков, постепенно гаснущих, как при переключении реостата, от фуксина до индиго.

В шесть часов в дверь постучали. Я уже двадцать минут печатала, хотя информация, которую я собрала, была скудной.

Я подошла к двери. В коридоре стояла Энн. — Я хотела узнать, в какое время вы хотите ужинать.

— Мне подойдет любое. Когда вы обычно ужинаете?

— Вообще-то, мы с вами можем выбрать сами. Я покормила маму пораньше. У нее очень строгое расписание. А папа не будет есть допоздна, если вообще будет.

Я что-нибудь поджарю для нас, что можно сделать в последнюю минуту. Надеюсь, вы не против рыбы.

— Вовсе нет. Звучит прекрасно. Вы не хотите сначала выпить со мной вина?

Она поколебалась. — Я бы хотела. Как там Бэйли? С ним все в порядке?

— Ну, он не очень счастлив, но ничего не поделаешь. Вы еще с ним не виделись?

— Я пойду завтра, если меня пустят.

— Попросите Клемсона. Он, наверное, сможет это организовать. Это не должно быть сложным. Предварительное слушание в восемь тридцать.

— Туда я не попаду. Маме нужно к врачу в девять часов и я не успею. Папа захочет пойти, если будет себя хорошо чувствовать. Можно, он пойдет с вами?

— Конечно. Нет проблем.

Я налила Энн стакан вина и долила свой. Она устроилась на диване, а я — за маленьким кухонным столом, на котором стояла моя пишущая машинка.

Энн, казалось, чувствовала себя неловко, потягивая вино с таким выражением, словно ее попросили выпить стакан жидкой мази.

— Как я понимаю, вы не сходите с ума от шардоне, — заметила я.

Она извиняющеся улыбнулась. — Я почти не пью. Бэйли у нас единственный, у кого развился вкус к этому.

Я подумала, что должна выкачать из нее побольше информации, но Энн удивила меня, сама предложив мне обзор семейной истории.

Фаулеры, сказала она, никогда не были энтузиастами потребления алкоголя. Она объяснила это диабетом матери, но по мне, это прекрасно согласовывалось с фундаменталистским менталитетом, который пропитал все это место.

Согласно Энн, Ройс родился и вырос в Теннесси, и унаследовал от своих шотландских предков тяжелые черты характера, которые сделали его невеселым, молчаливым и излишне осмотрительным. В девятнадцать лет, на пике Депрессии, он мигрировал на запад. Он слышал, что есть работа по добыче нефти в Калифорнии, где буровые вышки вырастают, как металлический лес, прямо к югу от Лос-Анджелеса. Он встретил Орибелл по дороге, в дешевой столовой в баптистской церкви, в Файетовилле, Арканзас.

Ей было восемнадцать, подавленная болезнью, смирившаяся с жизнью, состоявшей из священного писания и инсулинозависимости. Она работала в столовой своего отца, и самое большее, чего она ждала — это ежегодное путешествие на ярмарку в Форт Смит.

Ройс появился в церкви в ту среду вечером в поисках горячей еды. Энн сказала, что Ори до сих пор рассказывает, как впервые его увидела, стоящего в дверях широкоплечего юношу, с волосами цвета пеньки. Орибелл представилась, и он пошел вдоль прилавка, наполнив с горкой свою тарелку макаронами с сыром, что было лучшим ее блюдом. К концу вечера она знала всю историю его жизни и пригласила с собой домой. Он спал в сарае и ел вместе с семьей. Он прогостил две недели, в течение которых Ори пребывала в такой гормональной лихорадке, что началось осложнение ее болезни, ее пришлось даже ненадолго положить в больницу. Ее родители восприняли это как доказательство, что Ройс плохо на нее влияет.

Они поговорили с ней долго и серьезно, чтобы она его бросила, но ничто не могло сбить Ори со взятого курса. Она собиралась выйти замуж за Ройса. Когда ее отец выступил против, она забрала деньги, отложенные на школу секретарей, и сбежала с Ройсом. Это было в 1932.

— Так странно представить кого-то из них, обуреваемого страстью, — сказала я.

Она улыбнулась — Мне тоже. Я должна показать вам фотографию. Вообще-то, она была довольно красивой. Конечно, я родилась через шесть лет, в 1938, а Бэйли еще через пять лет.

К тому времени все пламя, что они чувствовали, уже прогорело, но узы до сих пор прочные.

Ирония в том, что мы все думали, что она умрет задолго до него, а тепреь похоже, что он будет первым.

— Что с ним такое?

— Рак поджелудочной железы. Они говорят — шесть месяцев.

— Он знает?

— О, да. Это одна из причин, почему он так взволнован появлением Бэйли. Он говорит о разбитом сердце, но вовсе так не думает.

— А как вы? Что вы чувствуете?

— Наверное, облегчение. Даже если он снова окажется в тюрьме, у меня будет кто-то, чтобы помочь пережить следующие несколько месяцев. Ответственность была слишком большой, с тех пор, как он исчез.

— Как ваша мама это переносит?

— Плохо. Она — так называемый «хрупкий» диабетик, что значит, что ее здоровье всегда было под угрозой. Любое эмоциональное расстройство тяжело на ней сказывается. Стресс.

Думаю, он действует на всех, так или иначе, включая меня. С тех пор, как врачи сказали, что папа скоро умрет, моя жизнь стала адом.

— Вы упоминали, что взяли отпуск по семейным обстоятельствам.

— У меня не было выбора. Кто-то должен здесь быть двадцать четыре часа в сутки. Мы не можем себе позволить профессиональный уход, так что этим занимаюсь я.

— Тяжело.

— Я не должна жаловаться. Уверена, что есть люди, которым живется гораздо хуже.

Я сменила тему. — У вас есть какие-нибудь предположения, кто убил Джин Тимберлейк?

Энн покачала головой. — Я бы хотела, но не знаю. Она училась в школе, когда встречалась с Бэйли.

— Она проводила много времени здесь?

— Достаточно. Поменьше, когда Бэйли был в тюрьме.

— И вы убеждены, что он не имеет отношения к ее смерти?

— Я не знаю, чему верить. Я не хочу думать, что он это сделал. С другой стороны, мне никогда не нравилась идея, что убийца до сих пор где-то ходит.

— Ему это тоже не нравится, что Бэйли вернулся. Кто-то чувствовал себя очень уютно все эти годы. Теперь, когда началось расследование, кто знает, к чему оно приведет?

— Вы правы. Я бы не хотела быть на вашем месте.

Она потерла руки, как будто бы замерзла, и натянуто засмеялась. — Ладно. Я лучше спущусь, посмотрю, что делает мама. Она спала, когда я уходила, но она спит короткими порциями.

Как только она откроет глаза, я должна сопроводить ее «на горшок».

— Сейчас сполосну лицо и спущусь к вам. — Я проводила ее до двери. Проходя мимо сумки, заметила торчащий конверт, который дал мне Клемсон. — О, это для вашего отца. Джек Клемсон просил передать. — Я вынула конверт и отдала ей.

Энн мельком взглянула на него и улыбнулась мне. — Спасибо за вино. Надеюсь, я не утомила вас семейной историей.

— Вовсе нет. Кстати, что за история насчет матери Джин Тимберлейк? Можно ее разыскать?

— Кого, Шану? Загляните в биллиардную. Она бывает там почти каждый вечер. Тэп Грэнджер тоже.

После ужина я захватила куртку и спустилась по задней лестнице.

Вечер был холодным. С океана дул соленый и влажный ветер. Я надела куртку и прошла два квартала до биллиардной «Перл», как средь бела дня. По вечерам Флорал Бич купается в бледном оранжевом сиянии натриевых фонарей с Оушен стрит. Луна еще не взошла и океан был черным, как деготь. Прибой накатывался на пляж, как неровная золотая бахрома, ловя свет уличных фонарей. Поднимался туман, и густой рыжеватый воздух походил на смог.

Ближе к биллиардной тишина была прервана хриплым взрывом музыки кантри. Дверь в «Перл» стояла открытой и я ощутила сигаретный дым, не доходя два дома. Я насчитала пять мотоциклов Харлей-Дэвидсон на обочине, хром и черная кожа сидений, изогнутые глушители. Мальчишки в моей школе прошли через стадию рисования подобных штук: крутые стрелялки и гоночные машины, танки, орудия пыток, пистолеты, ножи и прочие кровопускалки. Мне нужно однажды собраться и проверить, что стало с этими ребятами.

Сама биллиардная была длиной в два стола, с достаточным пространством между ними, чтобы игрок мог развернуться для сложного удара. Оба стола были заняты байкерами: крупными мужчинами за сорок, с бородками и длинными волосами, собранными в хвосты.

Их было пятеро, семья дорожных пиратов в пути.

Бар занимал всю длину стены слева, табуреты заняты подружками байкеров и разнообразными горожанами. Стены и потолок были покрыты коллажем из пивных этикеток, рекламы табака, бамперных наклеек, карикатур и барных острот. Одна надпись объявляла счастливый час с шести до семи, но на часах, нарисованных под ней, на каждом часе было пять. Это удар под коленки.

Полку позади бара занимали боулинговые трофеи, пивные кружки и картофельные чипсы.

Еще там была витрина с футболками Биллиардная «Перл» по 6.99. С потолка необъяснимо свисала кожаная байкерская перчатка, а зеркало на стене обрамляла пара дамских трусиков.

Уровень шума был таков, что присутствующим позже неплохо было бы пройти проверку слуха.

В баре был всего один свободный табурет, который я и заняла. За стойкой распоряжалась женщина лет шестидесяти, возможно, та самая Перл, в честь которй было названо место.

Она была маленькая, толстенькая, с седеющим перманентом на голове, подстриженным на уровне затылка. На ней были клетчатые слаксы и безрукавка, открывающая руки, мускулистые от поднятия упаковок с пивом. Может, в перерывах, она поднимала за шкирку и выкидывала вон какого-нибудь байкера.

Я попросила разливного пива. Так как шум делал разговор невозможным, у меня было достаточно времени, чтобы спокойно оглядеться. Я повернулась спиной к бару, наблюдая за бильярдистами, бросая взгляды на посетителей в обе стороны от меня. Я была неуверена, как мне представляться, и решила пока помалкивать о своей профессии и о причинах, приведших меня во Флорал Бич.

Местные газеты напечатали на первой странице об аресте Бэйли, и я подумала, что, наверное, смогу завести разговор о предмете, не выглядя слишком назойливой.

Слева от меня, около музыкального автомата, две женщины начали танцевать. Байкерские подружки отпустили несколько грубых замечаний, но, кроме этого, никто не обратил на них особого внимания. Женщина, в возрасте за пятьдесят, сидящая через два табурета от меня, наблюдала с грустной улыбкой. Я определила ее как Шану Тимберлейк, потому что никакой другой женщине в баре не было достаточно лет, чтобы иметь дочь-подростка семнадцать лет назад.

В десять часов байкеры ушли, мотоциклы на улице прогремели затихающим громом. Музыкальный автомат прервался, и на миг на бар опустилась волшебная тишина. Кто-то сказал:«Ничего себе, господи!» и все засмеялись. Нас осталось всего человек десять, напряжение спало и все почувствовали себя более непринужденно. Был вечер вторника, место, где собирались жители, эквивалент подвальной комнаты отдыха в церкви, только с пивом. Никаких крепких напитков не наблюдалось и, по-моему, единственное здесь вино поступало из кувшина, размером с масляный барабан, и примерно такого же качества.

Мужчине, сидящему справа от меня, было за шестьдесят. Он был крупный, с пивным животом, который торчал, как двенадцатикилограммовый мешок риса. Его широкое лицо соединялось с шеей серией двойных подбородков. Ролик жира был даже на затылке, где седеющие волосы завивались над воротником его рубашки. Я видела, как он бросил любопытный взгляд в моем направлении.

Все в баре знали друг друга, судя по подшучиванию, которое касалось местных политиков, старых спортивных обид и того, каким пьяным был прошлой ночью кто-то по имени Эйс.

Застенчивый Эйс, высокий, худой, в джинсах, синей куртке и бейсболке, услышал по своему адресу много шуток, насчет его поведения со старушкой Бетти, которую он, очевидно, привел к себе домой. Эйс, казалось, получал удовольствие от обвинений в дурном поведении, и, поскольку Бетти не присутствовала, чтобы исправить впечатление, все пришли к выводу, что между ними что-то было.

— Бетти — его бывшая жена, — сказал мой сосед, желая подключить меня к всеобщему веселью. — Она выгоняла его четыре раза, но всегда брала обратно. Эй, Дэйзи. Как насчет арахиса?

— Я думала, что ее зовут Перл, — сказала я, чтобы поддержать разговор.

— Это я Куртис Перл. Перл для друзей.

Дэйзи зачерпнула арахис чем-то похожим на собачью миску, из помойного ведра под барной стойкой. Орехи были в скорлупе, и мусор на полу наводил на мысль, что нам следует сделать. Перл удивил меня, схрумкав орех прямо со скорлупой.

— Это клетчатка. Она полезная. Мой доктор верит в целлюлозу. Наполняет тебя, говорит. Заставляет работать старую систему.

Я пожала плечами и попробовала сама. Несомненно, скорлупа была хрустящей и соленой, что хорошо смешалось с мягким вкусом ореха внутри. Считается ли это зерном, или это то же самое, что жевать картонку?

Музыкальный автомат вновь ожил, на этот раз это был мягкий вокал, что-то среднее между Фрэнком Синатрой и Делией Риз. Две женщины в конце бара снова начали танцевать. Обе темноволосые, обе стройные. Перл посмотрел на них, потом опять на меня.

— Вас это раздражает?

— Какое мне дело?

— В любом случае, это не то, что можно подумать. Та, высокая, любит танцевать, когда ей грустно.

— Что же ее печалит?

— Только что забрали парня, который убил ее девочку несколько лет назад.

7

Я изучала ее некоторое время. На расстоянии в полбара она выглядела на двадцать пять.

Глаза закрыты, голова склонена набок. Ее лицо имело форму сердца, волосы скреплены заколкой, их концы колебались по плечам в ритме баллады. Свет из музыкального автомата позолотил ей щеки. Женщина, с которой она танцевала, была повернута ко мне спиной, так что я не могла сказать о ней совершенно ничего.

Перл посвящал меня в историю привычным тоном частого рассказывания. Ничего, что я не слышала бы раньше, но я была благодарна, что он затронул предмет без моей помощи. Он только разминался, наслаждаясь ролью местного рассказчика.

— Вы остановились в Оушен стрит? Я спрашиваю, потому что отец этого парня — владелец мотеля.

— Правда?

— Ага. Ее нашли на пляже, прямо посередине. -

Жители Флорал Бич рассказывали эту историю годами. Как эстрадный комик, он знал, где сделать паузу и какой ответ он получит.

Мне нужно было следить за собой, потому что я не хотела показать, что что-либо знаю. Я не испытываю отвращения ко лжи, но никогда не делаю этого, если меня могут уличить. Людей раздражают такие вещи.

— Вообще-то, я знаю Ройса.

— У, тогда вы все об этом знаете.

— Ну, кое-что. Вы правда думаете, что Бэйли сделал это? Ройс говорит, что нет.

— Трудно сказать. Конечно, он все отрицает. Никто из нас не хотел бы верить, что наши дети кого-то убили.

— Тоже правда.

— У вас есть дети?

— Не-а.

— Это мой сын видел, как эти двое подъехали к пляжу в ту ночь. Они вышли из машины с бутылкой и одеялом и спустились с лестницы. Говорит, что Бэйли выглядел пьяным в дым, и она была не намного лучше. Наверное, спустились вниз побаловаться, если вы понимаете, о чем я. Может, она вывалила на него новость, что ожидает прибавления.

— Привет! Как поживает немецкая машинка?

Я обернулась и увидела Тэпа, с хитрой усмешкой на лице.

Перл не был в восторге от его появления, но издал вежливые звуки.

— А, Тэп. Что ты здесь делаешь? Я думал, что твоя старушка не любит, когда ты сюда ходишь.

— У, ей наплевать. С кем мы разговариваем?

— Я — Кинси. Как дела?

Перл поднял бровь. — Вы знакомы?

— Она привела своего жука сегодня днем и хотела, чтобы я посмотрел. Сказала, что он визжит в районе сотни. Визгун Гейне, — сказал он, и по-настоящему развеселился. Вблизи я чувствовала запах его геля для волос.

Перл повернулся и уставился на Тэпа.

— Ты имеешь что-то против немцев?

— Кто, я?

— Мои родители — немцы, так что следи за собой.

— А, черт. Мне все равно. Эти нацистские дела были не такой плохой идеей.

Эй, Дэйзи. Дай мне пива. И пакет чипсов барбекю. Большой. Кажется, эта девушка может что-нибудь съесть. Я — Тэп.

Он уселся на табурет слева от меня. Тэп был мужчиной такого сорта, который использует рукопожатие при встрече с другими мужчинами. Знакомая женщина может расчитывать на шлепок по заду. Как незнакомке мне повезло.

— Что за имя — Тэп?

Пэт встрял — Сокращенное от «тапиока». У него в башке пуддинг вместо мозгов.

Тэп снова расхохотался. Появилась Дэйзи с пивом и чипсами, так что я так никогда и не узнала, от чего произошло имя Тэп.

— Мы только что говорили о твоем старом дружке Бэйли. Она остановилась в Оушен стрит, и Ройс понарассказывал ей всего.

— О, Бэйли — это что-то. Он умница. У него всегда был миллион идей. Уговорит тебя на что угодно. Мы прекрасно проводили время.

— Могу поспорить, — сказал Перл. Он сидел справа от меня, Тэп — слева, они переговаривались через меня, как перебрасывали теннисный мячик.

— Делали больше денег, чем вы когда-нибудь видели, — сказал Тэп.

— Они с Бэйли в те дни вместе занимались бизнесом, — сказал Перл мне конфеденциальным тоном.

— Правда? Что за бизнес?

— Да ладно тебе, Перл. Она не хочет слушать про это.

— Угощаясь у мужчины чипсами, вы можете пожелать узнать, в какую компанию попали.-

Тэп почувствовал себя задетым. — Сейчас я исправился и это факт. У меня хорошая жена и дети, и я держу нос чистым.

Я наклонилась к Перлу с притворной озабоченностью — Что он сделал, Перл? Я в безопасности с этим мужчиной?

Перлу это понравилось. Он искал пути, чтобы продолжить шутку.

— На вашем месте я бы держался за кошелек. Они с Бэйли надевали на головы женские трусики и нападали на бензоколонки с игрушечными пистолетами.

— Перл! Черт возьми. Ты же знаешь, что это неправда.

Тэпу, видимо, не нравились шутки на эту тему. Его выбором было оставить все как есть, или внести исправления, которые могли заставить его выглядеть еще хуже.

Перл взял назад свои слова, с раскаянием прокурора, который знает, что присяжные на его стороне. — О, черт, извини. Ты прав, Тэп. Там был только один пистолет. И он был у тебя.

— Ну, это с самого начала была не моя идея. И он не был заряжен.

— Бэйли придумал пистолет. Это была идея Тэпа насчет женских трусов.

Тэп парировал — Этот парень не отличает трусов от колготок. Это его проблема. У нас были чулки на лицах.

— Продолжали свои набеги в колготках. Тратили всю прибыль, чтобы купить больше.

— Не обращайте на него внимания. Ему просто завидно. Мы взяли колготки у его жены. Она подняла ноги и колготки слезли. — Он захихикал над своими словами. Перл не казался обиженным.

Я разрешила себе засмеяться, больше от дискомфорта, чем от веселья. Было странно оказаться между этими мужскими энергиями. Это было похоже на двух собак, лающих друг на друга через забор.

На дальнем конце бара поднялась суматоха, и внимание Перла переключилось. Дэйзи, стоявшая близко к нам, кажется, понимала в чем дело.

— Музыкальный ящик опять сломался. Он ест четвертаки весь день. Дэррил говорит, что потерял доллар двадцать пять.

— Отдай ему деньги из кассы, а я посмотрю. -

Перл встал и отправился к музыкальному автомату. Шана Тимберлейк до сих пор танцевала, на этот раз одна, под музыку, которой никто не слышал. В ее горе было что-то от эксгибиционизма, и пара мужчин, игравших в биллиард, поедала ее глазами с незамаскированным интересом. Я знала таких женщин, которые использовали свои неприятности как причину для завлекания мужчин, как будто секс был бальзамом с исцеляющими свойствами.

После того, как Перл ушел, уровень напряжения в воздухе снизился наполовину и я почувствовала, как Тэп расслабился.

— Эй, Дэйз. Дай мне еще пива, детка. Это сумасшедшая Дэйзи. Она работает у Перла с тех пор, когда камни еще не остыли.

Дэйзи посмотрела на меня.

— А как вы? Хотите еще?

Тэп поймал ее взгляд.

— Давай, неси два. Я плачу.

Я коротко улыбнулась. — Спасибо. Это мило.

— Я не хотел, чтобы вы думали, что сидите здесь с жуликом.

— Он любит вас подразнить, правда?

— В самом деле, — сказал Тэп. Он отодвинулся назад и посмотрел на меня, удивляясь, что кто-то кроме него обратил на это внимание.

— Он не хочет ничего плохого, но мне это действует на нервы. Если бы это не был единственный бар в городе, я бы послал его… Ну, сказал бы, что я о нем думаю.

— Каждый делает ошибки. Каких только проделок я не совершала в юности. Мне просто повезло, что меня не поймали. Конечно, ограбление бензоколонки не назовешь проделкой.

— Это даже не половина всего. Это только то, на чем мы попались.

В его тоне появилась нотка хвастовства. Я слышала это раньше, обычно от мужчин, которые тосковали по прошлым спортивным триумфам. Я редко думаю о преступлении, как о вершине опыта, но Тэп мог.

Я сказала — Слушайте, если бы нас ловили за все, что мы делали, мы бы все были в тюрьме.

Он засмеялся — Эй, ты мне нравишься.

Дэйзи принесла наше пиво. Тэп достал десятку — Это на наш счет.

Она взяла деньги, направилась к кассе и сделала заметку. В это время Тэп изучал меня, пытаясь угадать, откуда я.

— Готов поспорить, ты никого не грабила под дулом пистолета.

— Нет, но мой старик грабил, — сказала я с легкостью. — Отсидел за это тоже.

О, мне это нравится. Ложь слетела с языка без малейшего раздумья.

— Ты мне морочишь голову. Твой старик сидел? Где?

— В Ломпоке.

— Это федеральная. Что он сделал, ограбил банк?

Я навела на него палец, как пистолет.

— Черт возьми! — сказал он. — Черт возьми.

Он был так восхищен, как будто услышал, что мой отец — бывший президент.

— Как он попался?

Я пожала плечами. — Его взяли раньше, за поддельные чеки, так что они просто сравнили его отпечатки с теми, что были на записке, которую он передал банковскому кассиру. У него даже не было возможности потратить деньги.

— А ты никогда не сидела?

— Нет, я законопослушная.

— Это хорошо. Такой и оставайся. Ты слишком хорошая для тюрьмы. Женщины хуже всего. Такое творят! Я слышал истории, от которых волосы дыбом встают. И не только на голове.

— Я думаю.

Я сменила тему, не желая врать больше, чем нужно.

— Сколько у тебя детей?

— Щас покажу, — сказал он, залезая в задний карман. Он достал бумажник, открыл и показал фото, засунутое в окошечко для водительскиз прав. — Это Джолин.

Женщина, глядевшая с фотографии, выглядела молодой и какой-то изумленной. Ее окружали четверо детишек, чисто вымытых, улыбающихся, с сияющими личиками.

Старший, мальчик лет девяти, с влажными волосами, которые мать зачесала в помпадур, как у отца. Двум девочкам было примерно восемь и шесть. Толстенький малыш сидел у матери на коленях. Фотография была сделана в студии, и пятеро размещались в декорации пикника, заключающейся в скатерти в красно-белую клетку и ветках искусственного дерева над головами. Малыш держал в пухлом кулачке бутафорское яблоко, как мячик.

— Какие милые, — сказала я.

— Спиногрызы, — сказал он с любовью. — Это было в прошлом году. Она снова беременна.

Она бы хотела, чтобы ей не нужно было работать, но у нас получается неплохо.

— Чем она занимается?

— Она сиделка в больнице, в ортопедическом отделении, работает в ночную смену. С одиннадцати до семи. Потом она приходит домой, а я ухожу, отвожу детей в школу и отправляюсь на заправку. У нас есть няня для малыша. Даже не знаю, что мы будем делать, когда появится еще один.

— Вы что-нибудь придумаете.

— Наверное. — Он закрыл бумажник и засунул обратно в карман.

Я купила нам по пиву, потом Тэп.

Я чувствовала себя виноватой, что спаиваю беднягу, но у меня была еще к нему пара вопросов и мне хотелось убрать сдерживающий фактор. Пока что население бара убавилось с десяти до шести. Я с сожалением заметила, что ушла Шана Тимберлейк. Музыкальный автомат починили и громкость музыки была достаточной, чтобы наш разговор никто не слышал, но не было необходимости кричать. Я расслабилась, но не настолько, как хотела показать Тэпу. Я стукнула его по руке.

— Скажи мне кое-что, — сказала я заплетающимся языком. — Мне просто интересно.

— Что?

— Сколько всего денег вы набрали с этим парнем Бэйли?

— Набрали?

— Округленно. Примерно, сколько вы сделали? Я просто спросила. Можешь не отвечать.

— Мы возместили убытки на две тысячи с чем-то.

— Две тысячи? Ерунда. Вы сделали больше.

Тэп покраснел от удовольствия. — Ты так думаешь?

— Даже если бомбить бензоколонки, выйдет больше, я уверена.

— Это все, что я когда-либо видел.

— Это все, на чем вы попались, — поправила я.

— Это все, что я положил в карман. И это честная правда.

— Но сколько еще? Сколько всего вместе?

Тэп задумался, выпятив подбородок, подергивая губой, в пародии на глубокие размышления.

— Примерно, я бы сказал… ты поверишь, сорок две тысячи шетьсот шесть.

— У кого же они? У Бэйли?

— О, их больше нет. Насколько я знаю, Бэйли тоже не видел из них ни цента.

— Откуда они взялись?

— Парочка работенок, которые мы провернули, о которых никто не узнал.

Я весело засмеялась — Ну, ты, чертяка! — И снова пихнула его.

— Куда же они делись?

— Самому интересно.

Я засмеялась, он подхватил. Как будто это была самая смешная вещь, которую мы когда-либо слышали. Через полминуты смех иссяк, и Тэп помотал головой.

— Уф, хорошо. Я так не смеялся, не помню сколько.

— Ты думаешь, что Бэйли убил эту девчонку?

— Не знаю, но скажу тебе вот что. Когда мы пошли в тюрьму, то отдали деньги на хранение Джин Тимберлейк. Он вышел, и следующее, что я знаю, что ее убили, а он говорит, что не знает, где деньги. Что их нет.

— Почему ты их не забрал, когда вы вышли?

— О, нет. Не-а. Копы глаз с нас не сводили. Ждали, что мы будем делать. Черт. Все уверены, что он ее убил. А я не знаю. Непохоже на него. Но, опять же, она могла потратить все деньги, а он мог придушить ее за это.

— Не, я в это не верю. Перл говорил, что она залетела.

— Да, но Бэйли не стал бы убивать ее за это. Какой смысл? Нас заботили только деньги, так почему бы нет? Мы свое отсидели. Мы расплатились. Мы вышли и мы не дураки, чтобы швырять деньги направо и налево. Мы залегли на дно. После ее смерти Бэйли говорил, что только она знала, где деньги, и она так и не сказала. Он не хотел знать, потому что боялся, что его будут проверять на детекторе лжи. Исчезли навсегда. А может, где-то лежат, только никто не знает, где.

— Может быть, он их забрал, после всего. Может, он на них и жил все это время.

— Не знаю. Я сомневаюсь. Но точно хотел бы с ним поговорить.

— Так что ты думаешь? Честно.

— Честно? — спросил он, вперив в меня взгляд. Он наклонился ближе, подмигнул. — Я думаю, мне надо кое-куда. Никуда не уходи.

Он встал с табурета, повернулся и прицелился в меня пальцем. Я послала ответный выстрел.

Тэп проследовал к туалету преувеличенно небрежной походкой пьяного человека.

Я прождала пятнадцать минут, посасывая пиво и поглядывая на дверь общего туалета.

Женщина, которая танцевала с Шаной Тимберлейк, теперь играла в биллиард с парнем, который выглядел на восемнадцать. Было почти двенадцать и Дэйзи начала протирать стойку тряпкой.

— Куда девался Тэп? — спросила я, когда она приблизилась.

— Его позвали к телефону и он ушел.

— Только что?

— Несколько минут назад. Он остался должен пару баксов.

— Я заплачу.

Я положила на стойку пятерку и отмахнулась от сдачи.

Дэйзи смотрела на меня.

— Вы знаете, Тэп — самый большой врунишка из всех живущих.

— Я поняла.

Ее взгляд был мрачным. — У него, может, и были неприятности раньше, но сейчас он порядочный семейный человек. Хорошая жена и дети.

— Почему вы это мне говорите? Я на него не претендую.

— Зачем все эти вопросы о мальчишке Фаулеров? Вы его выкачивали весь вечер.

— Я говорила с Ройсом. Мне просто интересно это дело с его сыном, вот и все.

— А вам-то что?

— Это просто что-то, о чем можно поговорить. Больше ничего.

Она, кажется, смягчилась, видимо, удовлетворенная невинностью моих намерений.

— Вы здесь в отпуске?

— По делам.

Я думала, что Дэйзи продолжит расспрашивать, но она решила оставить эту тему.

— В это время по рабочим дням мы закрываемся. Вы можете оставаться, пока я закончу сзади, но Перл не разрешает присутствовать посторонним, когда я закрываю кассу.

До меня дошло, что я осталась в биллиардной последней.

— Думаю, что тогда я оставлю вас. Мне уже хватит, в любом случае.

Туман клубился над дорогой, заслоняя пляж желтоватой пеленой. Вдали ревун повторял свою предупреждающую ноту. Не было ни машин, ни людей. Позади Дэйзи задвинула засов и погасила свет, оставляя меня в одиночестве. Я быстро дошла до мотеля, размышляя, почему Тэп не попрощался.

8

Предварительное слушанье Бэйли должно было происходить в комнате «В» городского суда, на нижнем этаже здания окружного суда Сан Луис Обиспо, на Монтерей стрит.

Ройс поехал со мной. Он не выглядел достаточно хорошо, чтобы ехать в город, но настоял на своем. Поскольку Энн отвозила в это утро свою мать к врачу и не могла нас сопровождать, мы постарались уменьшить усилия, которые ему нужно было сделать. Я высадила Ройса у входа, глядя, как он с трудом преодолевает широкие бетонные ступени. Мы договорились, что он будет ждать меня в фойе, в кафетерии, со стеклянным потолком и фикусами в кадках.

По дороге я рассказала ему о ходе своего расследования и он, казалось, был удовлетворен.

Теперь я хотела ввести в курс дела Джека Клемсона.

Я оставила машину в квартале от суда, на маленькой стоянке за офисом адвоката.

Мы с Клемсоном прошлись до суда пешком, используя время, чтобы поговорить о состоянии Бэйли, которое беспокоило адвоката. При мне Бэйли пребывал где-то между бесчувственностью и отчаянием. Ко времени, когда днем они встретились с Клемсоном, его настроение значительно ухудшилось. Он был убежден, что не избавится от наказания за побег. Он был уверен, что снова попадет в мужскую колонию и там не выживет.

— С ним невозможно разговаривать. Я никак не могу его разубедить, — сказал Джек.

— Но какие у него шансы на самом деле?

— Я делаю все, что могу. За выход под залог назначили полмиллиона баксов, что просто смешно. Он не Джек-потрошитель. Я подам заявление об уменьшении суммы. И, может быть, я сумею уговорить обвинение разрешить ему признание в побеге за минимальное наказание. Конечно, срок будет добавлен, но с этим ничего не поделаешь.

— А если я добуду убедительные доказательства, что Джин Тимберлейк убил кто-то другой?

— Тогда я потребую отменить первоначальное признание или оформлю coram nobis. В любом случае, все будет в порядке.

— Не слишком рассчитывайте на это, но я сделаю все, что смогу.

Он улыбнулся и скрестил пальцы.

Войдя в здание суда, мы разошлись. Джек спустился вниз, чтобы встретиться с судьей и адвокатом обвинения.

Кафетерий был частью фойе и битком набит народом. Ройс сидел за маленьким столиком у лестницы, сложив руки на набалдашнике своей трости. Он казался усталым. Его волосы выглядели тусклыми и вспотевшими, как это бывает у очень больных людей. Он заказал кофе, но непохоже было, что прикасался к нему. Я села. Официантка подошла с кофейником, но я помотала головой. Тревога Ройса окружала столик, как кислый, безнадежный запах.

Он, безусловно, был гордым человеком, привыкшим сгибать мир по своей воле.

Предварительное слушание Бэйли уже носило все атрибуты публичного зрелища. Местная газета рассказывала историю его ареста на первой странице уже несколько дней. Местные радиостанции упоминали об этом в начале каждого часа, и еще раз — в краткой сумме новостей каждые полчаса.

Съемочная группа с миникамерой только что прошла мимо нас, направляясь вниз по лестнице, не зная, что отец Бэйли Фаулера находился в пределах съемки. Он недобро взглянул на них, и его последовавшая улыбка была короткой и горькой.

— Может быть, нам лучше спуститься, — сказала я.

Мы потихоньку двинулись по лестнице. Я удерживалась от желания физически поддержать Ройса, чувствуя, что это бы его обидело. Его стоицизм имел оттенок издевательства над собой. Он получал мрачное удовольствие, заставляя свое тело исполнять приказ, невзирая на цену.

В коридоре внизу одну стену занимали большие окна и два выхода во внутренний двор.

И внутренний проход и наружные лестницы были заполнены любопытными, некоторые из которых, кажется, узнали Ройса. В толпе замолчали и отвели взгляды, когда мы проходили в зал суда. В третьем ряду люди подвинулись, чтобы освободить место для нас. Слышалось приглушенное бормотание, как в церкви перед началом службы. Большинство людей были одеты в лучшую воскресную одежду, и в воздухе перемешались конфликтующие запахи различного парфюма. Никто не заговаривал с Ройсом, но я чувствовала шорох и подталкивание локтями вокруг нас. Если он был смущен реакцией, то не подавал вида.

Он был уважаемым членом общества, но дурная слава Бэйли покрыла его позором. Иметь сына, обвиняемого в убийстве, это то же самое, что быть обвиненным в преступлении самому — родительский провал первой степени. Может, это несправедливо, но всегда имеется невысказанный вопрос: что такого сделали эти люди, чтобы превратить невинное дитя в хладнокровного убийцу другого человека?

Я видела объявление в коридоре наверху. На это утро было назначено еще десять слушаний, помимо Бэйли. Дверь в помещение судей была закрыта. Сотрудница суда, стройная симпатичная женщина в темно-синем костюме, сидела за столиком внизу и справа от судейской скамьи. Судебный репортер, тоже женщина, сидела за таким же столиком слева.

Также присутствовала дюжина адвокатов, большинство в темных консервативных костюмах, все в белых рубашках, неярких галстуках, черных туфлях. Среди них была только одна женщина.

Пока мы ждали начала процедуры, я рассматривала публику. Шана Тимберлейк сидела через проход от нас, на один ряд дальше. Под лампами дневного света иллюзия юности исчезла, и я могла видеть темные полоски в углах ее глаз, говорящие о возрасте, усталость, слишком много вечеров в плохой компании. Она была широкоплечая, с тяжелой грудью, тонкая в талии и бедрах, одета в джинсы и фланелевую рубашку. Как мать жертвы, она могла одеться как хочет. Ее волосы были почти черными, с несколькими серебряными прядками там и сям, зачесанные назад и заколотые на макушке. Она посмотрела своими горячими темными глазами на меня, и я отвела взгляд. Она знала, что я пришла с Ройсом. Оглянувшись, я увидела, что ее взгляд задержался на нем, с прямой оценкой его физического состояния.

Одна женщина, идущая по проходу, привлекла мое внимание. Ей было тридцать с небольшим, болезненная, худенькая, в вязаном платье абрикосового цвета, с большим пятном на подоле.

Еще на ней была белая кофта, белые туфли на каблуках и короткие белые носочки.

Крашеные блондинистые волосы поддерживались широким обручем. Ее сопровождал мужчина, по-видимому, муж. Он был чуть постарше, с вьющимися светлыми волосами и надутым смазливым лицом, какие мне никогда не нравились.

С ними был Перл и я подумала, не тот ли это сын, который видел Бэйли с Джин Тимберлейк в ночь, когда она была убита.

В задних рядах звук голосов усилился и я повернула голову. Внимание публики сфокусировалось, как на свадьбе, когда появляется невеста, готовая начать свой путь к алтарю. Ввели заключенных, и их вид был странно раздражающим: девять мужчин в наручниках, скованные вместе, шаркающие своими ножными цепями. На них была тюремная одежда: бесформенные хлопчато-бумажные рубашки, оранжевые или серые, и серые или голубые штаны с надписью ТЮРЬМА на заду, белые носки и пластмассовые сандалии. Большинство их них были молоды: пять латиноамериканцев и трое негров. Бэйли единственный был белым. Он казался очень смущенным, на лице краска, глаза опущены.

Скромная звезда этого кордебалета головорезов. Остальных заключенных, похоже, не очень заботила процедура, они кивали своим знакомым и родственникам.

Большинство зрителей пришли посмотреть на Бэйли Фаулера, но никто, похоже, не сочувствовал его положению. Заключенных привели в отсек впереди, где с них сняли ножные цепи, для того, чтобы вызываемый мог подойти к судье. Они уселись, как и все мы, чтобы наслаждаться представлением.

Судебный пристав произнес свое «всем встать», и мы послушно поднялись, когда появился судья и занял свое место. Судье МакМахону было немного за сорок, он излучал работоспособность и продуктивность. Аккуратный и светловолосый, он выглядел как мужчина, который играет в гандбол и сквош и рискует умереть от инфаркта, несмотря на всегда идеальное здоровье.

Дело Бэйли должно было рассматриваться предпоследним, так что нас ожидало несколько небольших процедурных драм. Нужно было вызвать откуда-то переводчика, чтобы помочь двум обвиняемым, которые не говорили по-английски. Бумаги были заполнены неправильно.

Два слушания были перенесены на другой день. Другие бумаги были отправлены, но не получены, и судью это утомило, потому что у адвоката не было доказательств, а другая сторона не была готова.

В один из моментов охранник достал ключи и открыл наручники обвиняемого, чтобы тот мог поговорить со своим адвокатом в задней части комнаты. Пока продолжалась эта беседа, другой заключенный втянул судью в продолжительную дискуссию, настаивая, что будет представлять себя сам. Судье очень не нравилась эта идея, и он потратил десять минут, предупреждая и увещевая, советуя и браня. Подсудимый не дрогнул. В конце концов, судье пришлось уступить желанию парня, тем более, что это было его право, но судью это явно разозлило.

Тем временем, подспудное нетерпение побуждало публику к посторонним разговорам и хихиканью. Они настроились на главное действо, а должны были скучать, просматривая второсортный сериал об ограблениях и сексуальных домогательствах. Я наполовину ожидала, что они начнут хлопать в унисон, как зрители в кинотеатре, когда фильм задерживается.

Джек Клемсон стоял, прислонившись к стене, и разговаривал с другим адвокатом. Когда приблизилось время рассмотрения дела Бэйли, он отошел и пересек комнату.

В этот момент в зал вбежал человек в красной лыжной маске, закрывавшей лицо, c полуавтоматическим ружьем в руках. — НЕ ДВИГАТЬСЯ! — закричал он. — ВСЕМ СТОЯТЬ!

Он выстрелил один раз, видимо для того, чтобы к нему прислушались. Грохот от выстрела был оглушающим. Выстрел сбил одну из ламп на потолке. Разбитое стекло посыпалось, как облако, люди закричали и стали искать укрытие. Младенец начал пронзительно орать. Все попадали на пол, включая меня. Ройс продолжал сидеть прямо, застыв от удивления. Я подобралась поближе и ухватила его спереди за рубашку. Потянула его на пол, заслоняя своим телом. Он сопротивлялся, пытаясь встать, но в его состоянии справиться с ним было нетрудно. Один из охранников полз по проходу, скрываясь от стрелявшего за скамейками.

Я мельком видела человека с ружьем и могла поклясться, что это был Тэп, его руки сильно тряслись. Он казался слишком маленьким, чтобы быть угрозой, все его тело напряглось от страха. Настоящей опасностью было ружье, с его широким, смертельным разбросом, которое уничтожит все подрял, если его палец соскользнет. Любое неосторожное движение — и он с перепугу начнет стрелять. Две женщины, по другую сторону от Ройса, истерически бормотали, стиснув друг друга, как любовники.

БЭЙЛИ, ДАВАЙ, БЕГИ ОТСЮДА, К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ! — закричал стрелявший. Его голос пресекся от страха, и я похолодела, глядя поверх сиденья. Это должен быть Тэп.

Бэйли замер. Он смотрел, не веря своим глазам, а потом начал двигаться. Он перепрыгнул через деревянное ограждение и побежал по проходу к задней двери. Тэп выстрелил снова. Большой портрет губернатора упал со стены, развалившись на мелкие части, когда заряды вошли в стекло и деревянную раму, и усыпав пол белыми осколками. В толпе снова раздались крики и стоны. Бэйли уже исчез. Тэп перезарядил ружье и отступил из зала.

Хлопнула наружная дверь и послышались крики и стрельба.

В зале суда был хаос. Сотрудницу суда и судебного репортера нигде не было видно, и я могла только догадываться, что судья выбрался из зала на четвереньках. Когда непосредственная угроза исчезла, люди ринулись вперед в панике, толкаясь, пробивая себе путь в судейские помещения, где было безопасно. Перл подталкивал сына с невесткой к пожарному выходу.

Больше шума доносилось из коридора, где кто-то кричал по непонятной причине. Я отправилась в этом направлении, согнувшись вдвое, пока не поняла, что происходит. Если опять начнется стрельба, я не хотела, чтобы в меня попали. Я прошла мимо женщины с сильно кровоточащим лицом, порезанным осколками стекла. Кто-то уже оказывал ей помощь. Позади стояли, прижавшись друг к другу два маленьких ребенка и всхлипывали.

Я дошла до задней двери и вышла. Шана Тимберлейк стояла, прислонившись к стене, с побледневшим лицом, с тенями под глазами, выразительными, как сценический грим.

Снаружи полицейские сирены уже выли в утреннем воздухе.

Через застекленную стену коридора я видела, как полицейские рассыпались по лестнице во двор. Несколько женщин продолжали пронзительно кричать. Пробка из истеричных людей в коридоре прорвалась вперед и распалась.

Тэп Грэнджер лежал на спине, раскинув руки, как будто загорал. Красная лыжная маска была стянута с его лица и свисала с головы, как петушиный гребень. На нем была рубашка с короткими рукавами и было видно, где его жена загладила складки.

Его руки выглядели тонкими. Все его тело выглядело мертвым. Бэйли нигде не было видно.

Я вернулась в зал суда, в первый раз обратив внимание, что пробираюсь по битому стеклу и обломкам. Ройс Фаулер был на ногах, неуверенно бродил между пустых скамеек. Его губы дрожали.

— Скажите мне, что не имеете к этому отношения, — сказала я ему.

— Где Бэйли? Где мой мальчик? Они его пристрелят, как собаку.

— Не пристрелят. Он безоружен. Его найдут. Я так понимаю, что вы не знали, что это должно случиться.

— Кто это был, в маске?

— Тэп Грэнджер. Он мертв.

Ройс опустился на скамью и уронил голову на руки. Обломки на полу хрустели под ногами.

Взглянув вниз, я заметила, что пол усеян белыми крупинками.

Я уставилась в недоумении. Потом наклонилась и подняла несколько штук.

— Что это? — спросила я.

Понимание пришло в тот же момент, но это все равно не имело смысла. Патроны Тэпа были заряжены каменной солью.

9

Когда мы вернулись в мотель, Ройс чуть не падал, и я помогла ему лечь в постель. Энн и Ори услышали новости в офисе доктора и отправились прямо домой, приехав вскоре после нас.

Бэйли Фаулера называли сбежавшим убийцей, вероятно, вооруженным и опасным.

Улицы Флорал Бич опустели, как перед природным катаклизмом. Я практически могла слышать, как захлопываются все двери. Маленькие дети бежали прятаться, старушки выглядывали из-за занавесок. Почему кто-то мог подумать, что Бэйли настолько глуп, чтобы появиться в доме своих родителей, я не знаю. Отдел шерифа должен был считать это хорошей возможностью, потому что полицейский приехал в мотель и имел долгий официальный разговор с Энн, одна рука на пистолете, взгляд переходит с предмета на предмет, в поисках (как я думаю) доказательств, что беглец укрылся где-то здесь.

Когда полицейская машина отъехала, начали пребывать друзья, с торжественным выражением и запеканками в руках. Некоторых из этих людей я видела в суде и не могла понять, вызвано их появление сочувствием, или неодолимым желанием принять участие в продолжающейся драме.

Двух соседок представили мне как миссис Эмму и миссис Мод, стареющие сестры, которые знали Бэйли, когда он был мальчишкой. Роберт Хоуз, священник из баптистской церкви, появился вместе с женой, Джун, и другой женщиной, которая представилась миссис Берк, владелицей прачечной в двух кварталах отсюда. По ее словам, она заглянула только на минутку, узнать, не может ли она чем-нибудь помочь. Я надеялась, что она предложит скидку на обслуживание, но это, видимо, не пришло ей в голову.

Судя по выражению лица миссис Мод, она не одобряла принесенный леди из прачечной магазинный чизкейк. Взгляд, которым обменялись миссис Мод и миссис Эмма, говорил о том, что это не первый раз, когда миссис Берк бравирует недостатком кулинарного усердия.

Телефон звонил непрерывно. Миссис Эмма взяла на себя функции секретаря, отвечая на звонки, записывая имена и номера телефонов, на случай, если Ори захочет перезвонить.

Ройс отказался кого-либо видеть, но Ори развлекала гостей из постели, повторяя без конца обстоятельства, при которых она услышала новости, что она сначала подумала, когда факты дошли до нее, и как она начала рыдать от горя, пока доктор не дал ей успокоительного.

Судьба Тэпа, положение ее собственного сына, все воспринималось второстепенным по сравнению с «Шоу Ори Фаулер», где она была звездой.

До того, как у меня появился шанс ускользнуть из комнаты, священник попросил нас присоединиться к нему в молитве. Должна признаться, меня никогда не учили надлежащему молитвенному этикету. Насколько я знаю, он состоит из сложенных рук, торжественно склоненных голов и подглядывания за другими молящимися. Я, вообще-то, не против религиозных практик. Я просто не в восторге, когда кто-то навязывает мне свои верования.

Когда у моей двери появляются свидетели Иеговы, я сразу спрашиваю их адреса, заверяя, что зайду к ним на неделе, досаждать своими взглядами.

Пока священник ходатайствовал перед Богом за Бэйли, я отключила внимание, используя время для изучения его жены. Джун Хоуз было за пятьдесят, не больше метра пятидесяти ростом, и она, как многие женщины ее весовой категории, была обречена на сидячий образ жизни.

Голая, она, наверное, была белой, как мертвец, и покрыта жиром. На ней были белые хлопчато-бумажные перчатки с янтарными пятнами от мази на запястье. Лица Джун не было видно, а такие руки и ноги, как у нее, можно было встретить в медицинском журнале, на картинке, изображающей импетиго или экзему.

Когда бесконечная молитва преподобного Хоуза подошла к концу, Энн извинилась и вышла на кухню. Я последовала за ней и, под видом оказания помощи, начала расставлять чашки и блюдца и раскладывать по тарелкам печенье, пока она доставала большой стальной кофейник, какими обычно пользуются в офисах. На кухонном столе я увидела запеканку из тунца, посыпанную накрошенными картофельными чипсами, запеканку из мясного фарша с макаронами и две формы с желе (одно — вишневое, другое — из лайма с тертой морковью), которые Энн попросила меня поставить в холодильник.

Прошло всего полтора часа с тех пор, как Бэйли улетучился из здания суда под вспышки выстрелов. Я не думала, что желатин застывает так быстро, но эти христианские леди, должно быть, знали трюки с кубиками льда, которые бы позволяли создавать салаты и десерты в рекордное время, специально для таких случаев. Я представила себе раздел в церковной кулинарной книге: «Быстрые закуски на случай внезапной смерти», с использованием ингредиентов, хранящихся на полке в кладовой для такой оказии.

— Чем вам помочь? — спросила Джун Хоуз, стоя в дверях кухни. В своих перчатках она была похожа на пажа, носившего чей-то шлейф, возможно, того, кто недавно умер от той же кожной болезни. Я передвинула тарелку с печеньем, просто для порядка, и выдвинула стул, так что Джун могла сесть.

— О, не для меня, милая. Я никогда не сижу. Энн, давай я этим займусь, а ты сможешь отдохнуть.

— Спасибо, мы сами справимся, — сказала Энн. — Если вы сможете отвлечь маму от мыслей о Бэйли, это вся помощь, которая нам нужна.

— Хоуз сейчас читает вместе с ней Священное писание. Я не могу поверить, через что прошла эта женщина. Достаточно, чтобы разбить сердце. Как твой папа себя чувствует? С ним все в порядке?

— Ну, это, конечно, был шок.

— Конечно. Бедняжка. — Она посмотрела на меня. — Я — Джун Хоуз. Не помню, чтобы нас представили.

Энн вмешалась. — Извините, Джун. Это Кинси Миллоун. Она — частный детектив, которого папа нанял, чтобы нам помочь.

— Частный детектив? — сказала она недоверчиво. — Я не думала, что существуют такие, кроме как в телевизионных шоу.

— Приятно познакомиться, — сказала я. — Боюсь, что работа, которую мы делаем, совсем не так увлекательна.

— Ну, я надеюсь, что нет. Все эти перестрелки и погони? У меня от них кровь стынет! Это не выглядит подходящим занятием для хорошей девушки, как вы.

— Я не такая уж хорошая, — сказала я скромно.

Она засмеялась, приняв это за шутку. Я избежала дальнейшего общения, взяв тарелку с печеньем. — Сейчас только отнесу это, — пробормотала я, двигаясь в другую комнату.

Оказавшись в коридоре, я замедлила шаги, пойманная между чтением библии в одной комнате и неотступной пошлостью в другой. Я остановилась в дверях. Пока меня не было, появился директор школы Дуайт Шейлс, но он был занят беседой с миссис Эммой и, кажется, не заметил меня. Я проскользнула в гостиную, где вручила тарелку с печеньем миссис Мод, удалилась снова и направилась в сторону офиса. Преподобный Хоуз с выражением читал волнующий пассаж из Ветхого завета, полный одержимых, моровой язвы, всепожирающей саранчи и разрушения. По сравнению с этим жребий Ори должен был выглядеть довольно банальным, в чем, возможно, и был смысл.

Я поднялась в свою комнату. Был почти полдень. Я подозревала, что собравшиеся пробудут до горячего ланча. Если повезет, я смогу выскользнуть по наружной лестнице и добраться до машины, прежде чем кто-нибудь заметит, что меня нет.

Я вымыла лицо и провела расческой по волосам. Я уже держала в одной руке куртку, а другой рукой взялась за дверную ручку, когда кто-то постучал. В какой-то момент я представила себе Дуайта Шейлза. Может быть, он хочет со мной поговорить. Я открыла дверь.

Преподобный Хоуз стоял в коридоре. — Надеюсь, вы не против. Энн сказала, что вы, наверное, пошли сюда. У меня не было возможности представиться. Я — Роберт Хоуз, из баптистской церкви Флорал Бич.

— Здравствуйте, как поживаете?

— Прекрасно. Моя жена, Джун, рассказала мне, как вы с ней мило поговорили. Она говорит, что вы, возможно, захотите присоединиться к нам для изучения Библии сегодня вечером, в церкви.

— Как мило. Вообще-то, я не уверена, где буду вечером, но спасибо за приглашение.

Стыдно признать, но я подражала теплому, общительному тону, котрый они все использовали друг с другом.

Как и его жене, преподобному Хоузу было за пятьдесят, но он старел удачнее. Он был круглолицый и, по-своему, симпатичный — бифокальные очки в металлической оправе, песочного цвета волосы с проседью (лишь с небольшим намеком на мусс для укладки).

На нем был деловой костюм в бледную клетку и черная рубашка с клерикальным воротником, что выглядело искусственным для протестанта. Я не думала, что баптисты носят такие вещи. У него было непринужденное обаяние человека, который всю свою взрослую жизнь получал благочестивые комплименты.

Мы обменялись рукопожатием. Он задержал мою руку и похлопывал по ней, по-христиански заглядывая мне в глаза.

— Как я понял, вы из Санта-Терезы. Вы случайно не знаете Милларда Элстона из баптистской церкви там, в Колгейте? Мы с ним вместе учились в семинарии. Даже не хочется говорить, как давно это было.

Я извлекла руку из его влажного захвата, приятно улыбаясь.

— Нет, это имя мне незнакомо. Конечно, у меня нечасто случается возможность бывать в тех местах.

— К какой церкви вы принадлежите? Надеюсь, вы не скажете, что вы какая-нибудь противная методистка.

Он произнес это со смехом, чтобы показать, какое у него извращенное чувство юмора.

— Вовсе нет, — ответила я.

Он оглядел комнату за моей спиной.

— Ваш муж путешествует вместе с вами?

— О, нет. Не путешествует.

Я посмотрела на часы. — Ой, я ей-богу, опаздываю!

Это «ей-богу» чуть не застряло у меня в горле, но он не обратил внимания.

Он положил руки в карманы брюк и слегка покачался. — Мне жаль, что вы так скоро убегаете. Если вы еще будете во Флорал Бич в воскресенье, может быть, вы сможете прийти на одиннадцатичасовую службу, а потом присоединиться к нам на ланч. Джун больше не готовит из-за своего состояния, но мы будем рады видеть вас нашей гостьей в ресторане «Эппл Фарм».

— О, господи. Я бы хотела, но не уверена, что буду здесь в выходные. Может, в другой раз.

— Да, вы — девица, которую так просто не поймаешь.

Его тон был слегка раздраженным, и я подозревала, что он не привык, чтобы его елейные увертюры встречали отказ.

— Да, я такая.

Я надела куртку и двинулась в коридор. Преподобный Хоуз отступил, но он все равно стоял ближе, чем мне нравилось. Я захлопнула за собой дверь и убедилась, что она заперта. Пошла к лестнице и он последовал за мной.

— Извините, что так спешу, но у меня встреча.

Я сократила теплый общительный тон до минимума.

— Тогда не буду вас задерживать.

Последнее, что я видела, как он стоял на верхней ступеньке наружной лестницы, глядя вниз на меня холодным взглядом, что противоречило его внешнему благодушию.

Я завела машину и ждала на стоянке, пока не увидела, как он уходит, возвращаясь к Фаулерам. Мне не нравилась идея его пребывания возле моей комнаты, когда меня не было дома.

Я проехала около километра по дороге, соединяющей Флорал Бич с шоссе, и еще пару километров на север. Доехала до входа в «Эвкалиптовые минеральные горячие источники» и заехала на стоянку. Брошюра в офисе мотеля рассказывала, что серные источники были открыты в конце 1800-х, двумя мужчинами, в поисках нефти. Вместо нефтяных вышек были построены ванны, работавшие как терапевтический центр для недужных калифорнийцев, которые приезжали поездом на маленькую станцию, находившуюся прямо через дорогу. Доктора и медсестры обслуживали больных, предлагая грязевые ванны, патентованные средства, траволечение и гидроэлектротерапию. Заведение какое-то время процветало, но затем вышло из моды до 1930-х, когда был построен существующий отель. Вторая инкарнация произошла в начале семидесятых, когда ванны вновь стали фешенебельными.

Сейчас, вдобавок к пятидесяти ваннам, которые покрывают холм под дубовыми и эвкалиптовыми деревьями, есть еще теннистый корт, бассейн с подогревом, занятия аэробикой, вместе с полной программой ухода за лицом, массажем, йогой и консультациями по здоровому питанию.

Сам отель был двухэтажным, любопытное завещание архитектуры тридцатых, испанское арт деко, дополненное башенками, эстетически закругленными углами и стенами из стеклянных блоков. Я прошла к офису по крытому проходу, воздух в глубокой тени был прохладным.

При близком взгляде стали видны трещины на оштукатуренной стене, которые змеились от фундамента до терракотовой черепицы на крыше, которая с годами приобрела цвет корицы.

Серный аромат минеральных источников смешивался с запахом мокрых листьев.

Там был намек на небольшую протечку, что-то просачивалось в почву, и я подумала, что, возможно, позже отсюда будут вычерпывать экскаватором ядовитые отходы.

Я сделала небольшой крюк, поднявшись по деревянной лестнице, которая шла вокруг холма за отелем. Там, через промежутки, располагались беседки, каждая укрывала ванну, утопленную в деревянную платформу. Деревянные оградки были расположены стратегически, чтобы укрыть ванны от посторонних глаз. Каждый альков имел свое имя, возможно, чтобы облегчить составление расписания в офисе внизу. Я прошла «Безмятежность», «Медитацию», «Закат» и «Мир». Я поневоле сравнила их с похожими названиями «спальных комнат» в знакомых мне похоронных домах.

Две ванны пустовали, засыпанные опавшими листьями. Одна была покрыта пластиком, лежавшим на поверхности воды, как кожа. Я спустилась обратно вниз, довольная тем, что никогда не жаждала горячего отмокания.

В главном здании я прошла через стеклянные двери в приемную. Холл выглядел более гостеприимно, но все равно напоминал общественный клуб, нуждающийся в фондах.

Пол был из черных и белых мозаичных плиток, а запах моющего средства говорил о том, что его недавно протерли мокрой шваброй.

Издалека было слышно эхо внутреннего бассейна, где женщина с немецким акцентом авторитарно покрикивала — Ударяйте! Сопротивляйтесь! Ударяйте! Сопротивляйтесь!

Ее команды сопровождались вялым всплеском, котрый наводил на мысли о неуклюжем спаривании водяных быков.

— Вам помочь?

Регистраторша появилась из маленького офиса за моей спиной. Она была высокая, крупная, одна из тех женщин, которые покупают одежду в отделе «для полных». Ей, должно быть, было под пятьдесят, очень светлые волосы, белые ресницы и бледная, безупречная кожа.

Я протянула ей свою визитку и представилась.

— Я ищу кого-нибудь, кто может помнить Джин Тимберлейк.

Ее глаза были приклеены к моему лицу, ее же лицо ничего не выражало.

— Вам нужно поговорить с моим мужем, доктором Дюнном. К сожалению, его нет.

— Вы можете сказать, когда он вернется?

— Я не уверена. Если вы оставите телефон, я попрошу его позвонить, когда он вернется.

Мы встретились глазами. Ее были темно-серыми, как зимнее небо перед снегопадом.

— А как насчет вас? — спросила я. — Вы сами знали девушку?

Последовала пауза. Потом осторожное — Я знала, кто она такая.

— Я так понимаю, что она работала здесь в то время, когда ее убили.

— Я не думаю, что мы должны обсуждать эту тему, — она взглянула на карточку — мисс Миллоун.

— Тут какая-то проблема?

— Если вы скажете, как с вами связаться, я передам это мужу.

— Двадцать вторая комната в мотеле Оушен стрит на..

— Я знаю, где это. Уверена, он позвонит, если будет время.

— Замечательно. Тогда нам не нужно будет посылать вызов в суд.

Конечно, я блефовала и она могла об этом догадаться, но я испытала удовольствие, увидев краску на ее щеках.

— Если он не позвонит, я вернусь.

Только усевшись в машину, я вспомнила информацию из брошюры. Доктор и миссис Джозеф Дюнн купили отель в тот же год, когда умерла Джин Тимберлейк.

10

Было 12.35, когда я проехала по главной улице Флорал Бич и припарковалась у биллиардной.

По рабочим дням было открыто с 11.00. Дверь стояла нараспашку.

Воздух вчерашней ночи выходил наружу слабым дуновением, пахнувшим пролитым пивом и сигаретами. Внутри было душно, немного теплее, чем снаружи. Я заметила Дэйзи у задней двери, выносящую большой мешок мусора. Она послала мне неопределенный взгляд, но я чувствовала, что она не в настроении. Я уселась у бара. Больше никого не было. Пустое, это место выглядело еще более скучным, чем прошлым вечером.

Пол был подметен и я видела кучку окурков и ореховой скорлупы около швабры, ожидающую, когда ее соберут в совок, который тоже находился неподалеку.

Хлопнула задняя дверь и появилась Дэйзи, вытирая руки полотенцем, которое она заткнула за пояс. Она приблизилась, стараясь не встречаться со мной глазами.

— Как детективная работа?

— Извините, что я не представилась вчера.

— А мне-то что? Меня не волнует, кто вы такая.

— Может и нет, но я не была откровенна с Тэпом, и меня это мучает.

— То-то вы вся в слезах.

Я пожала плечами. — Я знаю, что это звучит неубедительно, но это правда. Вы подумали, что я выпытываю у него информацию, и, в какой-то мере, так оно и было.

Дэйзи ничего не ответила. Стояла и смотрела на меня. Через некоторое время спросила — Хотите Кока-Колы? Я собираюсь выпить.

Я кивнула, глядя, как она взяла пару кружек и наполнила их из шланга. Поставила мою кружку передо мной.

— Спасибо.

— Я слышала, что Ройс вас нанял. Для чего?

— Он надеется снять с Бэйли обвинение в убийстве.

— После сегодняшнего ему не позавидуешь. Если Бэйли невиновен, зачем убегать?

— Люди становятся импульсивными под давлением. Когда я разговаривала с ним в тюрьме, он, похоже, был в отчаянии. Может, когда появился Тэп, он увидел выход.

Тон Дэйзи был пренебрежительным — У парня никогда не было ни капли здравого смысла.

— Похоже на то.

— Как Ройс? Как он себя чувствует?

— Не очень хорошо. Он отправился прямо в постель. Много народа пришло к Ори.

— Я ее не особенно люблю. Что-нибудь слышно от Бэйли?

— Насколько я знаю, нет.

Дэйзи занялась делами за баром, наполнив одну раковину горячей мыльной водой, а другую — водой для полоскания. Она начала мыть оставшиеся со вчерашнего дня кружки, ее движения были автоматическими, когда она проходила через последовательность действий, ставя чистые кружки сохнуть на полотенце.

— Чего вы хотели от Тэпа?

— Мне было интересно, что он может рассказать о Джин Тимберлейк.

— Я слышала, как вы расспрашивали, сколько они награбили.

— Мне было интересно, совпадет ли его версия с Бэйли.

— Ну и как?

— Более-менее.

Я наблюдала за ее работой, размышляя, почему она вдруг проявляет такой интерес. Я не собиралась упоминать о 42 тысячах, которые, по словам Тэпа, исчезли.

— Кто звонил ему прошлой ночью? Вы узнали голос?

— Какой-то мужчина. Не из тех, кого я бы узнала сразу. Может, я и говорила с ним раньше, но не уверена. Было что-то странное в самом разговоре. Вы думаете это связано со стрельбой?

— Должно быть.

— Я тоже так думаю. По тому, как он выскочил отсюда. Хотя, могу поклясться, это не был Бэйли.

— Вероятно нет. Ему бы не разрешили в тюрьме пользоваться телефоном в такой час, и он никак бы не смог встретиться с Тэпом. Почему звонок показался вам странным?

— Странный голос. Низкий. И речь какая-то растянутая, как у того, кто перенес инсульт.

— Как задержка речи?

— Может быть. Я должна подумать.

Она помолчала немного, потом тряхнула головой, меняя тему.

— Жена Тэпа, Джолин, вот кого мне жалко. Вы с ней говорили?

— Еще нет. Думаю, поговорю потом.

— Четверо малышей. И еще один на подходе.

— Неприятное дело. Если б он подумал головой. У него все равно бы ничего не вышло. Охранники всегда вооружены. У него не было шансов.

— Может, этого они и хотели.

— Кто?

— Тот, кто вовлек его в это. Я знаю Тэпа с десяти лет. Поверьте, он был недостаточно умен, чтобы самому это придумать.

Я взглянула на нее с интересом. — Хорошая мысль.

Может быть, кто-то хотел, чтобы Бэйли тоже застрелили, и избавиться таким образом от них обоих? Я достала из кармана джинсов список одноклассников Джин Тимберлейк.

— Кто-нибудь из этих ребят еще живет поблизости?

Дэйзи взяла список и достала из кармана рубашки бифокальные очки. Она держала бумагу на расстоянии вытянутой руки и откинула голову назад.

— Этот умер. Пустил свою машину под откос лет десять назад. Этот парень уехал в Санта-Крус, как я слышала. Остальные или здесь, во Флорал Бич, или в Сан Луисе. Вы собираетесь говорить со всеми?

— Если придется.

— Дэвид Полетти — дантист, его офис на Марш. Можете начать с него. Хороший парень. Я знала его мать много лет.

— Он дружил с Джин?

— Сомневаюсь, но, возможно, он знает, кто дружил.

Как оказалось, Дэвид Полетти был детским дантистом, и в среду днем занимался в своем офисе бумажной работой. Я немного подождала в выкрашенной в пастельные тона приемной, с маленькими стульями и растрепанными детскими журналами на низких столиках, включая «Джек и Джил» и «Юная мисс». В последнем меня заинтересовала колонка «Как я покраснела!», где девочки бурно признавались в постыдных деяниях, большинство из которых я сама совершала не так уж давно. Сбросить полный стаканчик коки с балкона было одним из них. Люди внизу сильно ругались, правда?

Команда доктора Полетти состояла из трех девиц, лет двадцати с небольшим, типа Алисы в Зазеркалье, с большими глазами, милыми улыбками, длинными прямыми волосами, ничего угрожающего. Из стен просачивалась успокаивающая музыка, как дуновение веселящего газа. К моменту, когда меня впустили во внутренний офис, я почти желала сесть в маленькое зубоврачебное кресло, чтобы в мои десны тыкали одним из этих маленьких стальных крючков.

Когда я обменялась рукопожатием с доктором Полетти, на нем еще была белая куртка, с угрожающим кровавым пятном спереди. Он обратил на него внимания в тот же момент, снял куртку, бросил ее на стул с мягкой извиняющейся улыбкой. Под курткой на нем были рубашка и вязаный жилет. Он жестом пригласил меня садиться, пока он надевал коричневую твидовую спортивную куртку и поправлял манжеты.

Ему было лет тридцать пять, высокий, с узким лицом. Его вьющиеся волосы уже начали седеть на висках. Из ежегодника я знала, что в старших классах он играл в баскетбол и представляла десятиклассниц, не дающих ему прохода в столовой. Его нельзя было назвать красивым, но он обладал определенной привлекательностью, мягкостью манер, которая должна была действовать успокаивающе на женщин и на маленьких пациентов.

Его глаза были маленькими и немного опущенными в уголках, светло-карего цвета, за очками в легкой металлической оправе.

Он уселся за свой стол. Цветная фотография его жены и двух сыновей была выставлена напоказ, возможно, чтобы рассеять фантазии, которые подчиненные могли испытывать в отношении него.

— Тоуна сказала, что у вас есть вопросы насчет моей одноклассницы. Учитывая последние события, я предполагаю, что это Джин Тимберлейк.

— Насколько хорошо вы ее знали?

— Не очень хорошо. Я знал, кто она такая, но не думаю, что у нас когда-нибудь были совместные занятия. — Он прокашлялся. — Какая информация вас интересует?

— Все, что вы можете рассказать. Отец Бэйли Фаулера нанял меня, чтобы я попыталась найти новые доказательства. Я решила начать с Джин и продвигаться оттуда.

— Почему вы пришли ко мне?

Я рассказала о разговоре с Дэйзи и ее предположении, что он может помочь. Его поведение изменилось, он стал менее подозрительным, хотя некоторая осторожность осталась.

— Я много думал об убийстве, с тех пор, как Бэйли был арестован. Ужасная вещь. Просто ужасная.

— Вас случайно не было в той группе ребят, которые ее нашли?

— Нет, нет. Я католик. Это была юношеская группа из баптистской церкви.

— Той, что во Флорал Бич?

Он кивнул, и я сделала мысленную заметку, думая о преподобном Хоузе.

— Я слышала, Джин отличалась несколько свободным поведением.

— Такая у нее была репутация. Некоторые из моих пациенток — девочки такого же возраста. Четырнадцать — пятнадцать. Они кажутся такими незрелыми. Я не могу себе представить их сексуально активными, но тем не менее уверен, что некоторые из них этим занимаются.

— Я видела фотографии Джин. Она была красивая.

— Но это ей не шло на пользу. Она была не такая, как все. В некотором смысле слишком взрослая, в некотором — невинная. Мне кажется, она думала, что будет популярной, если позволит парням все, что она и делала. Многие этим пользовались, — он остановился, чтобы прочистить горло. — Извините.

Он налил себе воды из термоса, стоявшего на столе. — Хотите воды?

Я покачала головой. — А кто именно?

— Что?

— Я спрашиваю, имела ли она дело с кем-то, кого вы знаете.

Он вежливо посмотрел на меня. — Я не помню.

Я почувствовала, как стрелка на моем индикаторе вранья переместилась в красную зону.

— А как насчет вас?

Неловкий смешок. — Меня?

— Да, меня интересует, было ли у вас что-то с ней.

Я заметила, как краска пришла и ушла с его лица, так что я поддала жару.

— Вообще, кто-то говорил мне, что вы с Джин встречались. Не помню, кто упоминал это, но кто-то, кто знал вас обоих.

Он пожал плечами.

— Может быть. Совсем недолго. Я никогда не встречался с ней постоянно, или что-нибудь в этом роде.

— Но вы были близки.

— С Джин?

— Доктор Полетти, не надо играть словами. Расскажите мне о ваших отношениях. Мы говорим о вещах, которые произошли семнадцать лет назад.

Он немного помолчал.

— Я не хочу, чтобы это пошло дальше, что бы мы ни обсуждали.

— Строго конфеденциально.

Он поерзал на стуле.

— Думаю, я всегда жалел, что с ней связался. Я стыжусь этого теперь, потому что больше понимал. Не уверен, что понимала она.

— Мы все делаем вещи, о которых сожалеем. Это часть взросления. Какое это значение имеет сейчас, когда прошло столько лет?

— Я знаю. Вы правы. Я не понимаю, почему об этом так тяжело говорить.

— Не торопитесь.

— Я действительно встречался с ней. Месяц. Даже меньше. Не могу сказать, что мои намерения были благородными. Мне было семнадцать. Вы знаете, каковы парни в этом возрасте. Как только прошел слух, что с Джинни легко переспать, мы все посходили с ума.

Она делала такое, о чем мы даже не слышали. Мы объединились, как стая собак, пытаясь до нее добраться. Об этом только все и говорили. Думаю, я был не лучше других.

Он смущенно улыбнулся.

— Продолжайте.

— Некоторые даже не пытались изобразить ухаживание. Просто забирали ее и отвозили на пляж. Они даже никуда больше ее не водили.

— Но вы водили.

— Водил несколько раз. Я чувствовал себя виноватым. Она была какой-то жалкой… и пугающей в то же время. Она не была дурочкой, но отчаянно хотела верить, что кому-то небезразлична. От этого тебе делается стыдно, так что ты после всего собираешься с ребятами и говоришь о ней гадости.

— За то, что вы сделали.

— Да. Мне до сих пор тяжело думать об этом. Что странно, я и сейчас помню штуки, которые она делала.

Он помолчал, его брови поднялись. Он помотал головой, выдохнул воздух.

— Она действительно была неистовой… ненасытной…, но то, что ее вдохновляло, был не секс.

Это было…не знаю, отвращение к себе или желание доминировать. Мы все зависели от ее милости, потому что так ее хотели. Думаю, нашей местью было то, что мы никогда не давали ей то, чего она хотела — обычного, старомодного уважения.

— А что же было ее местью?

— Не знаю. Создание этого огня. Напоминание нам, что она была единственным источником.

Что мы никогда не пресытимся ею и никогда в жизни не встретим никого похожего.

Она искала одобрения, парня, который был бы добр к ней. Все, что мы делали — это сплетничали за ее спиной, о чем она должна была знать.

— Она к вам привязалась?

— Возможно. Но ненадолго.

— Мне бы помогло, если бы вы сказали, кто еще имел с ней дело.

Он покачал головой. — Я не могу. Я не буду никого выдавать. Я до сих пор дружу с некоторыми из этих ребят.

— Может, я прочту вам некоторые имена из списка?

— Я не могу. Честно. Я не возражаю, чтобы говорить обо мне, но не могу впутывать кого-то еще. Это странные узы, и мы об этом не говорим, но скажу вам вот что — когда упоминают ее имя, мы не говорим ни слова, но все думаем об одном и том же.

— Как насчет ребят, которые не были вашими друзьями?

— Что вы имеете в виду?

— В то время, когда ее убили, она точно с кем-то встречалась и забеременела.

Он опять прочистил горло.

— Ну… Барб может знать. Думаю, я могу у нее спросить.

— Кто такая Барбара?

— Моя жена. Она училась в том же классе.

Я посмотрела на фотографию на столе и с опозданием узнала ее.

— Королева выпускного бала?

— Откуда вы знаете?

— Я видела фотографии в школьном ежегоднике. Вы спросите, не сможет ли она помочь?

— Сомневаюсь, что она что-нибудь знает, но могу спросить.

— Это было бы здорово. Попросите ее мне позвонить. Даже если она ничего не знает, она может порекомендовать кого-то, кто знает.

— Я бы не хотел, чтобы что-то было сказано…

— Понимаю.

Я дала ему свою визитку с записанным на обратной стороне телефоном в мотеле Оушен стрит.

Я покинула его офис настроенная слегка оптимистически и более, чем слегка раздраженная.

В самой идее насчет взрослого мужчины, преследуемого сексуальностью семнадцатилетней девчонки, было что-то, и жалкое и извращенное.

Каким-то образом, взгляд в прошлое, которым он поделился, заставлял меня чувствовать себя вуайеристкой.

11

В два часа я проскользнула по наружной лестнице в мотель и переоделась в одежду для бега.

Я не ела с утра, но чувствовала себя на таком взводе, что есть не хотелось.

После истерии в здании суда я провела несколько часов в близком контакте с другими представителями человеческого рода, и мой уровень энергии поднялся до возбужденного состояния. Я натянула спортивный костюм и туфли для бега и вышла, с ключом от комнаты, привязанным к шнуркам.

День был немного прохладным, с дымкой в воздухе. Море перемешалось с небом на горизонте, и демаркационной линии между ними не было видно.

Времена года в Южной Калифорнии иногда слишком неуловимы, чтобы их распознать, что, говорят, смущает уроженцев среднего запада или востока.

Хотя, правда в том, что каждый день является временем года сам по себе. Море переменчиво. Воздух трансформируется. Ландшафт отмечает тонкие изменения цвета, как постепенно насыщенный зеленый цвет зимы отбеливается до соломенных оттенков летней травы, которая так быстро выгорает. Деревья взрываются цветом, огненно-красным и пламенно-золотым, которые могут соперничать с цветами осени где угодно. И опустевшие ветки, оставшиеся после всего, такие же голые и черные, как на зимних деревьях на востоке, не спешат возродиться, не спешат цвести вновь.

Я бежала по пешеходной дорожке вдоль пляжа. Там были немногочисленные туристы.

Двое ребятишек лет восьми убегали от волн, с криками, пронзительными, как у птиц, летавших над головами. Прилив почти закончился, и широкая сверкающая полоса отделяла пенящийся прибой от мокрого песка. Двенадцатилетний мальчик ловко прокатился на доске по кромке воды.

Впереди была видна зигзагообразная береговая линия, обведенная асфальтом, там, где дорога повторяла контур берега. В конце дороги находился порт, место для заправки катеров и лодок и место для спуска на воду, которое обслуживало местные лодки.

Я добежала до конца дорожки и повернула влево, по тропинке, которая перекрывала топкое место. Наверху холма, справа от меня, находился большой отель, с аккуратно подстриженными кустами и наманикюренными газонами. Широкий канал морской воды огибал поле для гольфа. Расстояние оказалось обманчивым, и мне потребовалось тридцать минут, чтобы добежать до тупика в конце дороги, где стояли лодки. Я перешла на шаг, переводя дыхание. Моя рубашка была мокрой, и я чувствовала, как пот стекает по лицу.

Я бывала в жизни в лучшей форме, и мне не доставляла удовольствия перспектива наверстывать то, что я потеряла. Я развернулась, с интересом наблюдая, как трое мужчин опускали катер на воду с помощью крана.

Под рифленым металлическим навесом я нашла кран и сунула под него голову, жадно поглощая воду. Когда я двинулась обратно, ускорив шаг, мои мышцы запротестовали.

Было уже почти четыре, когда я снова оказалась на главной улице Флорал Бич. Февральское солнце отбрасывало глубокие тени вдоль склона холма.

Я приняла душ и оделась, натянув джинсы, теннисые туфли и чистый свитер, готовая ко встрече с миром.

Телефонный справочник Флорал Бич был размером с книжку комиксов, с крупной печатью, скудный на желтых страницах, небогатый рекламными объявлениями. Во Флорал Бич было нечего делать, и все, что там было, все знали и так. Я поискала Шану Тимберлейк и записала ее адрес на Келли, что, по моим подсчетам, было как раз за углом.

По дороге я заглянула в офис мотеля, но все было спокойно.

Я оставила машину и прошла пешком два квартала.

Место, где жила мать Джин, напоминало переделанное автохозяйство 1950-х, перевернутое U узких каркасных коттеджей, с местом для парковки перед каждым.

Рядом, в гараже на четыре машины, располагалась пожарная станция Флорал Бич, выкрашенная в голубой цвет с синей каемкой. Когда я вернусь в Санта-Терезу, она мне покажется Нью-Йорком, по сравнению с этим.

Перед коттеджем номер один стоял зеленый «плимут». Я заглянула в окно с водительской стороны. Ключи были оставлены в зажигании, большая металлическая буква Т свешивалась с кольца и, наверное, значила «Тимберлейк». Доверчивые эти ребята. Угон машин, должно быть, не являлся популярным преступлением во Флорал Бич.

Маленькое переднее крыльцо Шаны Тимберлейк было заставлено банками из-под кофе с растущими в них травами, каждая аккуратно помечена надписью: тимьян, майоран, орегано, укроп и двухгаллонная банка из-под томатного соуса, заполненная петрушкой.

Окна у передней двери были слегка приоткрыты, но занавески задернуты. Я постучала.

Услышала, как изнутри спросили — Да?

Я начала говорить через дверь, адресуя свою речь дверным петлям.

— Миссис Тимберлейк? Меня зовут Кинси Миллоун. Я частный детектив из Санта-Терезы.

Я бы хотела с вами поговорить.

Молчание. Потом — Вы та, что нанял Ройс, чтобы освободить Бэйли?

Непохоже, чтобы ей нравилась эта идея.

— Думаю, что это одна из интерпретаций. Вообще, я здесь, чтобы разобраться в убийстве. Бэйли говорит, что он невиновен.

Молчание.

Я попробовала еще раз. — Вы знаете, что расследования практически не было, потому что он признался.

— Ну и что?

— Допустим, что он говорит правду? Допустим, что тот, кто убил ее, до сих пор ходит по городу, показывая нос всем нам?

Последовала долгая пауза, затем Шана открыла дверь. Ее волосы были растрепаны, глаза опухли, тушь размазалась, из носа текло. От нее пахло бурбоном.

Она затянула поясок на цветастом кимоно и уставилась на меня мутным взором.

— Вы были в суде.

— Да.

Шана слегка качнулась, стараясь сосредоточиться.

— Вы верите в правосудие? Вы верите, что справедливость торжествует?

— Иногда.

— Ну вот, а я нет. Так что о чем тут разговаривать? Тэпа застрелили. Джин задушили. Вы думаете, что что-то вернет обратно мою дочь?

Я ничего не отвечала, но продолжала смотреть на нее, ожидая, когда она успокоится.

Она презрительно нахмурилась.

— У вас, наверное, даже нет детей. Спорю, у вас даже никогда собаки не было. Вы похожи на того, кто порхает по жизни, ни о ком не заботясь. Стоите здесь, говорите о «невиновности». Да что вы знаете о невиновности?

Я сдержалась и мой тон был мягким.

— Давайте скажем так, миссис Тимберлейк. Если бы у меня был ребенок и кто-то убил бы его, я бы не напивалась в середине дня. Я бы перевернула этот городишко вверх дном, пока бы не нашла, кто это сделал. И потом сама бы свершила правосудие, если бы потребовалось.

— Ну, я не могу вам помочь.

— Вы этого не знаете. Вы даже не знаете, чего я хочу.

— Почему бы вам не сказать мне?

— Почему бы вам не пригласть меня в дом, и мы сможем поговорить.

Она посмотрела через плечо. — У меня беспорядок.

— Какая разница?

Шана снова сфокусировалась на мне. Она едва могла стоять.

— Сколько у вас детей?

— Ни одного.

— У меня столько же.

Она толкнула экранную дверь и я вошла.

Помещение представляло собой одну комнату, с плитой, раковиной и холодильником в дальнем конце. Все поверхности были завалены грязной посудой. Маленький деревянный стол с двумя стульями отделял кухню от гостиной, один угол которой занимала кровать с наполовину свесившимися простынями. Матрас провисал в середине и выглядел так, что если сесть на него, он извергнет пружинную симфонию.

Я заметила ванную комнату через занавешенный проход справа, за ней был стенной шкаф, а дальше — задняя дверь.

Я прошла за Шаной к кухонному столу. Он упала на один из стульев, потом снова поднялась, нахмурившись, и озабоченно проследовала в ванную, где ее вырвало. Я ненавижу слушать, как люди блюют. (Готова поспорить, это большая новость).

Я подошла к раковине, освободила ее от грязной посуды и включила горячую воду, чтобы заглушить звук, идущий из ванной. Пустила струю жидкости для мытья посуды в набирающуюся воду и с удовольствием наблюдала, как начало формироваться облако пузырей. Я запустила тарелки в глубину и добавила по краям вилки и ложки.

Пока отмокала посуда, я собрала мусор, который практически полностью состоял из пустых бутылок из-под виски и банок из-под пива. Заглянула в холодильник. Лампочка не горела, внутри пахло плесенью, к металлическим полкам присохло что-то, напоминающее собачьи какашки. Я закрыла дверцу, испугавшись, что вынуждена буду присоединиться к Шане.

Послышался звук спускаемой воды в унитазе, а потом успокаивающий шум душа.

Обладая неизлечимым любопытством к чужим делам, я обратила внимание на стопку корреспонденции на столе. С тех пор, как я была маминой маленькой помощницей, я чувствовала, что почти имею право совать нос в ее дела.

Я пробежалась пальцами через неоткрытые счета и рекламу. Ничего интересного. Было только одно личное письмо, большой квадратный конверт со штемпелем Лос-Анджелеса.

Поздравительная открытка? Черт. Конверт был так тщательно заклеен, что я не могла его приоткрыть. Ничего не видно, когда я поднесла его к свету. Ничем не пахнет. Имя и адрес Шаны были написаны от руки чернилами, по почерку нельзя определить пол и вообще что-либо о писавшем. С неохотой я положила конверт на место и вернулась к раковине.

Когда я вымыла посуду и сложила ее рискованной горкой на полку, Шана появилась из ванной. Ее голова была обмотана полотенцем, тело — другим.

Ни капли не стесняясь, она вытерлась насухо и оделась. Ее тело было гораздо старше, чем лицо. Она села за стол, в джинсах и футболке, босая. Она выглядела измученной, но ее кожа была чистой и глаза, в какой-то степени, прояснились. Она закурила «Кэмэл» без фильтра.

Эта дама относилась к курению серьезно. Я и не думала, что сигареты без фильтра еще продаются в наши дни.

Я уселась напротив Шаны.

— Когда вы ели последний раз?

— Не помню. Я начала пить сегодня утром, когда вернулась. Бедняга Тэп. Я стояла прямо там. — Она остановилась, и ее глаза снова наполнились слезами, а нос покраснел.

— Я не могла поверить в то, что происходит. Не могла этого переносить. Я не была от него в восторге, но он был нормальный парень. Немножко туповатый. Дурачок, который отпускал ужасные шуточки. Не могу поверить, что все начинается сначала. О чем он думал? Должно быть, совсем свихнулся. Бэйли возвращается в город, и смотрите, что делается. Еще кто-то умирает. На этот раз, его лучший друг.

— Дэйзи думает, что кто-то вовлек Тэпа в это.

— Бэйли, кто ж еще.

— Погодите. Ему кто-то позвонил прошлой ночью в «Перл». Он быстро поговорил и сразу ушел.

Шана высморкалась. — Должно быть, после моего ухода, — сказала она, неубежденная.

— Хотите кофе? Растворимого.

— Конечно, спасибо.

Она оставила сигарету в пепельнице и поднялась. Налила в кастрюльку воды и поставила на газ. Взяла с полки две кофейные кружки.

— Спасибо, что навели порядок. Вы не обязаны были это делать.

— Надо было чем-то занять руки, — сказала я, не упомянув, что занимала их не только этим.

Пока мы ждали, когда закипит вода, Шана достала банку растворимого кофе и ложки.

Она еще раз затянулась сигаретой и выпустила дым к потолку. Я чувствовала, как он окружает меня вуалью. Придется снова вымыть голову и переодеться.

Шана сказала — Я до сих пор думаю, что Бэйли убил ее.

— Почему бы он это сделал?

— Почему бы кто-нибудь другой?

— Ну, я не знаю, но из того, что я слышала, он был ее единственным другом.

Она помотала головой. Ее волосы до сих пор были мокрыми, разделенные на длинные пряди, которые намочили ее футболку.

— Боже, я это ненавижу. Иногда я думаю, что бы с ней могло быть. Я никогда не была ей настоящей матерью, в обыденном смысле, но мы были близки. Больше как сестры.

— Я видела ее фотографии в школьном ежегоднике. Она была красивая.

— Но это не принесло ей счастья. Иногда я думаю, что ее внешность была причиной ее проблем.

— Вы знаете, с кем она встречалась?

Шана покачала головой. — Я не знала, что она беременнна, пока не услышала отчет коронера.

Я знала, что она бегает из дома по вечерам, но понятия не имела, куда она ходит. И что мне было делать, заколотить дверь гвоздями? Невозможно контролировать ребенка в этом возрасте. Мы всегда были близки. Я думала, что так и остается. Если у нее были неприятности, она всегда могла прийти ко мне. Я бы сделала все для нее.

— Я слышала, что она пыталась выяснить, кто ее отец.

Шана взглянула на меня с изумлением, потом скрыла свое удивление, занявшись делом.

Она потушила сигарету, подошла к плите, взяла прихватку и передвинула кастрюльку без всякой необходимости.

— Где вы это слышалаи?

— От Бэйли. Я разговоривала с ним вчера в тюрьме. Вы ей никогда не говорили, кто был ее отцом?

— Нет.

— Почему?

— Мы с ним заключили соглашение много лет назад, и я выполняла свою часть. Я могла бы нарушить слово и сказать ей, но не видела, зачем это нужно.

— Она спрашивала?

— Может, она и упоминала об этом, но особенно не настаивала на ответе. И я об этом не думала.

— Бэйли думал, что она вышла на его след. Это возможно?

— Зачем ей это делать, когда у нее была я?

— Может быть, она хотела признания, а может быть, ей нужна была помощь.

— Потому что она была беременна?

— Возможно. Как я понимаю, она тогда только что получила подтверждение, но должна была подозревать раньше, если у нее была задержка. Зачем же еще было ехать аж в Ломпок, чтобы сделать тест?

— Понятия не имею.

— Что если она нашла его? Как бы он реагировал?

— Она его не нашла. Он бы мне сказал.

— Если только он не хотел скрыть это от вас.

— К чему вы ведете?

— Кто-то убил ее.

— Ну, это не он, — она повысила голос, ее лицо покраснело.

— Это могло произойти случайно. Он мог быть расстроен или рассержен.

— Ради Бога, это была его дочь! Семнадцатилетняя девочка? Он бы никогда такого не сделал. Он хороший человек. Принц.

— Если он такой хороший, почему не взял на себе ответственность за ребенка?

— Потому что не мог. Это было невозможно. В любом случае, он что-то сделал. Он посылал деньги. До сих пор присылает. Это все, о чем я когда-либо просила.

— Шана, мне нужно знать, кто он.

— Это не ваше дело. Это ничье дело, кроме него и меня.

— Почему такая секретность? Ну, он женат. Так что?

— Я не говорила, что он женат. Это вы сказали. Я не хочу об этом говорить. Он тут совершенно ни при чем, так что оставим это. Еще раз спросите о нем, и я вас вышвырну за порог.

— Как насчет денег Бэйли? Она что-нибудь говорила об этом?

— Каких денег?

Я внимательно посмотрела на нее.

— Тэп сказал мне, что у них с Бэйли была заначка, о которой никто не знал. Они попросили Джин хранить ее, пока они выйдут из тюрьмы. Больше о ней никто не слышал.

— Я не знаю ни о каких деньгах.

— Как насчет Джин? Вы не замечали, чтобы она тратила больше, чем зарабатывала?

— Никогда не замечала. Если бы у нее были деньги, она бы не стала жить вот так.

— Когда ее убили, вы жили здесь?

— У нас была квартира в паре кварталов отсюда, но она была не лучше.

Мы еще немного поговорили, но я больше не смогла извлечь никакой информации.

Я вернулась в свою комнату в шесть часов, не став умнее, чем была, когда ее покидала.

Напечатала отчет, усложняя язык, чтобы замаскировать тот факт, что я немногого добилась.

12

В этот вечер я ела ранний ужин вместе с Фаулерами. Ори должна была есть через определенные интервалы, чтобы держать в норме уровень сахара в крови. Энн приготовила тушеное мясо с салатом и французским хлебом, все очень вкусное.

У Ройса были проблемы с едой. Болезнь подорвала его аппетит, вместе с силами, и какое-то глубоко скрытое нетерпение мешало ему переносить любые мероприятия по любому случаю.

Я не могла себе представить, каково это, расти рядом с таким человеком. Он был резок до грубости, кроме случаев, когда упоминалось имя Бэйли, и тогда ударялся в сентиментальность, которую не пытался скрывать. Энн не особенно реагировала на факт, что Бэйли был предпочитаемым ребенком, но у нее была целая жизнь, чтобы к этому привыкнуть.

Ори, желая убедиться, что болезнь Ройса не затмит ее собственную, ковырялась в еде, не жалуясь, но громко вздыхая. Было очевидно, что ей «нездоровится», и отказ Ройса от расспросов о ее здоровье заставлял ее удвоить усилия. Я постаралась сделаться незаметной и отвлечься от темы их разговора, так, чтобы сконцентрироваться на игре между ними.

В детстве у меня почти не было опыта жизни в семье, и обычно меня застает врасплох наблюдение за ней с близкого расстояния. Люди говорят о «неблагополучных» семьях; я никогда не видела других.

Ори положила вилку и отодвинула тарелку. — Я лучше займусь делом. Завтра утром придет Максин.

Энн отметила, сколько съела Ори, и колебалась, сказать что-нибудь, или нет.

— Она снова поменяла дни? Я думала, она приходит по понедельникам.

— Я специально попросила ее прийти. Время весенней уборки.

— Ты не должна этого делать, мама. Здесь никто не делает весеннюю уборку.

— Ну, я знаю, что не должна. Какая разница? Здесь беспорядок. Грязь везде. Это меня раздражает. Может быть, я инвалид, но я не немощная.

— Никто этого не говорит.

Ори тут же подхватила. — Я до сих пор могу приносить пользу, даже если никто не ценит.

— Конечно, мы тебя ценим, — пробормотала Энн. — Во сколько она придет?

— Она сказала, около девяти. Нам нужно перевернуть все это место.

— Я позабочусь о своей комнате, — сказала Энн. — В прошлый раз, когда она туда заходила, клянусь, она обшарила все, что у меня есть.

— Ну, я уверена, что Максин не стала бы этого делать. Кроме того, я уже велела ей вымыть там полы и отнести вниз шторы. Я не могу повернуться и сказать ей этого не делать.

— Не волнуйся, я сама ей скажу.

— Только не обижай ее.

— Все, что я собираюсь сказать, это то, что я сама уберу у себя в комнате.

— Что ты имеешь против этой женщины? Ты ей всегда нравилась.

Ройс раздраженно вмешался. — Черт возьми, Ори. Есть такая вещь, как частная неприкосновенность. Если она не хочет, чтобы Максин заходила в ее комнату, пусть так и будет. Держи ее подальше и от моей комнаты. Я чувствую то же самое, что Энн.

— Ну, извините, — фыркнула Ори.

Энн казалась удивленной поддержкой Ройса, но не осмелилась ничего добавить.

Я видела, что его расположение необъяснимо менялось, и в этом не было никакой закономерности. В результате, это часто заставало Энн врасплох или заставляло выглядеть глупо.

Теперь Ори была недовольна, на ее лице застыло упрямство. Она замкнулась в молчании. Энн изучала свою тарелку. Я отчаянно искала причину удалиться.

Ройс сфокусировался на мне.

— С кем вы говорили сегодня?

Я ненавижу, когда мне задают вопросы за столом. Это одна из причин того, что я предпочитаю есть в одиночестве.

Я упомянула о своем разговоре с Дэйзи и о беседе с дантистом. Я рассказывала об информации, которую узнала о Джин, когда Ройс оборвал меня.

— Потеря времени, — сказал он.

Я остановилась, сбившись.

— Почему?

— Я не за то плачу вам, чтобы разговаривать с этой бабой- дантистом.

— Тогда я это сделаю в свое время.

— Он идиот. У него никогда ничего не было с Джин. Он считал, что слишком хорош для нее.

Она сама мне говорила.

Ройс покашлял в кулак.

— Он с ней встречался какое-то время.

Энн подняла голову. — Дэвид Полетти?

— Делайте, что я говорю, и не втягивайте его в это дело.

— Папа, если Кинси думает, что он может предоставить полезную информацию, почему не дать ей продолжать?

— Кто ей платит — ты или я?

Энн отступила в молчании. Ори нетерпеливо жестикулировала и пыталась встать.

— Ты испортил весь ужин. Иди в постель, если не можешь быть цивилизованным. Господи, Ройс, я больше не могу выносить твои причуды.

Теперь недовольная гримаса пересекла стол от Ори к Ройсу. Энн встала и направилась к кухонному столу, возможно движимая тем же напряжением, от которого у меня заболел живот. Мое сиротство в эту минуту казалось более привлекательным.

Ори взяла свою палку и захромала в сторону гостиной.

— Извините, что нас прервали. Она немного вспыльчива.

— Вовсе нет, — огрызнулась Ори через плечо.

Ройс проигнорировал ее и сконцентрировался на мне.

— Так это все, с кем вы говорили? Дэйзи и этот…зубная фея?

— Я говорила с Шаной Тимберлейк.

— Для чего?

Ори остановилась в дверях, не желая ничего упустить.

— Максин говорит, что она связалась с Дуайтом Шейлсом. Ты можешь в это поверить?

— О, мама. Не будь смешной. Дуайт никогда бы не стал иметь с ней ничего общего.

— Это правда. Максин видела, как она выходила из его машины около «Шоп энд гоу» в прошлую субботу.

— Ну и что?

— В шесть утра?

— Максин сама не знает, о чем говорит.

— Она знает. Она была права нсчет Сары Брунсвик и ее дворника, так ведь?

Ройс повернулся и уперся в нее взглядом.

— Ты не возражаешь?

Лицо Энн потемнело, когда конфликт между ее родителями разгорелся вновь.

Ройс повернулся ко мне.

— Что Шана Тимберлейк имеет общего с моим сыном?

— Я пытаюсь выяснить, кто был отцом ребенка Джин. Думаю, он был женат.

— Она упоминала какие-нибудь имена?

Энн вернулась со свежей корзинкой хлеба, которую передала отцу. Он взял кусочек и передал корзинку мне. Я поставила ее на стол, не желая отвлекаться на ритуальные жесты.

— Она говорит, что Джин ей не сказала, но она должна подозревать кого-то. Я немного подожду и попробую опять. Бэйли отметил, что Джин пыталась узнать, кто ее отец, и это может открыть нам какие-то возможности.

Ройс ущипнул себя за нос, посопел и выдал идею.

— Наверное, это какой-нибудь дальнобойщик, с которым она закрутила. У этой женщины не было никого серьезного. Для любого, у кого водились денежки, она делала что угодно.

Он затрясся в очередном приступе кашля. Я ждала, перед тем, как ответить.

— Если это был дальнобойщик, зачем скрывать, кто он такой? Это почти должен быть кто-то местный и, возможно, кто-то респектабельный.

— Чушь. Никто респектабельный не связался бы с этой шлюхой.

— Тогда, кто-то, кто не хотел, чтобы об этом стало известно.

— Вранье! Я не верю ни одному слову.

— Ройс, я знаю, что я делаю. Можете вы не мешать и дать мне работать?

Он с угрозой уставился на меня, его лицо потемнело. — Что?

— Вы наняли меня, чтобы делать работу, и я ее делаю. Я не хочу обсуждать и оправдывать каждый шаг.

Ройс вспыхнул, как горючее, налитое в огонь. Его рука взлетела, и он наставил дрожащий палец мне в лицо.

— Я не потерплю такой наглости!

— Прекрасно. И я не буду терпеть наглость от вас. Или я делаю это по-своему, или ищите кого-нибудь другого.

Ройс наполовину приподнялся со своего стула, навалившись на стол.

— Как ты смеешь со мной так разговаривать?

Его лицо горело, а руки тряслись под его весом.

Я сидела на своем месте, наблюдая за ним издали, сквозь пелену гнева. Я была готова ответить так грубо, что замедлила это озвучить, когда Ройс начал кашлять. Была пауза, когда он пытался совладать с кашлем, судорожно вдохнул, и кашель усилился. Ройс вытащил носовой платок и прижал ко рту. Мы с Энн встревоженно смотрели на него. Его грудь вздымалась в судорожном спазме.

— Папа, ты в порядке?

Он потряс головой, лишенный возможности говорить, его язык высунулся, когда кашель сотрясал его с головы до ног. Он захрипел, схватившись за ворот рубашки. Я инстинктивно бросилась к нему, когда он шатнулся назад, на стул, пытаясь вздохнуть. Кашель разрывал его, вынося наружу кровь и мокроту. Его лицо покрылось потом.

Энн сказала — Боже мой. Она поднялась, закрыв рот руками. Ори застыла в дверях, в ужасе от происходящего.

Я стукнула Ройса по спине, схватила его руку и отвела в сторону, чтобы дать его легким возможность расправиться. Крикнула — Вызывайте скорую!

Энн тупо взглянула на меня, но потом собралась достаточно для того, чтобы подойти к телефону и набрать 911. Ее глаза были прикованы к лицу Ройса, когда я расстегнула его воротник и пыталась ослабить пояс. Сквозь лихорадку адреналина, я слышала, как она описывает ситуацию диспетчеру, сообщает адрес и рассказывает, как проехать.

Когда она положила трубку, Ройсу стало легче, но он был мокрый от пота, дыхание затруднено. В конце концов кашель утих, оставив его бледным и липким, глаза изможденно ввалились, волосы прилипли ко лбу. Я намочила полотенце в холодной воде и вытерла ему лицо. Он начал дрожать. Я успокаивающе бормотала, похлопывая его по руке.

Мы с Энн никак не смогли бы его поднять, но умудрились опустить его на пол, думая, что так ему будет удобней. Энн укрыла его одеялом и подсунула под голову подушку.

Ори стояла в слезах, беспомощно мяукая. Похоже, до нее впервые дошла серьезность его болезни, и она плакала, как трехлетний ребенок, отдавшись горю. Он уйдет первым. Теперь она это понимала.

Мы услышали сирену скорой помощи. Медики прибыли, обозревая ситуацию практическим глазом, их поведение было настолько нейтрально-деловым, что кризис уменьшился до серии небольших проблем, которые следовало решить. Признаки жизни. Кислород. Внутривенная терапия. Ройса с трудом подняли на каталку и вывезли к машине. Энн отправилась с ним.

В следующий момент я осталась одна с Ори. Я села. Комната выглядела как после обыска.

Я услышала голос из офиса. — Эй? Ори?

— Это Берт, — пробормотала Ори. — Он ночной менеджер.

Берт заглянул в гостиную. Ему было, наверное, шестьдесят пять, хрупкий, ростом не больше

метра пятидесяти, одетый в косюм, который он, должно быть, купил в отделе одежды для мальчиков.

— Я видел, как отъехала скорая. У вас все в порядке?

Ори рассказала ему, что случилось, рассказ, вероятно, восстановил частичный баланс в ее вселенной. Берт подобающим образом сочувствовал, и они обменялись несколькими историями о подобных случаях. Зазвонил телефон и Берт должен был вернуться к своей стойке.

Я отвела Ори в постель. Меня беспокоил ее инсулин, но она не хотела об этом говорить, так что я оставила ее в покое. Эпизод с Ройсом привел Ори в состояние цепляющейся зависимости. Она хотела физического контакта, непрерывного успокаивания. Я приготовила ей травяной чай. Я приглушила свет. Я стояла у кровати, пока она цеплялась за мою руку.

Она говорила о Ройсе и детях, а я придумывала вопросы, чтобы поддержать разговор. Все, что угодно, чтобы отвлечь ее от приступа Ройса.

В конце концов она задремала, но пока вернулась Энн, была уже полночь.

Ройса приняли в больницу и она ждала, пока его не устроили. Завтра с утра ему должны будут делать тесты. Доктор предположил, что рак распространился в легкие. Пока не будет результатов рентгена, он не может быть уверен, но ничего хорошего ждать не приходится.

Ори заворочалась. Мы разговаривали шепотом, но было ясно, что мы ее беспокоим. Мы вышли через кухню и уселись на ступеньки заднего крыльца. Там было темно, здание загораживало от нас желтый свет уличных фонарей. Энн подтянула колени вверх и устало положила голову на руки. — Боже. Как я переживу следующие несколько месяцев?

— Будет легче, если мы освободим Бэйли.

— Бэйли. Я это только и слышу, — она горько усмехнулась. — Так что еще нового?

— Вам было сколько, пять, когда он родился?

Она кивнула. — Мама с папой были так счастливы. Я была болезненным ребенком. Кажется, я не спала больше тридцати минут подряд.

— Колики?

— Это то, что они думали. Позже выяснилось, что это была аллергия на пшеницу. Я была совсем больная — диарея, сильные боли в животе. Я была худая, как палка. На какое-то время стало получше. Потом родился Бэйли и все началось сначала. Я тогда была в детском саду и учительница решила, что я притворяюсь из-за него.

— Вы ревновали?

— Конечно. Я ужасно ревновала. Они на него молились. Он был всем. И, конечно, он был хорошим… спал как ангел и так далее. Между тем, я уже была полумертвая. Какой-то доктор обратил внимание. Я даже не знаю, кто он был, но он настоял на том, чтобы сделать биопсию кишечника. Тогда и выяснилаось, что у меня реакция на глютеин. Как только мне перестали давать продукты из пшеницы, все стало в порядке, хотя я думаю, что папа всегда был наполовину убежден, что я делала это нарочно. Ха. История моей жизни.

Она посмотрела на часы. — Черт возьми, уже почти час. Я лучше не буду вас задерживать.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я поднялась наверх. И только перед тем, как лечь, я поняла, что кто-то побывал в моей комнате.

13

Я заметила отпечаток каблука на ковре перед раздвижной балконной дверью. Даже не знаю, что заставило меня посмотреть вниз.

Я пошла в кухоньку налить себе стакан вина. Воткнула пробку обратно в бутылку и поставила ее на дверцу холодильника. Подошла к балконной двери, раздвинула шторы, повернула замок и немного приоткрыла дверь, впуская плотную струю океанского бриза.

Немного постояла, просто вдыхая. Я люблю этот запах. Я люблю звук океана и линию пенистого серебра, закручивающуюся на песке, когда разбивается волна.

Спустился туман, и я слышала заунывное мычание ревуна в прохладном ночном воздухе.

Мое внимание привлек узелок на нижнем краю шторы. На металлическом пазу, по которому двигалась дверь, был след мокрого песка. Я уставилась на него, не понимая. Поставила в сторону свой стакан и встала на четвереньки, чтобы посмотреть внимательней.

Когда я увидела, что это было, я вскочила и попятилась от двери, вертя головой, обозревая комнату. Там не было места, где кто-то мог спрятаться. Шкаф был альковом без дверцы, кровать привинчена к стене, на деревянной раме внизу, до самого пола. Я только что вышла из ванной, но автоматически проверила ее еще раз.

Я знала, что я одна, но ощущение постороннего присутствия было таким ярким, что у меня встали дыбом волоски на руках. Меня накрыло такой сильной волной страха, что она исторгла из моего горла низкий звук, вроде рычания.

Я проверила свои вещи. Мешок выглядил нетронутым, хотя вполне возможно, что чья-то рука в нем порылась. Я подошла к кухонному столу и проверила бумаги. Пишущая машинка стояла открытой, как и была, записи — в папке слева. Все было на месте. Я не могла сказать, трогал ли кто-нибудь бумаги, поскольку не обращала внимания, как их сложила. Это было до ужина, шесть часов назад.

Я проверила замок на балконной двери. Теперь, когда я знала, что искать, следы взлома были ясно видны. Замок был простым и не созданным, чтобы выдержать грубую силу. Болт еще поворачивался, но механизм был испорчен, так что его способность запирать дверь была иллюзорной. Взломщик, наверное, оставил болт в закрытой позиции и ушел через коридор.

Я достала фонарик и тщательно исследовала балкон. Около перил были следы песка. Я посмотрела на этаж ниже, пытаясь понять, как кто-то мог попасть сюда, возможно, через комнату на этом же этаже, перебираясь с одного балкона на другой.

Подъездная дорожка к мотелю проходила под моим балконом и вела к крытой стоянке, расположенной по периметру внутреннего двора, образованного четырьмя сторонами здания. Кто-то мог припарковаться на дорожке, встать на крышу машины, а оттуда забраться на балкон. Это бы не заняло много времени. Дорожка была бы перекрыта, но в такое время практически никто не ездит.

Я позвонила Берту, рассказала, что случилось, и попросила перевести меня в другую комнату. Я слышала, как он скребет подбородок. Его голос, когда он заговорил, был тонким и нерешительным.

— Господи, мисс Миллоун. Я не знаю, что сказать вам в такое время. Я смогу вас перевести завтра утром.

— Берт, кто-то вломился в мою комнату. Я ни за что тут не останусь.

— Ну. Даже так. Я не уверен, что мы можем сделать в такой час.

— Не говорите мне, что у вас нет другой комнаты. Мне отсюда видно объявление «Сдаются комнаты».

Последовала пауза.

— Думаю, мы сможем переселить вас, — сказал он скептически. — Ужасно поздно, но я не говорю, что не можем. Когда, вы думаете, это могло произойти, это вторжение, на которое вы ссылаетесь?

— Какая разница? Замок на раздвижной двери был сломан. Я даже не могу ее нормально закрыть, не то что запереть.

— Ох. Ну, вы знаете, вещи могут быть обманчивы. Некоторые из этих штук могли покоробиться с годами. Эти двери, вы должны…

— Вы можете соединить меня с Энн Фаулер?

— Думаю, она спит. Я был бы счастлив сам к вам подняться и взглянуть. Я не думаю, что вы в опасности. Я понимаю вашу озабоченность, но вы наверху, на втором этаже, и я не вижу, как кто-то может забраться на балкон.

— Наверное, так же, как они забрались в первый раз, — ответила я раздраженно.

— Угу. Ну, почему бы мне не подняться и не посмотреть? Думаю, что могу оставить стойку на минутку. Может быть, мы что-нибудь придумаем.

— Берт. Черт побери, я хочу другую комнату!

— Ну, я понимаю вашу позицию. Но тут еще вопрос ответственности, тоже. Не знаю, думали ли вы об этом. Дело в том, что у нас никогда не было взломов за все время, что я здесь работаю, это…о, почти восемнадцать лет…

— Я…хочу…другую…комнату, — сказала я, четко выговаривая каждый слог.

— О. Ладно. — Пауза. — Давайте я проверю и посмотрю, что можно сделать. Не вешайте трубку.

Он поставил меня в режим ожидания, давая мне несколько минут отдыха, чтобы успокоиться. Лучше чувствовать себя раздраженной, чем испуганной.

Берт вернулся на линию. Мне было слышно, как он перебирает регистрационные карты, возможно, поплевывая на палец. Он прочистил горло.

— Можете попробовать соседнюю комнату. Номер двадцать четыре. Я могу принести вам ключ. Соединяющая дверь может быть открыта, можете попробовать, если только у вас нет понятий, которые мешают…

Я повесила трубку, что казалось предпочтительней, чем сойти с ума.

Я не обратила особого внимания на факт, что моя комната соединена с соседней. Дорога в комнату 24 пролегала даже через две двери, с пространством между ними.

Я отперла дверь со своей стороны. Другая дверь была приоткрыта, комната темна. Я посветила кругом фонариком. Комната была пуста, прибрана, со слабым запахом плесени от ковра, по которому летом слишком часто ходили мокрыми ногами. Я нашла выключатель и включила свет, потом проверила раздвижную дверь, которая открывалась на балкон, смежный с моим.

Когда я определила, что комната может быть защищена, то сложила вещи в мешок и перенесла их туда. Забрала пишущую машинку, бумаги и вино. Переезд занял несколько минут.

Я оделась, взяла ключи и спустилась к машине. Мой пистолет был заперт в портфеле на заднем сиденье. Я зашла в офис и взяла ключ от новой комнаты, резко отказавшись вступать с Бертом в очередной из его бессвязных диалогов. Он не особенно возражал. Его манеры были толерантными. Некоторые женщины волнуются больше других, отметил он.

Я отнесла портфель в комнату, заперла дверь и закрыла ее на цепочку. Потом уселась за кухонный стол и зарядила пистолет. Это был мой новый пистолет, Дэвис 32. Старый взорвался вместе с бомбой в моей квартире. Этот весил аккуратных шестьсот граммов и уже ощущался как старый друг.

Был час ночи. Я чувствовала, что здорово разозлилась, и мне было не до сна.

Я выключила свет и задернула шторы на балконной двери, которую предпочла держать запертой. Выглянула наружу, на пустынную улицу. Прибой монотонно шумел, стекло приглушало звук. Маяк-ревун посылал гулкие предупреждения всем судам в море. Небо покрылось облаками, луны и звезд не было видно. Без притока свежего воздуха комната ощущалась как тюрьма, душная и сырая.

Я, не раздеваясь, забралась в постель и уселась, прямая, как стрела, не сводя взгляда с балконной двери, наполовину ожидая увидеть темную фигуру, перелезающую через перила.

Натриевые уличные фонари заливали балкон рыжеватым сиянием. Надвигающийся свет смягчался шторами. Неоновая вывеска «Сдаются комнаты» начала мигать, озаряя комнату красными сполохами.

Кто-то знал, где я была. Я говорила многим, что остановилась в мотеле Оушен стрит, но не называла номер комнаты. Я встала, подошла к столу, собрала все бумаги и засунула в портфель. С этого момента я буду носить их с собой. И пистолет — тоже. Я вернулась в постель.

В 2.47 зазвонил телефон, и я подпрыгнула на полметра, не заметив, что заснула. Удар адреналина заставил мое сердце колотиться о ребра, как кусок жести о каменный пол.

Страх и резкий звонок телефона слились в одно ощущение. Я подняла трубку. — Да?

Его тон был приглушенным. — Это я.

— Бэйли?

— Вы одна?

— Конечно. Где вы?

— Не волнуйтесь об этом. У меня мало времени. Берт знает, что это я, и я не хочу ждать, пока он позвонит в полицию.

— Забудьте. Они не смогут так быстро определить, откуда звонят. Вы в порядке?

— Нормально. Как там дела, плохо?

Я кратко рассказала, что произошло. Не стала останавливаться на приступе Ройса, потому что не хотела волновать его, но сообщила о взломе.

— Это, случайно, были не вы?

— Конечно, нет. Я сейчас первый раз вышел. Слышал про Тэпа. Боже, вот бедняга.

— Ну и балбес же он был. Похоже, у него ружье даже не было нормально заряжено. Он стрелял крупной солью.

— Солью?

— Да. Я видела соль в зале суда. Не знаю, понимал он, что это, или нет.

— Боже, — выдохнул Бэйли, — у него не было никаких шансов.

— Почему вы убежали? Это самое плохое, что вы могли сделать. Вас теперь ищет вся полиция штата. Это вы все устроили?

— Конечно, нет! Сначала я даже не понял, кто это, а потом мог думать только о том, как унести ноги оттуда.

— Кто мог подговорить его сделать это?

— Понятия не имею, но кто-то подговорил.

— Джолин может знать. Я попробую с ней встретиться завтра. А сейчас вы не можете оставаться в бегах. Вы числитесь вооруженным и опасным.

— Я понимаю, но что мне делать? В ту минуту, как я появлюсь, меня сотрут с лица земли, как Тэпа.

— Позвоните Джеку Клемсону. Сдайтесь ему.

— Откуда мы знаем, что это не он меня подставил?

— Ваш собственный адвокат?

— Эй, если я умру, все кончится. Все соскользнут с крючка. В любом случае, мне надо убраться отсюда до того… — Он прервался. — Подождите.

Последовало молчание. Было слышно гулкое эхо телефонной будки, потом скрип двери.

— Все в порядке, я вернулся. Мне показалось, что кто-то там есть, но непохоже.

— Послушайте, Бэйли. Я делаю, что могу, но мне не помешала бы помощь.

— Какая?

— Ну, например, что случилось с деньгами от банковской работы, которую вы проделали?

Пауза. — Кто вам рассказал об этом?

— Тэп, в последний вечер, в биллиардной. Он сказал, что вы оставили их Джин, но последнее, что он слышал, все сорок две тысячи исчезли. Могла она забрать их себе?

— Только не Джин. Она бы нам такого не сделала.

— Что она рассказала? Она должна была что-то сказать.

— Все, что я знаю, что она пошла их забрать, а их не было.

— Или она так сказала.

Я слышала, как он пожал плечами. — Даже если она и взяла их, что мне было делать, сообщить в полицию?

— Она сказала, где их прятала?

— Нет, но у меня сложилось впечатление, что это было где-то на горячих источниках, где она работала.

— О, прекрасно. Огромная территория. Кто еще знал о деньгах?

— Это все, что мне известно. — Он свистнул в телефон.

Я почувствовала, как мое сердце шевельнулось. — Что случилось?

Молчание.

— Бэйли?

Связь прервалась.

Почти сразу телефон зазвонил снова. Помощник шерифа рекомендовал мне оставаться на месте, пока за мной не приедет машина. Старый добрый Берт. Я провела остаток ночи в окружном отделении шерифа, подвергаясь допросам, обвинениям, оскорблениям и угрозам, довольно вежливым, конечно. Все это исходило от следователя по убийствам, по имени Сэл Китана, который пребывал в настроении, не лучшем, чем мое. Другой полицейский стоял у стены, ковыряясь в зубах спичкой. Уверена, что его зубной гигиенист будет аплодироапть его усилиям, когда они увидятся в следующий раз.

Китане было за сорок, коротко подстриженные черные волосы, большие темные глаза и лицо, замечательное по своей невозмутимости. У Дуайта Шейлса лицо имеет такой же бесстрастный вид: упрямый, неотзывчивый, агрессивно-неопределенный.

Этот человек имел килограммов десять лишнего веса, с размером рубашки, не признающим этот факт. Лишний вес на спине поднимал рукава на пару сантиметров и на торчащих запястьях были видны седые волоски, вперемешку с черными. У него были хорошие зубы и моя оценка его внешности могла бы повыситься, если бы он улыбнулся. Но с этим мне не повезло. Кажется, он оперировал теорией, что мы с Бэйли были соучастниками.

— Вы с ума сошли, — сказала я. — Я его видела только один раз.

— Когда это было?

— Вы знаете, когда. Вчера. Я расписалась у стойки. У вас это есть, прямо перед вами.

Он перевел взгляд на бумаги на столе.

— Хотите рассказать нам, о чем вы говорили?

— Он был расстроен. Я пыталась поднять ему настроение.

— Вам нравится мистер Фаулер?

— Это не ваше дело. Я не арестована, и мне не предъявляют обвинений. Так?

— Да, — сказал он терпеливо. — Мы просто пытаемся понять ситуацию. Я уверен, что вы цените это, учитывая обстоятельства. — Он остановился, когда другой полицейский наклонился к нему и пробормотал что-то неразборчивое. Китана посмотрел на меня.

— Я полагаю, вы присутствовали в зале суда, когда мистер Фаулер бежал. Вы контактировали с ним в то время?

— Нет.

— Когда вы разговаривали с мистером Фаулером по телефону, он говорил, откуда звонит?

— Нет.

— Было у вас впечатление, что он до сих пор поблизости?

— Не знаю. Он мог звонить откуда угодно.

— Что он вам говорил о побеге?

— Ничего. Мы не говорили об этом.

— Вы знаете, кто мог его подобрать?

— Я даже не знаю, в каком направлении он отправился. Я еще была в зале суда, когда поднялась стрельба.

— Как насчет Тэпа Грэнджера?

— Я ничего не знаю о Тэпе.

— Вы провели с ним достаточно времени предыдущим вечером.

— Да, но он ничего не рассказывал.

— Вы не знаете, кто мог ему заплатить?

— Кто-то заплатил Тэпу?

Китана был непроницаем, просто ждал моего ответа.

— Он ничего такого не упоминал. Я была поражена, когда узнала, что это был он.

— Давайте вернемся к звонку Бэйли.

— Я почти все рассказала.

— О чем еще вы говорили?

— Я говорила ему связаться с Джеком Клемсоном и сдаться.

— Он сказал, что сделает это?

— М-м, нет. Он, кажется, не в восторге от идеи, но, может, еще передумает.

— Нам трудно поверить, что он исчез без следа. Ему кто-то должен помогать.

— Ну, во всяком случае, не я.

— Вы думаете, кто-то его прячет?

— Откуда я знаю?

— Почему он вам позвонил?

— Понятия не имею. Звонок прервался до того, как он объяснил.

Мы продолжали двигаться этими монотонными кругами, пока я не подумала, что сейчас упаду.

Китана был неизменно вежлив, неулыбчив, упорен, неумолим и, в конце концов, согласился отпустить меня обратно в мотель, только после того, как выдоил всю возможную информацию.

— Мисс Миллоун, разрешите мне прояснить одну вещь. Это дело полиции. Мы хотим вернуть Бэйли Фаулера обратно в тюрьму. И лучше, чтобы я не обнаружил, что вы ему помогаете, любым способом. Вам понятно?

— Совершенно.

Китана подарил мне взгляд, говоривший, что он сомневается в моей искренности.

Я заползла обратно в постель в 6.22 и проспала до девяти, когда Энн постучала в мою дверь.

14

Энн собиралась в больницу к отцу. Уборщица, Максин, задерживалась, но клялась, что придет к десяти. В настоящее время Энн чувствовала, что Ори слишком взволнована, чтобы оставлять ее одну.

— Я звонила миссис Мод. Они с миссис Эммой согласились посидеть с мамой, но ни одна из них не может прийти раньше двенадцати. Мне очень неудобно просить вас…

— Ничего. Я сейчас спущусь.

— Спасибо.

Я заснула одетая, так что мне не нужно было тратить время на одевание. Почистила зубы и поплескала воды на лицо, игнорируя темные круги вокруг глаз. В моей юности были времена, когда провести ночь без сна считалось приключением. Под действием радостного возбуждения казалось, что ресурсы организма неисчерпаемы и подчиняются тебе.

Теперь недосып создавал странное возбуждение, которое временно перекрывало спад.

Я все еще была на подъеме, используя момент, чтобы перетащить куда-то свое тело. Кофе мог помочь, но это только бы отложило неминуемый крах. Мне придется за это заплатить.

Ори сидела в кровати, теребя завязки своей ночной рубашки. Принадлежности на ночном столике и слабый запах спирта указывали на то, что Энн сделала Ори тест на глюкозу и уже ввела ей утреннюю дозу инсулина. След от крови на полоске для теста высох до ржаво-коричневого цвета. Старый пластырь лежал на подносе, как кусок жевательной резинки.

К нему пристал клочок ваты с пятном крови. И это все до завтрака. Несмотря на отвращение, я засуетилась, изображая приходящую медсестру.

Я привыкла, в результате долгого опыта, абстрагироваться от сцен насильственной смерти, но эти остатки диабетических мелочей, заставляли мой желудок вздыматься.

Я решительно смела все в пластиковую корзинку для мусора и убрала с глаз долой. Навела порядок среди бутылочек с лекарствами, стаканов воды, графина и перевязочных материалов.

Обычно ноги Ори завернуты во что-то растягивающееся, ярко-розового цвета, но сегодня она, видимо, решила их проветрить. Я избегала смотреть на ее пятнистые икры, холодные, как лед, ступни, в которых почти не циркулировала кровь, голубовато-серые пальцы, сухие и потрескавшиеся.

— Думаю, я присяду на минутку, — пробормотала я.

— Да, милая. Вы бледная, как привидение. Сходите на кухню и выпейте стакан сока.

Апельсиновый сок помог, я съела кусок тоста и навела порядок на кухне, чтобы держаться подальше от женщины в соседней комнате. Три тысячи часов практики работы частного детектива не подготовили меня к такому. Я чувствовала, что половину времени работы над этим делом провожу за мытьем грязной посуды.

В двадцать минут одиннадцатого появилась Максин, с принадлежностями для уборки в пластмассовом ведре. Она была одной из тех женщин, с лишними пятьюдесятью килограммами, раскачивающимися вокруг ее тела, как бочка, сделанная из плоти.

Один из ее клыков был размером и цветом, как ржавый гвоздь. Без всякой паузы она достала пыльную тряпку и принялась за работу.

— Извините за опоздание, но я никак не могла завести эту старую машину. В конце концов я позвонила и попросила Джона Роберта приехать с инструментами, но это заняло полчаса.

Я слышала про Ройса. Господи, благослови его.

— Я собираюсь попросить Энн отвезти меня к нему сегодня вечером. Слава Богу, я чувствую себя достаточно хорошо.

Максин только кудахтнула и покачала головой.

— Я вам говорю. Могу поспорить, вы не слышали ничего от Бэйли. Неизвестно, где он.

— О, я так переживаю. Я так и не повидалась с ним после всего этого времени. И вот его снова нет.

Максин сделала лицо, выражающее сочувствие и сожаление. Затем взмахнула своей тряпкой, чтобы обозначить перемену тона.

— Мэри Берни сделала из себя такую дуру. Позакрывала окна, на калитке большой замок, как будто он войдет и унесет ее.

— Зачем? — спросила Ори, полностью заинтригованная.

— Я никогда не говорила, что у нее есть мозги, но теперь половина людей, с кем я разговаривала, заряжают свои пистолеты. По радио сказали, что он может искать убежище у прежних знакомых. Вот так. «Может искать убежища». Это самая большая глупость, какую я слышала. Я сказала Джону Роберту — Бэйли не такой дурак. С одной стороны, он знать не знает Мэри Берни, а с другой, он и близко не подойдет к этому месту, потому что рядом — учебный манеж национальной гвардии.

— Боже милосердный, — сказала я. Бэйли, может, и преступник, но он не дебил.

Как только мне удалось внедриться в разговор, я сказала Ори, что ухожу.

Максин заметно притихла, без сомнения, надеясь услышать информацию, которой она сможет поделиться с Джоном Робертом и Мэри Берни. Я избегала любых упоминаний о том, куда собираюсь идти. Последнее, что я видела — как Максин протягивала Ори пачку пришедших по почте рекламных буклетов, чтобы та их просматривала, пока она нанесет спрей для мебели на книжную полку, где они лежали.

Вдова Тэпа Грэнджера жила на Кайе стрит в одноэтажном каркасном доме с крытым крыльцом. Дом был выкрашен в цвет морской волны с кремовой отделкой. Ступени крыльца изъедены кем-то, оставившим угрожающие дырки в дереве. Она подошла к двери, бледная и худенькая, за исключением живота, который выпячивался перед ней, как глобус. Ее нос был розовым от слез, глаза распухли, весь макияж смыло слезами. Ее волосы имели страдальческий вид после недавнего домашнего перманента. На ней были выцветшие джинсы, державшиеся на узком заду, и футболка без рукавов, которая оставляла голые руки костлявыми и сморщенными от холодного утреннего воздуха.

Она держала на бедре пухлого малыша, его массивные ножки обхватывали ее, как у всадника, готового пуститься в галоп. Соска в его рту вглядела как пробка, которую вы можете вытащить, если захотите выпустить воздух. Серьезные глаза, сопливый нос.

— Извините, что беспокою вас, миссис Грэнджер. Меня зовут Кинси Миллоун. Я частный детектив. Могу я поговорить с вами?

— Наверное, — ответила она. Ей было ненамного больше двадцати шести, тусклый облик женщины, из которой ушла юность. Где она собирается найти кого-то, кто возьмет пятерых детей другого мужчины?

Дом был маленький и простой, постройка грубая, но мебель выглядела новой. Зеленый диван и к нему два кресла. Кофейный столик и два маленьких столика, расположенных по краям дивана были из светлого дерева, еще не поцарапанного маленькими ботинками. Приземистые настольные лампы с плиссированными абажурами еще были обернуты в прозрачный целлофан. Она будет платить за все это, пока дети не закончат школу.

Джолин села на диван и вздохнула. Я устроилась на краешке кресла, обеспокоенная присутствием недоеденного сэндвича, который составил мне компанию на сиденье.

— Линнетта, перестань, — вдруг крикнула она, хотя казалось, что в комнате больше никого не было. Я с опозданием поняла, что звенящий звук, вызываемый ребенком, скачущим вверх и вниз на кровати, только что прекратился.

Она поставила малыша на ножки. Он покачался, цепляясь за ее джинсы, соска задвигалась у него во рту, он начал сосать ее с тихим гудящим звуком.

— Что вас интересует? — спросила она. — Полиция была здесь дважды, и я уже рассказала им все, что знаю.

— Я постараюсь недолго. Вам это, должно быть, тяжело.

— Неважно, — пожала она плечами.

— Вы знаете, во что Тэп ввязался вчера?

— Я знала, что у него появились деньги, но он сказал, что выиграл пари.

— Пари?

— Может это и неправда, — сказала она, как бы защищаясь, — но деньги нам были очень нужны, и я не собиралась особенно расспрашивать.

— Вы видели, как он уходил из дома?

— Вообще-то, нет. Я пришла с работы и отправилась прямо в кровать, как только он с детьми ушел. Я думаю, он отвез Ронни и девочек в школу, а потом Мака — к няне.

После этого он, наверное, поехал в Сан Луис Обиспо, должен был, потому что там оказался.

— Но он ничего не говорил насчет нападения, или кто вовлек его в это?

— Если б я знала, я бы его не пустила.

— Вы знаете, сколько ему заплатили?

Ее глаза стали осторожными. Она начала теребить подбородок.

— Не-а.

— Их никто не отберет. Я просто хочу знать, сколько.

— Две тысячи, — пробормотала она. Боже, женщина без хитрости вышла замуж за мужчину без мозгов. Две тысячи долларов, чтобы рисковать жизнью?

— Вы знали, что патроны были заряжены каменной солью?

Снова она послала мне этот уклончивый взгляд. — Тэп сказал, что так никто не пострадает.

— Кроме него.

— О.

— Ружье было его?

— Не-а. У Тэпа никогда не было ружья. Я бы не стала хранить его в доме с детьми.

— Вы хоть что-то знаете о том, с кем он имел дело?

— Я слышала, с какой-то женщиной.

Это привлекло мое внимание.

— Правда?

Опять она теребит подбородок.

— Кто-то видел их вместе в биллиардной, вечером, перед тем, как он погиб.

— Черт, это была я. Я хотела побольше узнать о Бэйли Фаулере и знала, что они были друзьями.

— О. Я думала, может, он и какая-то женщина…

— Вовсе нет. Вообще-то, половину времени он показывал мне фотографии вас и детей.

Она покраснела, на глазах показались слезы.

— Как мило. Я бы хотела вам помочь. Вы такая хорошая.

Я достала свою визитку и написала на обороте номер мотеля.

— Я там буду ближайшие пару дней. Если что-нибудь вспомните, позвоните.

— Вы придете на похороны? Это завтра днем, в баптистской церкви. Должно быть много людей, потому что все любили Тэпа.

У меня были сомнения по этому поводу, но это явно было то, во что ей хотелось верить.

— Посмотрим. Я могу быть занята, но если смогу, приду.

Воспоминания о преподобном Хоузе делали мое присутствие сомнительным, но я не могла этого исключить. Я присутствовала на нескольких похоронах за последние несколько месяцев и не думала, что смогу перенести еще одни.

Организованная религия перестала для меня существовать с пятилетнего возраста, когда я столкнулась с учительницей воскресной школы, у которой торчали волосы из носа и плохо пахло изо рта. Пресвитериане посоветовали мне изучать на каникулах Библию в их церкви неподалеку. Поскольку меня уже выгнали методисты, моя тетушка начинала терять терпение. Лично я ждала изготовления фигурок к Рождеству. Можно сделать младенца Христа с пушком на спине и прицепить его прямо к небу, как птичку, а потом пусть он падает, как бомба, в ясли.

Джолин оставила малыша переступать вдоль дивана и проводила меня до двери. Звонок в дверь раздался почти одновременно с тем, как она ее открыла. Дуайт Шейлс стоял на пороге и выглядел таким же удивленным, как и мы. Его вгляд переходил с ее лица на мое и обратно. Он кивнул Джолин. — Решил заглянуть и посмотреть, как вы.

— Спасибо, мистер Шейлс. Это очень мило с вашей стороны. Это м-м..

Я протянула руку. — Кинси Миллоун. Мы уже встречались.

Мы обменялись рукопожатием.

— Я помню. Кстати, я только что заезжал в мотель. Если вы минутку подождете, мы можем поговорить.

— Конечно.

Я постояла, пока он быстро побеседовал с Джолин. Из их разговора я поняла, что она не так уж давно училась в школе.

— Я недавно потерял жену и представляю, что вы чувствуете.

Авторитарный облик, который я запомнила, исчез. Его боль была настолько откровенной, что у Джолин опять выступили слезы.

— Я ценю это, мистер Шейлс. Правда. Миссис Шейлс была хорошей женщиной, и я знаю, что она сильно страдала. Хотите зайти? Я могу напоить вас чаем.

Он взглянул на часы. — Сейчас не могу. Я опаздываю, но я зайду еще. Я хочу, чтобы вы знали, что мы все в школе думаем о вас. Я могу чем-нибудь помочь? Вам хватает денег?

Джолин переполняли чувства. Нос порозовел, голос охрип, когда она заговорила.

— У меня все в порядке. Мама с папой сегодня приезжают из Лос-Анджелеса. Как только они приедут, все будет хорошо.

— Ладно, сообщите нам, если мы что-нибудь сможем сделать. Я могу попросить кого-то из старших девочек присмотреть завтра за детьми. Боб Хоуз сказал, что служба назначена на два часа.

— Я буду очень рада помощи. Я даже не подумала, кто будет с детьми. Вы придете на похороны? Тэп был бы ужасно рад.

— Конечно, я приду. Он был хорошим человеком, и мы все им гордились.

Я вышла за ним на улицу, где стояла его машина.

— Я нашел школьные документы Джин Тимберлейк. Если зайдете в офис, сможете на них взглянуть. Вы на машине? Я могу вас подвезти.

— Я лучше на своей. Она у мотеля.

— Садитесь. Я довезу вас туда.

— Вы уверены? Я не хочу вас задерживать.

— Это займет минуту. Я все равно еду в ту сторону.

Он придержал дверцу и я села в машину. Во время короткого пути до Оушен стрит мы болтали на посторонние темы. Я могла бы дойти пешком, но старалась снискать его расположение, в надежде, что он вспомнит что-нибудь, чтобы добавить к найденным документам Джин.

Энн уже вернулась из больницы, и я видела, что она смотрела из окна, как мы подъезжаем.

Они с Шейлсом обменялись улыбками, помахали друг другу, и она исчезла.

Я вышла из машины и наклонилась к открытому окну. — У меня есть еще одно дело, а потом я заеду.

— Хорошо. А я пока расспрошу людей, не могут ли они что-нибудь рассказать.

— Спасибо.

Когда он уехал, я повернулась и увидела Энн прямо за собой. Она выглядела удивленной его отъездом.

— Он не зайдет?

— Думаю, ему надо назад, в школу. Я сейчас встретила его у Джолин Грэнджер. Как ваш отец?

Энн неохотно перевела взгляд на меня.

— То, чего можно было ожидать. Рак распространился в легкие, печень и селезенку. Теперь они говорят, что, возможно, ему осталось меньше месяца.

— Как он это воспринимает?

— Плохо. Я думала, он успокоился, но он выглядит очень расстроенным. Он хочет поговорить с вами.

Мое сердце упало. Это последнее, что мне нужно, разговор с обреченным.

— Я постараюсь заехать к нему сегодня днем.

15

Я сидела в вестибюле, перед офисом Дуайта Шейлса, перебирала бумаги школьных документов Джин Тимберлейк и подслушивала нарушившую дисциплину старшеклассницу, которую поймали в туалете за мытьем головы. Видимо, дисциплинарные меры заключались в звонке преступницы родителям и изложении своего преступления.

— …Ну, мам, ну откуда мне знать? Блин, большое дело… Потому что у меня не было времени!

Ма-ам… Никто мне никогда не говорил… Блин, это свободная страна. Подумаешь, помыла голову! Не-ет…Я не говорю, что я самая умная! Да ладно, у тебя тоже большой рот.

Ее тон менялся от раздраженного до ужасно жалобного, голос скользил вверх и вниз по шкале.

— Хорошо-о-о! Я сказала, хорошо. Ладно, мама. Господи… Почему бы тебе не запереть меня на всю жизнь? Да. Да, конечно. Да пошла ты!.. Ты просто дура! Я тебя ненавижу!

Она с грохотом швырнула трубку и громко разрыдалась.

Я преодолела соблазн выглянуть за угол и посмотреть на нее. Я услышала голос ее подруги.

— Господи, Дженнифер, это так несправедливо.

Дженнифер безутешно всхлипывала.

— Она такая стерва. Я ее ненавижу… блин…

Я представила себя в ее возрасте, разговаривающей подобным образом со своей тетей. Мне пришлось бы брать заем, чтобы оплатить последующую работу зубного протезиста.

Я пролистала результаты школьных тестов, отметки о посещаемости, комментарии учителей, добавляемые время от времени. Это было почти, как увидеть призрак Джин Тимберлейк.

Она несомненно приняла в школе свою долю страданий. Опоздания, плохие отметки, оставление после уроков, вызовы матери, которые назначались и отменялись, когда миссис Тимберлейк не приходила. Были повторяющиеся отметки о сессиях с одним или другим из четырех консультантов, включая Энн Фаулер. Джин много времени провела, отправленная к директору, сидя на скамейке, возможно, угрюмо, возможно, с полным самообладанием, которое она демонстрировала на фотографиях в школьном ежегоднике.

Может, она сидела там и спокойно вспоминала непристойные сексуальные эксперименты, которыми занималась с мальчиками в припаркованных машинах. А может, заигрывала с одним из отличников-старшеклассников, дежуривших в офисе.

С момента достижения половой зрелости ее отметки съехали вниз, несмотря на IQ и прежние оценки. Я могла практически ощутить жар пагубных гормонов, витавший между страниц, драму, смятение и, наконец, тайну. Ее доверие к школьной медсестре внезапно закончилось.

Там, где миссис Беррингер вела обычные записи о коликах и тяжелых менструациях, советуя обратиться к семейному врачу, вдруг появляется озабоченность возрастающими прогулами. Проблемы Джин не остались незамеченными. К чести школы можно сказать, что тревожный сигнал, похоже, звучал. Согласно просмотренным бумагам, были сделаны все возможные усилия, чтобы вернуть ее от края. Потом, 5 ноября, кто-то написал синими чернилами, что девочка умерла. Слово было подчеркнуто и после этого страница осталась пустой.

— Это чем-нибудь поможет?

Я подпрыгнула. Дуайт Шейлс появился из своего внутреннего офиса и теперь стоял в дверях.

Плачущей девочки уже не было, и я слышала шум шагов учеников, переходивших из класса в класс.

— Вы меня напугали, — сказала я, поглаживая себя по груди.

— Извините. Вышел из офиса. У меня в два конференция, но до этого мы можем поговорить.

Возьмите бумаги.

Я собрала документы и пошла за ним.

— Садитесь.

Его манеры изменились.

Добродушный человек, которого я видела раньше, исчез. Теперь он казался сдержанным, осторожным в словах и по-деловому кратким, как будто двадцать лет общения с неуправляемыми подростками сделали его сухим со всеми. Я подозревала, что его манеры в любом случае вернутся к автократическим, его тон граничил с командным. Он привык быть главным. С виду он казался привлекательным, но в его симпатичной внешности были заметны предупреждающие знаки. Его тело было в хорошей форме. Он был похож на бывшего военного, привыкшего действовать под огнем. Если бы он был спортсменом, я бы определила его как эксперта в стрельбе по тарелочкам. Его играми могли быть гандбол, покер и шахматы. Может, когда-то он был открытым, уязвимым или мягким, но сейчас он был закрыт, и единственным доказательством какой-то теплоты было его общение с Джолин.

Видимо, смерть жены прорвала оболочку его самоконтроля. В том, что касалось горя, до него еще можно было достучаться.

Я села, положив толстую папку на стол перед собой. Я не нашла ничего выдающегося, но сделала несколько заметок. Ее прежний адрес. Дата рождения, номер социального страхования, голые кости данных, сделавшиеся бессмысленными после смерти.

— Что вы о ней думали? — спросила я его.

— Она была крепким орешком.

— Я так и поняла. Кажется, она провела половину времени, наказанная.

— Самое меньшее. Что меня больше всего огорчает, в любом случае, и вы можете спросить об этом других учителей, это то, что она была очень привлекательным ребенком. Умная, вежливая, дружелюбная, по крайней мере, со взрослыми. Не могу сказать, что ее очень любили одноклассники, но с учителями она была приветлива. Вы садитесь с ней побеседовать и кажется, что ваши слова до нее доходят. Она кивает и соглашается, издает подходящие звуки, а потом поворачивается и делает именно то, за что ее наказали вначале.

— Можете привести пример?

— Все, что хотите. Она прогуливала занятия, опаздывала, не сдавала задания, отказывалась проходить тесты. Курила на территории школы, что тогда было строго запрещено, хранила алкоголь в своем шкафчике. Учителя на стенку лезли. Дело не в том, что то, что она делала, было хуже, чем делали другие. Она просто не чувствовала себя виноватой и не собиралась исправляться. И что было с ней делать? Она могла сказать что угодно, чтобы соскользнуть с крючка. Эта девочка была убедительной. Она могла заставить вас поверить своим словам, но это испарялось в ту минуту, когда она выходила из комнаты.

— У нее были подруги?

— Я никогда не видел.

— Были у нее дружеские отношения с кем-нибудь из учителей?

— Сомневаюсь. Можете поспрашивать учителей, если хотите.

— Как насчет неразборчивости в связях?

— Я слышал сплетни об этом, но у меня никогда не было конкретной информации. Это бы меня не удивило. У нее были проблемы с самооценкой.

— Я говорила с ее одноклассником, который утверждал, что там просто был дым столбом.

Шейлс покачал головой.

— Мы немного могли сделать. Мы отправляли ее два или три раза на профессиональную консультацию, но, конечно, она ни разу не ходила.

— Я так поняла, что школьные консультанты тоже не добились успеха.

— Боюсь, что нет. Думаю, вы не можете обвинить нас в неискренности нашей тревоги, но мы не могли заставить ее делать что-либо. И ее мать не помогала. Я бы хотел, чтобы мне платили по пятаку за каждую записку, которую мы посылали домой. Правда в том, что нам нравилась Джин и мы думали, что у нее есть шанс. Кажется, с какого-то момента, у миссис Тимберлейк опустились руки. Может, у нас тоже. Сейчас, оглядываясь на ситуацию, я чувствую себя плохо, но не знаю, что бы мы могли сделать по-другому. Она одна из тех детей, кому не повезло. Жалко, но ничего не поделаешь.

— Как хорошо вы знаете миссис Тимберлейк?

— Почему вы спрашиваете?

— Мне платят за то, что я спрашиваю.

— Мы друзья, — ответил он после небольшого колебания.

Я подождала, но он не продолжал.

— Как насчет парня, с которым она якобы встречалась?

— Об этом рассказывали много историй после ее смерти, но я никогда не слышал имени.

— Вы помните что-нибудь еще, что может помочь? Кого-то, кому она могла довериться?

— Нет, насколько я помню. Вообще-то была одна вещь, которая всегда казалась мне странной. Пару раз той осенью я видел ее в церкви, что ей совсем не подходило.

— В церкви?

— У Боба Хоуза. Не помню, кто мне говорил, но был слух, что ей нравился парень, который руководил там юношеской группой. Как же его звали? Погодите.

Он поднялся и подошел к двери в главный офис.

— Кэти, как звали парня, который был казначеем в выпускном классе в тот год, когда убили Джин Тимберлейк? Ты его помнишь?

Последовала пауза и бормочущий ответ, который я не расслышала.

— Да, это он. Спасибо.

Дуайт Шейлс повернулся ко мне.

— Джон Клемсон. Его отец — адвокат Фаулера, да?

Я остановилась на маленькой стоянке позади офиса Джека Клемсона. Солнца не было, дул прохладный бриз. Мужчина подстригал кусты в боковом дворике.

Я поднялась на крыльцо, подождав минуту, перед тем, как войти. Всю дорогу я репетировала, что сказать, испытывая раздражение за то, что он скрыл информацию. Может быть, она не относилась к делу, но это уж мне решать. Дверь была открыта, и я вошла в фойе.

Женщина, которая подняла взгляд, должна была быть его постоянной секретаршей. Ей было за сорок, миниатюрная, волосы выкрашены хной в рыжий цвет, проницательные зеленые глаза и серебряный браслет в виде змейки, обвившейся вокруг запястья.

— Мистер Клемсон на месте?

— Он вас ждет?

— Я пришла, чтобы сообщить ему данные по делу. Меня зовут Кинси Миллоун.

Она рассматривала мою одежду, взгляд путешествовал от свитера к джинсам и сапогам, с едва заметной тенью отвращения. Я, наверное, выглядела, как некто, обвинявшийся в мошенничестве с государственным пособием.

— Минутку, я проверю.

Ее взгляд говорил «маловероятно».

Вместо того, чтобы позвонить, она встала из-за стола и засеменила через холл к его офису, юбка-клеш подергивалась при ходьбе на ее маленьких бедрах. У нее было тело десятилетней девочки. В ее отсутствие я обследовала стол, пробежала документ, над которым она работала. Чтение вверх ногами — это лишь один из скрытых талантов, который развился у меня при работе частным детективом.

«и ему запрещается беспокоить, досаждать, угрожать или причинять вред истцу…»

Для современного брака это звучит, как добрачное соглашение.

— Кинси! Привет, рад вас видеть! Проходите.

Клемсон стоял в дверях своего офиса. Он был без пиджака, воротник расстегнут, рукава закатаны, галстук перекосился. Габардиновые брюки выглядели как те же самые, в которых он был два дня назад, помятые сзади и на коленях. Я прошла за ним в офис, в кильватере сигаретного дыма. Секретарша просеменила обратно к своему столу, источая неодобрение.

Оба стула были завалены книгами, клочки бумаги торчали там, где он решил сделать закладку. Я постояла, пока Джек не освободил мне место, чтобы сесть. Он обошел стол, шумно дыша. Потушил сигарету, покачивая головой.

— Потерял форму.

Он сел, откинувшись в своем вращающемся кресле.

— Что же нам делать с этим Бэйли? Парень совсем чокнутый, сбегать таким образом.

Я рассказала о ночном звонке Бэйли, повторив его версию побега, пока Джек почесывал переносицу и качал головой.

— Вот балбес. Невозможно объяснить поступки этих ребят.

Он достал письмо и подтолкнул ко мне.

— Взгляните. Знаете, что это такое? Письмо ненависти. Одного парня посадили двадцать два года назад, когда я был общественным адвокатом. Он пишет мне каждый год из тюрьмы, как будто это я с ним сделал. Проводилось исследование — кого заключенные винят за свой приговор, знаете, «почему вы в тюрьме и чья это вина?» Никто никогда не сказал «это моя вина, потому что я дурак». Парень номер один, которого обвиняют — это их собственный адвокат. «Если б у меня был настоящий адвокат, вместо общественного, меня б не посадили.» Это номер один — собственный адвокат.

Парень номер два, кого обвиняют — это свидетель, который дал показания против него.

Номер три — вы готовы? — это судья, который вынес приговор.

«Если б у меня был честный судья, этого никогда бы не случилось».

Номер четыре — полицейские, проводившие расследование, тот, кто его поймал.

И в самом конце — адвокат обвинения. Меньше десяти процентов опрошенных могут даже вспомнить имя прокурора. Я нахожусь не с той стороны бизнеса.

Он наклонился вперед, опираясь на локти, распихивая бумаги на столе.

— Ладно, хватит об этом. Как у вас дела? Что-нибудь нашли?

— Пока не знаю, — ответила я осторожно. — Я только что говорила с директором школы. Он сказал, что видел Джин пару раз в баптистской церкви, за несколько месяцев до смерти.

Говорили, что она была влюблена в вашего сына.

Мертвая тишина. — Моего?

Я пожала плечами. — Парень по имени Джон Клемсон. Я думаю, это ваш сын. Был он руководителем церковной юношеской группы?

— Да, был, но насчет Джин, это для меня новость.

— Он вам ничего не говорил?

— Нет, но я спрошу.

— Почему не я?

Пауза. Джек Клемсон был слишком профессионалом, чтобы возражать. — Конечно, почему нет?

Он записал адрес и номер телефона. — Это его работа.

Он вырвал листок и подвинул мне через стол. — Он не имеет отношения к ее смерти.

Я поднялась. — Будем надеяться, что нет.

16

По полученному адресу находилась небольшая аптека, примыкающая к медицинскому комплексу. Сам комплекс носил зловещее сходство с архитектурой большинства калифорнийских католических миссий: толстые стены из необожженного кирпича, с декоративными трещинами, длинная колоннада с двадцатью одной аркой, красная черепичная крыша и что-то похоже на акведук, всунутый в окружающий ландшафт. Голуби занимались сексом на карнизах, умудряясь делать это на таком рискованно узком пространстве.

Аптека, на удивление, не торговала пляжными мячами, мебелью для лужаек, детской одеждой или моторным маслом. Слева от входа располагались аккуратные витрины с товарами для ухода за зубами, предметами женской гигиены, бутылками воды, подушечками от боли в спине, средствами от мозолей и лечебными корсетами.

Я рассматривала витрины, пока помощница фармацевта беседовала с покупательницей об эффективности витамина Е против приливов. В помещении был легкий химический запах, напоминавший о клейком покрытии свежих полароидных снимков. Мужчина, которого я определила как Джона Клемсона стоял за высокой стойкой, в белой куртке, голова опущена к его работе. Он не смотрел на меня, но когда покупательница ушла, он сказал что-то помощнице, которая наклонилась вперед.

— Мисс Миллоун?

На ней были брюки и желтый рабочий халат из полиэстера с накладными карманами, одна из тех униформ, которая одинаково подойдет официантке, домработнице или сиделке.

— Да.

— Заходите, пожалуйста. Мы сегодня завалены работой, но Джон сказал, что поговорит с вами, пока он работает, если это вас устроит.

— Хорошо, спасибо.

Она подняла часть стойки и держала ее, пока я прошла. Я поднялась по узкому проходу.

По эту сторону стойки все было заставлено техникой: два компьютерных монитора, пишущая машинка, изготовитель этикеток, принтер и машинка для чтения микротекстов.

Емкости под прилавком были наполнены пустыми прозрачными пластмассовыми пузырьками. Этикетки на бумажных рулонах висели в ряд, наклейки предупреждали получателя: ХОРОШО ВЗБАЛТЫВАТЬ; ЭТО ЛЕКАРСТВО НЕ ВОЗОБНОВЛЯЕТСЯ; ОБЕСЦВЕЧИВАЕТ МОЧУ; ТОЛЬКО ДЛЯ НАРУЖНОГО УПОТРЕБЛЕНИЯ и НЕ ЗАМОРАЖИВАТЬ. Справа находились лекарства, полки от пола до потолка, заполненные антибиотиками, жидкостями, мазями и таблетками, расположенными в алфавитном порядке.

Передо мной, на расстоянии вытянутой руки, находилось исцеление от большинства болезней: депрессии, боли, слабости, апатии, бессонницы, изжоги, лихорадки, инфекции, одержимости и головокружения, возбудимости, сотрясения мозга, паралича, угрызений совести. То, в чем я нужделась при моей бессоннице, было наверху, но казалось непрофессиональным жаловаться и просить.

Я ожидала, что Джон Клемсон похож на своего отца, но он не мог быть более другим. Он был высоким и худощавым, с густыми темными волосами. Его лицо, в профиль, было худым, щеки ввалившимися, скулы выдающимися. Он должен быть моим ровесником, но его окружала аура усталости, болезни или отчаяния. Он не поднимал глаз, его внимание сосредоточилось на задании, которое было перед ним. С помощью лопаточки он передвигал таблетки, по пять штук, через поверхность счетного лотка. Со стуком он сбрасывал таблетки в желобок сбоку, наполняя ими через воронку пластмассовый пузырек, и закрывал его специальной крышкой, которую не мог открыть ребенок. Он прикреплял этикетку, отставлял пузырек в сторону и начинал все сначала, работая с автоматическим изяществом, как дилер в Вегасе. Худые запястья, длинные тонкие пальцы.

— Извините, я не могу прерваться, — сказал он мягко. — Чем я могу вам помочь?

Его тон имел чуть насмешливый оттенок, как будто его развлекло что-то, о чем он расскажет, или не расскажет.

— Я так поняла, что вам звонил отец. Что он рассказал?

— Что вы расследуете убийство Джин Тимберлейк. Я, конечно, знаю, что его наняли, чтобы представлять Бэйли Фаулера. Я не знаю, чего вы хотите от меня.

— Вы помните Джин?

— Да. Да.

Я надеялась на что-то более информативное, но могла и поднажать.

— Вы можете рассказать о своих взаимоотношениях с ней?

Его рот слегка скривился. — Моих взаимоотношениях?

— Кто-то мне говорил, что она ходила в баптистскую церковь. Как я поняла, вы с ней учились в школе и возглавляли юношескую церковную группу. Я думала, может, вы с ней подружились.

— У нее не было друзей. Только покоренные.

— Вы были в их числе?

Смущенная улыбка. — Нет.

Что тут смешного?

— Вы помните, как она приходила в церковь?

— О, да, но это не я ее интересовал. Я бы хотел, чтобы это был я. Она была очень разборчива, наша мисс Тимберлейк.

— В каком смысле?

— В таком, что я бы ей никогда не понравился.

— Правда? Это почему же?

Он повернул свое лицо. Вся правая часть была обезображена, правый глаз отсутствовал,

веко было прикрыто, розовые и серебристые шрамы покрывали лицо от лба до подбородка.

Здоровый глаз был большой и темный, полный уверенности. Отсутствующий глаз создавал иллюзию постоянного подмигивания. Теперь я видела, что его правая рука была тоже покрыта шрамами.

— Что это было?

— Автомобильная авария, когда мне было десять. Бензобак взорвался. Моя мать погибла, а я остался таким. Теперь уже получше, мне сделали две операции. Тогда, церковь была моим спасением, буквально. Меня крестили в двенадцать лет, посвятив мою жизнь Иисусу. Кто бы еще принял меня? Уж точно, не Джин Тимберлейк.

— Она вам нравилась?

— Конечно. Мне было семнадцать, и я был обречен быть девственником на всю жизнь. Мое невезение. Ей нравились красивые парни, потому что она сама была такой красивой. После этого шли деньги, власть… секс, конечно. Я думал о ней непрерывно. Она была полностью продажной.

— Но не с вами?

Он вернулся к работе, отсчитывая таблетки.

— К сожалению, нет.

— Тогда, с кем?

Губы опять изогнулись в этой, почти блаженной, улыбке.

— Ну, давайте посмотрим. Сколько неприятностей я могу доставить?

Я пожала плечами, внимательно глядя на него.

— Просто скажите мне правду. Что вы еще можете сделать?

— Я могу держать рот закрытым, что и делал до сих пор.

— Может, пришло время заговорить.

Он помолчал.

— С кем она была?

Его улыбка наконец исчезла.

— Сам преподобный Хоуз. Каким он оказался. Он знал, что я ее вожделею, так что проводил со мной беседы о чистоте и воздержании. Никогда не упоминал, что делал с ней сам.

Я уставилась на него.

— Вы уверены?

— Она работала в церкви, убирала помещения воскресной школы. По средам, в четыре часа, пока не начинались занятия хора, он спускал штаны до колен и ложился на спину, поперек своего стола, пока она трудилась над ним. Я смотрел из ризницы…

Миссис Хоуз, наша дорогая Джун, страдает от специфической кожной болезни, которая началась примерно в то время. Не поддается лечению. Я знаю, потому что выдавал лекарства, одно за другим. Забавно, не находите?

У меня по спине пробежал холодок. Образ был ярким, его тон — серьезным.

— Кто еще знает об этом?

— Никто, насколько мне известно.

— Вы никогда никому не рассказывали?

— Никто не спрашивал, а я после этого ушел из церкви. Оказалось, что это не тот вид покоя, на который я надеялся.

Архив округа Сан Луис находился во флигеле, рядом со зданием окружного суда на Монтерей стрит. Трудно было поверить, что только вчера мы собирались здесь на предварительное слушание дела Бэйли. Я нашла место для парковки через дорогу, опустила монеты в счетчик и направилась ко входу во флигель. Коридор был отделан мрамором, холодный серый с темными полосками. Архив был на первом этаже, за двойными дверями.

Я занялась работой. Пользуясь полным именем Джин и ее датой рождения, которые я узнала из школьных документов, нашла в справочнике ее свидетельство о рождении. Клерк нашел оригинал и за одиннадцать долларов сделал для меня сертифицированную копию. Меня не особенно заботило, сертифицированная она или нет. Меня интересовала информация, которая там содержалась. Этта Джин Тимберлейк родилась в 2.26 утра, 3 июня 1949 года, вес 2.950 кг, рост 48 см. О матери сообщалась, что это первая беременность, протекала нормально, возраст 15 лет, безработная. Отец «неизвестен». Врач — Джозеф Дюнн.

Я нашла телефон-автомат и разыскала в справочнике номер офиса доктора. Телефон прозвонил несколько раз, потом трубку взяли. Доктора Дюнна не бывает по четвергам, он придет только в понедельник, в десять.

— Вы знаете, как я могу с ним связаться?

— Если вы оставите ваше имя и телефон, мы ему передадим.

— Как насчет «Горячих источников»? Он может быть там?

— Вы его пациентка?

Я повесила трубку и вышла из будки. Раз уж я была в городе, быстро обдумала, не зайти ли к Ройсу в больницу. Энн говорила, что он просил меня зайти, но мне пока не хотелось с ним разговаривать. Я поехала назад, в сторону Флорал Бич, по одной из обходных дорог, волнистой полосе асфальта, проходящей мимо ранчо, огороженных «владений» и новых поселков.

Машин на стоянке у источников было немного. Отель, видимо, не приносил достаточно дохода, чтобы содержать хорошего доктора и его жену. Я поставила машину поближе к зданию, отметив, как и в прошлый раз, густую прохладу воздуха. Серный запах тухлых яиц вызывал в воображении картину оскверненного гнезда.

В этот раз я не воспользовалась входом, а поднялась по бетонным ступеням на опоясывающую здание веранду. Ряд шезлонгов делал ее похожей на корабельную палубу.

Под сенью дубов территория ступенями спускалась к дороге метров на тридцать. Слева, на участке, свободном от деревьев, я увидела пустующий бассейн, в плоском овале солнечного света. Два теннисных корта занимали другую часть территории, освещенную солнцем. Окружавшая их ограда скрывалась за кустами, но в просвет было видно, что, по крайней мере, один корт был обитаем.

Я вошла через широкую дверь из красного дерева с остекленной верхней частью. Вестибюль был построен по высшему разряду, украшен деревянными балюстрадами, затоплен светом через стеклянную крышу. Главный салон ремонтировался. Пол покрывала серая холстина, заляпанная старой краской. Леса, установленные вдоль стен, говорили о том, что деревянные панели находятся в процессе реставрации. Здесь, по крайней мере, сильный запах лака перекрывал едкий аромат минеральных источников, которые бурлили под землей, как котел.

Регистрационная стойка пересекала вестибюль, но за ней никого не было. Ни регистратора, ни маляров за работой. Тишина была такой, что заставила меня оглянуться через плечо и обследовать взглядом галерею второго этажа. Никого не было видно. Тени висели между карнизами, как паутина. Широкие, покрытые ковром, коридоры уходили от каждой стороны стойки в мрачные глубины отеля. Я подождала в молчании. Никто не появился. Я огляделась, повернувшись на сто восемьдесят градусов. Время что-нибудь разнюхать.

Легко и небрежно я зашагала по коридору направо, не производя никакого шума на толстом ковровом покрытии. В середине коридора стеклянные двери открывались в полукруглую столовую, с деревянным полом, дубовыми круглыми столами и стульями с плетеными спинками. Я подошла к окну в дальнем конце комнаты. Сквозь неровности старого стекла увидела, что теннесисты покинули корт и идут в мою сторону. Слева была деревянная дверь.

Я подошла на цыпочках и заглянула в кухню отеля. Тусклый свет из окон поблескивал на стальном столе. Стальные приборы, хром, старый линолеум. Тяжелая белая посуда стояла на полках. Кухня могла быть экспонатом музея — возвращение стиля модерн, кухня будущего, приблизительно, 1966. Я вернулась в коридор. Бормотание голосов.

Я скользнула в треугольник, образованный дверью в столовую и стеной. Через щель дверной петли я видела, как вошла миссис Дюнн в теннисной одежде, с ракеткой подмышкой. Ее ноги напоминали пару дорических колонн, увенчанных краями трусов, которые неприлично торчали из-под оборки короткой юбки. Варикозная вена обвивалась вокруг одной икры, как виноградная лоза. Ни одна прядь ее светло-блондинистых волос не растрепалась. Я сделала вывод, что ее компаньоном был муж, доктор Дюнн.

Они ушли, их голоса удалились. У доктора я запомнила только кудрявые белые волосы, розовую кожу и тучность.

Как только они исчезли из вида, я выскользнула из своего убежища и вернулась в вестибюль.

Жкенщина в ярко-оранжевом пиджаке теперь стояла за регистрационной стойкой. Она увидела, как я выхожу из коридора, но, видимо, была слишком хорошо вышколена, чтобы спрашивать, что я там делала.

— Я просто немножко осмотрелась, — заявила я. — Может быть, захочу зарезервировать комнату.

— Отель закрыт на ремонт на три месяца. Мы снова откроемся первого апреля.

— У вас есть брошюра?

— Конечно.

Она достала брошюру из-под стойки. Ей было тридцать с небольшим, наверное, у нее был диплом отельного менеджера, и она, без сомнения, размышляла, не теряет ли зря время в месте, пахнущем как грязное помойное ведро.

Я взглянула на брошюру, она была такой же, как я видела в мотеле.

— Доктор Дюнн здесь? Я бы хотела с ним поговорить.

— Он только что пришел с теннисного корта. Вы должны были встретиться с ним в холле.

Я покачала головой.

— Я никого не видела.

— Минутку. Я позвоню.

Она сняла трубку внутреннего телефона и повернулась ко мне спиной, так что я не смогла прочесть по губам, что она бормотала кому-то на том конце. Она положила трубку.

— Миссис Дюнн сейчас придет.

— Прекрасно. Ой, у вас здесь есть поблизости туалет?

Она указала на коридор слева от стойки.

— Вторая дверь.

— Я сейчас вернусь.

Я не была полностью искренней. Скрывшись из вида, я быстро прошла в конец коридора, где он встречался с другим коридором, с административными офисами по обе стороны. Они все были пусты, кроме одного. Красивая вывеска утверждала, что это офис доктора Дюнна.

Я вошла. Казалось, его там не было, но на стуле лежала влажная теннисная одежда и я слышала шум душа за дверью с надписью «Не входить».

В ожидании я поинтересовалась бумагами на его столе, но не нашла ничего интересного.

Шкафы с папками были закрыты. Я надеялась заглянуть в ящики стола, но боялась спугнуть удачу. Некоторые люди не любят, когда роются у них в столе. Я приложила руку к уху.

Душ выключили. Отлично. Сейчас мы с доктором немного побеседуем.

17

Доктор Дюнн появился из ванной полностью одетым, в зеленых слаксах с белым ремнем, спортивной рубашке в розовую и зеленую клетку, белых мокасинах и розовых носках.

Ему не хватало только белой спортивной куртки, чтобы составить комплект, известный как «полный Кливленд», очень популярный между бонвиванами среднего возраста на среднем западе. У него были густые белые волосы, еще влажные, зачесанные назад. Кончики уже завивались вокруг ушей. Лицо доктора было полным, розовым, с очень голубыми глазами под необычно белыми бровями. Он был примерно 1.85 ростом и весил лишних двадцать пять кило — результат хорошей пищи и напитков, которые он носил перед собой, как на шестом месяце беременности. Почему все мужики в этом городе в такой плохой форме?

Он остановился, увидев меня.

— Да, мэм, — ответил он на вопрос, который я еще не задала.

Я наполнила голос теплотой, симулируя любезность.

— Здравствуйте, доктор Дюнн. Я Кинси Миллоун, — сказала я, протягивая руку.

Он слегка пожал мне руку тремя пальцами.

— Персоналом занимаются в комнате в конце коридора, но мы сейчас никого не нанимаем.

Мы не откроемся до первого апреля.

— Я не ищу работу. Мне нужна информация о вашей бывшей пациентке.

Его глаза приняли выражение докторского превосходства.

— И кто бы это мог быть?

— Джин Тимберлейк.

Язык его тела сменился на код, который я не могла прочесть.

— Вы из полиции?

Я покачала головой. — Я частный детектив, меня нанял…

— Тогда я не могу вам помочь.

— Не возражаете, если я сяду?

Он уставился на меня без выражения, привыкший, что его заявления принимают как закон.

Он, наверное, никогда не имел дела с настырными людьми, такими, как я. Он был защищен от публики своей секретаршей, своей лаборанткой, своей медсестрой, своей бухгалтершей, своей женой — целой армией женщин, хранящих Доктора в безопасности и неприкосновенности.

— Наверное, я плохо объяснил, мисс Миллоун. Нам нечего обсуждать.

— Очень жаль, — сказала я спокойно. — Я пытаюсь узнать, кто был ее отцом.

— Кто впустил вас сюда?

— Дежурная только что говорила с вашей женой, — сказала я, что было правдой, но не относилось к делу.

— Юная леди, я собираюсь попросить вас уйти. Я никогда не дам вам информацию о Тимберлейках. Я был персональным врачом этой семьи годами.

— Я понимаю. Я не прошу вас нарушить конфеденциальность…

— Конечно, просите!

— Доктор Дюнн, я хочу найти убийцу. Я знаю, что Джин была незаконнорожденной.

У меня есть копия ее свидетельства о рождении, где говорится, что отец неизвестен. Я не вижу причины защищать этого мужчину, если вы знаете, кто это был. Если не знаете, просто скажите об этом и сэкономьте нам обоим время.

— Черт возьми, это возмутительно, вторгаться сюда таким образом! Вы не имеете права совать нос в прошлое бедной девочки. Извините, — сказал он мрачно, пересекая комнату.

— Элва! — закричал он. — Эл!!

Я слышала, как кто-то целеустремленно стучит в конце коридора. Положила свою визитку на край стола.

— Я в мотеле Оушен стрит, если надумаете помочь.

Я была на полпути к двери, когда появилась миссис Дюнн. Она еще была в теннисной одежде, бледные щеки раскраснелись. Я видела, что она меня узнала после первого визита.

Мое возвращение не приветствовалось с радостью, на которую я надеялась. Она держала свою ракетку, как топорик, деревянным ободком вперед. Я попятилась, не спуская с нее глаз.

Я обычно не боюсь женщин, похожих на лошадь, с большими ногами, но она уже пересекла границу моего психологического пространства. Она подвинулась вперед на шаг и стояла так близко, что я чувствовала запах ее дыхания, небольшое удовольствие.

— Я надеялась получить помощь в работе над делом, но вижу, что ошиблась.

— Звони в полицию, — сказала она ему.

Без всякого предупреждения она подняла ракетку, как самурайский меч. Я откинулась назад, когда ракетка пикировала на меня.

— У, леди! Вы лучше следите за собой, — сказала я.

Она снова замахнулась и снова промазала. Я рефлекторно уклонилась.

— Эй! Прекратите!

Она размахнулась снова, разгоняя воздух в сантиметре от моего лица. Я отскочила назад.

Это было нелепо. Мне хотелось рассмеяться, но ракетка просвистела с такой яростью, что у меня екнуло в животе. Я танцевала назад, а она наступала. Она ударила снова и промахнулась. Ее лицо приобрело выражение жадной сосредоточенности, глаза сверкали, губы приоткрылись. За ее спиной я смутно заметила, что доктор Дюнн начал беспокоиться.

— Элва, хватит, — сказал он.

Не думаю, что она услышала, а если услышала, не обратила внимания. Она держала ракетку двумя руками и резала воздух по диагонали.

Вжик, вжик!

Промазывала на волосок, и только потому, что я реагировала быстро. Она была полностью сосредоточена, и я боялась, что если повернусь, чтобы бежать, она стукнет меня по затылку.

Такой удар, и речь пойдет о крови, ребята. Не фатально, но я предпочла бы избежать.

Вот опять ракетка. Деревянный ободок опустился, как лезвие, слишком быстро в этот раз, чтобы увернуться.

Удар пришелся на левую руку, которую я инстинктивно подняла, чтобы защитить лицо.

Раздался треск. Удар был, как белая горячая вспышка. Не могу сказать, что я почувствовала боль. Скорее, это было похоже на толчок для моей души, высвободивший агрессию.

Я ударила ее ребром ладони по губам, толкнув назад, на мужа. Они оба упали, с общим удивленным вскриком. Воздух вокруг меня ощущался белым, пустым и чистым. Я сгребла ее за рубашку со злобной силой и подняла на ноги. Не задумываясь, я ударила ее, отметив чуть позже чмокающий звук, когда мой кулак соединился с ее лицом.

Кто-то сзади схватил меня за руку. Регистраторша вцепилась в меня, бессвязно крича. Левой рукой я все еще держала Элву за рубашку. Она пыталась вырваться и визжала от страха, широко раскрыв глаза.

Я пришла в себя и опустила руку. Она облегченно вздохнула, уставившись на меня с изумлением. Не знаю, что она видела в моем лице, но знаю, что я видела в ее. У меня кружилась голова от энергии, счастье переполняло, как чистый кислород. Что-то есть в физической стычке, что наполняет энергией и освобождает, вливая в тело древнюю химию — дешевый возбудитель, имеющий иногда смертельный эффект. Удар в лицо — это самое большое оскорбление, и нельзя предсказать, что получишь в ответ. Я видела, как незначительные диспуты в баре заканчивались смертью из-за пощечины.

Ее рот уже распух, зубы окрасились кровью. Возбуждение дошло до пика и угасло. Теперь я чувствовала, как боль пульсирует в моей руке, и я покорилась этой пульсации, тяжело дыша.

Синяк представлял собой ярко-синюю вертикальную линию, красный рубец распространял кровавое облако под кожу. Могу поклясться, что видела вспухающую линию, там, куда пришелся край ракетки, которой меня огрела теннесистка-любительница со злобным характером. Это все было таким идиотизмом. Мне еще повезло, что я не попалась ей после игры в гольф. Она бы измолотила меня в пюре своей клюшкой.

Саднили костяшки на пальцах, где я содрала кожу об ее зубы. Надеюсь, ее вакцинация от бешенства не просрочена.

Элва принялась жалобно плакать, принимая статус жертвы, хотя это она сама на меня набросилась! Что-то во мне шевельнулось, и появилось большое желание стукнуть ее еще раз, но правда была в том, что рука болела, и необходимость позаботиться о себе взяла верх.

Доктор Дюнн увел жену в свой офис. Регистраторша в оранжевом пиджаке устремилась за ними, а я облокотилась о стену, переводя дыхание. Он мог звонить в полицию, но меня это не особенно волновало.

Через минуту доктор вернулся, полный успокаивающих извинений и заботливых советов.

Все, чего мне хотелось — это убраться подальше отсюда, но он настоял на осмотре моей руки, заверяя, что она не сломана. Боже, он думает, что я идиотка? Конечно, не сломана.

Он потащил меня в отельный лазарет, где промыл мне руку. Он определенно волновался, и это заинтересовало меня больше всего.

— Мне очень жаль, что вы с Элвой поссорились.

Он смазал мне руку кусачим дезинфектором, не сводя глаз с моего лица, чтобы увидеть реакцию.

Я ответила, — Вы знаете женщин. У нас бывают маленькие размолвки.

Он, видимо, не понял иронии.

— Она хотела меня защитить. Я уверен, она не хотела вас обидеть. Она так расстроилась, что мне пришлось дать ей успокоительное.

— Надеюсь, вы держите инструменты под замком. Я бы не захотела увидеть леди с гаечным ключом.

— Думаю, нам лучше постараться забыть этот инцидент.

— Вам легко говорить.

Я разминала правую руку, любуясь, как пластырь в виде бабочки прикрыл ссадину, оставленную передними зубами Элвы.

— Я так понимаю, что вы все еще не хотите дать мне информацию о Джин Тимберлейк.

Он подошел к раковине и начал мыть руки, стоя ко мне спиной.

— Я видел ее в тот день, — сказал он ровным тоном. — Полиции я сказал то же самое.

— В тот день, когда ее убили?

— Правильно. Она пришла в мой офис, когда получила результат теста на беременность.

— Почему она не попросила сделать тест вас?

— Не могу сказать. Возможно, она стыдилась положения, в котором оказалась. Она сказала, что умоляла доктора в Ломпоке сделать ей аборт. Он отказался, а я был следующим в ее списке.

Он тщательно вытер руки и повесил полотенце на вешалку.

— И вы отказали?

— Конечно.

— Почему «конечно»?

— Не считая факта, что в то время аборты были запрещены, я бы никогда не сделал этого. Ее мать пережила внебрачную беременность. Не было причины дочери не сделать того же. Это не конец света, хотя ей и казалось наоборот. Она сказала, что это разрушит ей жизнь, но это неправда.

Разговаривая, он отпер шкафчик и достал большую банку с таблетками. Отсыпал пять штук в маленький конверт, который протянул мне.

— Что это?

— Тайленол с кодеином.

Я не думала, что нуждаюсь в обезболивающих, но сунула конвертик в сумку. При моей работе я нередко получаю травмы.

— Вы рассказали матери Джин, что происходит?

— К сожалению, нет. Джин была несовершеннолетней, и я должен был проинформировать ее мать, но я согласился держать все в секрете. Я бы хотел, чтобы я рассказал. Может, все сложилось бы по-другому.

— И вы не знаете, кто был отцом Джин?

— Я бы приложил к руке лед. Если сильно распухнет, приходите ко мне. В офис, если не возражаете. Это бесплатно.

— Она не говорила вам, с кем встречается?

Доктор Дюнн вышел из комнаты, не сказав ни слова.

Я нашла на заднем сидении машины рубашку с длинными рукавами и надела поверх футболки, чтобы скрыть радугу синяков на руке. Посидела некоторое время, откинув голову назад, пытаясь мобилизовать силы для дальнейших действий. Сил не было. Было только четыре часа, а я чувствовала, что день длится вечно. Так много вещей тревожило меня.

Тэп, с его ружьем, заряженном солью. Исчезнувшие 42 тысячи долларов. Кто-то маневрировал, ускользал туда и сюда, как расплывчатая фигура в тумане. Я ловила ее взглядом, но разглядеть лицо было невозможно.

Я выпрямилась и завела машину, направляясь в город, чтобы поговорить с Ройсом.

Нашла больницу на Джонсон, всего в нескольких кварталах от школы, приземистой и неопределенной архитектуры. Никакой премии архитектору.

Ройс лежал в лечебно-хирургическом отделении. Подошвы моих сапог жалобно поскрипывали на отполированных виниловых плитках. Я прошла сестринский пост, следя за номерами палат. Никто не обращал на меня внимания, когда я шла по коридору и отводила глаза, проходя мимо открытых дверей. Больные, травмированные и умирающие практически не имели никакого уединения. Краем глаза я видела, что большинство из них лежат в кроватях, в окружении цветов и открыток с пожеланиями выздоровления, с включенными телевизорами. Пахло зелеными бобами. Мне всегда кажется, что в больницах пахнет консервированными овощами.

Я подошла к комнате Ройса. Остановилась на пороге и отключила все чувства. Вошла.

Ройс спал. Он выглядел, как пленник, края кровати подняты и трубки для внутривенных вливаний, как привязь, соединяли его со столбом. Голубой пластиковый конус для кислорода покрывал его нос. Единственным звуком было его дыхание, слабо выходящее из губ, как прерывистое похрапывание. Зубы его забрали, видимо, чтобы не покусал себя до смерти.

Я стояла возле кровати и смотрела на него.

Он вспотел, и волосы слиплись на лбу длинными прядями. Руки лежали на простыне ладонями вверх, большие и худые, пальцы подергивались время от времени. Снились ли ему, как собаке, его охотничьи дни? Через месяц его не станет, этой массы протоплазмы, движимой бесконечными раздражителями, мечтами, неисполненными желаниями.

Проживет ли он достаточно, чтобы получить то, что он хотел больше всего — своего сына, Бэйли, чью судьбу он вверил моему попечению?

18

В пять тридцать я стучала в дверь Шаны Тимберлейк, уже убежденная, что никого нет дома.

Ее зеленого «плимута» не было на месте. Окна коттеджа были темны и задернутые шторы имели глухой вид необитаемости. Я безуспешно подергала дверь, всегда заинтересованная в инспекции чужой собственности без свидетелей. Уж такая у меня особенность.

Я быстро обошла дом, чтобы проверить заднюю дверь. Шана вынесла еще один мешок мусора, но через кухонное окно я видела новые кучи грязной посуды и незастеленную постель. Дом выглядел, как ночлежка.

Я вернулась в мотель. Больше всего на свете мне хотелось преклонить голову и поспать, но это никак не получалось. У меня было слишком много работы, чтобы сделать, и слишком много неприятных вопросов, чтобы задать.

Я вошла в офис. Как всегда, за стойкой никого не было, но я слышала, как Ори разговаривает по телефону в гостиной. Я проскользнула под стойкой и вежливо постучала по косяку.

Ори подняла глаза, увидела меня и приглашающе махнула рукой.

Она резервировала помещение для семьи из пяти человек, обсуждая спальное место на диване, кроватку для ребенка и раскладушку, с разными вариантами стоимости.

Максин, уборщица, пришла и ушла, с очень малыми доказательствами своей эффективности.

Все, что она сделала, насколько я могла видеть, это протерла несколько поверхностей, оставив следы масла для мебели, на которых собиралась пыль. Покрывало больничной кровати Ори теперь было замусорено газетами, вырезками и старыми журналами, вместе с таинственной коллекцией купонов и рекламных объявлений, которые аккумулируются на краю стола везде. Мусорная корзинка у кровати уже была переполнена. Ори машинально сортировала и выбрасывала, не переставая говорить. Она покончила с бизнесом и убрала телефон в сторону, обмахиваясь большим конвертом.

— Ох, Кинси. Что за день. Я чувствую, что у меня что-то начинается. Только Господь знает, что. У всех, с кем я говорила, грипп. У меня все кругом болит, а голова вот-вот взорвется.

— Очень жаль. Энн дома?

— Она проверяет комнаты. Каждый раз, когда у нас новая горничная, мы должны проверить и перепроверить, чтобы убедиться, что все сделано правильно. Конечно, как только она научится, она уходит, и нужно начинать все сначала. О, что у вас с рукой? Разбили окно?

Я посмотрела на свои костяшки, пытаясь придумать что-нибудь убедительное.

Не думаю, чтобы меня наняли, чтобы нокаутировать жену местного доктора. Нехорошо, и мне самой теперь было стыдно, что потеряла контроль над собой. К счастью, мои болячки представляли только мимолетный интерес, и до того, как я смогла ответить, Ори уже вернулась к своим.

Она почесала руку.

— У меня сыпь, — сказала она, заинтригованная. — Видите маленькие бугорки? Чешется. Это сведет меня с ума. Я никогда не слышала о таком гриппе, но что еще это может быть?

Она протянула руку. Я посмотрела, но ничего не увидела, кроме следов, которые она оставила, когда чесалась. Ори относилась к тем женщинам, которые в любой момент могут произнести длинный монолог о своем кишечнике, должно быть, думая, что это может кого-то очаровать. Как могла Энн выжить в этой атмосфере медицинского нарциссизма, было за пределами моего понимания.

Я посмотрела на часы.

— Ой, я лучше пойду наверх.

— Нет, я вас не отпущу. Вы посидите здесь и поговорите со мной. Когда Ройса нет и мой артрит разыгрался, не знаю, куда делись мои манеры. У нас никогда не было возможности узнать друг друга получше.

Она похлопала по краю кровати, как будто я была счастливым щенком, которому наконец разрешили забраться на мебель.

— Я бы рада, Ори, но знаете, я должна…

— О, нет, не должны. Уже после пяти часов и даже не время ужина. Почему вам надо бежать в этот час?

Мой мозг был пустым и чистым. Я молча уставилась на нее, неспособная придумать правдоподобную причину. У меня был приятель, по имени Лео, у которого развилась фобия по поводу старушек, после того, как одна из них завернула в бумагу какашку и положила в его мешок на Хэллоуин. Ему было двенадцать лет и он говорил, что это не только испортило ему праздник, но и убило все удовольствие от конфет. После этого он никогда не мог доверять старикам. Я всегда стариков любила, но сейчас у меня развивалось похожее отвращение.

В дверях появилась Энн. Она рассеянно посмотрела на меня. — О, привет, Кинси. Как дела?

Ори тут же вмешалась, не желая позволить кому-либо завести разговор. Она снова протянула руку.

— Энн, милая, посмотри сюда. Кинси говорит, что в жизни такого не видела.

Энн поглядела на мать. — Подожди минутку, пожалуйста.

Ори не обратила внимания и продолжала. — Тебе с утра надо будет сходить в банк. Я заплатила Максин наличными и почти ничего не осталось.

— Куда делись пятьдесят долларов, что я дала тебе вчера?

— Я только что сказала. Я заплатила Максин.

— Ты ей заплатила пятьдесят долларов? Сколько она здесь пробыла?

— Не надо разговаривать таким тоном. Она пришла в десять и не уходила до четырех и ни разу не присела, только поесть ланч.

— Могу поспорить, она съела все вокруг.

Ори, кажется, обиделась. — Надеюсь, тебе не жалко немного еды для бедной женщины.

— Мама, она работала шесть часов. Сколько ты ей платишь?

Ори начала теребить покрывало. — Ты знаешь, ее сын болеет и она говорит, что не знает, как сможет продолжать уборку за шесть долларов в час. Я сказала, что можно поднять до семи.

— Ты повысила ей плату?

— Ну, я не смогла сказать ей нет.

— Почему нет? Это смешно. Она медлительная, как улитка, и плохо работает.

— Ну, извини. Что с тобой такое?

— Со мной ничего. У меня и так достаточно проблем. В комнатах наверху бардак, и мне пришлось убирать две снова.

— Нечего нападать на меня. Я тебе говорила не брать эту девицу. Она похожа на иностранку с этой черной косой.

— Почему ты делаешь это? Только я вошла, ты уже на меня набрасываешься. Я просила дать мне хотя бы отдышаться! Но нет…то, что ты хочешь, это самая важная вещь в мире.

Ори послала мне взгляд. Вот как относятся к старой больной женщине.

— Я только пыталась помочь, — сказала Ори дрожащим голосом.

— О, перестань! — крикнула Энн и вышла из комнаты. Через минуту мы услышали, как она на кухне хлопает дверцами шкафчиков. Ори вытерла глаза, уверившись, что я заметила, как она расстроена.

— Мне нужно позвонить, — пробормотала я и выскочила из комнаты, до того, как она начала искать моей поддержки.

Я поднялась наверх, чувствуя себя совсем разбитой. Я никогда в жизни не работала на таких неприятных людей. Заперлась в комнате и легла на кровать, слишком обессиленная, чтобы двигаться и слишком выбитая из колеи, чтобы спать. Напряжение дня накапливалось и в голове у меня начало стучать от недосыпа. С опозданием я поняла, что с утра не ела. Умирала от голода.

— Боже, — произнесла я вслух.

Встала с кровати, разделась и отправилась в душ.

Через пятнадцать минут, в чистой одежде, я выходила из дома. Может быть, хороший ужин поможет мне прийти в норму. Было еще рано, но я никогда не ем в положенные часы, так что и в этом городке не буду отступать от традиции.

Во Флорал Бич был выбор ресторанов. На Палм стрит находилась пиццерия, а на Оушен — «Брейкуотер», «Галеон» и кафе, которе было открыто только на время завтрака.

Перед «Галеоном» стояла очередь. Я решила, что скидки для «ранних пташек» могут привлечь толпу за два квартала. На вывеске было написано «Семейный ресторан», что значило — никакого алкоголя и вопящие дети на высоких стульчиках, стучащие ложками.

Я отправилась в «Брейкуотер», вдохновленная упоминанием о полном баре.

Интерьер был смесью морского и раннеамериканского: кленовые капитанские стулья, салфетки на столах в бело-голубую клетку, свечи в толстых красных банках, вставленных во что-то вроде пластиковой паутины. Над баром располагалась драпировка из рыбачьих сетей вокруг корабельного штурвала. Хозяйка была одета в карикатурный пилигримский костюм, который состоял из длинной юбки и тугого корсажа с большим декольте. Она, видимо, была облачена в раннеамериканский бюстгальтер, потому что ее дерзкие маленькие груди оказались прижатыми друг к другу, как два расплющенных пирожка. Если она слишком сильно наклонялась, одна из грудей была готова вывалиться. Пара парней в баре не сводили с нее глаз, не теряя надежды.

Не считая этих двух, место было практически пустым, и хозяйка казалась обрадованной, что у нее появилась работа. Она усадила меня в секцию для некурящих, которая находилась между кухней и телефоном-автоматом. Меню, которое она мне принесла, было огромных размеров, перевязанное плетеным шнуром с кисточкой, и важнейшее место в нем отводилось стейку и говядине. Все остальное было сильно поджарено. Я колебалась между «крупными креветками, сервированными с соусом по секретному рецепту нашего шефа» и «нежными морскими гребешками в кляре, сервированными с кисло-сладким соусом», когда Дуайт Шейлс материализовался у моего столика. Он выглядел, как будто принял душ и переоделся, приготовившись к большой, жаркой ночи в городе.

— Я подумал, что это вы. Не возражаете, если я сяду?

— Располагайтесь, — сказала я, указав на пустой стул. — Что это за заведение? Может, лучше было поесть в «Галеоне»?

Он отодвинул стул и уселся. — Одни и те же владельцы.

— Но тогда, почему там такая очередь, а здесь — никого?

— Потому что сегодня четверг, и «Галеон» предлагает бесплатные ребрышки-барбекю в качестве закуски. Обслуживание всегда паршивое, так что вы ничего не потеряли.

Я снова просмотрела меню. — Что здесь хорошего?

— Не очень много. Все морепродукты мороженные, а рыбная похлебка — из банки. Стейк — сносный. Я всегда заказываю одно и то же, когда здесь бываю. Филе миньон, среднеподжаренное, с печеным картофелем, салат с сыром и яблочный пирог на десерт.

Если перед этим выпить два мартини, можно подумать, что это четвертая лучшая еда, которую ты когда-либо ел. Лучше только любой гамбургер с сыром.

Я улыбнулась. Он флиртовал, неизвестный доныне аспект его личности.

— Надеюсь, вы ко мне присоединитесь.

— Спасибо. Буду рад. Не люблю есть в одиночестве.

— Я тоже.

Подошла официантка и мы заказали напитки. Признаюсь, я лечила свою усталость посредством мартини, но это было быстро и эффективно, и я наслаждалась каждым моментом. Пока мы говорили, я произвела ему скрытую оценку. Интересно, как меняется облик человека, когда мы узнаем его лучше. Первое впечатление, возможно, самое точное, но бывают случаи, когда лицо претерпевает изменение, которое кажется почти магическим.

Что касается Дуайта Шейлса, то казалось, что более молодая персона обитает в пятидесятипятилетней оболочке. Его скрытая личность становилась более видимой для меня, когда мы говорили.

Я слушала двумя глазами и одним ухом, пытаясь распознать, что происходит на самом деле.

Мы, как будто бы, обсуждали, как проводим свободное время. Он склонялся к пешим походам, я же развлекалась изучением уголовного кодекса Калифорнии и пособий по угону машин. Пока его рот издавал звуки о нападении клещей в недавнем походе, его глаза говорили что-то другое. Я отключила мозг и включила на полную мощность свой приемник, настраиваясь на его волну. Этот мужчина был эмоционально доступен. В этом заключалось подсознательное послание.

Кусок салатного листа свалился с моей вилки, и рот закрылся на пустых зубцах. Я постаралась действовать так, будто предпочитаю есть салат таким способом.

Посередине трапезы я изменила тему разговора, поинтересовавшись, что будет, если мы поговорим о личном.

— Что случилось с вашей женой? Я так поняла, что она умерла.

— Рассеянный склероз. У нее несколько раз была ремиссия, но потом все возвращалось.

Это продолжалось двадцать лет. В конце она ничего не могла делать самостоятельно. Если подумать, ей повезло больше, чем другим. Некоторые очень быстро выходят из строя, а она была в инвалидном кресле только последние шестнадцать месяцев.

— Мне очень жаль. Это звучит ужасно.

Он пожал плечами. — Это так и было. Иногда казалось, что она выздоровела. Долгие периоды без симптомов. Паршиво то, что ей вначале поставили неправильный диагноз. У нее были небольшие проблемы со здоровьем и она обратилась к местному костоправу, с жалобой, как она думала, на подагру. Конечно, когда она попала к нему в руки, он наметил полную программу всякой ерунды, что только отложило нормальное лечение. Подвывих третьей степени. Вот что у нее было, по его словам. Мне надо было подать на эту сволочь в суд, но что бы это дало?

— Она, случайно, не была пациенткой доктора Дюнна?

Он покачал головой. — Я в конце концов заставил ее показаться специалисту в городе, а он отправил ее на обследование. Думаю, это не имело значения для окончательных анализов.

Возможно, в любом случае, все бы кончилось одинаково. Она переносила все гораздо лучше, чем я, это уж точно.

Я ничего не могла придумать, чтобы ему сказать. Он немного поговорил о ней, потом перешел на что-то другое.

— Можно вас спросить о ваших отношениях с Шаной Тимберлейк?

Он, кажется, немного поколебался.

— Конечно, почему нет? Она стала для меня хорошим другом. С тех пор, как умерла моя жена. Я провел с ней много времени. У нас нет интрижки, но мне нравится ее компания.

Я знаю, что языки в городе болтают, но черт с ними. Я слишком старый, чтобы переживать из-за таких вещей.

— Вы ее видели сегодня? Я ее искала.

— Нет, не думаю.

Я подняла глаза и увидела входящую в дверь Энн Фаулер.

— О, Энн пришла.

Дуайт повернулся и с удовольствием помахал ей. Когда она подошла, он встал и позаимствовал стул у соседнего столика.

Энн по-прежнему пребывала в скверном настроении. Она излучала напряжение, рот был крепко сжат. Если Дуайт это заметил, он не подавал вида.

Он придержал ее стул. — Хотите что-нибудь выпить?

— Да, шерри. — Она помахала официантке, до того, как он успел это сделать. Он сел. Я заметила, что Энн избегает встречаться со мной взглядом. Энн пьет? Это казалось странным.

— Вы ели? — спросила я.

— Вы могли бы сказать, что не будете ужинать с нами сегодня.

Я почувствовала, как щеки мои вспыхнули от ее тона.

— Извините. Это даже не пришло мне в голову. Я собиралась поспать, когда вспомнила, что не ела весь день. Я быстренько приняла душ и пришла прямо сюда. Надеюсь, я вас не подвела.

Энн не позаботилась на это ответить. Я видела, что она бессознательно усвоила стратегию своей матери, держаться за свое страдание и доить его. Я не в восторге от такой модели общения.

Появилась официантка и спросила у Энн, чего она хочет. До того, как она ушла, к ней обратился Дуайт. — Привет, Дороти. Шана Тимберлейк приходила сегодня?

— Нет, я не видела. Обычно она приходит обедать, но могла поехать в Сан Луис. По четвергам она ходит по магазинам.

— Ладно, если ее увидишь, пожалуйста, передай, чтобы мне позвонила.

— Хорошо.

Дороти отошла и он повернулся к нам.

— Как поживаешь, Дуайт? — спросила Энн с форсированной приятностью. Было ясно, что она хочет от меня избавиться.

Я слишком устала, чтобы играть в эти игры. Допила кофе, положила на стол двадцатку и извинилась.

— Вы нас покидаете? — спросил Дуайт, быстро взглянув на часы. — Еще даже нет половины десятого.

— Это был долгий день, и я очень устала.

Мы прошли через прощальные маневры, Энн была только чуть более вежлива, чем раньше.

Ей принесли шерри, когда я отошла от стола и направилась к двери. Дуайт казался немного разочарованным моим уходом, но я, наверное, морочила себе голову. Мартини пробудили во мне скрытого романтика. И еще — головную боль, если кому интересно.

19

Ночь была ясной. Луна была бледно-золотистой, с серыми заплатками на ее лике, как пятнами на персике. Дверь в биллиардную Перла стояла открытой, но никто не играл в биллиард, и в баре была только горстка людей. Музыкальный автомат играл музыку кантри.

Танцевала одна пара, женщина с каменным лицом выглядывала из-за плеча партнера. Он танцевал тустеп, виляя бедрами, водя ее по кругу, пока она обозревала зал. Я вспомнила, что видела их на предварительном слушании. Сын и невестка Перла. Я вошла.

Я уселась на табурет у бара и развернулась, чтобы наблюдать за ними. Он был погружен в себя. Она скучала. Они напомнили мне супругов средних лет, интерес которых друг к другу был давным-давно просрочен. На нем была узкая белая футболка, обтягивающая выпирающий жир на боках. Джинсы были с заниженной талией, слишком короткие для каблуков ковбойских сапог. Его волосы были светлыми и вьющимися, влажными от мусса для укладки, который, наверное, пах едко, как мускус. Его лицо было гладким и полным, с курносым носом, надутым ртом и выражением, показывающем, что он в восторге от самого себя. Этот парень проводит много времени перед зеркалом в ванной, причесываясь и размышляя, в каком уголке рта держать сигарету. Подошла Дэйзи и проследила мой взгляд.

— Это сын и невестка Перла?

— Да. Рик и Шери.

— Счастливая парочка. Чем он занимается?

— Сварщик, в компании, которая делает цистерны. Он старый друг Тэпа. Она работает в телефонной компании, то-есть работала. Уволилась пару недель назад, и с тех пор они грызутся. Хотите пива?

— Конечно, почему нет?

Перл был в дальнем конце зала, разговаривал с двумя парнями. Он кивнул, увидев меня, я помахала в ответ. Дэйзи принесла мне пива в замороженной кружке.

Танцевальный номер закончился. Шери покинула площадку, с Риком за спиной. Я положила пару баксов на стойку и направилась к их столику. Вблизи было видно, что у Шери тонкие черты лица, голубые глаза окружены темными ресницами. Она могла бы быть хорошенькой, но была слишком худой, что говорило о неправильном питании, костлявые плечи, безжизненные волосы, зачесанные назад и заколотые пластмассовыми заколками. Ее ногти были обкусаны до мякоти. Морщинки на свитере свидетельствовали о том, что она выудила его из кучи на полу спальни. И Рик и Шери курили.

Я представилась. — Я бы хотела поговорить с вами, если не возражаете.

Рик развалился на стуле, закинув руку на спинку, изучая меня. Его ноги были вытянуты, нагло перегораживая мне путь. Эта поза, возможно, предназначалась для того, чтобы выглядеть как мачо, но я подозревала, что ремень прижимал его желудок прямо к селезенке, и он позволил себе небольшое облегчение.

— Я слышал о вас. Вы частный детектив, которого нанял старик Фаулер. -

Конечно, он знает все. Никто его не обдурит.

— Можно я сяду?

Рик указал мне на стул, который выпихнул ногой — его понятие об этикете. Я села. Шери не проявляла восторга по поводу моей компании, но, по крайней мере, благодаря мне, ей не надо было оставаться наедине с ним.

— Ну, в чем дело? Что вы хотите от меня?

— Информацию об убийстве. Я слышала, что вы видели Бэйли и Джин вместе в ночь убийства.

— Ну и что?

— Можете рассказать, что случилось? Я пытаюсь понять, что происходило.

Я заметила, что внимание Перла из дальнего конца зала сосредоточилось на нашем столике.

Он закончил разговор и направился к нам. Он был тучным мужчиной и даже усилие по пересечению зала заставило его тяжело дышать.

— Я вижу, вы познакомились с моим мальчиком и его женой.

Я приподнялась и пожала его руку.

— Как дела, Перл? Вы к нам присоединитесь?

— Могу. Он выдвинул стул и сел, просигналив Дэйзи принести ему пива. — Вы, ребята, что-нибудь хотите?

Шери покачала головой. Рик заказал еще пива.

— А как вы? — спросил меня Перл.

— Нет, спасибо.

Перл показал Дэйзи два пальца и она начала наполнять кружки. Перл повернулся ко мне.

— Они уже поймали Бэйли?

— Нет, насколько я знаю.

— Слышал, у Ройса был сердечный приступ.

— Приступ был. Не уверена, что это было. Он в больнице и я нормально с ним не поговорила.

— Парень долго не протянет.

— Вот почему я хочу побыстрей закончить. Я только что спросила Рика о вечере, когда он видел Джин Тимберлейк.

— Извините, что прервал. Продолжайте.

— Да нечего особенно рассказывать, — сказал Рик. Он явно чувствовал себя неуютно.

— Я проезжал мимо и увидел, как эти двое выходят из машины Бэйли. По-моему, они были пьяные.

— Они шатались?

— Ну, не то, чтобы, но держались друг за друга.

— И это было в полночь?

Рик посмотрел на отца, который отвернулся к подошедшей Дэйзи.

— Могло быть чуть позже, но около того.

Дэйзи поставила кружки на стол и ушла обратно в бар.

— Вы видели проезжающие машины? Кого-нибудь еще на улице?

— Не-а.

— Бэйли говорит, что было десять. Меня удивляет такое отличие.

Перл вмешался. — Коронер определил время убийтва около полуночи. Конечно, Бэйли хочет всех убедить, что в это время он был дома в постели.

Я посмотрела на Рика. Он сам должен был быть дома в постели.

— Сколько вам было, семнадцать, в то время?

— Кому, мне? Мне было пятнадцать.

— Вы ходили на свидание?

— Я был у бабушки и ехал домой. У нее был инсульт и папа хотел, чтобы я побыл с ней до прихода ночной сиделки.

Рик закурил новую сигарету.

Лицо Шери ничего не выражало, только рот иногда кривился — что бы это значило?

Она проверила свои ногти и решила заняться маникюром с помощью зубов.

— И это было когда?

— Десять минут первого. Что-то около того.

Перл снова заговорил. — Дневная сиделка заболела, так что я попросил Рика посидеть, пока придет другая.

— Я так понимаю, что ваша бабушка жила где-то поблизости.

— Зачем все эти вопросы? — спросил Рик.

— Потому что вы единственный свидетель, который его видел.

— Конечно, он там был. Он сам это признает. Я видел, как они вдвоем выходили из машины.

— Это не мог быть кто-то другой?

— Я знаю Бэйли. Я его всю жизнь знал. Он был не дальше, чем отсюда дотуда. Они подъехали к пляжу и он припарковался, они вышли и начали спускаться по лестнице.

Рик снова посмотрел на отца. Он врал без зазрения совести.

— Извините, — сказала Шери. — Никто не возражает, если я уйду? У меня болит голова.

— Иди домой, детка, — сказал Перл. Мы еще немножко здесь побудем.

— Приятно было познакомиться, — сказала она мне быстро и поднялась. Она ничего не сказала Рику. Перл ласково смотрел ей вслед.

Я снова встретилась с Риком глазами. — Вы не видели, чтобы кто-нибудь заходил или выходил из мотеля?

Я знала, что становлюсь слишком настырной, но понимала, что это может быть мой единственный шанс задать ему вопросы. Присутствие его отца, возможно, мешало, но что я могла поделать?

— Нет.

— Ничего необычного?

— Я уже говорил. Все было обычным. Нормальным.

Перл заговорил. — Вам уже не о чем спрашивать, так?

— Да, наверное. Но я надеюсь что-нибудь раскопать.

— Это будет большой удачей после всех прошедших лет.

— Иногда мне везет.

Перл наклонился, колыхнув своими двойными подбородками.

— Я скажу вам кое-что. Вы никогда ничего с этим не добьетесь. Бэйли признался, и так оно и будет. Ройс не хочет верить, что он виновен, и я могу его понять. Он почти мертв и не хочет идти в могилу с таким облаком над головой. Мне жалко старого дурня, но это не меняет фактов.

— Откуда мы знаем, какие там были факты? Она погибла семнадцать лет назад. Бэйли исчез годом позже.

— Вот именно. Это старые новости. Дохлая лошадь. Бэйли признал свою вину. Мог бы быть уже на свободе, вместо того, чтобы начинать все сначала. Посмотрите на него. Он опять сбежал. Кто знает, где он и что делает. Любой из нас может быть в опасности. Мы не знаем, что у него делается в голове.

— Перл, я не хочу с вами спорить, но я это дело не брошу.

— Тогда вы еще глупее, чем он.

Кто его спрашивает?

— Я ценю ваши выводы. Я их запомню. — Я посмотрела на часы. — Мне пора.

Ни Рик ни Перл не казались расстроенными моим уходом. Я чувствовала на себе их взгляды, от таких взглядов хочется ускорить шаг.

Я прошла два квартала до мотеля. Было немного позже десяти, и две черно-белые машины стояли рядышком на другой стороне улицы. На них облокотились два молодых копа, со стаканчиками кофе в руках. Их радио работало, сообщая, что происходит в городе.

Я думала о Рике. Я знала, что он лжет, но не представляла, почему. Если только он сам не убил Джин. Может, он предложил ей секс, а она посмеялась над ним? А может, ему тогда нравилось выглядеть значительным, последний человек, который видел Джин Тимберлейк живой. Это должно было придать ему вес в обществе, размером с Флорал Бич.

Я вытащила ключи и поднялась по наружной лестнице. На втором этаже было темно, но я почувствовала запах сигаретного дыма. Я остановилась. Кто-то стоял в тени продуктового автомата, напротив моей комнаты. Я нащупала в сумке фонарик и включила его.

Шери.

— Что вы здесь делаете?

Она вышла из темноты, в рассеянном свете фонарика ее лицо казалось белым.

— Меня тошнит от Рикова вранья.

Я подошла к двери и отперла ее, оглянувшись на нее.

— Хотите зайти и поговорить?

— Лучше не надо. Если он вернется домой, а меня не будет, он захочет узнать, где я была.

— Он лгал, да?

— Это не была полночь, когда он их видел. Это было около десяти. Он ехал на встречу со мной. Он знал, что если его папаша узнает, что он оставил бабушку одну, он его прибьет.

— И что случилось, он ушел и вернулся?

— Да, он вернулся ко времени, когда пришла ночная сиделка. Позже, когда оказалось, что Джин Тимберлейк убили, он рассказал, что видел ее с Бэйли. Он просто сболтнул, а потом понял, какие у него могут быть неприятности. Так что ему пришлось изменить время, чтобы уберечь свою задницу.

— И Перл до сих пор не знает?

— Я не уверена в этом. Он всегда защищает Рика, так что он может догадываться. Это не казалось важным, раз уж Бэйли признался. Он сказал, что убил ее, так что никому не было дела, который был час.

— Рик говорил вам, что случилось на самом деле?

— Ну, он видел, как они вышли из машины и стали спускаться к пляжу. Он мне тогда об этом сказал, но Бэйли действительно мог вернуться домой и вырубиться, как он говорил.

— Почему вы мне рассказываете?

— У меня больше нет терпения. Я все равно от него уйду, при первой возможности.

— Вы больше никому не говорили?

— Пока Бэйли не было все эти годы, кому это было интересно? Рик заставил меня поклясться, что я буду молчать, и я это делала, но меня достало это вранье. Я хочу, чтобы моя совесть была чиста, а потом уберусь отсюда подальше.

— Куда же вы отправитесь, если уедите из Флорал Бич?

Она пожала плечами. — Лос-Анджелес. Сан-Франциско. У меня есть сто баксов на автобус, и я посмотрю, докуда их хватит.

— Есть ли возможность, что Рик встречался с ней?

— Я не думаю, что он ее убил, если вы это имеете в виду. Я бы с ним не осталась, если б думала, что он это сделал. В любом случае, копы знали, что он врал о времени, и им было наплевать.

— Копы знали?

— Конечно. Они, наверно, и сами ее видели. В десять часов они всегда приходят на пляж. У них в это время перерыв на кофе.

— Боже, люди в этом городе точно были рады сделать из Бэйли козла отпущения.

Шери беспокойно поежилась. — Мне нужно домой.

— Если вы что-нибудь еще вспомните, дадите мне знать?

— Да, если я еще буду здесь, но не рассчитывайте на это.

— Я вам очень благодарна. Всего хорошего.

Но ее уже не было.

20

Было уже одиннадцать, когда я наконец улеглась в кровать. Все мое тело болело от усталости. Я лежала, ощущая биение своего сердца, которое пульсировало в моей травмированной руке. Так не получится. Я встала и выпила тайленол с кодеином. Мне даже не хотелось думать о событиях дня. Меня не волновало, что случилось семнадцать лет назад, или что случится семнадцать лет спустя. Мне нужен был исцеляющий сон в больших дозах, и наконец я предалась полному забвению, не обеспокоенному снами.

Было два часа ночи, когда звонок телефона вызвал меня из небытия. Я автоматически взяла трубку, приложила к уху и сказала — Что?

Голос был затрудненный и медленный, низкий и механически неразборчивый.

— Сука, я тебя разорву на кусочки. Я заставлю тебя пожалеть, что ты приехала во Флорал Бич…

Я швырнула трубку и отдернула руку. Села прямо, сердце колотилось. Я спала так глубоко, что не понимала, где нахожусь и что происходит. Огляделась, с опозданием отмечая звук океана невдалеке, разглядела рыжеватое отражение уличных фонарей и поняла, что нахожусь в комнате мотеля. О, да, Флорал Бич. Я уже жалела, что приехала. Откинула одеяло, встала, проследовала через комнату в трусах и майке и выглянула наружу через занавеску. Луна зашла, ночь была темной, прибой рассыпал свои оловянные бусины на песок. Улица внизу была пустынна. Уютный овал желтого света слева от меня говорил о том, что кто-то еще не спит — может быть, читает или смотрит телевизор. Пока я смотрела, свет выключили, оставив балкон в темноте. Телефон зазвонл снова, заставив меня подскочить.

Я подошла к прикроватному столику и осторожно сняла трубку. Снова услышала приглушенную, растянутую речь. Это должен быть тот же голос, который слышала Дэйзи в биллиардной, когда кто-то звонил Тэпу. Я прижала ладонь к свободному уху, пытаясь уловить какой-нибудь фон на том конце линии. Угрозы были стандартными, дешевый прием.

Я молчала, давая голосу болтать дальше. Что за человек может делать такие звонки? Настоящая злоба заключалась в прерывании сна, дьявольская форма издевательства.

Повторный звонок был тактической ошибкой. В первый раз я была слишком сонной, чтобы что-то понять, но теперь я вполне проснулась. Я сидела в темноте, отключившись от смысла, так что могла сосредоточиться на звуках. Много неопределенного шума. Я услышала щелчок, но линия еще была жива. Я сказала — Слушай, засранец. Я знаю, что ты задумал. Я узнаю, кто ты такой, и это не займет много времени, так что развлекайся. -

Телефон отключился. Я оставила трубку лежать.

Я не включала свет, когда быстро оделась и наскоро почистила зубы. Я поняла, в чем дело.

В своей сумке я ношу маленький магнитофон с меняющимися скоростями. Если сделать запись со скоростью 2.4 сантиметра в секунду и проиграть ее со скоростью 1.2, то получится такой же эффект: такой же низкий, искаженный, рычащий тон, который кажется исходящим от говорящей гориллы с задержкой речи. К сожалению, никак нельзя было догадаться, как звучит этот голос при нормальной скорости. Это мог быть мужчина или женщина, молодой или старый, но это должен быть голос, который я могла узнать. Иначе, для чего маскировка?

Я отрыла портфель и достала свой маленький 32, люблю его гладкий холодный вес у себя в ладони. Я стреляла из него только в тире, но стреляю, черт возьми, неплохо.

Положила ключ от комнаты в карман джинсов и вышла в коридор. В коридоре было темно, но чувствовалось, что он пуст. Я и не думала, что там кто-то может быть. Люди, которые собираются тебя убить, обычно не предупреждают об этом. Убийцы известны как плохие ребята, которые отказываются играть по общим правилам. Это была тактика запугивания, предназначенная, чтобы вызвать паранойю. Я не воспринимаю разговоры об убийстве с расчлененкой слишком серьезно. Где взять напрокат бензопилу в этот ночной час? Я закрыла дверь и спустилась по лестнице.

В офисе горел свет, но дверь, ведущая в квартиру Фаулеров, была закрыта. Берт спал. Он сидел за стойкой на деревянном стуле, голова склонилась на сторону. Его пиджак аккуратно висел на стене на проволочной вешалке. На нем был кардиган с манжетами из бумажных полотенец на резинках, чтобы защитить рукава. От чего, я не была уверена. Кажется, у него не было другой работы, кроме приема припозднившихся постояльцев.

— Берт, — окликнула я. Нет ответа. — Берт?

Он приподнялся, протирая лицо рукой. Мельком взглянул на меня и заморгал, просыпаясь.

— Я так поняла, что звонки, которые я только что получила, не прошли через коммутатор.

Я смотрела, как соединяются цепочки в его мозгу.

— Простите?

— Мне только что дважды позвонили. Мне нужно знать, откуда.

— Коммутатор закрыт. Мы не пропускаем звонки после десяти часов.

Его голос охрип со сна и ему пришлось откашляться, чтобы прочистить горло.

— Это для меня новость. Бэйли звонил мне в прошлую ночь в два часа. Как же он это сделал?

— Я соединил его. Он настаивал, иначе я бы этого не сделал. Я надеюсь, вы понимаете, почему я сообщил шерифу. Он сбежал из..

— Я знаю, Берт. Можем мы поговорить о звонках, которые только что поступили?

— Не могу вам помочь. Я ничего об этом не знаю.

— Может кто-то позвонить ко мне в комнату, минуя коммутатор?

Он поскреб подбородок. — Насколько я знаю, нет. Можно звонить отсюда, но нельзя звонить сюда. Спросите меня, это все — одна головная боль. В других мотелях даже нет телефонов в номерах. Система стоит больше, чем она заслуживает. Мы установили ее несколько лет назад и половину времени она не работает. Зачем это нужно?

— Можно мне взглянуть на распределитель?

— Смотрите, но я могу вам сказать, что звонков не было. Я на дежурстве с девяти часов и не было ни одного.

Я нырнула под стойку. Телефонная консоль была в полметра шириной, с нумерованными кнопками для каждой комнаты. Огонек горел только у моей, 24, потому что я не положила трубку.

— Вы можете определить, когда телефоном пользуются, с помощью огонька?

— Да, верно.

— Как насчет звонков из комнаты в комнату? Могут постояльцы миновать коммутатор и звонить напрямую?

— Только если они знают номер комнаты.

Я вспомнила, сколько раз за последние два дня вручала свои визитки, с аккуратно написанным на обороте номером телефона мотеля и номером моей комнаты тоже, в некоторых случаях…, но в каких?

— Если телефоном пользуются, вы не можете определить, звонят ли это за пределы мотеля, из комнаты в комнату, или просто трубка снята, так?

— Верно. Я могу поднять этот рычажок и слушать, но, конечно, это против правил.

Я изучала консоль. — Сколько комнат занято?

— Я не имею права говорить.

— Что, речь идет о национальной безопасности?

Берт уставился на меня на какое-то время, а потом махнул в сторону регистрационного журнала. Пока я его листала, он внимательно наблюдал. Было занято пятнадцать комнат из сорока, но имена ни о чем не говорили. Не знаю, чего я ожидала.

— Надеюсь, вы не собираетесь снова поменять комнату? Мы должны будем взять за это плату.

— Ой, правда? С чего бы это?

— Правило мотеля, — заявил он, подтягивая штены.

Зачем я его подстрекаю? Похоже, он готов открыть дискуссию о стратегии менеджмента.

Я порощалась и ушла наверх.

Заснуть было невозможно. Телефон начал издавать жалобные звуки, как будто он заболел, так что я положила трубку и выключила его из розетки. Я улеглась в одежде, как в прошлую ночь, натянув на себя покрывало для тепла. Лежала без сна, уставившись в потолок и слушая приглушенные звуки из-за стены: кашель, звук спускаемой воды в туалете. Трубы гудели и стонали, как целый клан привидений. Наконец солнечный свет сменил свет фонарей, и я поняла, что дрейфую между сном и явью. В семь я сдалась, потащилась в душ и использовала свою порцию горячей воды.

Я решила попробовать позавтракать в Оушен Стрит Кафе, опустошая чашки черного кофе, с местной газетой, развернутой перед собой, так что я могла подслушивать посетителей.

Лица начинали казаться знакомыми. Хозяйка прачечной сидела у стойки, рядом с Эйсом, над которым опять подшучивали насчет его бывшей жены, Бетти, что сидела с другой стороны от него. Я узнала еще двух мужчин из биллиардной.

Я сидела за столиком у окна, с видом на пляж. Бегуны трусили вдоль полосы песка. Я слишком устала, чтобы бегать самой, хотя это могло меня и взбодрить. Позади меня посетители беседовали, что они, возможно, делали каждый день годами.

— Как вы думаете, где он?

— Бог его знает. Я надеюсь, что он покинул штат. Он опасен.

— Им лучше поймать его побыстрей, вот что я скажу. Я подстрелю его задницу, если увижу где-нибудь здесь.

— Спорим, он поймал тебя, когда ты заглядывал под кровать ночью.

— Я заглядываю каждую ночь. Это мое единственное развлечение. Все надеюсь, что кто-то оттуда посмотрит на меня. -

Смех был резким и нервным.

— Я приду и помогу тебе.

— Большая от тебя помощь.

— Конечно. У меня есть пистолет, — сказал Эйс.

— Бетти говорит другое.

— Да, хоть он всегда и под газом, это не значит, что его пистолет работает.

— Когда появится Бэйли Фаулер, вы запоете по — другому, — сказал Эйс.

— Нет, если он попадется мне первому, — ответил другой мужчина.

На первой странице местной газеты заново пересказывалось дело, но тон освещения накалялся. Фотографии Бэйли. Фотографии Джин. Старое фото места преступления, на заднем плане стоят жители города. Лица в толпе были мутными и неразличимыми, на семнадцать лет моложе, чем сейчас. Тело Джин, едва видимое, было накрыто одеялом.

Истоптанный песок. Бетонные ступеньки, ведущие вверх, справа. Там была цитата Китаны, который звучал напыщенно уже тогда. Наверное, выслуживался перед шерифом с тех пор, как начал работать. Похоже на него.

Я проглотила завтрак и пошла назад, в мотель. Когда я поднялась по наружной лестнице, то увидела одну из горничных, стучавшую в дверь комнаты № 20. Ее тележка стояла поблизости, нагруженная свежим постельным бельем, пылесос возвышался сзади.

— Уборка, — сказала она. Ответа не было.

Она была маленькая, полная, при улыбке был виден золотой зуб. Ее ключ не повернулся в замке, так что она направилась к комнате, которую занимала я, пока Берт столь любезно не согласился ее поменять. Я зашла в комнату № 24 и закрыла дверь.

На кровати была куча простыней, которые выглядели заманчиво. Я гудела от кофе, но под серебристым мерцанием кофеина мое тело было свинцовым от усталости.

Горничная постучала в мою дверь. Отбросив все надежды поспать, я впустила ее. Она направилась в ванную с пластмассовым ведром в руке. Нет ничего бесполезнее болтаться без дела там, где кто-то убирает. Я спустилась в офис.

Ори находилась за стойкой, опираясь дрожащей рукой на свой ходунок, и проверяла счета, оставленные Бертом в ящике для исходящей почты. На ней был плащ поверх ее ночной больничной рубашки.

Энн позвала из соседней комнаты. — Мама! Где ты? Господи…

— Я здесь!

Энн появилась в дверях. — Что ты делаешь? Я говорила, что хочу тебе сделать тест, до того, как поеду к папе.

Она заметила меня и улыбнулась, ее мрачное настроение исчезло. — Доброе утро.

— Доброе утро, Энн.

Ори, тяжело опираясь на руку Энн, двинулась в сторону гостиной.

— Вам помочь? — спросила я.

— Да, пожалуйста.

Я проскользнула под стойкой и поддержала Ори с другой стороны. Вместе мы довели ее до кровати.

— Тебе не нужно в туалет, пока ты не легла?

— Наверное, нужно.

Мы совершили медленную прогулку до ванной. Энн усадила ее и вышла в холл, закрыв дверь. Я посмотрела на нее.

— Можно задать вам пару вопросов о Джин, пока мы здесь?

— Хорошо.

— Я вчера заглянула в ее школьные документы и заметила, что вы были одним из консультантов, которые работали с ней. Вы можете сказать, о чем были эти сессии?

— В основном, о ее посещаемости. Мы вчетвером проводили академические консультации — требования к подготовке в колледж, добавление или сокращение предметов. Если у ребенка был конфликт с учителем или он плохо учился, мы вмешивались, иногда проверяли, организовывали беседы и обсуждения, но этому был предел.

У Джин явно были проблемы с учебой, и мы считали, что это, возможно, связано с ее домашней жизнью, но я не думаю, что кто-то из нас имел квалификацию психотерапевта.

Возможно, мы рекомендовали ей посетить психолога, но я знаю, что не пыталась его заменить.

— Как насчет ее взаимоотношений с вашей семьей? Она здесь проводила достаточно времени, правда?

— Ну да. Когда они с Бэйли встречались.

— У меня создалось впечатление, что она нравилась обоим вашим родителям.

— Точно. Что только ставило нас в неудобную ситуацию, когда я должна была с ней профессионально работать в школе. В некотором смысле, связь была слишком тесной, чтобы сохранять объективность.

— Она когда-нибудь доверялась вам, как подруге?

Энн нахмурилась.

— Я этого не поощряла. Иногда она жаловалась на Бэйли, если они ссорились, но, после всего, он мой брат. Я не собиралась так просто принимать ее сторону. Не знаю. Может, мне надо было предпринять больше усилий с ней. Я себя часто об этом спрашиваю.

— Как насчет других преподавателей и работников? Она могла довериться кому-нибудь еще?

Энн покачала головой.

— Нет, насколько мне известно.

Мы услышали спускаемую в туалете воду. Энн зашла в ванную, я ждала в холле. Когда появилась Ори, мы отвели ее в гостиную. Она сняла плащ и мы стали укладывать ее в постель. В ней, должно быть, было сто пятьдесят килограммов жира, кожа белая, как бумага.

От нее исходил затхлый запах, и мне приходилось делать усилие, чтобы не показывать своего отвращения.

Энн начала доставать спирт, вату и ланцет. Если я снова увижу эту процедуру, потеряю сознание.

— Можно я воспользуюсь телефоном?

Ори ответила — Мне нужно держать эту линию свободной, для бизнеса.

— Попробуйте телефон на кухне, сказала Энн. — Сначала наберите девятку.

Я вышла из комнаты.

21

На кухне я набрала номер Шаны Тимберлейк, но ответа не получила. Может быть, заеду к ней через некоторое время. При встрече я собиралась прижать ее, чтобы получить информацию. У нее был большой кусок головоломки, и я не могла позволить ей сорваться с крючка. На кухонном столе лежала телефонная книга. Я нашла номер офиса доктора Дюнна.

Трубку сняла медсестра. — Семейный доктор.

— О, здравствуйте. Доктор Дюнн уже пришел?

Я знала, что его не будет до понедельника. Мне нужна была она.

— Нет. Извините. Сегодня его день в клинике в Лос-Анджелесе. Я могу вам помочь?

— Я надеюсь. Я была его пациенткой несколько лет назад, и мне нужны записи о болезни, которую он мне лечил. Не могли бы вы сказать, как мне их получить?

В кухню вошла Энн и направилась к холодильнику, откуда достала стеклянный пузырек с инсулином и начала крутить его в ладонях, чтобы согреть.

— Когда это было?

— Гм, воообще-то, в 1966.

— Извините, но мы не храним записи так долго. Мы считаем файл неактивным, если вы не посещали доктора пять лет. А через семь лет мы все уничтожаем.

Энн вышла. Если я растяну разговор, то пропущу сцену укола.

— И если пациент умер — тоже?

— Умер? Я думала, вы говорите о себе. Назовите ваше имя, пожалуйста.

Я повесила трубку. Так много хлопот из-за старой медицинской карточки Джин Тимберлейк. Грустно. Ненавижу тупики. Я вернулась в гостиную.

Я задержалась недостаточно долго.

Энн смотрела на шприц, держа его иглой вверх и постукивая по нему, чтобы убедиться что в бледно-молочной жидкости нет пузырьков. Я прошла к двери, стараясь делать это непринужденно. Она подняла голову.

— Я забыла спросить, вы виделись с папой вчера?

— Я заезжала днем, но он спал. Он еще раз спрашивал обо мне?

Я старалась смотреть куда угодно, только не на нее.

— Они звонили сегодня утром. Он устраивает скандалы. Насколько я его знаю, он хочет домой.

Она протерла спиртом голую плоть на бедре матери. Я нащупала в сумке носовой платок, когда она погрузила иглу в положенное место. Ори заметно подпрыгнула. Мои руки стали холодными и влажными, а голова — легкой.

— Он, наверное, всех уже достал.

Она продолжала болтать, но звук начал отдаляться. Краем глаза я видела, как Энн сломала иглу одноразового шприца и выбросила его в мусорную корзину. Она начала собирать кусочки ваты и бумагу от ланцета. Я села на диван.

Она замолчала, на лице появилось беспокойство.

— Вы в порядке?

— Все нормально. Мне просто захотелось присесть, — пробормотала я.

Я уверена, что смерть подкрадывается точно также, но что мне было сказать? Я — крутой частный детектив, который падает в обморок, находясь в одной комнате с иголкой?

Я мило ей улыбнулась, чтобы показать, что все в порядке. Темнота заполнила мое периферическое зрение.

Энн продолжала заниматься своими делами, направляясь в кухню, чтобы поставить на место инсулин. Когда она вышла, я опустила голову между колен. Говорят, что невозможно потерять сознание, когда делаешь это, но мне такое удавалось неоднократно. Я виновато посмотрела на Ори. Она беспокойно двигала ногами, как всегда, не желая признавать, что кто-то может чувствовать себя хуже, чем она.

Я старалась дышать не слишком часто. Пугающая темнота отступила. Я выпрямилась и стала обмахиваться, как будто это было что-то, что я делала каждый день.

— Мне нехорошо, — сказала Ори. Она нервно чесала руку. Ну и парочку мы собой представляли. Видимо, ее мифическая сыпь появилась снова и мне надо будет производить медицинские процедуры. Я послала ей бледную улыбку, которая сменилась недоумением.

Ори дышала со свистом, мяукающий звук выходил из ее горла, когда она скребла свою руку.

Она с отчаянием смотрела на меня через толстые стекла очков, которые увеличивали страх в ее глазах.

— О Боже, — проскрежетала она. — Это не может…

Ее лицо посерело и отекло, на шее появились розовые пятна.

— Что с вами, Ори? Принести вам что-нибудь?

Ее страдание возрастало столь стремительно, что я не вынесла, кинулась к кровати и закричала в сторону кухни — Энн, вы можете подойти? Что-то не так.

— Иду, — ответила она. По ее тону я поняла, что мне не удалось передать ощущение срочности.

— Энн! Ради Бога, идите сюда!

Вдруг я вспомнила, где видела такое раньше. Когда мне было восемь лет, и я пошла на день рождения к соседскому мальчику Донни Диксону. Его ужалила оса, и он умер до того, как его мама добежала до заднего двора.

Ори хватала себя руками за горло, глаза выпучились, пот катился градом. Было ясно, что она задыхается. Я пыталась помочь, но ничего не могла сделать. Она ухватилась за меня, как утопающая, с такой силой вцепившись в мою руку, что я думала, что она оторвет кусок.

— Что теперь? — спросила Энн. Она появилась в дверях, с выражением, которое было смесью снисхождения и раздражения по поводу очередной попытки матери привлечь к себе внимание. Она остановилась, моргая, пытаясь понять, что происходит.

— Что случилось? Мама, что с тобой? О, господи!

Прошло не больше двух минут с начала приступа. У Ори начались конвульсии, и я видела поток мочи, растекавшийся на простынях под ней. Звуков, которые она издавала, я никогда не слышала от человеческого существа.

Энн в панике издала певучий звук, поднявшийся из глубины ее горла. Она схватила телефонную трубку и в спешке не могла набрать номер. Когда ей удалось набрать 911, тело Ори изогнулось, как от электрошока.

Было ясно, что диспетчер реагирует на звонок. Я слышала тонкий женский голос, жужжавший через комнату, как муха. Энн пыталась отвечать, но слова перешли в крик, когда она увидела лицо матери. Я отчаянно пыталась сделать Ори искусственное дыхание, хотя знала, что это безнадежно.

Ори не двигалась, глаза были широкие и пустые. Она уже была за пределами медицинской помощи. Я автоматически посмотрела на часы, чтобы отметить время смерти. Было 9.06.

Я взяла телефон из рук Энн и попросила прислать полицию.

Около 20 процентов людей умирают при обстоятельствах, которые гарантируют официальное расследование причины смерти. Груз определения причины и рода смерти обычно падает на первого полицейского, появившегося на сцене. В этом случае Китана, наверное, был наготове, потому что через тридцать минут квартира Фаулеров была заполнена персоналом из отдела шерифа: детектив Китана и его партнер, чьего имени я до сих пор не знала, коронер, фотограф, два специалиста по уликам, специалист по отпечаткам пальцев, три полицейских, охраняющих территорию, и команда скорой помощи, терпеливо ожидающая, когда можно будет забрать тело.

Все, что имело отношение к Бэйли Фаулеру, должно было пройти официальную проверку.

Нас с Энн разделили сразу после прибытия первой полицейской машины. Ясно, никто не хотел, чтобы мы совещались. Они не давали никаких шансов. Все, что они знали — мы сговорились убить Ори Фаулер. Конечно, если мы были достаточно дерзкими, чтобы убить ее, мы должны были быть достаточно умными, чтобы сочинить нашу историю до того, как позвонить в полицию. Может, они просто хотели убедиться, что мы не испортим друг другу впечатление от событий.

Энн, бледная и дрожащая, сидела в гостиной. Она поплакала немного и неубедительно, пока коронер делал попытки прослушать сердце Ори. Теперь она успокоилась, отвечая тихим голосом на вопросы Китаны. Она казалась бесчувственной. Я наблюдала такую реакцию бесчисленное множество раз, когда смерть слишком внезапна для того, кого она касается больше всего. Позже, когда необратимость события доходит до сознания, горе прорывается потоком страданий и слез.

Китана бросил на меня взгляд, когда я проходила мимо двери. Я направлялась в кухню, в сопровождении женщины-полицейского, которой принадлежности для охраны порядка увеличивали объем талии на четверть метра. Тяжелый ремень, портативная рация, дубинка, наручники, ключи, фонарик, пистолет и кобура. Я вспомнила о своих собственных днях в полицейской форме. Трудно чувствовать себя женственной, одетой в штаны, которые делают тебя сзади похожей на верблюда.

Я уселась за кухонным столом, с нейтральным лицом, стараясь выглядеть так, как будто не впитываю каждую деталь, происходящую на месте преступления. Я чувствовала облегчение, не видя больше Ори, которую вынесло в смерть, как морского льва выносит на песок. Она еще не могла остыть, но ее кожа уже покрылась пятнами разложения. При отсутствии жизни кажется, что тело разлагается прямо на глазах. Конечно, это иллюзия, возможно, тот же оптический фокус, когда кажется, что мертвые дышат.

Энн, должно быть, рассказала об инъекции инсулина, потому что специалист по уликам сразу же пришел в кухню и забрал пузырек с инсулином, положил в пакетик и наклеил ярлык. Если только местные лаборанты не были гораздо опытнее, чем обычно бывают в городках такого размера, инсулин, плюс образцы крови, мочи, желчи, содержимого желудка и кишечника, будут отправлены для анализа в криминальную лабораторию штата, в Сакраменто. Причиной смерти почти точно стал анафилактический шок. Вопрос в том, что его вызвало? Точно не инсулин, после всех лет, если только кто-то не произвел манипуляций с пузырьком. Вполне резонное предположение. Смерть могла быть случайной, но я в этом сомневалась. Я оглянулась на заднюю дверь, засов был открыт. Насколько я могла видеть, офис был практически не защищен. Окна оставлялись открытыми, двери незапертыми. Когда я подумала обо всех людях, которые промаршировали через это место, стало ясно, что любой мог прогуляться к холодильнику и заглянуть в него. Все знали о диабете Ори, и ее инсулинозависимость была прекрасной возможностью добавить в пузырек смертельную дозу черт знает чего. То, что укол сделала Энн, добавит к ее горю чувство вины, жестокий постскриптум. Мне было интересно, какие выводы сделает Китана из всего этого.

Легок на помине, он вошел в кухню и уселся за стол напротив меня. Нельзя сказать, что я с удовольствием ждала разговора с ним. Как многие копы, он забирал гораздо больше своей доли психологического пространства. Находиться в его обществе было, как застрять между этажами в переполненном лифте. Не та ситуация, которую вы жаждете испытать.

— Давайте послушаем, что вы расскажете об этом, — сказал Китана. Он казался более человечным, чем раньше, возможно, из уважения к Энн. Я начала свой рассказ со всей откровенностью, на которую была способна. Мне было нечего скрывать, и не было никакого смысла играть в игры с этим человеком. Я начала с угроз по телефону поздней ночью и закончила моментом, когда взяла у Энн телефонную трубку и попросила приехать полицию.

Он внимательно слушал, делая записи. Когда он закончил допрос, я почувствовала, что доверяю его основательности и вниманию к деталям. Он закрыл блокнот и положил в карман.

— Мне понадобится список людей, которые здесь побывали за последние пару дней. Я буду благодарен, если вы мне с этим поможете. Еще мисс Фаулер сказала, что семейный доктор не работает по пятницам. Так что вы могли бы присмотреть за ней. Она выглядит так, что вот-вот упадет. Если честно, вы сами не очень бодро выглядите.

— Ничего не поможет, кроме месяца спячки.

— Позвоните мне, если что-нибудь случится.

Он дал указания старшему полицейскому. К этому времени сбор улик и фотографирование были закончены и команда собиралась. Я нашла Энн сидящей в столовой. Ее взгляд скользнул по мне, когда я вошла, но никакой реакции не последовало.

— Ну, как вы? — спросила я.

Никакого ответа. Я села рядом с ней. Я бы взяла ее за руку, но она не казалась человеком, до которого можно дотронуться без разрешения.

— Я знаю, что Китана должен был об этом спросить, но была ли у вашей мамы аллергия?

— На пенициллин, — сказала она глухо. — Я помню, что однажды у нее была очень плохая реакция на пенициллин.

— Какие еще лекарства она принимала?

Энн покачала головой.

— Только те, что на столике, и инсулин, конечно. Я не понимаю, что случилось.

— Кто знал об аллергии?

Энн начала говорить, потом помотала головой.

— Бэйли знал?

— Он бы никогда такого не сделал. Он не мог…

— Кто еще?

— Папа. Доктор…

— Дюнн?

— Да. Она была в его офисе, когда первый раз была такая реакция.

— Как насчет Джона Клемсона? Вы пользуетесь его аптекой?

Она кивнула.

— Люди из церкви?

— Наверное. Она не делала из этого секрета, вы ее знаете. Всегда говорит о своих болезнях…

Она моргнула и я увидела, как ее лицо покраснело. Рот сжался и слезы появились на глазах.

— Я позвоню кому-нибудь, чтобы пришли посидеть с вами. У меня дела. Кого вы предпочитаете? Миссис Эмму? Миссис Мод?

Энн нагнулась и положила щеку на стол, как будто собралась уснуть. Вместо этого она расплакалась, слезы текли на полированную поверхность, как горячий воск.

— О, боже, Кинси. Я сделала это. Не могу поверить. Я своими руками ввела ей это. Как я теперь буду жить?

Я не знала, что ей сказать.

Я вернулась в гостиную, избегая смотреть на постель, которая была теперь пустой, белье снято и унесено, вместе с остальными вещественными доказательствами. Кто знает, что они могли найти в этом белье? Змею, ядовитого паука, предсмертную записку, засунутую между грязных простыней.

Я позвонила миссис Мод и рассказала, что случилось. После обязательных проявлений шока и испуга, она сказала, что сейчас же придет. Возможно, она сначала сделает несколько быстрых звонков, чтобы оповестить обычных членов Семейного Кризисного Отряда. Я практически могла слышать, как они крошат картофельные чипсы для десанта запеканок из тунца.

Как только она пришла и приняла ответственность за офис, я поднялась в свою комнату, заперла дверь и села на кровать. Смерть Ори сбивала меня с толку. Я не могла понять, что она значит и как вписывается в общую картину. Усталость давила на меня, как наковальня, почти расплющивая своим весом. Я знала, что не могу позволить себе заснуть, но не была уверена, сколько еще смогу продержаться.

Телефон пронзительно зазвонил. Я от души надеялась, что это не очередные угрозы.

— Алло?

— Кинси, это я. Что за чертовщина там творится?

— Бэйли, где вы?

— Скажите, что случилось с моей матерью.

Я рассказала, что знаю, что было немного. Он молчал так долго, что я подумала, что он повесил трубку.

— Вы здесь?

— Да, я здесь.

— Мне жаль. Правда. Вы с ней даже не повидались.

— Да.

— Бэйли, сделайте мне одолжение. Вы должны сдаться.

— Я не собираюсь этого делать, пока не узнаю, что происходит.

— Послушайте…

— Забудьте об этом!

— Черт возьми, просто послушайте меня. Потом делайте, что хотите. Пока вы в бегах, вас будут обвинять во всем, что происходит. Неужели вы не понимаете? Тэпа изрешетили к чертям, а вы удираете, как будто так и надо. Следующее, что вы знаете, ваша мать тоже мертва.

— Вы знаете, что я этого не делал.

— Тогда сдайтесь. Пока вы в тюрьме, по крайней мере, вас не будут обвинять, если что-то еще пойдет не так.

Молчание. Потом он сказал, — Может быть. Не знаю. Мне не нравится это дерьмо.

— Мне тоже не нравится. Я это ненавижу. Слушайте, просто сделайте это. Позвоните Клемсону и посмотрим, что он скажет.

— Я знаю, что он скажет.

— Тогда последуйте его совету и сделайте хоть раз что-то умное!

Я бросила трубку.

22

Мне нужно было подышать свежим воздухом. Я заперла за собой дверь и вышла из мотеля.

Перешла через дорогу и уселась на стене, отделявшей улицу от пляжа, глядя вниз на кусок пляжа, где умерла Джин Тимберлейк. Позади меня лежал Флорал Бич, шесть улиц в длину, три в ширину. Меня почему-то беспокоило, что город такой маленький. Это все произошло здесь, в пространстве этих восемнадцати кварталов. Те же самые тротуары, здания, местные заведения — все это должно было быть почти таким же в то время. И горожане не были другими. Кто-то уехал, несколько умерли. За то время, что я здесь, я, возможно разговаривала с убийцей, по крайней мере, однажды. Каким-то образом, это было оскорбительно. Я повернулась и посмотрела на часть города, которая была видна. Интересно, кто-нибудь в одном из этих маленьких коттеджей через улицу видел что-нибудь той ночью? Насколько же безнадежны мои дела, если я размышляю об опросе всех граждан Флорал Бич, переходя от двери к двери.

Но я должна была сделать хоть что-то. Я посмотрела на часы. Был уже второй час. Похороны Тэпа Грэнджера назначены на два. Народу будет много. Местные почти ни о чем другом не говорили, с тех пор, как он был застрелен. Кто может пропустить такое событие?

Я вернулась к мотелю, села в машину и проехала полтора квартала к дому Шаны Тимберлейк. Ее не было дома, когда я звонила утром, но сейчас она должна быть дома и одеваться для похорон Тэпа, если собиралась туда пойти. Я остановила машину на другой стороне улицы. Деревянные каркасные домишки имели все очарование армейских бараков.

Плимута возле дома так и не было. Занавески были в том же положении. Газеты за два дня сложены возле крыльца. Я постучала в дверь и, когда никто не ответил, попробовала замок.

Заперто.

Старушка стояла на крыльце соседнего коттеджа. Она смотрела на меня подслеповатыми глазами.

— Вы не знаете, где Шана?

— Что?

— Шана дома?

Она нетерпеливо махнула рукой, повернулась и ушла в дом. Я не поняла, рассердилась ли она из-за того, что не могла меня слышать, или из-за того, что ей было наплевать на Шану.

Я пожала плечами и, спустившись с крыльца, прошла между домами на задний двор.

Все выглядело так же, за исключением того, что какое-то животное, собака или енот, залезло в мусорные баки и разбросало мусор вокруг. Я поднялась на крыльцо и заглянула в кухонное окно, как уже делала раньше. Казалось ясным, что Шаны не было дома несколько дней.

Я попробовала заднюю дверь, размышляя, есть ли причина туда вломиться. Не нашла ни одной. В конце концов, это противозаконно, и я не люблю этого делать, если только не ожидаю выгоды.

Спускаясь с крыльца, я заметила белый квадратный конверт среди мусора, разбросанного по двору. Тот самый, который я обнюхивала позавчера, когда разговаривала с Шаной?

Я подняла его. Пустой. Черт. Я осторожно принялась обследовать мусор. Вот она. Открытка с репродукцией натюрморта, пышные розы в вазе. Внутри было написано: «Святилище. 2:00.

Среда.» С кем она могла встречаться? С Бобом Хоузом? С Джун? Я положила открытку в сумку и поехала в церковь.

Баптистская церковь во Флорал Бич (единственная церковь во Флорал Бич, если уж быть точной) находилась на углу улиц Кайе и Палм — скромных размеров белое каркасное сооружение, с множеством пристроек. Вдоль главного здания шел бетонный портик с колоннами, поддерживающими крышу. Баптисты не тратят деньги прихожан на бесполезных архитекторов. Я видела раньше точно такой же дизайн баптистских церквей и представила, как чертежи курсируют повсюду по цене почтовой марки. На улице стоял фургончик флориста, должно быть, привез венки для похорон.

Двойные двери были открыты, и я вошла внутрь. Там было несколько витражей, изображавших Христа в ночной рубашке до щиколоток, за что в этом городе его бы забросали камнями. Апостолы располагались у его ног, глядя на него снизу вверх, похожие на кудрявых женщин с жеманными лицами. Действительно ли мужчины брились в те времена? В детстве я никогда не могла добиться ответа на подобные вопросы.

Стены были белыми, пол покрыт бежевыми виниловыми плитками. Скамьи украшены черными атласными бантами. Гроб Тэпа Грэнджера стоял недалеко от входа. Было видно, что Джолин уговорили заплатить больше, чем она могла себе позволить, но трудно сопротивляться, когда вы страдаете от утраты.

Женщина в белом комбинезоне устанавливала на стенде венок в форме сердца. На широкой бледно-лиловой ленте золотыми буквами было написано: «Покойся на руках Иисуса».

Я заметила на хорах Джун Хоуз, раскачивающуюся туда-сюда. Она играла на органе, вовсю работая ногами. Она играла гимн, который звучал, как трогательный момент в мыльной опере, напевая под нос щебечущим голоском. Забинтованные руки делали ее похожей на создание, только что восставшее из гроба. Она перестала играть и оглянулась на меня.

— Извините, что помешала, — сказала я.

Джун положила руки на колени.

— Ничего.

Было в ней что-то безмятежное, несмотря на то, что пятна йода проступали выше по рукам.

Она распространялась, эта чума, этот ядовитый плющ души?

— Я не знала, что вы играете на органе.

— Обычно я не играю, но миссис Эмма сидит с Энн. Хоуз пошел в больницу к Ройсу. Наверное, доктора сказали ему про Орибелл. Бедная душа. Это реакция на лекарства? Мне так сказали.

— Похоже на то. Нужно дождаться результатов анализов, чтобы быть увернными.

— Благослови ее, Боже, — пробормотала она, теребя марлю, обмотанную вокруг ее правой руки. Она сняла перчатки, чтобы играть. Были видны пальцы, крепкие и прямые, с коротко остриженными ногтями.

Я вытащила из сумки открытку.

— Вы разговаривали с Шаной Тимберлейк здесь, пару дней назад?

Она взглянула на открытку и покачала головой.

— Мог ваш муж встречаться с ней?

— Вам нужно спросить об этом у него.

— У нас не было возможности поговорить о Джин Тимберлейк.

— Заблудшая душа. Красивое создание, но я не верю, что она спаслась.

— Возможно, нет. Вы ее хорошо знали?

Она помотала головой. Какая-то печаль затуманила ее глаза, и я ждала, заговорит ли она об этом. Оказалось, что нет.

— Она была членом юношеской группы здесь, правда?

Молчание.

— Миссис Хоуз?

— Так, мисс Миллоун. Вы пришли слишком рано, и я боюсь, вы одеты неподходяще для церкви, — сказал Боб Хоуз позади меня.

Я повернулась. Он был в процессе надевания черного облачения. Он не смотрел на жену, но она, казалось, съежилась и отодвинулась подальше. Его лицо было вежливым, глаза — холодными. Перед моими глазами промелькнула картина: он, растянувшийся поперек стола и Джин, выполняющая свою волонтерскую работу.

— Наверное, мне придется пропустить похороны, — сказала я. — Как там Ройс?

— Так, как можно было ожидать. Вы не хотите зайти в офис? Уверен, что могу помочь вам с любой информацией, которую вы пытались получить у миссис Хоуз.

Почему нет? Этот человек меня пугает, но мы в церкви, средь бела дня, и люди поблизости.

Я прошла за ним в офис. Он закрыл дверь. Обычно благожелательное выражение преподобного Хоуза сменилось на что-то менее сочувствующее. Он прохаживался у дальнего конца стола.

Я, не торопясь, оглядела комнату. Стены были выложены деревянными панелями, зеленые занавески выглядели пыльными. Зеленый диван, большой дубовый стол, вертящееся кресло, книжные полки, много дипломов в рамочках, сертификаты и выглядящие по-библейски пергаменты на стенах.

— Ройс просил меня передать вам кое-что. Он пытался с вами связаться. Ему больше не понадобятся ваши услуги. Если вы дадите мне подробный отчет, я прослежу, чтобы вам было уплачено за потраченное время.

— Спасибо, но я думаю, что подожду и услышу это от него.

— Он больной человек. Почти обезумевший от горя. Как его пастор, я имею право освободить вас от обязанностей.

— Мы с Ройсом подписали контракт. Хотите взглянуть?

— Мне не нравится сарказм, и меня возмущает ваше поведение.

— Я скептик по натуре. Извините, если это вас обидело.

— Почему бы вам не определиться со своим статусом и не покинуть помещение?

— У меня нет «статуса», чтобы с ним определяться. Я думала, что ваша жена может мне помочь.

— Она не имеет к этому никакого отношения. Вся помощь, которую вы можете получить, должна исходить от меня.

— Достаточно честно. Вы хотите мне рассказать о вашей встрече с Шаной Тимберлейк?

— Извините. Я никогда не встречался с миссис Тимберлейк.

— Тогда, что это значит?

Я показала ему открытку, убедившись, что надпись видна.

— Уверяю, я не имею понятия. — Он занял себя, без необходимости перекладывая какие-то бумаги на столе. — Что-нибудь еще?

— Я слышала слухи о вас и Джин Тимберлейк. Может быть, нам стоит обсудить это, пока я здесь.

— Любой слух, который вы могли слышать, будет трудно подтвердить после всех этих лет, вы не думаете?

— Я люблю трудности. Это доставляет мне удовольствие от работы. Вы не хотите узнать, что за слух?

— Меня это совершенно не интересует.

— Ну, ладно. Может, в другой раз. Большинству людей любопытно, когда циркулируют подобные слухи. Рада слышать, что это вас не тревожит.

— Я не отношусь серьезно к сплетням. Удивлен, что вы относитесь.

Он подарил мне холодную улыбку, поправляя манжеты рубашки под рукавами облачения.

— Теперь я думаю, что вы потратили достаточно моего времени. Мне нужно проводить похороны, и мне хотелось бы остаться одному, чтобы помолиться.

Я подошла к двери и открыла ее, небрежно обернувшись.

— Разумеется, был свидетель.

— Свидетель?

— Вы знаете, кто-то, кто видел, как кто-нибудь другой делает какую-нибудь гадость.

— Извините, но я не понимаю. Свидетель чего?

Я взмахнула в воздухе кулаком, используя жест, который он сразу понял.

Когда я закрывала дверь, его улыбка потускнела.

Воздух снаружи казался милосердно теплым. Я села в машину и сидела несколько минут. Пролистала свои записи в поисках неперевернутых камней. Я даже не знала, что надеялась найти. Перечитала информацию, переписанную со школьных документов Джин Тимберлейк.

Тогда она жила на Палм, всего лишь за углом отсюда. Я поерзала на сиденье, размышляя, стоит ли взглянуть. Черт, почему нет? Вместо голых фактов я, точно также, могу надеяться на сверхъестественное озарение.

Я завела фольксваген и отправилась по старому адресу Тимберлейков. Это было только в одном квартале, так что я могла оставить машину на месте, но решила, что лучше оставить парковочное место для катафалка.

Здание было слева, двухэтажное, запущенное, бледно-зеленого цвета, притиснутое к крутой насыпи.

Приблизившись, я поняла, что смотреть особенно не на что. Дом был заброшен, окна заколочены. Слева деревянная лестница вела на второй этаж, где балкон опоясывал периметр. Я поднялась по лестнице. Тимберлейки жили в квартире номер 6, в тени холма.

Все место выглядело мрачно. В двери в квартиру была круглая дыра, где раньше находился замок. Я толкнула дверь. Облицовка расщепилась, оставляя сталагмиты более светлого дерева. Окна здесь были нетронутыми, но такими грязными, что могли, с таким же успехом, быть заколоченными. Свет снаружи фильтровался слоем пыли. Пол был покрыт сажей.

Кухонные столы покоробились, дверцы шкафчиков свисали с петель. Мышиные катышки свидетельствовали о недавнем присутствии грызунов. Спальня была только одна. Еще одна дверь вела из спальни в заднюю часть здания, где балкон соединялся с неуклюжей лестницей, закрепленной на склоне холма. Я посмотрела вверх. Отвесные склоны насыпи осыпАлись. Виноградные лозы свисали с края холма, метрах в десяти надо мной. Еще выше, на вершине, я увидела чью-то резиденцию, которая могла похвастаться изумительным видом на город, с океаном, протянувшимся слева, и аккуратным холмом справа.

Я вернулась в квартиру, пытаясь мысленно повернуть время назад. Когда-то здесь стояла мебель, возможно, не шикарная, но для того, чтобы обеспечить скромный уют.

По вмятинам на полу я могла догадаться, где стоял диван. Я подозревала, что они использовали закуток в столовой как альков для кровати и размышляла, кто из них там спал.

Шана упоминала, что Джин ускользала из дома по ночам.

Я прошла через спальню к задней двери и изучила наружную лестницу, проследив взглядом линию подъема. Джин могла использовать ее, добираясь до улицы наверху, где разнообразные кавалеры могли забирать ее и привозить обратно.

Я попробовала необработанные деревянные перила, которые были сделаны шаткими и разболтались за годы, когда ими не пользовались. Ступеньки были неестественно крутыми, и это делало подъем опасным.

Я полезла вверх, сердито пыхтя. На вершине насыпи была ограда. Ворот не было, но раньше могли быть. Я осторожно повернула голову и оглядела окрестности. Вид был захватывающий — вершины деревьев под ногами, город раскинулся внизу, создавая легкое головокружение. Моя машина была размером с кусок мыла.

Я оглядела дом перед собой, двухэтажный, каркас и стекло. Двор был безупречно и красиво ухожен, с бассейном, джакузи, столом со столешницей из коричневого стекла и стульями. Если бы дом располагался в любом другом месте, он бы нуждался в живой изгороди. Здесь, наверху, владельцы могли беспрепятственно наслаждаться видом на 180 градусов.

Цепляясь за ограду, я двинулась вправо, по узкой тропинке, окружавшей владение. Дойдя до угла, я свернула и пошла вдоль ограды, отделявшей соседей. Улица впереди была тупиком, с только одним домом в поле зрения. Насколько я могла судить, это был единственный во Флорал Бич фешенебельный район.

Я подошла к дому спереди и позвонила. Повернулась и посмотрела на улицу. Здесь, наверху, солнце беспощадно било по кустам чапарраля. Океан виднелся, наверное, в полукилометре.

Я позвонила еще раз, но было ясно, что никого нет дома. Что теперь?

Меня донимало слово «Святилище». Я думала, что имелась в виду церковь, но была еще одна возможность. Горячие ванны у минеральных источников все имели подобные названия.

Может быть, настало время нанести еще один визит Дюннам.

23

Парковка у минеральных источников была пустой, за исключением двух рабочих грузовичков, один из компании, обслуживающей бассейны, в другом, пикапе с высокими бортами, лежали садовые инструменты.

Я подошла к зданию с задней стороны, так же, как во время своего первого визита. В вестибюле стояла тишина, и никого не было за стойкой. Может быть, все ушли на похороны Тэпа. Я взглянула на расписание. На вторую половину дня пятницы ничего не намечалось.

Я была не против разнюхать что-нибудь, но опасалась нарваться на Элву Дюнн.

Я заглянула в коридор, надеясь увидеть лестницу, которая привела бы меня в холл этажом выше. Вокруг никого не было. Ну, ребята, и что же мне было делать? Я небрежно скользнула за стойку. К стойке справа была прикреплена карта всех горячих ванн на холме. Извилистыми линиями обозначались тропинки между ними. Я проследила «Мир», «Безмятежность», «Успокоение» и «Спокойствие». Ну и местечко. «Святилище» было маленькой, двухместной ванной, расположенной в дальнем углу. Согласно расписанию, никто не был записан в «Святилище» ни на среду днем, ни позже. Я пролистала на неделю раньше. Ничего. Я предположила, что рандеву Шаны было назначено не на два часа дня, а на два часа ночи, и нигде официально не зафиксировано. Я быстро проверила ящики, но не нашла ничего особенного. Картонная коробка с надписью «Стол находок» содержала серебряный браслет, пластмассовую расческу, связку ключей от машины и авторучку.

Я проверила отделения для бумаг слева и решила осмотреть все еще раз. К связке потерянных ключей была прикреплена большая металлическая буква Т. Шанины.

Я услышала быстрые шаги позади стойки. Открыла дверь и повернулась, будто только что вошла. Появились Элва и Джо Дюнны. Лицо Элвы при виде меня вытянулось. Я вытащила из сумки открытку. Кажется, доктор Дюнн сразу узнал, что это такое. Он похлопал жену по руке и пробормотал что-то, наверное, заверяя, что уладит все дела со мной. Она прошла в маленький боковой офис. Он взял меня за локоть и вывел за дверь. На самом деле, я не хотела идти в этом направлении.

— Это плохая идея, — бормотал он мне в левое ухо. Он до сих пор держал мою руку, ведя меня в сторону парковки.

— Я думала, вы сегодня работаете в клинике в Лос-Анджелесе.

— Мне стоило большого труда отговорить миссис Дюнн подавать на вас заявление, — сказал он ни с того, ни с сего. Или это должно было быть угрозой?

— Пусть она это сделает. Причем, до того, как заживут мои костяшки. А потом дадим копам взглянуть на это. — Я закатала рукав, чтобы стал виден узор из синяков, оставленных ракеткой миссис Дюнн. Убрала руку и показала доктору открытку.

— Хотите поговорить об этом?

— Что это?

— О, да ладно. Это открытка, которую вы послали Шане Тимберлейк.

Он помотал головой. — Никогда в жизни этого не видел.

— Простите, доктор, но вы гоните пургу. Вы написали ей на прошлой неделе, когда были в Лос-Анджелесе. Вы должны были слышать об аресте Бэйли и решили, что вам двоим нужно поговорить. Что за проблема? Не могли вы просто взять телефон и позвонить своей возлюбленной?

— Пожалуйста, говорите тише.

Когда мы дошли до парковки, он оглянулся на здание. Я проследила его взгляд и увидела в окне его жену, глядящую на нас. Она увидела, что мы ее заметили, и отошла.

Доктор Дюнн открыл дверцу моей машины, как будто приглашая меня сесть. Его манеры были беспокойными, а взгляд возвращался к зданию позади нас. Я представила себе миссис Дюнн, ползущую на животе между кустов, с ножом в зубах.

— Моя жена — пароноидальный шизофреник. Она буйная.

— Я бы сказала! Ну и что?

— Она ведет всю документацию. Если бы она обнаружила, что я звонил Шане, она бы… я даже не знаю, что бы она сделала.

— Могу догадаться. Может, она ревновала вас к Джин и затянула ремень вокруг ее шеи.

Его румяное лицо порозовело, как будто изнутри зажглась лампочка. На лбу выступила испарина.

— Она бы никогда такого не сделала. — Он достал из кармана носовой платок и вытер лицо.

— А что бы она сделала?

— Она не имеет к этому никакого отношения.

— Тогда, в чем же дело? Где Шана?

— Мы должны были встретиться здесь, ночью в среду. Я опоздал. Она не пришла, или уже уехала. Я с ней не говорил, так что не знаю, где она.

— Вы встречались с ней прямо здесь? — Мой голос даже пискнул от недоверия.

— Элва принимает снотворное каждую ночь. Она никогда не просыпается.

— Насколько вам известно, — сказала я ядовито. — Я так понимаю, что ваш роман продолжается?

Он заколебался. — Я бы не назвал это романом. Мы не были сексуально близки много лет. Шана — прекрасная женщина. Я ценю ее общество. Мы с ней друзья.

— Да, конечно. Я осуществляю всю свою дружбу глубокой ночью.

— Пожалуйста. Я умоляю вас. Садитесь в машину и уезжайте. Элва захочет знать каждое слово, которое мы говорили.

— Скажите ей, что мы говорили о смерти Ори Фаулер.

Он уставился на меня. — Ори умерла?

— О, да. Сегодня утором она получила то, что, возможно, было уколом пенициллина. Она отправилась на небеса сразу после этого.

Некоторое время он не говорил ни слова. Его лицо выражало скорее убежденность, чем отрицание.

— При каких обстоятельствах это произошло?

Я быстро обрисовала утренние события. — У Элвы есть доступ к пенициллину?

Он резко повернулся и зашагал к зданию.

Я не собиралась так просто отпускать его.

— Вы были отцом Джин Тимберлейк, не так ли?

— Это кончено. Она мертва. В любом случае, вы этого не докажате, так что, какая разница?

— Она знала, кто вы, когда просила об аборте?

Он покачал головой, продолжая идти. Я поспешила за ним.

— Вы не сказали ей правду? Вы даже не предложили помочь?

— Я не хочу об этом говорить, — сказал он, глотая слова.

— Но могу поспорить, вы знаете, с кем она встречалась.

— Зачем разрушать многообещающую карьеру?

— Чья-то карьера значит больше, чем ее жизнь?

Он дошел до двери и вошел в здание. Я раздумывала, не пойти ли за ним, но не нашла достаточной причины. Повернулась и направилась к машине. Оглянувшись через плечо, я опять увидела у окна миссис Дюнн, с непонятным выражением лица. Не знаю, достигли ли ее ушей мои слова, и мне не было до этого дела. Пусть сами разбираются. Насчет доктора я не волновалась, он сумеет о себе позаботиться. Беспокоила меня Шана. Если она не приходила в среду ночью, откуда взялись ее ключи? А если пришла на встречу, как планировалось, куда же она подевалась?

Я поехала в мотель. Берт стоял за стойкой. Миссис Эмма и миссис Мод взяли на себя ответственность за гостиную Фаулеров. Они стояли плечом к плечу, полные пожилые дамы, одна в фиолетовом джерси, другая — в сиреневом. Энн отдыхает, сказали они. Они решились перенести кровать Ори в комнату Ройса. Гостиная вернулась к старому расположению мебели и безделушек. Она казалась огромной, при отсутствии госпитальной кровати, с ее рычагами и перилами. Столик с лекарствами забрала полиция. Ничего бы не могло искоренить Ори более эффективно.

Прибыла Максин. Она казалась слегка озадаченной тем, что находится здесь и ей не надо убирать. — Я приготовлю чай, — пробормотала она, когда я вошла.

Мы все разговаривали, как в библиотеке. Я обнаружила, что подражаю тону, который они все использовали — приторному, заботливому, назойливо-материнскому. Вообще-то, я поняла, что в подобных ситуациях это было полезно. Миссис Мод собиралась принести мне небольшой ланч, но я возразила.

— Мне нужно кое-что сделать. Возможно, меня какое-то время не будет.

— Ничего, все в порядке, — сказала миссис Эмма, похлопав меня по руке. — Мы здесь обо всем позаботимся, так что не волнуйтесь. И если захотите поесть позже, мы можем приготовить.

— Спасибо. — Мы все обменялись печальными улыбками. Их были более искренними, чем моя, но должна сказать, что смерть Ори вызывала раздражающее чувство у меня в животе. Почему ее убили? Что она могла знать? Я не могла понять, как ее смерть связана со смертью Джин Тимберлейк.

На пороге появился Берт и посмотрел на меня.

— Вас к телефону. Это тот парень, адвокат.

— Клемсон? Отлично. Я возьму трубку на кухне. Можно это сделать?

— Как вам удобно.

Я прошла на кухню и сняла трубку.

— Здравствуйте, это я. Подождите. — Я выждала некоторое время и сказала — Спасибо, Берт. Все в порядке. — Послышался слабый щелчок. — Продолжим.

— Что это было? — спросил Клемсон.

— Это не заслуживает обсуждения. Как дела у вас?

— Интересное развитие событий. Мне сейчас позвонила Джун Хоуз из церкви. Я вам ничего не говорил, но очевидно, что она прятала Бэйли все это время.

— Он с ней?

— В этом проблема. Он был. Отдел шерифа начинает обыскивать все дома. Я думаю, что полицейский подошел к их двери и следующее, что она знает — Бэйли удрал. Она не знает, куда он отправился. Вы ничего от него не слышали?

— Ни слова.

— Ладно, если он с вами свяжется, вы должны уговорить его сдаться. После смерти его матери город сходит с ума. Я беспокоюсь за его безопасность.

— Я тоже, но что я должна делать?

— Просто будте у телефона. Это важно.

— Джек, я не могу. Шана Тимберлейк пропала. Я видела ее ключи на горячих источниках и собираюсь, когда стемнеет, посмотреть там.

— Черт с ней, с Шаной. Это важнее.

— Тогда почему вам не прийти сюда самому? Если Бэйли позвонит, вы сможете с ним поговорить.

— Бэйли мне не доверяет!

— Почему же, Джек?

— Черт меня возьми, если я знаю. Если он услышит меня по телефону, он тут же опять сбежит, решив что линия прослушивается. Джун сказала, что, кроме нее, он доверяет только вам.

— Послушайте, это не займет у меня много времени. Я вернусь, как только смогу, и свяжусь с вами. Если Бэйли позвонит, я уговорю его. Клянусь.

— Он должен сдаться.

— Джек, я знаю это!

Я чувствовала некоторое раздражение, когда повесила трубку. Почему он вмешивается в мои дела? Я прекрасно знала, какой опасности подвергается Бэйли Фаулер.

Я повернулась, чтобы выйти из кухни. Берт стоял в холле. Он зашел в кухню, как будто не прерывал движения.

— Мисс Энн просила воды, — пробормотал он.

Враки. Любопытной Варваре нос оторвали.

Я поднялась в свою комнату и переобулась в беговые туфли. Положила в карман джинсов фонарик, отмычки и ключ от комнаты. Я не была уверена, что понадобятся отмычки, но решила, что нужно быть готовой ко всему. Поразмыслила насчет своего малыша 32 калибра.

Когда я его купила, я обзавелась специальным ремнем через плечо, с помощью которого кобура с пистолетом удобно располагалась с левой стороны, прямо под грудью. Я сняла рубашку и поместила свою сбрую на место. Потом натянула черную водолазку и изучила эффект в зеркале в ванной. Сойдет.

Сначала я заглянула к Шане, просто, чтобы убедиться, что она за прошедшее время не вернулась. По-прежнему, ее не было дома и никаких признаков, что она туда заходила.

Я направилась по одной из боковых улиц, которая поднималась в гору, пересекая Флорал Бич Роуд в дальнем конце городка. Похоронный кортеж для Тэпа Грэнджера, возможно, двигался по тому же маршруту, и мне хотелось убраться с дороги, пока они не вернулись. Я бежала медленной рысцой на север, по направлению к 101 шоссе. Узкая дорога пахла эвкалиптами, горячим солнцем и шалфеем. Коричневый кузнечик сопровождал меня некоторое время, прыгая с травинки на травинку. Справа была узкая каменистая канава, низкая проволочная ограда, а за ней — травянистый склон холма, усеянный валунами. Группы дубов давали кое-где кусочки тени. Тишина нарушалась только пронзительным чириканьем птиц.

Я услышала звук машины, приближающейся из-за поворота впереди. Форд пикап притормозил, когда водитель заметил меня. Это был Перл, со своим сыном Риком позади него, на пассажирском сиденье. Я перешла на шаг и остановилась. Большая мясистая рука старика была выставлена в открытое окно. На нем была синяя рубашка и галстук, который он распустил, чтобы расстегнуть воротник.

— Здравствуйте, Перл. Как дела? — сказала я, кивнув Рику.

— Вы пропустили похороны, — сказал Перл.

— Я не знала Тэпа настолько хорошо и решила, что на похоронах должны присутствовать его близкие. Вы только сейчас возвращаетесь?

— Все остальные, наверное, еще на кладбище. Мы с Риком уехали пораньше, чтобы подготовить биллиардную для поминок. Джолин сказала, что он бы этого хотел.

А вы куда? На пробежку?

— Точно.

Я подпрыгнула, представив себе эти поминки — жареная картошка и бочка пива. Вот это класс! Рик пробормотал что-то своему отцу.

— Ой, да. Рик хочет узнать, не видели ли вы Шери.

— Шери? Не думаю.

Я предполагала, что она была в автобусе по пути в Лос-Анджелес, но не сказала об этом.

— Она должна была быть с нами, но пошла в магазин и не вернулась ко времени, когда мы уехали. Если увидите ее, передайте, что мы в биллиардной.

Он взглянул в зеркало.

— Я лучше уберусь с дороги, пока никто в меня не врезался. Заходите выпить пива, когда вернетесь.

— Спасибо, зайду.

Перл уехал, а я затрусила дальше. Как только пикап исчез из вида, я пересекла канаву, перепрыгнула через ограду и начала подниматься по склону холма. Через две минуты я достигла его вершины и смотрела вниз, на минеральные источники, наполовину скрытые эвкалиптовой рощей.

Теннисные корты были пусты. С этого места мне не был виден бассейн, но я знала, что рабочие там: три человека и машина для измельчения дерева, справа от меня.

Я нашла натуральное убежище в тени валунов и устроилась там. В отсутствие людей много значит чтение и звонящие телефоны. Усталость одолела меня, и я провалилась в сон.

Солнце начало опускаться около четырех. Технически, была зима, что в Калифорнии означает — идеальные дни сокращены с четырнадцати часов до десяти. В последние годы февраль приносил дожди, но все меняется. Сейчас на холме было тихо, рабочая команда, очевидно, ушла. Я выбралась из укрытия, убедилась в своем одиночестве и пописала в кустах, стараясь не намочить свои беговые туфли. Единственный минус быть женщиной — невозможность писать стоя.

Я выбрала позицию, откуда можно было наблюдать за отелем. На парковку въехала полицейская машина. Китана с партнером опять что-то разнюхивают. Или Элва подала жалобу. Этого еще не хватало. Минут через пятнадцать они вышли, сели в машину и уехали.

Когда темнота сгустилась, зажглось несколько огней. Наконец, в семь, я двинулась поперек холма, направляясь к пожарной дорожке, которая проходила по верхней части владения. Оттуда я могла подобраться к отелю с задней стороны. Я использовала фонарик, осторожно пробираясь среди густых кустов, ветки хлестали по ногам. Я надеялась, что рабочие расчистили для меня тропинку, но они, очевидно, работали ниже по склону.

Я выбралась на пожарную дорожку, с утрамбованной землей, достаточно широкую, чтобы могла проехать машина. Направилась влево, стараясь вычислить, где находится отель по отношению ко мне. Вся задняя часть здания была темна, и было сложно определить мое местоположение. Я рискнула включить фонарик. Рассеянный луч осветил предмет, обозначившийся на моем пути. Я замерла. Передо мной, почти заслоненный кустами, стоял плимут Шаны.

24

Я обошла кругом машину, которая выглядела на дорожке неуловимо зловещей, как скелет какого-то невиданного чудовища. Все четыре шины были спущены. Кто-то не хотел, чтобы Шана ехала куда-либо. Я почти готова была поспорить, что она мертва, что она приехала на рандеву с Дюнном и, каким-то образом, никогда не уехала. Я подняла голову. В роще было прохладно, пахло прелыми листьями, влажным мхом и серой. Темнота была густой, ночные звуки смолкли, как будто мое присутствие было предупреждением цикадам и древесным лягушкам, чьи песни оборвались.

Я не хотела найти ее. Я не хотела смотреть. Каждая косточка во мне болела от уверенности, что ее тело где-то здесь. Мой желудок взбунтовался, когда я посветила на переднее сиденье машины. Ничего. Я проверила заднее. Пусто. Я уставилась на багажник. Не думаю, что мои отмычки помогут, если он заперт. Мне нужно будет спуститься к офису, проникнуть в него, забрать из коробки ключи Шаны и вернуться назад. Я нажала кнопку и багажник открылся.

Пусто. Я перевела дыхание, которое непроизвольно задерживала. Оставила крышку багажника открытой, не желая производить шум, захлопывая ее. «Святилище» должно было быть где-то поблизости.

Я постаралась вспомнить карту ванн в этой части. Посветила фонариком в поиске тропинки.

Листва, которая была ярко-зеленой днем, сейчас имела матовый, размытый вид, как бумага для чертежей. Ступени из утрамбованной земли, укрепленные шпалами, вели вниз через просвет в кустах. Я спустилась. Грубая деревянная стрела сообщала, что «Орлиное гнездо» находится слева от меня. Я прошла мимо «Рая» и «Тип Топа». «Святилище» было четвертой ванной от вершины. Я вспомнила, что она находилась в конце длинной извилистой тропинки, с отходящими от нее двумя маленькими тропками. Листья под ногами были мокрыми и едва ли производили шум, но я заметила, что оставляю болотистые следы.

Подойдя к «Святилищу», я посветила на землю. Среди листьев лежали три сигаретных окурка. Я наклонилась ниже. «Кэмэл» без фильтра. Шанина марка.

Тишина была прервана прерывистым высоким воем сирены со стороны шоссе. Странный бриз, влажный и ледяной, прошумел ветками деревьев. Из-за сильного запаха минеральных источников было трудно отследить какой-то другой запах. Мне доводилось находить трупы по запаху, но не в этом случае. Ванна была закрыта чехлом. Я немного поколебалась и подняла его. Сильный запах серы ударил мне в нос. Вода в ванне была густо-черной и гладкой, как стекло. Над ее поверхностью поднимался туман. Я почувствовала, как мои губы поджались. Я не собираюсь опускать туда руку, ребята. Я не собираюсь запускать туда руку по локоть и шарить в глубине в поисках тела Шаны. Я почти физически ощутила под пальцами мягкие волнистые волосы. Потом до меня дошло, что если бы Шану убили и бросили сюда, она бы сейчас всплыла, поддерживаемая накопившимися газами… вроде игрушки для бассейна. Меня перекосило. Иногда мне делается дурно от собственных мыслей.

На уровне колен была деревянная дверца, которая, очевидно, вела к отопительным приборам и помпе, убранными с глаз долой. Я потянула дверцу. Тело было втиснуто туда, сложенное пополам, окровавленная голова покоилась у моих ног, незрячие глаза уставились на меня.

Звук поднялся в моем горле, как желчь.

— Не двигаться!

Я подпрыгнула, оглядываясь, рука прижата к колотящемуся сердцу.

Элва Дюнн стояла там, с фонариком в левой руке.

— Господи, Элва. Вы напугали меня до смерти.

Она быстро взглянула на тело Шаны, испугавшись гораздо меньше, чем я. Я заметила у нее в руке маленький полуавтоматический пистолет, направленный мне в живот.

Спецы по оружию с презрением относятся к 22-ому калибру, очевидно, убежденные, что оружие не заслуживает внимания, если не пробивает дырку с кулак величиной. К сожалению, Элва об этом не слышала и выглядела так, как будто готова просверлить мне второй пупок, прямо над первым. Дайте пуле из маленького пистолета 22 калибра вспороть вам живот, и посмотрим, как хорошо вы будете себя чувствовать.

— Мне позвонил мужчина и сказал, что Бэйли Фаулер где-то здесь. Стойте на месте и не двигайтесь, или я буду стрелять.

Я подняла руки, как это делают в кино, думая ее успокоить.

— Эй, тут нет никакого Бэйли. Только я, и я не делаю ничего плохого. — Я показала на тело Шаны. — Надеюсь, вы не думаете, что я это сделала.

— Чушь. Конечно, это вы. Почему же еще вы здесь?

Я услышала звук сирены, приближающийся по дороге внизу. Кто-то, наверное, позвонил и в полицию. Упомяните имя Бэйли, и вас обслужат очень быстро.

— Слушайте, опустите пистолет. Как перед богом, я увидела ключи Шаны в коробке для потерянных вещей сегодня днем. Я подумала, что она должна быть здесь, и решила проверить.

— Где оружие? Что вы с ней сделали, ударили бейсбольной битой?

— Элва, она мертва уже несколько дней. Она, наверное, была убита в среду ночью. Если бы я сделала это только что, кровь была бы ярко-красной и била струей. — Ненавижу, когда люди не понимают элементарных вещей.

Элва огляделась и нервно пошевелилась. Доктор Дюнн говорил, что она параноидальная шизофреничка, но что это значит? Я думала, что в наше время все эти люди ходят под действием торазина, безмятежные, как скала. Эта женщина была крупной, один из этих северных типов. Я уже представляла, на что она способна. Если она ударила меня ракеткой, что она сделает с пистолетом в руке? Два полицейских с фонариками поднимались по тропинке. Ситуация не выглядела хорошо.

Я перевела взгляд на брюки Элвы и подняла брови.

— О, вау. Я бы не стала волноваться, но у вас по ноге ползет паук, размером с теннисный мяч.

Она должна была взглянуть. Как бы она удержалась?

Я выбила ногой пистолет из ее руки. Он взлетел, перевернулся и исчез в темноте. Я кинулась на нее, сбивая с ног. Элва вскрикнула, упала навзничь и покатилась вниз.

Первый полицейский добрался до середины холма. Я засунула фонарик в карман и бросилась бежать. Я не была уверена, куда направляюсь, но надеялась добраться туда быстро. Я повернула под деревьями, направляясь к пожарной дорожке, решив, что какое-то время могу бежать беспрепятственно. Плимут Шаны перегораживал дорогу, так что даже если машина шерифа поднимется сюда, у них будут проблемы проехать. Я производила слишком много шума, чтобы услышать, гонится ли кто-нибудь за мной, но казалось умнее считать, что копы следуют за мной по пятам. Я ускорила бег, перелетев через ствол дерева на своем пути.

Пожарная дорожка круто пошла вверх, заканчиваясь у ворот проволочной ограды, которая тянулась в обе стороны. Я разбежалась и прыгнула, ухватившись за столб ворот. Шлепнулась по другую сторону, перевернулась и встала, сдерживая стон. Падение впечатало пистолет прямо в ребра. Очень больно.

Я продолжила путь, направляясь вверх. Холм понижался к неровному лугу с пятнами дубов и манзаниты. Луна не была полной, но ее было достаточно, чтобы осветить кочковатое поле, через которое я бежала. Я должна была быть почти в полукилометре от дороги, в месте, недоступном для машин, и отчаянно нуждалась в отдыхе. Я взглянула через плечо. Не было никаких признаков погони. Перешла на трусцу и высмотрела яму в траве. Опустилась туда, задыхаясь, промокая вспотевшую бровь рукавом водолазки. Какая-то крылатая тварь спикировала рядом со мной и затем улетела, видимо по ошибке приняв меня за что-то съедобное.

Ненавижу природу. Правда. Природа состоит из палок, грязи, обваливающихся мест, кусающихся и жалящих тварей и дикостей, слишком многочисленных, чтобы перечислять.

И я не единственная, кто так чувствует. Человек строил города с начала времен, только чтобы избавиться от всего этого. Сейчас мы на пути к Луне и другим бесплодным местам, где ничего не растет, и где вы можете поднять камень без того, что что-то выпрыгнет на вас.

Чем быстрее мы там окажемся, тем лучше, так я считаю.

Время двигаться. Я, пошатываясь, поднялась на ноги и потрусила дальше, мечтая иметь какой-нибудь план. Я не могу вернуться в мотель — полиция будет там через десять минут.

Но что мне делать без денег и ключей от машины? До меня дошло, что, возможно, было бы лучше остаться на месте с Элвой до подхода полиции и попытать счастья с законом. Теперь я была беглянкой, и мне это не очень нравилось.

Я вспомнила лицо Шаны. Ее забили до смерти и засунули в узкое пространство под ванной, до тех пор, пока от нее можно было избавиться. Может быть, это и собиралась сделать в темноте Элва. Я не могла решить, верить ли ее заявлению насчет телефонного звонка. Убила ли она Шану Тимберлейк? Убила ее дочь семнадцать лет назад? Чего она ждала столько времени? И при чем тут Ори Фаулер? Если считать Элву убийцей, я никак не могла придумать сценарий, при котором смерть Ори имела бы какой-нибудь смысл.

Был телефонный звонок сделан, чтобы устроить мне ловушку? Насколько мне известно, только два человека знали, где я буду — Джек Клемсон и Берт.

Я опять остановилась. Склон начал понижаться и я, прищурившись, разглядела в темноте обрыв. Внизу серая лента дороги огибала подножие холма. Я понятия не имела, куда она ведет, но, если копы что-то соображают, они вызвали машины, которые курсируют по дорогам, в надежде перехватить меня.

Я начала спускаться по каменистому склону обрыва, так быстро, как могла, наполовину сползая, наполовину съезжая на задней части. На последних метрах я услышала приближающийся звук сирены. Я задыхалась от усталости, но не решилась остановиться.

Я пересекла дорогу и достигла противоположной стороны как раз тогда, когда первая полицейская машина показалась из-за поворота, может быть, в ста метрах от меня.

Я нырнула в кусты, обняла землю и поползла на животе по траве. Оказавшись под прикрытием деревьев, я остановилась и перевернулась на спину, чтобы сориентироваться.

В тумане было виден отраженный свет фонарей на Оушен стрит. Флорал Бич был недалеко.

К сожалению, то, что лежало между мной и городом, было частной собственностью, принадлежащей нефтеперерабатывающему заводу. Я изучила сетчатую ограду, высотой в два с половиной метра. По верху шла колючая проволока. Не перелезешь. В дальнем конце стояли нефтяные цистерны, выкрашенные в пастельные тона, как шеренга тортов.

Я была еще достаточно близко от дороги и слышала, как полицейские машины выстраиваются вдоль ее края. Свет фар направлен в сторону холма.

Я надеялась, что они не привезли собак. Этого мне еще не хватало. Я подползла к основанию ограды, упорно цепляясь за него. В темноте это служило не только ориентиром, но и поддержкой. Еще предупреждающие знаки. Здесь надо находится в каске… а я без каски.

Я задыхалась и потела, руки болели, из носа текло. Запах океана становился сильнее и это меня подбадривало. Внезапно ограда повернула влево. Передо мной открылась грязная тропинка, засыпанная мусором. Я не решилась воспользоваться фонариком. Это были холмы над Флорал Бич, но я была ближе к городу. Я находилась в конце переулка, который вливался в тупик. О, боже, теперь я знала, где я. Это был утес над старой квартирой Тимберлейков. Я могу спуститься по деревянной лестнице до задней двери в квартиру и спрятаться. Справа я увидела стеклянно-каркасный дом, куда стучалась сегодня. Внутри горел свет.

Я начала обходить дом вдоль границы участка, обозначенной низкими кустами. Проходя мимо кухонного окна, я увидела за ним человека, смотревшего прямо на меня. Я бросилась на землю, с опозданием понимая, что мужчина, должно быть, стоит у кухонной раковины и видит в стекле только собственное отражение. Я осторожно поднялась и присмотрелась. Дуайт Шейлс.

Я поморгала, размышляя. Могу я доверять ему? Буду я в большей безопасности с ним, или в заброшенном доме внизу? К черту, сейчас не время стесняться. Мне нужна помощь.

Я вернулась к главному крыльцу и позвонила, продолжая наблюдать за улицей, беспокоясь, что по ней может проехать патрульная машина. Когда-нибудь они поймут, что я просочилась сквозь сеть. Учитывая недоступность владения нефтяной компании, это будет логичное место для поисков. Зажегся свет на крыльце. Открылась входная дверь. Я повернулась и посмотрела на него.

— Боже мой, Кинси! Что с вами случилось?

— Привет, Дуайт. Можно войти?

Он придержал дверь, отступив назад.

— У вас неприятности?

— Можно сказать и так.

Мои объяснения состояли меньше, чем из двадцати пяти слов и были представлены, пока мы шли через фойе — необработанное дерево и современное искусство. Мы зашли в гостиную — два этажа стекла, с видом на океан. Крыша дома Джин не была видна, но были видны огни Флорал Бич, растянувшиеся до отеля на холме.

— Давайте я принесу вам выпить.

— Спасибо. Можно мне привести себя в порядок?

Он кивнул влево.

— Прямо по коридору.

Я нашла ванную и включила воду, отскребая руки и лицо. Промокнула лицо и посмотрелась в зеркало. На щеке была большая царапина. Волосы покрыты пылью. Я нашла расческу и пригладила, как могла, свою швабру. Сходила в туалет, почистилась, снова вымыла руки и лицо и вернулась в гостиную, где Дуайт протянул мне бокал бренди, размером с мяч для софтбола.

Я осушила его и он налил еще.

— Спасибо.

Я чувствовала, как бренди обволакивает мои внутренности. Какое-то время мне пришлось дышать приоткрытым ртом.

— Уф! Прекрасно.

— Садитесь. У вас усталый вид.

— Это правда. — Я с тревогой посмотрела на входную дверь. — Нас видно с улицы?

Узкие панели с обеих сторон входной двери были из непрозрачного стекла. Меня беспокоила открытая гостиная. Ощущение, как на сцене. Я пересекла комнату и задвинула шторы.

Комната сразу стала намного уютнее, и я немного расслабилась.

Он уселся на стул против меня. — Расскажите еще раз.

Я вернулась к своему рассказу, углубляясь в детали.

— Мне, наверное, нужно было просто подождать копов.

— Хотите позвонить им и сдаться? Телефон здесь.

— Пока нет. Я говорила то же самое Бэйли, но теперь я понимаю, что он чувствовал. Они бы всю ночь мучали меня вопросами, на которые я не знаю ответов.

— Что вы собираетесь делать?

— Не знаю. Соберусь с мыслями и попробую решить. Знаете, я была здесь раньше и стучалась в дверь, но вас не было дома. Я хотела спросить, не видел ли кто-нибудь здесь, наверху, чтобы Джин пользовалась лестницей.

— Лестницей?

— От квартиры Тимберлейков. Она заканчивалась прямо здесь. — Я указала пальцем в пол.

— О, точно. Я и забыл об этом. Маленький городок, все мы недалеко друг от друга.

— Это точно.

В моей голове смутно зашевелилось беспокойство. Что-то было не так с его ответом. Может, дело было в его манерах, которые вдруг стали старательно небрежными. Притворяться «нормальным» гораздо труднее, чем можно подумать. Значило ли это что-нибудь, что он жил так близко?

— Вы забыли, что Джин Тимберлейк жила в десяти метрах?

— Ничего особенного. Кажется, они здесь прожили всего несколько месяцев, до ее смерти. -

Он поставил свой бокал на кофейный столик.

— Вы голодны? Я с удовольствием принесу вам что-нибудь.

Я покачала головой, возвращая его к интересующему меня предмету.

— Сегодня днем я поняла, что задняя дверь квартиры Тимберлейков открывалась прямо на лестницу. Я подумала, что она могла легко использовать улицу наверху, как место рандеву с парнями, с которыми она крутила. Вы никогда не видели ее здесь?

Он обдумал возможность, роясь в памяти.

— Нет, не думаю. Это так важно?

— Ну, это может быть. Если кто-нибудь видел Джин, он мог также видеть и парня, с которым она встречалась.

— Если подумать, я иногда видел здесь машины ночью. Мне никогда не приходило в голову, что это может быть кто-то, ждавший Джин.

Мне нравятся плохие вруны. Они так стараются, и усилия так очевидны. Я сама хорошо умею врать, но это дается только годами практики. Даже после этого, у меня иногда не получается.

Этот парень даже близко не стоял. Я сидела и смотрела на него, давая время изменить свою позицию.

Он озабоченно нахмурился.

— Кстати, что за история с матерью Энн? Миссис Эмма звонила час назад и сказала, что Бэйли подменил лекарство. Не могу в это поверить…

— Извините, можем мы сначала вернуться к Джин Тимберлейк?

— О, простите, я думал, что мы закончили, и я ужасно волновался за Энн. Это невероятно, через что ей пришлось пройти. В любом случае, продолжайте.

— Вы трахали Джин?

Слово было правильным, грубым и конкретным. Он издал недоверчивый смешок, как будто не расслышал меня верно.

— Что?

— Да ладно. Колитесь. Просто скажите правду. Я действительно хочу знать.

Он снова засмеялся, тряся головой, как будто желая очистить ее.

— Боже мой, Кинси. Я директор школы.

— Я знаю, кто вы, Дуайт. Я спрашиваю, что вы делали.

Он уставился на меня, очевидно, раздраженный моей настойчивостью.

— Это просто смешно. Девочке было семнадцать.

Я ничего не сказала, просто посмотрела с таким скептицизмом, что его улыбка увяла.

Он поднялся и налил себе еще бренди. Он направил бутылку в мою сторону, молча спрашивая, хочу ли я еще. Я помотала головой.

Он снова сел.

— Я думаю, мы должны перейти к чему-то более продуктивному. Я хочу помочь, но не собираюсь с вами играть ни в какие игры.

Теперь он был сугубо деловым. Встреча должна протекать, как положено, и мы должны быть серьезны. Больше никакой дурацкой чепухи.

— Я должен был сойти с ума, чтобы связаться с ученицей, — продолжил он. Что за идея.

Он повел плечами. Я услышала хруст сустава. Он хотел убедить меня, но слова звучали неубедительно.

Я опустила взгляд на стол, передвинув свой пустой бокал.

— Мы все способны удивить себя, когда дело касается секса.

Он молчал.

Я намеренно сфокусировалась на нем. Он переложил ногу на ногу. Теперь это он не смотрел на меня.

— Дуайт?

— Я думал, что влюблен в нее.

Осторожней, подумала я. Заботливей. Момент ответственный, и его доверие хрупко.

— Это должно было быть тяжелое время. Карен поставили диагноз «рассеянный склероз» примерно тогда, да?

Он поставил бокал и его глаза встретились с моими.

— У вас хорошая память.

Я молчала.

В конце концов, он заговорил.

— Она еще обследовалась, но мы уже знали. Это потрясающе, как что-то подобное влияет на тебя. Сначала она страдала. Отстранилась от всего. В конце, она переживала все легче, чем я.

Я не мог поверить, что это происходит. Потом оглянулся, и там была Джин. Молодая, страстная, неистовая.

Он замолчал. Я ничего не говорила, давая ему высказаться. Он не нуждался в подсказках, он знал эту историю наизусть.

— Я не думал, что Карен выживет, потому что начальный период был острый. Казалось, за ночь из нее уходили все силы. Черт, я не думал, что она доживет до весны. В подобной ситуации ваши мысли прыгают вперед. Вам хочется выжить. Помню, я думал: «Эй, я могу это сделать. Семейная жизнь, все равно, не была такой прекрасной.» Мне всего-то было, сколько? Тридцать девять? Сорок? У меня было много лет впереди. Я мог жениться еще раз. Почему нет? Мы двое не были идеальными. Я даже не уверен, что мы хорошо подходили друг другу. Рассеянный склероз все изменил. Когда она умерла, я любил ее больше, чем когда-либо.

— А Джин?

— Ах, но Джин… — Он потряс головой. — Я был сумасшедшим. Должен был быть. Если бы об этих отношениях стало известно… ну, это бы разрушило мою жизнь. И Карен тоже… то, что от нее осталось.

— Ребенок был ваш?

— Я не знаю. Возможно. Я бы хотел сказать нет, но что делать? Я узнал об этом только после смерти Джин. Не могу представить, какие могли быть последствия… Вы знаете… если бы о беременности заговорили.

— Да, незаконные сексуальные отношения, вот что это такое.

— Господи, не говорите этого. Даже сейчас мне плохо от этой фразы.

— Вы убили ее?

— Нет. Я клянусь. Тогда я был способен на многие безумства, но не на это.

Я наблюдала за ним, чувствуя, что он говорит правду. Я слушала не убийцу. Он мог быть в отчаянии. Он мог понимать, в каком опасном положении находится, но я не слышала рационализма, характерного для убийц.

— Кто еще знал о беременности?

— Я не знаю. Какое это имеет значение?

— Я не уверена. Вы не знаете точно, что ребенок был вашим. Возможно, был кто-то еще.

— Бэйли знал об этом.

— Кроме него. Не мог кто-нибудь еще слышать?

— Да, конечно, ну и что? Я знаю, что она пришла в школу очень расстроенной и пошла прямо в офис консультантов.

— Я думала, что консультанты занимаются только вопросами успеваемости и подготовкой к колледжу.

— Бывают исключения. Иногда мы рассматриваем личные проблемы и направляем детей на профессиональные консультации.

— Что было бы, если бы Джин попросила о помощи?

— Мы бы сделали, что могли. В Сан Луисе есть социальные агенства для подобных вещей.

— Джин сама не говорила с вами?

Он покачал головой.

— Я бы хотел, чтобы она поговорила. Может быть, я бы сделал что-нибудь для нее, я не знаю.

У нее была своя сумасшедшая сторона. Она бы не согласилась на аборт. Она бы не отказалась от ребенка, и она бы не стала молчать. Она бы настаивала на женитьбе, не смотря ни на что. Я должен вам сказать — знаю, что это звучит ужасно, но я должен — я почувствовал облегчение, когда она умерла. Огромное. Когда я понял, как рисковал… какие были ставки… Это был подарок. После этого я был чист. Я никогда больше не изменял Карен.

— Я вам верю.

Но что меня беспокоило? Я чувствовала, как проклевывается идея, но не могла понять, что это.

Дуайт продолжал.

— Это было довольно грубым пробуждением, когда я услышал истории, циркулировавшие после ее смерти. Я был настолько наивным, что думал, что между нами было что-то особенное, но это оказалось не так.

Я продолжала гнуть свое. — Итак, если она не обратилась за помощью к вам, она могла обратиться к кому-то другому.

— Да, но у нее было не очень много времени, как я понимаю. Она сделала тест в Ломпоке и получила результат днем. К полуночи она была мертва.

— Сколько нужно времени на телефонный звонок? У нее были часы. Она могла обзвонить половину парней во Флорал Бич и некоторых в Сан Луисе тоже. Может быть, у нее был еще кто-то? Может, вы только служили прикрытием для других отношений? Должны были быть другие парни, которым тоже было, что терять.

— Уверен, что это возможно, — сказал Дуайт, но в его голосе было сомнение.

Зазвонил телефон, резкий звук в тишине большого дома. Дуайт откинулся, дотягиваясь до телефона на столике у дивана.

— Алло? Да, привет.

Его лицо осветилось узнаванием и его глаза блуждали по моему лицу, пока человек на другом конце линии говорил. Он только издавал звуки типа «угу».

— Нет, нет, нет. Не волнуйся. Она здесь.

Он протянул мне трубку. — Это Энн.

— Привет, Энн. Что случилось?

Ее голос был холоден и она явно была расстроена.

— Так. Наконец-то. Где вас носило? Я ищу вас несколько часов.

Я прищурилась на телефон, пытаясь понять причину такого тона. Что с ней такое?

— Там с вами полицейский?

— Думаю, можно так сказать.

— Хотите подождать и перезвонить, когда он уйдет?

— Нет, я не хочу, дорогуша. Вот чего я хочу. Я хочу, чтобы ты сию секунду была здесь!

Папа выписался из больницы и достает меня с тех пор. ГДЕ ТЫ БЫЛА? — завопила она.

Ты хоть знаешь, что происходит? ЗНАЕШЬ? Черт побери…

Я убрала трубку подальше от уха. Она, действительно, нагнетала обстановку.

— Энн, перестаньте. Успокойтесь. Все слишком сложно, чтобы обсуждать сейчас.

— Никогда не говорите этого. Никогда не смей мне говорить этого.

— Не говорить чего? Из-за чего вы так расстроились?

— Ты сама прекрасно знаешь. Что ты там делаешь? Слушай меня, Кинси. И слушай хорошо…

Я хотела ее прервать, но она закрыла ладонью трубку, разговоривая с кем-то другим. С полицейским? О, черт, она говорит ему, где я?

Я положила трубку.

Дуайт смотрел на меня с недоумением. — Вы в порядке? Что это было?

— Мне нужно в Сан Луис Обиспо, — сказала я осторожно. Конечно, это было неправдой, но это первое, что пришло мне в голову. Энн сказала им, где я. Через минуты этот тупичок будет блокирован, кругом будут толпиться полицейские. Мне нужно было выбраться отсюда, и я не находила мудрым сообщать Дуайту, куда я направляюсь.

— Сан Луис? Для чего?

Я направилась к входной двери.

— Не волнуйтесь об этом. Я скоро вернусь.

— Разве вам не нужна машина?

— У меня будет машина.

Я закрыла за собой дверь, спрыгнула с крыльца и побежала.

25

Мотель на Оушен стрит был всего в четырех кварталах. Полиции не понадобится много времени. Я двигалась по тротуару, пока не услышала звук поднимающейся в гору машины.

Я нырнула в кусты. Черно-белые промчались мимо, направляясь прямо к дому Дуайта. С мигалками, но без сирен. Вторая машина последовала за первой. Паразиты. Полицейскому во второй машине было, наверное, двадцать два. Перед ним лежала большая карьера службы во Флорал Бич. Наверное, это был лучший момент в его жизни.

Ключ к решению множества проблем кажется очевидным, когда ты знаешь, куда смотреть.

После разговора с Дуайтом у меня в мозгах что-то щелкнуло и, кажется, у меня появились ответы на вопросы, которые имели смысл. По крайней мере, некоторые из них. Мне нужно было подтверждение, но, хотя бы, было над чем работать.

Джин Тимберлейк была убита, чтобы защитить Дуайта Шейлса. Ори Фаулер умерла, потому что должна была умереть… чтобы убраться с дороги. А Шана? Думаю, я поняла, почему она умерла. Бэйли должны были обвинить во всем этом, и он на это попался. Если бы у него хватило ума не бежать, на него бы не вешали все, что случилось.

Я подошла к мотелю сзади, через пустую площадку, заполненную сорняками и битым стеклом. Многие окна были освещены. Представляю, какой шум поднялся из-за присутствия полицейских машин. Я подозревала, что до сих пор где-нибудь дежурит полицейский, возможно, прямо перед моей комнатой. Я подошла к задней двери квартиры Фаулеров. В кухне горел свет, и была видна чья-то тень, двигающаяся в этой части квартиры. Маленький черно-белый телевизор стоял на столе, показывали местные новости. Китана что-то говорил на ступеньках суда. Должно быть, сегодня днем. Потом показали фотографию Бэйли Фаулера. Его вели, в наручниках, к ожидающей машине. Затем перешли к прогнозу погоды.

Я подергала кухонную дверь. Заперта. Мне не хотелось стоять там и пытаться открыть замок отмычкой. Я огибала здание, проверяя темные окна, нет ли открытого. Вместо этого я обнаружила боковую дверь, которая находилась напротив лестницы в заднем коридоре. Ручка повернулась в моей руке, я осторожно открыла дверь и заглянула внутрь.

Ройс, в ветхом халате, шел по коридору в моем направлении, ссутулившись и глядя на свои шлепанцы. Я могла слышать его всхлипывания, прерываемые вздохами. Он выгуливал свое горе, как ребенок, туда и сюда. Он дошел до своей комнаты, развернулся и направился к кухне, шаркая ногами. Время от времени он бормотал имя Ори сдавленным голосом.

Везет тому супругу, который умирает первым, и не знает, что выносит оставшийся.

Ройс, наверное, выписался из больницы после того, как преподобный Хоуз исполнил свой долг. Посли смерти Ори ему стало не за что бороться. Какая ему разница, если он встретит смерть в одиночку?

Свет из гостиной создавал неуютное ощущение других людей неподалеку. Я слышала голоса двух женщин в столовой, разговаривающих негромко. Миссис Эмма до сих пор была с Энн?

Ройс приближался к кухне, где, я знала, он повернет обратно.

Я прикрыла за собой дверь, подошла к лестнице и поднялась по ней, безшумно шагая через ступеньку. Я должна была сложить два и два, когда увидела, что универсальный ключ уборщицы не открывает комнату номер 20. Эта комната, возможно, была запечатана, часть квартиры Фаулеров наверху.

На втором этаже было темно, кроме окошка на лестничной площадке, через которое пробивался желтоватый свет. Я потеряла ориентировку. Почему-то все выглядело не так, как я ожидала. Слева от меня был короткий коридор, заканчивающийся дверью. Я подошла, остановилась и прислушалась. Тишина. Нажала на ручку и дверь со скрипом открылась. Ворвался холодный воздух. Передо мной был наружный коридор, который вел прямо к моей комнате. Я видела продуктовый автомат и наружную лестницу. Сразу слева была комната 20, рядом с комнатой 22, где я провела первую ночь. Дежурного полицейского не было видно.

Осмелюсь ли я просто подойти, воспользоваться ключом и войти в комнату? А вдруг полицейский ждет внутри? Я подошла и попробовала дверь снаружи. О, заперта. Если я выйду из этой двери, то не смогу войти назад, если не оставлю ее открытой.

Дверь слева оказалась незапертой. Я проскользнула внутрь, вытаскивая фонарик. Как и все помещения Фаулеров, это когда-то было обычной комнатой мотеля, сейчас преобразованной в офис. Раздвижные стеклянные двери открывались на балкон, выходивший на Оушен стрит.

Шторы были раздвинуты, и я могла разглядеть письменный стол, вращающееся кресло, книжные полки и настольную лампу. Я обвела комнату узким лучом фонарика. Книги были наполовину беллетристикой, наполовину учебниками по психологии. Энн.

На столе стояла фотография Ори в юности. Она действительно была красивой, с большими блестящими глазами. Я обыскала ящики стола. Ничего интересного. Проверила закрытый альков, наполненный летними вещеми. В ванной ничего не было. Дверь, соединяющая эту комнату с комнатой 20, была заперта. Запертые двери всегда интереснее, чем другие.

На этот раз я достала свой набор отмычек и приступила к работе.

В телевизионных шоу люди вскрывают замки с удивительной легкостью. Все не так в реальной жизни, где вы должны обладать терпением святого. Я трудилась в темноте, держа фонарик в зубах, как сигару, отмычку — в левой руке и проволоку — в правой. Иногда у меня получается результативно, но при хорошем освещении. Сейчас это заняло целую вечность и я вся вспотела от напряжения, когда замок, наконец, сдался.

Комната 20 была дупликатом той, которую занимала я. Это была спальня Энн, которую Максин не разрешалось убирать. Теперь было ясно, почему. На полу встроенного шкафа лежало приспособление для набивки патронных гильз и два резервуара для пороха, наполненные каменной солью. Я подошла к шкафу и присела на корточки, изучая предмет, напоминающий что-то среднее между кормушкой для птиц и машиной для капучино и предназначенной, чтобы набивать патроны чем вам угодно.

При выстреле каменной солью с близкого расстояния она попадает вам под кожу и кусает, как сукин сын, но не делает ничего больше. Тэп убедился, как неэффективна соль для задержания полицейских.

Я по-настоящему нашла клад. Рядом на полу лежал маленький магнитофон с пленкой.

Я прослушала знакомый замедленный голос, делающий отвратительные угрозы. Перемотала, изменила скорость и послушала еще раз. Голос был явно Энн, высказывавший свои намерения по поводу топора и бензопилы. Все это звучало глупо. «Я до тебя доберусь…» Мы в детстве занимались подобной ерундой. «Я тебе отрежу голову»…

Я мрачно усмехнулась, вспоминая ночь, когда были сделаны звонки. Меня тогда ободряло, что через две двери кто-то не спит, как и я. Квадрат света выглядел таким уютным в тот час.

Все это время она была здесь, звоня из комнаты в комнату, часть кампании психологического террора. С этого момента я даже не помню, когда спала без перерыва. Меня несло на волне адреналина и нервов, движущая сила событий волей-неволей подхватила меня. В ту ночь, когда в мою комнату вломились, все, что ей надо было сделать, это использовать свой универсальный ключ и заклинить стеклянную дверь, чтобы она выглядела, как место взлома. Я поднялась на ноги и проверила верхнюю полку.

В коробке из-под обуви я нашла конверт, адресованный Эрике Далл, содержащий квартальные дивиденты и суммы налогов за акции IBM. Там должно было быть больше ста таких конвертов, аккуратно упакованных в коробку, вместе с карточкой социального страхования, водительскими правами и паспортом с фотографией Энн Фаулер. Квитанция показывала, что за акции IBM уплачено 42 тысячи долларов, в 1967 году. За прошедшие годы акции более чем удвоились в цене. Я заметила, что «Эрика» аккуратно, из года в год, платила налоги на полученную прибыль. Энн Фаулер была слишком умной, чтобы быть пойманной налоговой инспекцией.

Я посветила фонариком в ее гостиную и кухоньку, разворачиваясь на 180 градусов. Когда узкий луч скользнул по кровати, я заметила белый овал и осветила это место снова.

Энн сидела на кровати и смотрела на меня. Ее лицо было смертельно бледным, глаза огромными и наполненными таким безумием и ненавистью, что моя кожа покрылась мурашками. Я чувствовала, как будто в меня вонзилась ледяная стрела, холод распространялся от позвоночника до кончиков пальцев. На коленях у нее была двухстволка, которую она подняла и нацелила прямо мне в грудь. Наверное, не каменная соль. И вряд ли с ней сработает уловка с пауком.

— Нашла все, что нужно?

Я подняла руки вверх, чтобы показать, что знаю, как себя вести.

— Эй, ты молодец. Тебе почти удалось выйти сухой из воды.

Энн ехидно улыбнулась.

— Теперь, когда ты в розыске, я могу это сделать, как думаешь? Все, что мне нужно, это спустить курок и заявить о вторжении.

— И что потом?

— Это ты мне скажи.

Я еще не обдумала историю до конца, но знала достаточно, чтобы догадаться. Мы заводим беседы с убийцами в подобных обстоятельствах, потому что надеемся, вопреки всему, что (1) отговорим их от этого, (2) протянем до прихода помощи, или (3) насладимся еще несколько минут этим драгоценным предметом потребления, под названием жизнь, которая состоит (в большой части) из вдохов и выдохов. Что трудно сделать, если твои легкие вылетели через спину.

— Ну, — сказала я, надеясь сделать короткую историю длинной, — думаю, когда твой папа умрет, ты избавишься от этого места, присоединишь выручку к доходам от сорока двух тысяч, которые украла, и отплывешь в сторону заката. Возможно, с Дуайтом Шейлсом, по крайней мере, ты на это надеешься.

— Почему бы и нет?

— Вот именно, почему бы и нет? Звучит, как отличный план. Он уже об этом знает?

— Он узнает.

— Почему ты думаешь, что он согласится?

— Почему же ему не согласиться? Он теперь свободен. И я буду свободна, когда папа умрет.

— И ты думаешь, что этого достаточно для отношений?

— Что ты знаешь об отношениях?

— Эй, я дважды была замужем. Это больше, чем ты можешь сказать.

— Ты развелась. Ты ни черта не знаешь.

Я попыталась пожать плечами.

— Могу поспорить, Джин пожалела, что доверилась тебе.

— Очень. Под конец она сильно сопротивлялась.

— Но ты победила.

— Я должна была. Я не могла допустить, чтобы она сломала Дуайту жизнь.

— Если считать, что это был его.

— Ребенок? Конечно, его.

— О, прекрасно. Тогда нет проблем. Ты полностью оправдана. Он знает, как много ты для него сделала?

— Это наш маленький секрет. Твой и мой.

— Откуда ты узнала, где будет Шана в среду ночью?

— Просто. Я за ней проследила.

— Но зачем было убивать женщину?

— По той же причине, по которой я собираюсь убить тебя. За то, что трахала Дуайта.

— Она пришла туда, чтобы встретиться с Джо Дюнном. Никто из нас Дуайта не трахал.

— Вранье!

— Это не вранье. Он хороший парень, но не в моем вкусе. Он сам мне говорил, что они с Шаной просто друзья. Это было совершенно платоническим.

— Ты врешь. Думаешь, я не знаю, что происходило? Ты приехала в город и начала возле него крутиться, разъезжать в его машине, устраивать уютные обеды…

— Энн, мы просто разговаривали. Вот и все.

— Никто не станет на моем пути, Кинси. Никто, после всего, через что я прошла. Я слишком много трудилась и слишком долго ждала. Я пожертвовала всей своей взрослой жизнью, и ты не испортишь все сейчас, когда я почти свободна.

— Ладно, послушай, Энн… если я могу так сказать, ты совсем свихнулась. Не обижайся, но ты полностью ку-ку.

Я что-то говорила, думая о своем пистолете. Мой маленький Дэвис все еще был в кобуре, притиснутой к моей левой груди. Что мне хотелось, так это вытащить его и законопатить ей прямо между глаз или в какое-нибудь фатальное место. Но пока я доберусь до него под своей водолазкой, вытащу, наведу и выстрелю, ее ружье разнесет мою физиономию. И как я собираюсь его доставать, симулировать сердечный приступ? Не думаю, что Энн на это купится. Мои глаза привыкли к темноте и, поскольку я прекрасно видела ее, можно было догадаться, что она точно так же видит меня.

— Можно мне выключить фогнарик? А то батарейки садятся.

Луч упирался в потолок, и мои руки начали уставать. Возможно, ее тоже. Такое ружье весит килограмма три — нелегко держать ровно, даже если ты привык поднимать тяжести.

— Стой на месте и не шевелись.

— Вау, Элва говорила то же самое.

Энн потянулась и включила прикроватную лампу. При свете она выглядела хуже. У нее было злое лицо, теперь я это видела. Слегка срезанный подбородок делал ее похожей на крысу.

Ружье было двенадцатого калибра, и она, кажется, знала, с какого конца стрелять.

Вдруг я услышала шаркающие шаги в коридоре. Ройс. Когда он успел подняться?

— Энн? О, Энн, я нашел мамины фотографии, которые тебе понравятся. Можно войти?

Ее взгляд метнулся к двери.

— Я спущусь через минуту, папа. Тогда мы их посмотрим.

Слишком поздно. Он толкнул дверь и заглянул в комнату. Он держал в руках фотоальбом, а его лицо было таким невинным. Глаза казались очень голубыми. Ресницы были редкие, до сих пор мокрые от слез, нос красный. Пропала его резкость, высокомерие, желание доминировать. Болезнь сделала его хрупким, а смерть Ори послала в нокаут, но вот он снова, старик, полный надежды.

— Миссис Мод и миссис Эмма ищут тебя, чтобы попрощаться.

— Я сейчас занята. Ты можешь об этом позаботиться?

Ройс заметил меня. Наверное, его заинтересовало, что я делаю с поднятыми вверх руками.

Его внимание привлекло ружье, которое Энн держала на высоте плеч. Я подумала, что он сейчас повернется и уйдет. Он колебался, неуверенный, что делать дальше.

Я сказала, — Привет, Ройс. Угадайте, кто убил Джин Тимберлейк?

Он взглянул на меня и отвернулся.

— Так.

Он посмотрел на Энн, как будто она могла отвергнуть обвинение. Она встала с кровати и дотянулась до двери позади него.

— Иди вниз, папа. Мне надо кое-что сделать, а потом я спущусь.

Ройс казался растерянным.

— Ты ей ничего не сделаешь?

— Нет, конечно нет.

— Она собирается застрелить меня! — сказала я.

Ройс посмотрел на дочь, ожидая возражений.

— Как вы думаете, что она делает с этим ружьем? Она собирается убить меня, а потом заявить о вторжении. Она сама мне так сказала.

— Папа, я поймала ее, когда она рылась в моих вещах. Полиция ее ищет. Она снюхалась с Бэйли и пытается помочь ему бежать.

— О, что за глупости. Почему бы я это делала?

— Бэйли? — спросил Ройс. Впервые за весь вечер я увидела понимание в его глазах.

— Ройс, у меня есть доказательства, что он невиновен. Это Энн убила Джин…

— Ты врешь! — вмешалась Энн. — Вы вдвоем пытаетесь отобрать все у папы.

Боже, я не могла в это поверить. Мы с Энн пререкались, как маленькие дети, каждая из нас пыталась убедить Ройса перейти на свою сторону.

Ройс приложил дрожащий палец к губам.

— Если у нее есть доказательства, может, нам надо послушать, что это, — сказал он, разговаривая почти сам с собой. — Ты так не думаешь, Энни? Если она может доказать, что Бэйли невиновен?

Я увидела, как ярость охватывает Энн при упоминании его имени. Я испугалась, что она выстрелит, а после будет спорить с отцом. Такая же мысль, видимо, пришла в голову Ройсу.

Он потянулся к ружью.

— Положи его, детка.

Она резко отшатнулась.

— НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!

Мое сердце заколотилось, я испугалась, что он уступит. Вместо этого он, кажется, сосредоточился и собрался с силами.

— Что ты делаешь, Энн? Так нельзя.

— Давай. Уходи отсюда.

— Я хочу послушать, что скажет Кинси.

— Делай, что тебе говорят, и убирайся отсюда!

Ройс схватился за ствол. — Дай мне это, пока ты никого не поранила.

— Нет!

Энн выдернула ружье. Ройс схватил его снова. Они боролись за обладание ружьем.

Я застыла, мое внимание было приковано к большой черной восьмерке двух стволов, которая указывала сначала на меня, потом на потолок, пол, мелькая в воздухе.

Ройс должен был быть сильнее, но болезнь истощила его, а ярость Энн придавала ей сил.

Ройс дернул ружье за ложу.

Из ствола вылетел огонь, и выстрел наполнил комнату запахом пороха. Ружье упало на пол, и Энн закричала. Она смотрела вниз и не верила глазам. Большую часть ее правой стопы разнесло в клочья.

Я почувствовала, как жар рванулся через меня, как будто ощущение было моим. Я отвернулась, не выдержав этого зрелища.

Боль, должно быть, была мучительной, кровь вытекала толчками. Краски ушли с лица Энн.

Она опустилась на пол, обхватив себя руками, ее трясло. Ее крики перешли в низкий непрестанный вой.

Ройс попятился от нее, повторяя слабым голосом, — Извини. Я не хотел. Я пытался помочь.

Я услышала людей, поднимавшихся по лестнице. Берт, миссис Мод, молодой полицейский, которого я никогла не встречала. Еще один ребенок. Придется ждать, пока он в этом разберется.

— Вызывайте скорую! — крикнула я. Стащила наволочку с кровати, скомкала и прижала к ране, пытаясь остановить брызгавшую кругом кровь. Полицейский возился со своей рацией. Миссис Мод бормотала, заламывая руки. Миссис Эмму втолкнули в комнату вслед за ней и, увидев, что происходит, она начала визжать. Максин и Берт, с побелевшими лицами, держались друг за друга. В конце концов, полицейский вывел их всех в коридор и закрыл дверь. Даже через стену я слышала пронзительные крики миссис Эммы.

Энн теперь лежала на спине, Ройс держал ее за руку, раскачиваясь взад и вперед. Она плакала, как пятилетний ребенок.

— Ты меня никогда не любил, никогда…

Я подумала о своем папе. Мне было пять, когда он меня оставил…пять, когда он ушел.

Картина предстала передо мной, воспоминание, запретное много лет. В машине, сразу после аварии, когда я была зажата на заднем сидении, под стоны моей матери, которые продолжались и продолжались, я дотянулась до края переднего сиденья, где нащупала отцовскую руку, пассивную и мягкую. Я обхватила ее пальцами, не понимая, что он мертв, просто думая, что все будет в порядке, пока он у меня есть. Когда я поняла, что он ушел навсегда? Когда Энн поняла, что Ройс никогда не будет отцом, о котором она мечтала? А Джин Тимберлейк?

Ни одна из нас не перенесла ран, нанесенных нашими отцами годы назад.

Любил ли он нас? Мы никогда не узнаем. Он ушел, и он больше никогда не будет для нас таким, каким представляется в наших воспоминаниях.

Если любовь это то, что нас ранит, как мы можем исцелиться?

Эпилог

Дело Бэйли Фаулера было закрыто. Он сдался, когда услышал новости об аресте Энн.

Ее обвинили в убийстве Ори Фаулер и Шаны Тимберлейк. Прокуратура не смогла собрать достаточно доказательств, чтобы обвинить ее в смерти Джин Тимберлейк.

Прошло две недели. Я вернулась в свой офис в Санта Терезе, где подсчитала свои затраты.

Вместе с почасовой оплатой, проездом и едой я выставила Ройсу Фаулеру счет на 1832 доллара против его аванса в две тысячи. Мы обсудили это по телефону, и он сказал мне оставить себе разницу. Он все еще держится за жизнь, со всем упрямством, на которое способен. По крайней мере, Бэйли будет с ним все последние недели.

Я обнаружила, что стала по-другому смотреть на Генри Питтса. Он, наверное, ближе всего к отцу, который у меня когда-либо будет. Вместо того, чтобы смотреть на него с подозрением, я буду наслаждаться его обществом все то время, которое нам осталось, сколько бы его не было. Ему только восемьдесят два, и кто знает, моя жизнь куда опаснее, чем его.

С уважением,

Кинси Миллоун.

Content

Сью Графтон
«Б» — ЗНАЧИТ БЕГЛЕЦ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Эпилог