Властелин Колец II

Две крепости

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава I

Уход Боромира

Арагорн быстро поднимался на холм, то и дело наклоняясь к земле. Хоббиты ступают легко, и следы их трудно прочесть даже рейнджеру, но неподалеку от вершины тропа пересекала ручей, и здесь Арагорн нашел то, что искал.

— Следы говорят ясно, — сказал он себе. — Фродо шел на вершину холма. Интересно, что он там увидел? Но после тем же путем спустился к подножию.

Арагорн застыл в нерешительности. Его тянуло к высокому Престолу, где была надежда увидеть что-нибудь, способное помочь в поиске, но времени не было. И все-таки он прыгнул вперед и помчался бегом по большим каменным плитам, а потом по ступенькам на вершину. Здесь он воссел на Престол и огляделся. Солнце, казалось, наполовину потухло, и мир заволокло дымкой. Арагорн посмотрел на север, но там не увидел ничего, кроме череды холмов, и только очень далеко парила в воздухе крупная птица, похожая на орла; она широкими кругами медленно приближалась к земле.

И в этот миг чуткий слух рейнджера уловил шум в лесу, на западном берегу Реки. Арагорн замер. Он слышал крики и, к ужасу своему, узнал хриплые голоса орков. Потом раздался низкий и глубокий рев большого рога. Он достиг холмов и эхом раскатился в долинах, перекрыв грохот водопадов.

— Рог Боромира! — воскликнул Арагорн. — Ему нужна помощь! — Он в несколько прыжков перемахнул ступени и кинулся вниз. — Увы! Злая судьба преследует меня сегодня: все, что я ни делаю, оканчивается неудачей! Где же Сэм?

Крики усиливались, потом затихли, еще раз отчаянно протрубил рог, и в ответ раздались яростные вопли орков. Арагорн летел как ветер, но, когда добрался до подножия, в лесу опять повисла тишина. Он повернул налево и побежал в ту сторону, откуда только что доносился шум. Выхватив меч, с криком: «Элендил! Элендил!» — бежал он, огибая деревья.

Примерно в миле от Порт-Галена, на небольшой поляне вблизи озера, он нашел Боромира. Тот словно присел отдохнуть, спиной привалившись к большому дереву. Но тело его было утыкано множеством стрел с черным оперением, а руки сжимали меч, сломанный у рукояти. Повсюду грудами лежали сраженные орки.

Когда Арагорн наклонился к Боромиру, тот открыл глаза и попытался заговорить. Получилось очень медленно и тихо.

— Я хотел отнять Кольцо у Фродо, — сказал Боромир. — Я сожалею. Это возмездие... — Взгляд его остановился на мертвых врагах, тут их лежало не меньше двадцати. — Они пропали — халфлинги. Орки схватили их, но, думаю, они живы. Орки схватили их и связали.

Он умолк и устало прикрыл веки. Но вскоре заговорил снова:

— Прощай, Арагорн! Иди в Минас-Тирит и спаси мой народ! Я проиграл.

— Вот уж нет! — Арагорн поцеловал его в лоб. — Ты победил. Мало кто одерживал такую победу. Будь спокоен. Минас-Тирит не погибнет.

Боромир слабо улыбнулся.

— Куда они направились? А Фродо? Он тоже был здесь? — спросил Арагорн.

Но Боромир не сказал больше ни слова.

— Увы! — воскликнул Арагорн. — Умер сын Денетора, Повелителя Башни Стражи! Какой горький конец! Теперь Товарищество распалось. Это я допустил ошибку. Напрасно Гэндалф доверял мне! Что же делать теперь? Боромир поручил мне защиту Минас-Тирита, и к тому же склоняется сердце... Но где Кольцо и его Хранитель? Сумею ли я найти его и спасти наше общее дело?

Он стоял повесив голову и боролся с подступившими слезами, сжимая руку Боромира. Так нашли его Гимли и Леголас. Они бесшумно пришли с западных склонов, пробираясь между деревьев, как на охоте. Гимли держал в руке топор, а Леголас свой длинный лук. Выбравшись на поляну, оба остановились в изумлении, потом скорбно склонили головы, ибо им стало ясно, что произошло.

— Увы! — сказал Леголас, приближаясь к Арагорну. — Мы славно поохотились и убили в лесу много, орков, но здесь пользы от нас было бы больше. Мы спешили на зов Боромирова рога и, похоже, все-таки опоздали. А вы не ранены?

— Боромир мертв, — сказал Арагорн. — А я невредим. Он пал, защищая хоббитов, пока я был на вершине холма.

— Хоббиты! — воскликнул Гимли. — Где они? Где Фродо?

— Не знаю, — устало ответил Арагорн. — Но перед смертью Боромир сказал, что орки их связали, значит, оставили в живых. Я послал его вслед за Мерри и Пиппином, но были ли здесь Фродо и Сэм Гэмджи, узнать не успел. Сегодня у меня все получается плохо. Что теперь делать?

— Прежде всего позаботимся о павшем, — ответил Леголас. — Мы не можем оставить его лежать среди гнусных орков.

— Однако надо поторопиться, — заметил Гимли. — Он и сам не захотел бы задерживать нас. Мы должны идти по следу орков, пока есть надежда, что хоть кто-то из наших товарищей жив.

— Но мы не знаем, с ними ли Хранитель Кольца, — возразил Арагорн. — Можем ли мы покинуть его? Разве не следует в первую очередь отыскать Фродо? Тяжелый выбор.

— Тогда сделаем сначала то, что в наших силах, — сказал Леголас. — У нас нет ни времени, ни инструментов, чтобы достойно похоронить нашего товарища и насыпать над ним курган. Придется сделать насыпь из камней.

— Работа будет трудной и долгой, к тому же поблизости нет камней, которые мы могли бы использовать, — возразил Гимли.

— Тогда положим его в лодку вместе с его оружием и оружием поверженных врагов, — сказал Арагорн. — Мы пошлем его к водопадам Рауроса и отдадим Андуину. Река Гондора позаботится о том, чтобы, по крайней мере, никакой зверь не осквернил его останки.

Быстро обыскали они тела орков и сложили в одну груду их мечи, разбитые шлемы и щиты.

— Смотрите! — воскликнул Арагорн. — Вот след!

Из железной груды он извлек два ножа с лезвиями в форме листа и с позолотой. Поискав еще, нашел и ножны, черные и усаженные маленькими красными самоцветами.

— Эти клинки не принадлежали оркам! — сказал он. — Их носили хоббиты. Орки, несомненно, ограбили их, но побоялись оставить у себя оружие, зная, что оно сработано на Западе и на нем заклинания против силы Мордора. Что ж, если наши друзья живы, то безоружны. Я возьму эти ножи: надеюсь, когда-нибудь мне удастся вернуть их хозяевам.

— А я, — сказал Леголас, — соберу все стрелы, какие смогу найти, потому что мой колчан пуст.

Он нашел несколько целых стрел, более длинных, чем у орков, и тщательно изучил их.

Арагорн, между тем осмотрев убитых, сказал:

— Многие лежащие здесь не из Мордора. Некоторые с Севера, с Туманных Гор, если я что-нибудь понимаю в орках и их племенах. Но попадаются и вовсе не знакомые мне. Их одежда вообще не похожа на оркскую одежду.

Их насчитали четверо — солдат-гоблинов, крупных, смуглых, раскосых, с толстыми ногами и большими руками. Они были вооружены короткими мечами с широкими лезвиями, не похожими на обычные оркские сабли, и тисовыми луками, длиной и формой подобными лукам людей. На щитах — странная эмблема: маленькая рука в центре черного поля. На шлемах, спереди, — руна «С» из какого-то белого металла.

— Такого герба я прежде не видел, — сказал Арагорн. — Что он означает?

— «С» означает «Саурон», — ответил Гимли. — Легко догадаться.

— Нет, — возразил Леголас. — Саурон эльфийских рун не использует.

— Не использует он и своего настоящего имени, даже не позволяет его произносить, — добавил Арагорн. — И не терпит белого цвета. Орки, служащие Барад-Дуру, пользуются знаком красного глаза. — Минуту он постоял в задумчивости. — Я думаю, «С» означает «Саруман», — сказал он наконец. — Зло овладело Исенгардом, и Запад более не безопасен. Этого опасался Гэндалф: каким-то образом предатель Саруман узнал о нашем путешествии. Вероятно, он знает и о гибели Гэндалфа. Преследователи из Мории могли обойти бдительных стражей Лориена или обогнуть эту землю и прийти в Исенгард другим путем. Орки передвигаются быстро. А у Сарумана много способов узнать новости. Помните птиц?

— У нас нет времени на разгадывание загадок, — сказал Гимли. — Давайте унесем Боромира.

— Но после все равно придется их разгадать, если мы хотим правильно выбрать путь, — заметил Арагорн.

— Может, правильного выбора и нет, — тихо проговорил Гимли.

Взяв свой топор, гном срубил несколько ветвей. Их связали тетивами луков и накрыли плащами. На этих носилках доставили к берегу тело. Дорога короткая, но работа не из легких: Боромир был высоким и статным человеком.

Арагорн остался возле тела, а Гимли и Леголас поторопились к Порт-Галену. До него было больше мили. Через некоторое время они вернулись на лодках.

— Странное дело! — сказал Леголас. — На берегу было только две лодки.

— Может, орки угнали третью? — предположил Арагорн.

— Нет, их следов мы не обнаружили, — ответил Гимли. — К тому же орки уничтожили бы остальные лодки вместе с грузом.

Товарищи перенесли Боромира в лодку, под голову ему положили эльфийский плащ. Расчесали длинные волосы и распустили их по плечам. Золотой пояс из Лориена сверкал на его талии. Шлем положили рядом, на колени — обломки меча и рога, в ногах — оружие врагов. Затем, прикрепив нос одной лодки к корме другой, вывели их на воду и медленно направились вдоль берега. Свернув в быстрое течение, проплыли мимо зеленой лужайки Порт-Галена. Крутые склоны Тол-Брандира сияли на солнце. Вскоре впереди закружилась пена и поднялись брызги Рауроса. Воздух задрожал от грома падающей воды.

Печально отвязали друзья погребальную лодку. Поток подхватил ее. В ней, скользящей по блестящей волне, лежал Боромир, спокойный и мирный. Вторая осталась на месте, удерживаемая сильными гребками весел. Боромир проплыл мимо, лодка его, разогнавшись, быстро превратилась в черную точку на золотом фоне и вдруг исчезла. По-прежнему ревел Раурос. Река приняла Боромира, сына Денетора, и больше не видели его по утрам стоящим на Белой Башне Минас-Тирита. Но в Гондоре много лет спустя рассказывали, как его лодка проплыла водопады и пронесла его сквозь Осгилиат и через устье Андуина в Великое Море.

Некоторое время трое товарищей молчали, глядя ему вслед. Нарушил тишину Арагорн:

— Его будут высматривать с Белой Башни, но он не вернется ни с Моря, ни с гор.

И он неторопливо запел:

Сквозь Рохан над топью и лугом, где трава и туманы как дым,

Западный Ветер, гуляя, к стенам пришел крепостным.

— Что нового, ветер-бродяга, ты с Запада нынче принес?

Не видел ли ты Боромира под светом луны и звезд?

— Я видел его плывущим по теченьям семи стремнин,

Я видел его бредущим на Север средь голых равнин,

А дальше, в пустоши темной уже разглядеть не мог...

Может, Северный Ветер слышал, как трубит Боромир в свой рог?

— О, храбрый сын Денетора! Гляжу я вдаль с высоты,

Но из пустоши темной, безлюдной никак не покажешься ты.

Леголас подхватил:

Из пучины морской Южный Ветер, из дюн и прибрежных скал

С прибоем и криками чаек у ворот крепостных пролетал.

— Что нового с Юга, о ветер, со вздохами ты мне принес?

Где теперь Боромир? Он медлит, и я горюю до слез.

— Не спрашивай, где он! Так много, так много костей там лежит,

На бреге белом и черном, где лишь молния в небе блестит.

Много тех, что в объятия к Морю уносил на себе Андуин.

Пусть расскажет Северный Ветер! Правду знает о нем он один.

— Убегает на юг дорога от ворот в стене крепостной.

Не идет Боромир. Только чайки горько плачут вдали над волной.

И вновь запел Арагорн:

Ветер Северный от Королевских Ворот холодный и чистый примчал,

Сквозь рев водопада в нем рог боевой призывно у башни звучал.

— О ветер могучий, каких новостей мне с Севера ждать от тебя?

Как там Боромир? Он давно уже в путь пустился, сраженья любя.

— Я у Амон-Хена слыхал его зов, где много врагов он сразил,

Но щит раскололся, сломался клинок, а сам по реке он поплыл.

Свет замер на воина гордом челе и руки — крестом на груди.

В пыли водяной, как в венце золотом, Раурос ревел впереди.

— О, Боромир! Башня Стражи не спит, отныне назначено ей

Туда, где Раурос ревет золотой, глядеть до скончания дней.

И, повернув свою лодку против течения, они поплыли к Порт-Галену.

— Вы оставили Восточный Ветер мне, — заметил Гимли, — но я ничего не спою о нем.

— Так и должно быть, — отозвался Арагорн. — В Минас-Тирите к Восточному Ветру не обращаются, его терпят. Теперь, когда Боромир уже в пути, пора и нам делать выбор.

Он быстро, но тщательно осмотрел зеленую лужайку, часто наклоняясь к земле.

— Здесь не было орков, — заключил он. — Кроме этого, ничего определенного. Здесь кругом наши следы. Непонятно, возвращался ли сюда кто-нибудь из хоббитов после того, как начались поиски Фродо. Он вернулся на берег к тому месту, где в реку впадает ручеек. Вот здесь следы более ясные, хоббит заходил в воду и вышел из нее. Но как давно это было — сказать не могу.

— Как же вы разгадаете эту загадку? — спросил Гимли.

Арагорн вначале ничего не ответил, он вернулся в лагерь и осмотрел вещи.

— Двух тюков не хватает, — сказал он, — и один из них, несомненно, Сэма: он был весьма громоздкий. Это и есть ответ: Фродо ушел на лодке и его слуга ушел с ним. Фродо, должно быть, вернулся, когда мы все отсутствовали. Поднимаясь на холм, я встретил Сэма и велел ему следовать за мной. Но он, очевидно, этого не сделал. Он правильно угадал намерения своего хозяина и успел на берег до того, как Фродо уплыл. Не так-то легко убежать от Сэма!

— Но почему он оставил нас, даже не попрощавшись? — спросил Гимли. — Странный поступок!

— И мужественный, — сказал Арагорн. — Я думаю, Сэм был прав: Фродо не хотел вести друзей с собой в Мордор на верную смерть. Но он знал, что сам должен идти. Что-то с ним случилось, и это что-то помогло ему побороть страх и сомнения.

— Может быть, орки напали на него и он спасался бегством? — предположил Леголас.

— Несомненно, он бежал, — подтвердил Арагорн, — но, мне кажется, не от орков.

Арагорн не сказал того, что на самом деле думал о причине решимости и внезапного побега Фродо. Последние слова Боромира он долго хранил в тайне.

— Что ж, кое-что все-таки прояснилось, — задумчиво проговорил Леголас. — На этой стороне реки Фродо нет: только он мог взять лодку. И с ним Сэм со своим большим тюком.

— Теперь надо выбирать, — сказал Гимли, — взять оставшуюся лодку и следовать за Фродо или пойти пешком по следу орков. И на том и на другом пути надежды мало. Мы потеряли драгоценные часы.

— Дайте подумать! — пробормотал Арагорн. — Я должен переменить судьбу этого злосчастного дня!

Некоторое время все стояли молча.

— Я пойду по следу орков, — сказал наконец Арагорн. — Я повел бы Фродо в Мордор и пошел бы с ним до самого конца, но, если я не начну сейчас поиски, я тем самым обреку пленников на пытки и смерть. Сердце мое на этот раз говорит ясно: судьба Хранителя Кольца больше не в моих руках. Товарищество сыграло свою роль. Но мы, оставшиеся, не должны бросать в беде своих спутников, пока у нас есть силы. Пойдем! Больше нельзя терять ни минуты! Оставим здесь все, в чем нет особой нужды. Идти будем днем и ночью.

Они вытащили из воды последнюю лодку и отнесли ее к деревьям. В нее сложили вещи, без которых можно было обойтись. И оставили Порт-Гален. Наступил полдень, когда они снова пришли на полянку, где погиб Боромир. Здесь отыскали след орков. Для этого не потребовалось большого искусства.

— Никто другой не оставляет таких следов, — сказал Леголас. — Похоже, что им доставляет радость топтать и уничтожать все растущее, даже в стороне от их пути.

— Они шли быстро и не устали, — заметил Арагорн. — А позже нам придется искать их след на твердой голой почве.

— Скорее за ними! — воскликнул Гимли. — Гномы тоже ходят быстро и не менее выносливы, чем орки. Но охота будет долгой: они выиграли слишком много времени.

— Да, — согласился Арагорн, — нам всем понадобятся лучшие качества гномов. Вперед! С надеждой или без нее мы будем идти по следу наших врагов. И горе им, если мы окажемся быстрее! Устроим такую охоту, о которой с восхищением станут рассказывать все три народа: эльфы, гномы и люди. За мной, охотники!

Словно олень, устремившийся в чащу, помчался среди деревьев Арагорн. Вперед и вперед вел он товарищей, неутомимый и быстрый теперь, когда выбор был сделан. Лес и озеро остались позади. Мимо летели длинные склоны, темные, твердые и алеющие на закате. Сгустился сумрак, и друзья растаяли в каменистой местности, как серые тени.

Глава II

Всадники Рохана

Тьма сгущалась. Туман лежал среди деревьев внизу, нависал над бледным берегом Андуина, но небо было чистым. Загорелись звезды. Молодая луна поднялась на западе, и от скал протянулись черные тени. Путники подошли к подножию каменистых холмов и замедлили шаг: идти по следу стало труднее. Здесь высокогорья Эмин-Муила проходили с севера на юг двумя неровными холмистыми полосами. Западный край каждой полосы был крутым и труднодоступным, но восточные склоны оказались более пологими и были изрыты множеством лощин и тесных ущелий. Всю ночь три товарища шли по этой каменистой земле, взбираясь на вершину первого, самого высокого хребта и спускаясь во тьму глубокой извивающейся долины с другой стороны.

Здесь в холодный предрассветный час они немного отдохнули. Луна давно закатилась, над ними сверкали лишь звезды. Первые лучи дня еще не показались сзади над темными холмами. На мгновение Арагорн растерялся: след орков исчезал в долине.

— Куда они повернули, как вы думаете? — спросил Леголас. — На север, в сторону Исенгарда или Фангорна, или на юг, чтобы переправиться через Энтвош?

— Они не пойдут к реке, какие бы цели ни преследовали, — ответил Арагорн, — и, хотя у Рохана могущества поубавилось, а сила Сарумана возросла, они все же изберут кратчайший путь через земли рохирримов. Поищем на севере!

Долина глубокой впадиной извивалась меж холмами, по дну ее среди валунов протекал ручей. Справа хмурился утес, слева уходили вдаль большие склоны, тусклые и темные в предрассветный час. Путники прошли около мили на север. Арагорн все время искал след, наклоняясь и осматривая все складки и ложбины, уходящие в глубину западного хребта. Леголас шел несколько впереди. Неожиданно эльф вскрикнул, остальные подбежали к нему.

— Мы нагнали кое-кого из тех, за кем охотимся. Смотрите!

Он показал, и Арагорн и Гимли увидели то, что сначала приняли за валуны у подножия холма и что на самом деле оказалось грудой тел. Тут лежали пятеро мертвых орков. Они были изрублены множеством жестоких ударов, а двое обезглавлены. Земля была еще влажной от их темной крови.

— Новая загадка! — проворчал Гимли. — Но здесь необходим дневной свет, а мы не можем ждать.

— И все же, если прочесть следы, положение не кажется безнадежным, — проговорил Леголас. — Враги орков, вероятно, наши друзья. Какой народ живет в этих холмах?

— Никакой, — ответил Арагорн. — Рохирримы сюда приходят редко, а Минас-Тирит далеко. Может, какие-то люди очутились тут по неизвестной нам причине. Но и это сомнительно.

— Кто ж это их? — спросил Гимли.

— Я думаю, враги привели своих врагов с собой, — ответил Арагорн. — Орков с далекого Севера. Среди убитых нет ни одного крупного и со странными значками. Скорее всего, произошла ссора — обычное дело для этого подлого народа. Может быть, шел спор о выборе пути.

— Или о пленниках, — предположил Гимли. — Будем надеяться, что они не нашли здесь свой конец.

Арагорн осмотрел землю по широкому кругу, но больше не нашел никаких следов. Пошли дальше. Небо на востоке побледнело, звезды померкли, медленно разливался серый свет. Немного пройдя на север, они подошли к складке, из которой вытекал теплый ручеек, перерезавший каменистую тропу. Здесь росло несколько кустов, а по берегам ручья — трава редкими пучками.

— Наконец-то! — воскликнул Арагорн. — Вот то, что мы ищем. После ссоры орки пошли вверх по ручью.

Преследователи быстро свернули и двинулись по новой дороге. Освеженные ночным отдыхом, они прыгали с камня на камень. Так достигли вершины серого холма. Неожиданный порыв холодного утреннего ветра разметал им волосы и рванул плащи.

Обернувшись, они увидели, как за рекой вспыхнули далекие холмы. В небе занимался день. Красный край солнечного диска показался над отрогом. Перед ними на запад простиралась ровная и безвидная серая местность. Но вот ночные тени развеялись, вернулись цвета бодрствующей земли: зелень плыла над широкими лугами Рохана, туманы, расступаясь, посверкивали в долинах ручьев и рек, а слева, лигах в тридцати, а то и подальше, Белые Горы вздымали свои угольно-черные пики, увенчанные сияющими снегами, окрашенными в утренние пурпур и лазурь.

— Гондор! Гондор! — воскликнул Арагорн. — Как же мне хочется снова взглянуть на тебя в более счастливую пору! Но пока моя дорога не лежит на юг, к твоим ярким потокам.

Гондор! Гондор, между Морем и высокими Горами

Ветер Западный гулял; свет в садах играл ветвями,

На Серебряное Древо ливень блесток проливал.

Под крылатою короной золотой престол сиял!

Гондор! Скоро ль свету литься на сады твои опять,

А меж Морем и Горами — Ветру с Запада гулять?

Он умолк на мгновенье и решительно перевел взгляд с юга на северо-запад, куда лежал им путь.

— Пойдем скорее!

Гряда, на которой они стояли, круто уходила вниз прямо у них из-под ног. А там, в четырех-пяти милях, виднелся широкий неровный выступ, внезапно обрывающийся крутым утесом, — восточная стена Рохана. Здесь кончался Эмин-Муил, и дальше, сколько хватал глаз, тянулись зеленые равнины Рохиррима.

— Смотрите-ка! — воскликнул Леголас, указывая в бледное небо. — Снова этот орел! Да как высоко! Похоже, летит на север. И летит очень быстро. Видите?

— Нет, даже моим глазам не под силу разглядеть его, мой добрый Леголас! — сказал Арагорн. — Должно быть, он слишком далеко. Интересно, с каким поручением он торопится, если это тот самый, которого мы замечали раньше? Однако я вижу нечто более близкое и важное — что-то движется по равнине.

— Их много, — подтвердил Леголас. — Большой отряд продвигается пешком. Но я не могу сказать, кто это. До них много лиг, не менее двенадцати. Плоская равнина мешает точно оценивать расстояние.

— Тем не менее, полагаю, теперь нам не нужно искать след, чтобы определить, куда идти. Давайте как можно быстрее спустимся в долину, — предложил Гимли.

— Сомневаюсь, что мы сумели бы найти более короткую дорогу, чем та, которой воспользовались орки, — ответил Арагорн.

Теперь они шли по следу врага при свете дня. Казалось, орки двигаются с невероятной скоростью. Вновь и вновь преследователи находили потерянные или брошенные вещи: мешки из-под еды, корки, черствые куски черного хлеба, изорванный черный плащ, тяжелый сапог с железной подковкой, разбитой о скалы. След вначале вел на север по вершине хребта, затем он привел к ущелью, глубоко врезавшемуся в скалу. По дну его с шумом бежал ручей. По этому тесному ущелью тропа спускалась на равнину, как крутая лестница.

На дне внезапно начались травы Рохана. Они, как зеленое море, разливались от самых подножий Эмин-Муила. Падающий ручей исчезал в густых зарослях кресса и водяных растений. Было слышно, как журчит он в зеленом туннеле вниз по пологому склону, направляясь к далеким болотам долины Энтвоша. Казалось, зима отстала от путников позади, на холмах. Воздух здесь был мягче и теплее, напитанный приятным ароматом, словно и впрямь уже наступила весна и сок заструился по каждой ветке и листу. Леголас глубоко вздохнул, как вздыхают, сделав первый большой глоток после долгой жажды в пустыне.

— Ах! Зеленый запах! — воскликнул он. — Как хорошо, когда кончается кошмарный сон. Побежали!

— Здесь легкие ноги могут бежать быстро, — сказал Арагорн, — наверняка быстрее, чем подкованные железом орки. У нас есть возможность сократить расстояние.

Они двинулись цепочкой, как стая гончих, в глазах светились оживление и надежда. Прямо на запад вел широко протоптанный след: сладкие травы Рохана почернели там, где проходили орки. Вскоре Арагорн крикнул и свернул в сторону.

— Стойте! Не ходите за мной! — Он быстро побежал направо, в сторону от главного следа, потому что заметил отделившиеся от основного пути следы маленьких необутых ног. Однако вскоре их перекрыли следы орков, также идущие от главного, потом все следы резко повернули обратно и затерялись на общей тропе. В самой дальней точке Арагорн наклонился и, подняв что-то из травы, побежал назад.

— Да, — сказал он, — все совершенно ясно. Хоббит. Я думаю, Пиппин. Он поменьше Мерри. И взгляните на это! — В его руке что-то блеснуло в лучах солнца — только что распустившийся буковый лист, такой прекрасный и необычный в этой долине без единого деревца.

— Брошь с эльфийского плаща! — воскликнули одновременно Гимли и Леголас.

— Листы Лориена просто так на дороге не валяются, — сказал Арагорн. — Это знак для тех, кто идет по следу. Я думаю, Пиппин отбежал в сторону именно с целью его оставить.

— Значит, по крайней мере Пиппин жив, — сказал Гимли.

— И он воспользовался своим разумом, да и ногами тоже. Это обнадеживает — мы преследуем орков не напрасно.

— Будем также надеяться, что он заплатил за свою храбрость не слишком дорогую цену, — отозвался Леголас. — Скорее! Идем! Одна мысль о том, что этих веселых юношей гонят, как скот, обжигает мне сердце.

Солнце, перевалив полуденную высоту, медленно начинало спускаться. Легкие облака набежали с моря на далеком юге, но тут же были подхвачены и унесены ветром. Солнце неуклонно приближалось к закату. Тени росли. Охотники продолжали погоню. Прошел целый день с момента гибели Боромира, а орки все еще были далеко впереди.

Когда мрак сделался непроходимым, Арагорн остановился. Лишь дважды за весь день они позволяли себе передышку, и теперь двенадцать лиг отделяло их от восточной гряды, на которой они встречали рассвет.

— Опять перед нами трудный выбор, — проговорил Арагорн. — Будем ли мы отдыхать ночью или идти, пока у нас остаются силы и воля?

— Если враги отдыхать не станут, а мы уляжемся спать, они оставят нас далеко позади, — сказал Леголас.

— Но ведь и оркам требуются привалы? — отозвался Гимли.

— Орки редко в открытую ходят под солнцем, а эти решились, — ответил Леголас. — Разумно предположить, что и ночью они отдыхать не будут.

— Но если мы пойдем ночью, запросто можем потерять их след, — возразил Гимли.

— След прямой и не отклоняется ни вправо, ни влево, сколько могут видеть мои глаза, — стоял на своем Леголас.

— Может, я и сумею вести вас во тьме по прямому маршруту, — засомневался Арагорн, — но если они свернут в сторону, потребуется много времени днем, чтобы снова взять правильное направление.

— К тому же только днем мы сразу приметим, если отдельный след свернет в сторону, — заметил Гимли. — Вдруг один из пленников сбежит или одного из них уведут на восток, к Великой Реке, к Мордору? В темноте мы пройдем мимо и никогда не узнаем об этом.

— Верно, — согласился Арагорн. — Но, если я правильно прочел следы, орки Белой Руки победили и весь отряд движется теперь к Исенгарду. Это направление подтверждает мою давешнюю догадку о возникшей у них ссоре.

— Все же трудно судить об этом с полной уверенностью, — возразил Гимли. — И как же возможность побега? Во тьме мы не увидели бы следа, который привел к броши.

— Орки после этого случая удвоят бдительность, а пленники еще больше устанут, — добавил Леголас. — Они не предпримут новой попытки, если только мы не поможем им. Как это произойдет, трудно себе представить, сначала нужно догнать их.

— И все-таки даже я, гном, опытный путешественник и не самый слабый из нашего рода, не могу пробежать всю дорогу до Исенгарда без остановок, — сказал Гимли. — Мое сердце тоже горит, и я хочу как можно быстрее продолжить путь, но сейчас я нуждаюсь хотя бы в коротком отдыхе перед тем, как бежать дальше. А если уж мы решим отдохнуть, то ночь для этого — лучшее время.

— Я предупреждал, что выбор будет трудным, — заметил Арагорн. — На чем же мы остановимся?

— Вы — наш предводитель, — сказал Гимли, — и опытны в преследовании. Вам и выбирать.

— Сердце велит мне идти дальше, — заявил Леголас. — Но мы должны держаться вместе, и я повинуюсь вам.

— Вы предоставляете решение не лучшему из нас, — произнес Арагорн. — С тех пор как мы прошли Аргонат, я делаю одну ошибку за другой.

Он помолчал, глядя на северо-запад, в надвигающуюся ночь.

— Мы не пойдем в темноте, — отрезал он наконец. — Опасность потерять след или пропустить что-то важное представляется мне достаточно серьезной. Если бы лунного света было достаточно, мы использовали бы его. Но, увы, луна теперь молодая и бледная и рано заходит.

— К тому же нынешней ночью завернута в саван, — пробормотал Гимли. — Если бы Леди подарила нам свет, который достался Фродо...

— Каждый ее дар необходим тому, кому достался, — сказал Арагорн. — Перед ним — действительно трудная задача. А то, чем мы теперь озабочены, — лишь незначительная страничка в летописи великих деяний. Может быть, наша охота напрасна с самого начала и мы не в силах ни ухудшить, ни улучшить положение. Но я сделал выбор. Давайте не будем терять драгоценное время!

Он лег на землю и тут же уснул, потому что не спал с ночи, проведенной в тени Тол-Брандира...

А пробудился незадолго до рассвета и сразу вскочил. Гимли еще не проснулся, а Леголас стоял, вглядываясь во тьму на севере, задумчивый и безмолвный, как молодое дерево в тихую ночь.

— Они далеко, — печально сказал он, обернувшись. — Чувствует мое сердце, не отдыхали они этой ночью. Только орел смог бы догнать их теперь.

— И все же мы должны попытаться! — Арагорн наклонился и разбудил гнома: — Пора! Надо идти! След остывает!

— Но все еще темно, — бормотал Гимли. — Даже Леголас с вершины холма не сумеет разглядеть их до восхода солнца.

— Боюсь, я не увижу их ни с холма, ни с равнины, ни под луной, ни под солнцем, — ответил Леголас.

— Там, где бессильно зрение, поможет голос земли, — сказал Арагорн. — Она, должно быть, стонет под их тяжелыми ногами.

Растянувшись, он прижался ухом к дерну и долго лежал не двигаясь. Гимли уже решил, что Арагорн потерял сознание или снова уснул. Вокруг медленно разливался серый свет раннего утра. Наконец Арагорн поднялся, и друзья вопросительно поглядели ему в лицо. Оно было бледным и мрачным. Взгляд выражал тревогу.

— Голос земли невнятен и слаб, — пояснил он. — На много миль вокруг никто не идет по земле. Едва слышны шаги наших врагов. Но ясно доносится стук лошадиных копыт. Я понял, что слышал их даже во сне и они врывались в мои сновидения — лошади, скачущие на запад. Теперь они еще дальше от нас и уже направляются на север. Что там случилось?

— Идем же скорее! — воскликнул Леголас.

Так начался третий день преследования. На протяжении всех его долгих часов они то шли, то бежали под облаками и под солнцем, и казалось, никакой усталости не погасить сжигающий их огонь. Они мало разговаривали, проходили по пустынным местам, совершенно не различимые в своих эльфийских плащах на фоне серо-зеленых полей. Даже в полдень вряд ли чей-нибудь взгляд, кроме острого взгляда эльфов, мог бы приметить их, пока они не оказывались совсем рядом. Часто про себя благодарили они Леди Лориена за подарок — лембас, потому что они могли есть и черпать новые силы даже на бегу.

Весь день вражеские следы вели прямо на северо-запад, не сворачивая и не прерываясь. В конце дня начался длинный подъем, завершавшийся рядом низких горбатых холмов. След орков стал менее отчетливым на пути к этим холмам: земля здесь была тверже, а трава — короче. Далеко слева серебряной нитью на зеленом фоне извивалась река Энтвош. Ничто не двигалось, и Арагорн удивлялся, почему они не видят следов зверя или человека. Жилища рохирримов большей частью находились далеко на юге, в лесистых предгорьях Белых Гор, теперь скрытых туманом и облаками. Однако прежде тут, в северо-восточной части королевства Рохан, были сплошные лошадиные пастбища. Большие стада и пастушьи палатки встречались в этих местах даже зимой. Но теперь они были пустынны, повсюду царило безмолвие, и отнюдь не мирное.

В сумерках друзья снова остановились. Теперь дважды по двенадцать лиг прошли они по равнинам Рохана, и гряда Эмин-Муила потерялась в дымке на востоке. Молодая луна блестела в туманном небе, но света давала немного, а звезд и вовсе не было видно.

— Теперь я еще больше недоволен остановкой в нашей охоте, — сказал Леголас. — Орки бежали перед нами, как будто сам Саурон со всеми своими хлыстами гнался за ними. Боюсь, они уже достигли леса и темных холмов и идут в тени деревьев.

— Это горький конец всем нашим надеждам и трудам, — подытожил Гимли.

— Надеждам — возможно, но не трудам, — возразил Арагорн. — Мы не повернем назад... Но я устал. — Он оглянулся на пройденный путь. — Что-то непонятное происходит на этой земле. Тишина подозрительная. Даже бледная луна доверия не вызывает. И звезды совсем не видны. Я устал, и устал так, как никогда в жизни, как ни один рейнджер, идущий по следу. Чья-то злая воля придает скорость нашим врагам, ставит между ними и нами невидимый барьер — усталость, которая больше в сердцах, чем в телах.

— Верно! — согласился Леголас. — Я это знаю с тех пор, как мы повернулись спиной к Эмин-Муилу. Эта воля перед нами, а не позади.

И он простер руку в равнины Рохана на темнеющем под полумесяцем луны западе.

— Саруман! — пробормотал Арагорн. — Но он не заставит нас повернуть назад! Нам придется еще раз остановиться. Смотрите — теперь и луна скрылась за облаком. Когда вернется день, мы пойдем дальше на север.

Как всегда, первым проснулся Леголас, если он вообще спал.

— Вставайте! Вставайте! — кричал он. — Алеет рассвет! Удивительные вещи ждут нас на краю леса. Добрые или худые — не знаю, но нам их не избежать. Поднимайтесь!

Как только вскочили остальные, двинулись дальше. Медленно приближался спуск с холмов. Достигли его за час до полудня. Зеленые склоны убегали отсюда прямо на север. Под ногами почва была сухой, а трава низкой; полоса земли шириной примерно в десять миль лежала до самой реки, слабо просвечивавшей сквозь густые заросли тростника и камыша. Прямо на запад от самого южного горизонта простирался большой круг, где трава была вытоптана множеством ног. От него след орков опять уходил на север вдоль сухих подножий.

Арагорн остановился и тщательно изучил следы.

— Они здесь немного отдохнули, но, судя по всему, уже давно. Боюсь, Леголас, сердце вас не обмануло: три дюжины часов миновало с тех пор, как на этом месте была стоянка. Если орки шли дальше с такой же скоростью, то вчера на закате достигли границ Фангорна.

— Я ничего не вижу ни на севере, ни на западе — только трава, тонущая в дымке, — признался Гимли. — Увидим ли мы лес, если взберемся на холмы?

— Он еще очень далеко, — ответил Арагорн. — Если я правильно запомнил, эти склоны тянутся на восемь или больше лиг к северу и поворачивают на северо-запад, к Энтвошу, а там еще около пятнадцати лиг.

— Что ж, пойдем, — сказал Гимли. — Мои ноги обязаны не чувствовать пройденных миль. Но они шевелились бы лучше, будь на сердце легко.

Солнце уже садилось, когда холмы кончились. Много часов путники не давали себе отдыха и теперь передвигались медленно. Спина Гимли согнулась. В работе и в пути гномы тверды как камень, но бесконечная охота начала сказываться и на нем, когда надежда покинула сердце. Арагорн шагал за ним, угрюмый и молчаливый, снова и снова наклоняясь, чтобы осмотреть след или какой-нибудь знак на земле. Только Леголас ступал легко, как всегда: ноги его, казалось, едва касаются земли и даже следов не оставляют. Все необходимое он черпал в эльфийском хлебе, а спал Леголас, если это можно назвать сном, с открытыми глазами, давая своему мозгу отдохнуть и блуждая при свете дня в причудливом мире эльфийских сновидений.

— Давайте поднимемся на тот зеленый холм! — сказал он.

Устало плелись охотники за ним по длинному склону, пока не оказались на вершине. Этот холм, круглый, гладкий и голый, стоял обособленно у самого северного конца склонов. Солнце садилось, и вечерние тени надвигались, как занавес. Путники были одни в сером бесформенном мире. Лишь далеко на северо-западе в свете угасающего дня отчетливо виднелась еще более густая тьма — Туманные Горы и лес у их подножия.

— Ничего не видно, что могло бы помочь нам в выборе направления, — посетовал Гимли. — Придется снова остановиться и переждать ночь. Становится холодно!

— Ветер северный, с заснеженных земель, — пояснил Арагорн.

— А утром дул восточный, — заметил Леголас. — Но отдыхайте, если можете. И не расставайтесь с надеждой. Неизвестно, что будет завтра. Выход часто становится очевидным на восходе солнца.

— Солнце трижды всходило за время нашей охоты и никакого решения не принесло, — проворчал Гимли.

Ночь выдалась холодная. Арагорн и Гимли спали беспокойно. Открывая глаза, они неизменно видели Леголаса, стоявшего рядом или бродившего взад и вперед и притом тихонько напевавшего что-то на своем языке. Так прошла ночь. Вместе наблюдали они, как медленно занимается рассвет и в небе, теперь чистом и безоблачном, всходит посвежевшее солнце. Опять подул восточный ветер и полностью развеял туман. В резком свете перед ними открылась мрачная пустошь.

Впереди и на востоке виднелись ветреные нагорья Рохана, которые уже мелькнули перед ними много дней назад с Великой Реки. К северо-западу простирался темный лес Фангорн, на расстоянии в десять лиг начинались его тенистые окраины, а затем он терялся в голубоватой дымке. Еще дальше, как бы плавая в сером облаке, торчала вершина Метедраса, последнего пика Туманных Гор. Из лесу навстречу путникам выбегал Энтвош. Здесь его ложе было тесным, течение быстрым, а берега заросли густым кустарником. След орков уводил от склонов к реке.

Взглядом пробежав по нему к реке и от реки к лесу, Арагорн увидел на зеленом фоне быстро движущееся темное пятно. Он лег на землю и внимательно прислушался. Леголас, стоящий рядом с ним, тонкой рукой прикрыл свои яркие эльфийские глаза от солнца и увидел не пятно, не тень, а маленькие фигурки всадников. Блеск утра на остриях их копий был подобен блеску слабых звезд, которого не различает взгляд смертных. Далеко за всадниками поднимался тонкими струйками черный дым.

Было тихо, и Гимли мог слышать, как шуршит в траве ветер.

— Всадники! — воскликнул Арагорн, вскакивая на ноги. — Множество всадников на быстрых конях приближаются к нам!

— Да, — подтвердил Леголас, — их более сотни. У них желтые волосы и сверкающие копья. Предводитель их очень высок.

Арагорн улыбнулся.

— Острые же глаза у эльфов! — сказал он.

— Нет! До них не более пяти лиг, — отозвался Леголас.

— Пять лиг или одна, — заметил Гимли, — здесь нам негде от них укрыться. Будем ждать или продолжим путь?

— Будем ждать, — отозвался Арагорн. — Я устал, и охота наша не удалась. Да и похоже, нас опередили: эти всадники возвращаются по следу орков. Мы можем получить от них какие-нибудь новости.

— Или удар копьем, — заметил Гимли.

— У них три лошади без всадников, но хоббитов среди них я не вижу, — вмешался Леголас.

— Я не сказал, что мы получим хорошие новости, — заметил Арагорн. — Но добрые они или дурные, мы будем ждать их здесь.

Три товарища оставили вершину холма, где их легко было заметить на фоне бледного неба, и медленно спустились по северному склону. Неподалеку от вершины они остановились и, закутавшись в плащи, сели рядком на траве. Время тянулось медленно и тяжело. Дул резкий пронзительный ветер. Гимли заметно волновался.

— Что вам известно об этих всадниках, Арагорн? — спросил он. — Не дождемся ли мы здесь того, что нас просто убьют?

— Я бывал среди них, — ответил Арагорн. — Они горды и упрямы, но сердца у них честные. Они щедры и в мыслях и в делах. Храбры, но не грубы; премудры, но необразованны. Они не пишут книг, но поют много песен, как пели еще до Темных Дней. Но не знаю, что здесь произошло позже, не знаю, как ведут себя рохирримы, оказавшись между предательством Сарумана и угрозой Саурона. Издревле они дружили с людьми Гондора, хотя и не похожи на них. Давным-давно, в забытые годы, их привел с Севера Эорл Юный, и они скорее всего родичи людей Бэрда из Дейла и беорнингов из леса, среди которых немало таких же высоких красавцев, как всадники Рохана. Да и орков они не любят.

— Но Гэндалф упоминал о слухе, будто они платят дань Мордору, — сказал Гимли.

— Я верю в это не больше, чем Боромир, — ответил Арагорн.

— Скоро узнаем правду, — заметил Леголас. — Они приближаются.

Наконец даже Гимли услышал топот копыт. Всадники, двигаясь по следу, свернули у реки и неслись теперь как ветер.

До путников донеслись чистые и сильные голоса. Всадники приближались с громоподобным шумом, и первый промчался у подножия холма, ведя отряд на юг по западному краю склонов. За ним скакали остальные — длинная вереница одетых в кольчуги мужчин, сильных, сияющих, прекрасных.

Лошади у них были крупные, сильные и породистые, с серой блестящей шерстью, длинными развевавшимися в воздухе хвостами и гривами, заплетенными на гордых выях. Всадники были под стать лошадям: высокие, с длинными ногами и руками, их соломенного цвета волосы выбивались из-под легких шлемов и были заплетены сзади. Лица строги и серьезны. В руках длинные копья из ясеня; красочные плащи и щиты заброшены за спины, у каждого на поясе длинный меч.

Парами скакали они мимо, и, хотя время от времени кто-нибудь из них поднимался в стременах и всматривался вперед или оглядывался по сторонам, казалось, что они не замечают троих странников, молча следивших за ними. Отряд уже почти весь пролетел мимо, когда Арагорн внезапно встал и громко воскликнул:

— Какие новости с Севера, всадники Рохана?

С поразительной скоростью и искусством всадники осадили лошадей, повернули, рассыпались, и три товарища обнаружили, что вокруг них сомкнулось кольцо — всадники были перед ними, позади и со всех сторон. Арагорн стоял молча, а остальные двое сидели не двигаясь и гадали, как повернутся события.

Без слов, без единого выкрика всадники неожиданно замерли. Лес копий был направлен на незнакомцев. Некоторые держали в руках луки, и стрелы уже лежали на тетивах. Потом один из них, высокий человек, гораздо выше остальных, выехал вперед. С верхушки его шлема свисал конский хвост. Всадник приближался, пока острие его копья не оказалось в футе от груди Арагорна. Арагорн не шевельнулся.

— Кто вы и что делаете в этой земле? — спросил всадник, используя общий язык Запада. Речь его по манере и тону напоминала речь Боромира, уроженца Гондора.

— Меня зовут Скороход, — ответил Арагорн. — Я приехал с Севера. Я преследую орков.

Спешившись и поручив коня подъехавшему, всадник извлек меч и встал лицом к лицу с Арагорном, пристально и не без удивления разглядывая его. Наконец он заговорил снова.

— Сначала я вас самих за орков принял, — сказал он, — но теперь вижу, что это не так. Вы плохо знаете орков, если преследуете их таким образом. Они быстры и хорошо вооружены, и их много. На такой охоте вы скорее стали бы добычей, если б, конечно, сумели нагнать их. Но в вас есть что-то необычное, Скороход.

Он снова оглядел своими острыми глазами рейнджера.

— Имя какое-то не человеческое. И одежда более чем странная. Вы из травы, что ли, выпрыгнули? Как вам удалось скрыться от нашего взгляда? Вы эльфы?

— Нет, — ответил Арагорн. — Только один из нас — Леголас из Лесного королевства в далеком Мерквуде. Но мы пришли через Лотлориен, доброта и подарки Леди пришли с нами.

Всадник оглядел их с удивлением, но в глазах его промелькнуло жестокое выражение.

— Вы имеете в виду Леди Золотого Леса, о которой говорится в старых сказках! — сказал он. — Говорят, мало кто может избежать ее чар. Странные времена настали! Но если вы пользовались ее расположением, значит, вы, наверное, тоже колдуны и чародеи. — Он повернулся и холодно взглянул на Леголаса и Гимли. — Почему вы молчите? — спросил он их.

Гимли поднялся и уверенно расставил ноги, руками вцепившись в рукоять топора. Глаза его блеснули.

— Назовите мне свое имя, хозяин лошадей, и, может быть, я назову вам свое, — выкрикнул он.

— Что касается этого, — сказал всадник и поглядел сверху вниз на гнома, — чужестранец должен назвать себя первым. Ну да ладно — меня зовут Эомер, сын Эомунда, я Третий маршал Риддермарки.

— Ну что ж, Эомер, сын Эомунда, Третий маршал Риддермарки, в таком случае Гимли, гном, сын Глойна, должен предостеречь вас от глупых слов. Вы дурно говорите о той, чья красота превышает ваше понимание, и лишь недостаток разума в какой-то мере извиняет ваши слова.

Глаза Эомера сверкнули, люди Рохана гневно заговорили между собой и придвинулись ближе, наставляя копья.

— Я срубил бы вашу голову вместе с бородой, мастер гном, если бы она торчала чуть повыше над землей, — рассердился Эомер.

— Он не один, — сказал Леголас, быстрее взгляда натягивая лук и накладывая стрелу. — Вы умрете прежде, чем успеете нанести удар.

Эомер поднял меч, и все могло бы кончиться плохо, когда бы Арагорн не прыгнул между ними и не поднял руку.

— Прошу прощения, Эомер! — воскликнул он. — Когда будете знать больше, чем сейчас, поймете, почему разгневали моих товарищей. Мы не несем зла Рохану и его населению, ни людям, ни лошадям. Не выслушаете ли вы наш рассказ, прежде чем ударить?

— Выслушаю, — согласился Эомер, опуская меч, — но чужеземцы в Риддермарке проявили бы мудрость, если бы в наши сомнительные времена были менее высокомерны. Сначала назовите мне ваше истинное имя.

— Сначала скажите мне, кому вы служите, — парировал Арагорн. — Вы друзья или враги Саурона, Темного Лорда из Мордора?

— Я служу только повелителю Марки, королю Теодену, сыну Тенгела, — ответил Эомер. — Мы не служим власти Черной земли, но мы и не воюем с ней открыто. И если вы бежите от нее, то лучше вам оставить эту землю. На всех наших границах неспокойно, и мы под угрозой, хотя желаем только свободы, хотим жить как прежде, оставаясь самими собой, не служа иноземцам, добрым или злым. В лучшие времена мы с радостью встречали гостей, но сегодня непрошеный чужеземец увидит, что мы быстры и жестоки. Говорите! Кто вы? Кому служите? По чьему приказу охотитесь за орками в нашей земле?

— Я не служу человеку, — ответил Арагорн Эомеру, — но слуг Саурона я преследую в любых землях. Мало кто из смертных знает об орках больше моего. Те, которых мы преследуем, захватили двоих наших товарищей. В таком крайнем случае человек, у которого нет лошади, пойдет пешком и не станет просить разрешения идти по следу. Не станет он и считать головы своих врагов, разве что отсекая мечом. А меч у меня имеется.

Арагорн распахнул плащ. Эльфийская одежда блеснула, и яркое лезвие Андурила вспыхнуло, как внезапное пламя.

— Элендил! — воскликнул он. — Я Арагорн, сын Араторна, меня называют Элессар, Эльфийский Камень, а также Дунадан, я — потомок Исилдура, сына Элендила из Гондора. Вот меч, который был сломан и выкован снова. Поможете вы мне или не поможете? Выбирайте быстро!

Гимли и Леголас в изумлении глядели на своего товарища: таким они его никогда не видели. Казалось, он стал выше ростом, в то время как Эомер съежился. В лице Арагорна все увидели отражение власти и могущества Каменных Королей. На мгновение Леголасу показалось, что белое пламя сверкает над головой Арагорна королевской короной.

Эомер на шаг отступил и с благоговейным страхом глянул в лицо Арагорну. И сразу опустил глаза.

— Действительно необычные времена, — пробормотал он. — Сны и легенды оживают на наших глазах. Поведайте мне, господин, — сказал он, — что привело вас сюда? И каково значение ваших непонятных слов? Уж давно Боромир, сын Денетора, отправился на поиски ответа, и лошадь, которую мы дали ему, вернулась без всадника. Какая судьба привела вас с Севера?

— Судьба или выбор, — сказал Арагорн. — И можете передать Теодену, сыну Тенгела: война ожидает его, война с Сауроном. Никто не может жить сейчас так, как жил раньше, и мало кто сумеет сохранить то, что называет своим. Но об этих великих делах мы поговорим позже. Если будет возможность, я сам явлюсь к королю. Теперь у меня срочное дело, и я прошу вас помочь или по крайней мере сообщить новости. Вы слышали, что мы преследуем орков, захвативших наших друзей. Что вы можете сказать нам?

— Что вам больше не нужно их преследовать, — ответил Эомер. — Орки уничтожены.

— А наши друзья?

— Мы не видели никого, кроме орков.

— Странно, — произнес Арагорн. — Обыскивали ли вы убитых? Не было ли тел, не похожих на тела орков? Маленькие, на ваш взгляд совсем как дети; не обуты и одеты в серое.

— Там не было ни гномов, ни детей, — повторил Эомер. — Мы пересчитали всех убитых, собрали все оружие, потом сложили все тела в кучу и сожгли их, как полагается по нашему обычаю. Пепел все еще дымится.

— Мы говорим не о детях и не о гномах, — сказал Гимли. — Наши друзья — хоббиты.

— Хоббиты? — удивился Эомер. — А кто это? Странное название.

— Странное название странного народа, — сказал Гимли. — Они очень дороги нам. Вероятно, вы слышали в Рохане слова, обеспокоившие Минас-Тирит. В них говорилось о халфлингах. Эти хоббиты и есть халфлинги.

— Халфлинги! — засмеялся всадник, стоявший рядом с Эомером. — Халфлинги. Но это маленькие человечки из старых песен и сказок Севера. Мы живем в легенде или ясным днем на зеленой земле?

— Может, верно и то и другое, — серьезно ответил Арагорн, — ибо не мы, а те, кто придет за нами, сложат легенды о нас. Зеленая земля, говорите вы? И она станет легендой, хотя и не удивительна в наши дни.

— Время не ждет, — сказал один из всадников, не обращая внимания на слова Арагорна. — Мы должны торопиться на юг, господин. Оставим этих чужаков с их выдумками. Или свяжем их и отвезем к королю?

— Полегче, Эостен! — приказал Эомер на своем языке. — Оставь меня ненадолго. Пусть эорд соберется на дороге и готовится в путь к Энтвейду.

Эостен, бормоча что-то, отошел и заговорил с остальными. Затем все отъехали дальше, оставив Эомера наедине с тремя товарищами.

— Все сказанное вами очень необычно, Арагорн, — произнес Эомер. — Но вы говорите правду, это ясно. Люди Марки не лгут, и поэтому их нелегко обмануть. Однако вы не сказали всего. Не расскажете ли вы поподробнее о своем деле, чтобы я мог решить, что делать?

— Я вышел из Имладриса, как его называют в старых сказаниях, много недель назад, — начал Арагорн. — Со мной был Боромир из Минас-Тирита. Я должен был вместе с ним идти в город его отца Денетора и помочь своему народу в войне против Саурона. Но у отряда, с которым я путешествовал, было другое задание. О нем я не могу говорить вам сейчас. Нашим предводителем был Гэндалф.

— Гэндалф! — воскликнул Эомер. — Гэндалф Серый известен в Марке, но я должен предупредить вас, что его имя больше не является залогом королевского расположения. Он много раз на памяти людей бывал гостем в нашей земле, приходя по своей воле с промежутками в несколько месяцев, а то и лет. Он — предвестник странных происшествий. Кое-кто говорит, что он приносит зло. И действительно, со времени его последнего появления прошлым летом все дела пошли плохо. Началась ссора с Саруманом. До того времени мы считали Сарумана своим другом, но Гэндалф пришел и предупредил нас о том, что Исенгард готовит внезапное нападение. Он сказал, что сам был пленником в Ортанке и с трудом бежал оттуда и что просит нашей помощи. Но Теоден не пожелал его слушать, и Гэндалф ушел. Не упоминайте Гэндалфа вслух в присутствии Теодена! Наш повелитель разгневан. Ведь Гэндалф взял коня по кличке Обгоняющий Тень, лучшего из королевских коней, предводителя меаров, на котором может ездить только повелитель Марки. Его предком был Большой Конь Эорла, знавший человеческую речь. И семь ночей назад Обгоняющий Тень вернулся, но гнев короля не уменьшился, потому что конь одичал и никого не подпускает к себе.

— Значит, Обгоняющий Тень нашел путь с далекого Севера, — сказал Арагорн. — Там он расстался с Гэндалфом. Но увы! Гэндалф не будет больше ездить на нем! Он упал в темную пропасть в подземельях Мории и не выйдет оттуда.

— Это плохая весть, — сказал Эомер, — по крайней мере для меня и еще многих, хотя и не для всех, как вы сможете обнаружить, прибыв к королю.

— Это более печальная новость, чем может осознать кто-либо в этой земле, хотя не пройдет и года, как все поймут это, — сказал Арагорн. — Но когда падает Великий, малые должны продолжать путь. Мне пришлось вести Товарищество на долгом пути из Мории. Мы прошли через Лориен — хорошо бы вам узнать правду об этой земле, прежде чем говорить о ней, — и потом спустились по Великой Реке до водопада Раурос. Здесь Боромир был убит теми самыми орками, которых вы уничтожили.

— Ваши новости — сплошное горе! — в отчаянии воскликнул Эомер. — Эта смерть — большая потеря для Минас-Тирита и для всех нас. Боромир был достойный человек! Он редко бывал в Марке, потому что по большей части воевал на восточных границах, но я его видел. Он показался мне больше похожим на быстрых сынов Эорла, чем на важных гондорцев. Со временем он стал бы великим вождем своего народа. Но мы не получали из Гондора никаких сообщений об этом горе. Когда он погиб?

— Сегодня четвертые сутки как он умер, — ответил Арагорн. — Вечером того же дня мы выступили из тени Тол-Брандира.

— Пешком? — изумился Эомер.

— Да, как видите.

В глазах Эомера отразилось крайнее удивление.

— Скороход — неподходящее имя для вас, сын Араторна, — сказал он. — Я назвал бы вас Крылоногом. О подвигах троих друзей должны петь во многих землях. Сорок пять лиг прошли вы до того, как кончился четвертый день! Сильны потомки Элендила!

А теперь, господин, что вы посоветуете мне делать? Я должен как можно быстрее вернуться к Теодену. В присутствии своих людей я говорил осторожно. Верно, что мы еще не сражаемся с Черной землей открыто, и возле королевского трона хватает трусливых советчиков. Но война приближается. Мы не можем отказаться от старого союза с Гондором, и, если Гондор будет воевать, мы поможем ему. Так говорю я и те, кто меня поддерживает. Моя область, область Третьего маршала, — это восточная Марка, и я отогнал все табуны и стада, отвел их за Энтвош. Здесь остались только сторожевые посты, отряды и быстрые разведчики.

— Значит, вы не платите дань Саурону? — спросил Гимли.

— Не платим и никогда платить не станем, — ответил Эомер с гневным блеском в глазах, — хотя до меня доходили слухи о том, что кто-то распространяет эту ложь. Несколько лет назад Повелитель Черной земли пожелал за большую цену купить у нас лошадей, но мы отказали ему, потому что он использует животных для злых дел. Тогда он послал в набеги орков. Те угоняют, что могут, но всегда отдают предпочтение вороной масти, — таких лошадей теперь осталось мало. Оттого-то и возросла наша ненависть к оркам.

Но теперь главная наша забота — Саруман. Он объявил себя повелителем всех этих земель, и между нами много месяцев шла война. Он взял к себе на службу орков, и волчьих всадников, и злых людей, он перекрыл дороги, так что мы осаждены с востока и с запада.

Плохо иметь дело с таким врагом: он хитрый колдун и умеет принимать множество обликов. Говорят, он ходит тут и там под видом старика, в плаще с капюшоном, очень похожий на Гэндалфа, как вспоминают теперь многие. Его шпионы пролезают в каждую щель, а его птицы, как злое предзнаменование, постоянно висят в небе. Не знаю, чем все это кончится, но сердце подсказывает: друзья Сарумана живут не только в Исенгарде. Придете в дом короля, сами увидите. Или вы не пойдете? Я, может, зря надеюсь, что вы посланы мне на помощь в минуту сомнения и нужды?

— Пойду, как только смогу, — ответил Арагорн.

— Давайте пойдем сейчас! — попросил Эомер. — Потомок Элендила будет крепкой поддержкой сыновьям Эорла в злую минуту. На западе уже идут сражения, и боюсь, они плохо кончатся для нас. В этот северный поход я отправился без королевского разрешения, и в мое отсутствие его дом остался с малой охраной. Но три ночи назад разведчики сообщили мне, что видели отряд орков, спускающийся с восточной стены. Они сказали, что у некоторых из них были значки Сарумана. Подозреваю, случилось то, чего я больше всего боялся, — заключен союз между Ортанком и Башней Тьмы. Поэтому я погнал свой эорд, людей из моей Марки. Два дня назад мы догнали орков перед наступлением ночи у границ леса Энтвуда. Мы окружили их и вчера на рассвете дали бой. Я потерял пятнадцать своих людей и двенадцать лошадей. Увы! Орков оказалось больше, чем мы рассчитывали. К ним присоединились и те, что пришли с востока через Великую Реку. Вы легко разглядите их след немного к северу от этого места. И совсем необычные орки пришли из Леса. Здоровенные, тоже со знаком белой руки Исенгарда. Они сильнее и более злобны, чем остальные.

Тем не менее мы покончили с ними. Но поход затянулся. Надо торопиться назад. Пойдете с нами? У нас есть лишние лошади. И есть работа для вашего меча. Сгодятся и топор Гимли, и лук Леголаса, если они простят мои резкие слова, касающиеся Госпожи Леса. Я говорил так, как говорят люди моей земли, и с удовольствием узнаю о ней больше.

— Благодарю вас за ваши благородные слова, — сказал Арагорн. — Сердце мое жаждет идти с вами, но я не могу покинуть своих друзей, пока остается надежда.

— Надежды нет, — сказал Эомер. — Вы не найдете своих друзей на севере.

— Но они не остались сзади. Мы нашли ясный знак недалеко от восточной стены. По крайней мере один из них был еще жив. А между стеной и этим местом виден только главный след, если только мне не изменило мое искусство.

— Но что же могло приключиться с ними?

— Не знаю. Они могли быть убиты и сожжены вместе с орками. Но вы говорите, что это невозможно, и я вам верю. Остается предположить, что до начала битвы их утащили в лес, может быть, еще до того, как вы окружили врагов. Поклянетесь ли вы, что никто не выскользнул из ваших сетей таким образом?

— Могу поклясться, что ни один орк не сбежал после того, как мы увидели их, — заверил Эомер. — Мы достигли окраины леса раньше, и если после этого какое-либо живое существо прорвало наше окружение, то во всяком случае не орк: такое существо должно было обладать волшебными свойствами.

— Наши друзья одеты так же, как мы, — сказал Арагорн, — а вы прошли мимо нас при свете полного дня.

— Об этом я не подумал, — согласился Эомер. — Трудно быть уверенным в чем-либо среди подобных чудес. Весь мир становится необыкновенным. Эльф в компании с гномом путешествует по нашим полям. Можно говорить с Госпожой Леса и остаться в живых. И меч, сломанный еще до того, как отцы наших отцов приехали в Марку, снова возвращается к войне! Как может человек решить, что делать, в такие времена?

— Но добро и зло не изменились за минувшее время, — сказал Арагорн. — Они те же для гномов, эльфов и людей. Дело человека — различать их и в Золотом Лесу, и в собственном доме.

— Это правда, — согласился Эомер. — Я не сомневаюсь ни в вас, ни в том, чего желает мое сердце. Но не могу делать все, что хочу. Наш закон не позволяет чужеземцам свободно разъезжать по нашим полям, и только король может дать такое разрешение. Закон стал особенно строг в наши опасные дни. Я прошу вас добровольно пойти со мной, но вы не хотите. Но ведь не могу же я с сотней всадников начинать битву против троих.

— Не думаю, чтобы ваш закон говорил о таких случаях, — сказал Арагорн. — Я не совсем чужеземец. Я бывал в этой земле и раньше, и не один раз. Я ехал с войском рохирримов, хотя и под другим именем и в другой одежде. Вас я не видел: вы слишком молоды, но я разговаривал с Эомундом, вашим отцом, и с Теоденом, сыном Тенгела, и никогда в прежние дни ни один высокий военачальник этих земель не принуждал человека отказываться от поиска, подобного моему. Мой долг ясен — идти дальше. Вы должны сделать выбор, сын Эомунда. Помогите нам или по крайней мере не мешайте. Или попытайтесь следовать закону. Если вы так поступите, меньше ваших воинов вернется к королю, меньше станет участвовать в войне.

Эомер некоторое время молчал, потом заговорил:

— Мы оба должны торопиться. Каждый час уменьшает вашу надежду, а мои товарищи раздражаются из-за задержки. Мой выбор таков: можете идти. Более того, я дам вам лошадей. Прошу только об одном: когда ваш поиск закончится или окажется напрасным, верните лошадей к Энтвейду, где в Эдорасе, в Золотом зале, сидит теперь Теоден. Тогда вы докажете, что я не ошибся. Я рискую собой, может, всей жизнью в надежде на вашу честность. Не обманите меня!

— Не обманем, — заверил Арагорн.

Изумленные всадники бросали мрачные и сомнительные взгляды на чужеземцев, когда Эомер отдавал приказ передать им свободных лошадей. Но лишь Эостен осмелился говорить открыто.

— Может, это и хорошо для этого лорда из Гондора, если он говорит правду, — сказал он, — но кто слышал о том, чтобы лошадь Марки давали гному?

— Никто, — ответил Гимли. — И не беспокойтесь: никто и не услышит об этом. Уж лучше идти, чем сидеть на спине у такого большого и свирепого животного.

— Но вы должны ехать, иначе вы задержите нас, — заметил Арагорн.

— Вы можете сесть со мной, друг Гимли, — сказал Леголас. — Тогда все будет хорошо.

Арагорну дали большую темно-серую лошадь, и он сел на нее.

— Ее имя Хасуфель, — сказал Эомер. — Пусть она носит вас надежнее и приведет к большей удаче, чем Гарулва, своего бывшего хозяина.

Меньшего и более легкого, но норовистого и живого коня дали Леголасу. Звали его Арод. Леголас попросил убрать с него седло и уздечку.

— Мне они не нужны, — сказал он и легко вспрыгнул на коня.

К удивлению всадников, Арод остался спокоен и послушен, он двигался взад и вперед по первому слову всадника: таков был эльфийский обычай обращения с лошадьми. Гимли помогли сесть на лошадь за Леголасом, он изо всех сил вцепился в своего друга, но чувствовал себя не спокойнее, чем Сэм Гэмджи в лодке.

— Прощайте, желаю вам отыскать то, что вы ищете! — пожелал Эомер. — Верните этих лошадей, и пусть тогда наши мечи сверкают вместе!

— Я приду, — сказал Гимли. — Слова о Леди Галадриэли все еще стоят между нами. Я должен научить вас вежливым речам.

— Поживем — увидим, — засмеялся Эомер. — Так много странного произошло, что учиться хвалить прекрасную Леди под ласковыми ударами топора гнома будет не более удивительно. Прощайте!

С этим они расстались. Быстры кони Рохана. Когда немного спустя Гимли оглянулся, отряд Эомера был уже далеко позади. Арагорн не оглядывался. Низко пригнув голову к шее Хасуфели, он всматривался в след, по которому они ехали. Вскоре друзья оказались у берегов Энтвоша и здесь увидели другой след, о котором говорил Эомер. Он шел с востока.

Арагорн спешился и осмотрел землю, затем, прыгнув в седло, проехал немного на восток, держась от следа в стороне и стараясь не затаптывать его. Потом снова спешился и еще раз осмотрел землю.

— Мало что удалось обнаружить, — сообщил он, вернувшись. — Главный след затоптан всадниками, когда они скакали назад. Но этот, с востока, — свежий и ясный. Никто не возвращался по нему назад к Андуину. Теперь мы должны ехать медленнее, чтобы не пропустить места, где кто-нибудь сворачивал в сторону. Начиная отсюда орки уже знали, что их преследуют, и, возможно, попытались как-нибудь спрятать пленников до того, как их нагонят.

День подходил к концу. Дымка затянула солнце. Одетые зарослями склоны Фангорна приближались, медленно темнея по мере того, как солнце клонилось к западу. Путники не видели никаких следов ни справа ни слева. Тут и там попадались трупы орков со стрелами в спине или в горле.

Вечером всадники подъехали к краю леса и на большой поляне за первыми же деревьями обнаружили большое кострище: угли были еще горячи и дымились. Рядом лежала большая груда шлемов, кольчуг, щитов, сломанных мечей, луков, стрел и другого оружия. В середине на кол была посажена здоровенная голова гоблина в помятом шлеме с белым знаком. Недалеко от реки, с шумом выбегавшей из леса, высилась могильная насыпь. Она была воздвигнута совсем недавно: сырую землю покрывал свежесрезанный дерн. На насыпи лежало пятнадцать копий.

Арагорн со своими товарищами обыскал поле битвы, но свет тускнел, и сгущался туман. До ночи не удалось обнаружить никаких следов Пиппина и Мерри.

— Больше мы ничего не можем сделать, — печально сказал Гимли. — Мы разгадали много загадок, с тех пор как выступили из Тол-Брандира, но эту нам разгадать не удастся. Я думаю, что сгоревшие кости хоббитов смешались с оркскими. Это будет тяжелая новость для Фродо, если только он доживет, чтобы услышать ее. Тяжелая новость и для старого хоббита, который ждет в Ривенделле. Эльронд был против их участия.

— А Гэндалф — за, — напомнил Леголас.

— Но Гэндалф и сам решил идти и погиб первым, — заметил Гимли. — Дар предвидения отказал ему.

— Гэндалф принял решение не из расчета на собственную безопасность или безопасность других, — возразил Арагорн. — Есть такие дела, которые легче начать, чем закончить, даже если знаешь, что конец будет темным. Но я еще не собираюсь уходить с этого места. В любом случае мы должны подождать утреннего света.

Они разбили лагерь немного в стороне от поля битвы под развесистым деревом, похожим на ореховое. На нем сохранилось множество широких коричневых прошлогодних листьев, и ветви напоминали руки с длинными пальцами. Листья зловеще шуршали в порывах ночного ветра.

Гимли дрожал. Путники захватили с собой только по одному одеялу.

— Давайте разведем костер, — предложил гном. — Я больше не думаю об опасности. И пускай сбегаются орки, как летняя мошкара на огонь.

— Если эти несчастные хоббиты прячутся где-то в лесу, костер может привлечь их, — прибавил Леголас.

— Но может привлечь и других, не орков и не хоббитов, — сказал Арагорн. — Мы близки к земле предателя Сарумана. К тому же мы на самом краю Фангорна, а, говорят, опасно трогать деревья в этом лесу.

— Но рохирримы устроили здесь вчера большой костер, — заметил Гимли, — и, как вы видите, рубили для него деревья. Однако когда их работа была закончена, они благополучно ушли отсюда.

— Их было много, — сказал Арагорн, — и им можно было не обращать внимания на гнев Фангорна, потому что они приходят сюда редко и не ходят между деревьями. Но наша дорога ведет в лес, поэтому будьте осторожны! Не рубите живых деревьев!

— В этом нет необходимости, — сказал Гимли. — Всадники оставили достаточно щепок и ветвей, а в лесу много бурелома.

Он отправился собирать дрова и занялся устройством и поддержанием костра. Арагорн сидел молча, в глубокой задумчивости прислонившись спиной к дереву; Леголас стоял на опушке, глядя в сгущающуюся тьму леса. Он подался вперед, будто прислушивался к далеким голосам.

Когда гном разжег маленький яркий костер, три товарища уселись вокруг него. Леголас взглянул на ветви дерева, что стояло над ними.

— Смотрите! — показал он. — Дерево радуется огню!

Может, танец теней обманывал глаза, но каждый увидел, как ветви наклоняются к пламени, листья трутся друг о друга, словно множество холодных рук, вбирающих тепло.

Повисла тишина, и все внезапно ощутили присутствие темного незнакомого леса, такого близкого и полного тайн. Через некоторое время Леголас снова заговорил.

— Келеборн предостерегал нас от того, чтобы далеко заходить в Фангорнский лес. Вы не знаете, почему? Что Боромир рассказывал об этом лесе?

— Я слышал много разных историй и в Гондоре, и в других местах, — ответил Арагорн, — но, если бы не предостережение Келеборна, счел бы их пустыми россказнями, что сочиняются людьми от недостатка знаний. Вообще-то я у вас собирался спросить, что истинно в этих рассказах. А если не знает лесной эльф, откуда знать человеку?

— Вы путешествовали больше моего, — заметил Леголас. — В своей земле я ничего не слышал, кроме песен об онодримах — люди зовут их энтами, — живших здесь много лет назад: Фангорн очень стар, старше памяти эльфов.

— Да, он стар, — согласился Арагорн, — стар, как Лес у Больших Курганов, и даже еще старше. Эльронд говорил, что эти два леса похожи, они последние остатки могучих лесов прежних дней, в которых жили перворожденные, когда люди еще спали. Но Фангорн не выдает своих тайн. Я о них ничего не знаю.

— А я и не желаю знать, — признался Гимли. — Пусть живущие в Фангорне не беспокоятся на мой счет.

Установили дежурство, и первому очередь выпала Гимли. Остальные легли и почти мгновенно уснули.

— Гимли, — сонно сказал Арагорн. — Помните: опасно срубать ветку или прут с живого дерева в Фангорне. Но не отходите далеко в поисках сухих ветвей. Лучше пусть погаснет огонь. Будите меня в случае необходимости!

С этим он уснул. Леголас лежал неподвижно, сложив руки на груди, глаза его были открыты — он блуждал в живой стране сновидений, как поступают все эльфы. Гимли, сгорбившись, сидел у костра и задумчиво водил пальцем по лезвию своего топора. Деревья шумели. Других звуков не было.

Неожиданно Гимли поднял голову: на краю освещенного пространства, опираясь на посох, стоял старик. На нем был серый плащ, шляпа с широкими полями была надвинута на глаза. Гимли вскочил, слишком удивленный в эту минуту, чтобы вскрикнуть, хотя в мозгу его мелькнула мысль, что их захватил Саруман. Арагорн и Леголас, разбуженные внезапным движением гнома, сели. Старик не говорил и не шевелился.

— Отец, что мы можем сделать для вас? — спросил Арагорн, вскочив на ноги. — Погрейтесь, если замерзли!

Он сделал шаг вперед, но старик исчез. Даже следов его поблизости не было, а далеко идти они не решились. Луна скрылась, и ночь была очень темной.

И тут закричал Леголас:

— Лошади! Наши лошади!

Лошадей как не бывало. Они выдернули колышки, к которым были привязаны, и исчезли. Три товарища стояли молча и неподвижно, убитые новым ударом судьбы. Они находились на краю Фангорна, и бесконечные лиги лежали между ними и людьми Рохана, их единственными друзьями в этой обширной и опасной земле. Им показалось, что где-то далеко в ночи раздается лошадиное ржание. Потом все стихло, и только холодно свистел ветер.

— Что ж, они ушли, — сказал наконец Арагорн. — Мы не можем найти их и поймать, так что, если они не вернутся по своей воле, нам придется обходиться без лошадей. Мы начали свой путь пешком и закончим так же.

— Пешком! — изрек Гимли. — Пешком далеко не уйдешь!

Он подбросил дров и сгорбился у костра.

— Всего несколько часов назад вы не хотели садиться на лошадь Рохана, — засмеялся Леголас. — С тех пор вы стали всадником.

— У меня не было выбора... — пояснил Гимли. — Если хотите знать, — начал он спустя некоторое время, — я думаю, это был Саруман. Кто же еще? Вспомните слова Эомера: он бродит под видом старика в плаще с капюшоном. И вот он появился и исчез вместе с нашими лошадьми, а может, просто напугал их. Нас ждут большие неприятности, запомните мои слова!

— Я запомню, — сказал Арагорн. — Но также не могу забыть, что у нашего старика была шляпа, а не капюшон. Не исключено, однако, что ваша догадка верна, и во всяком случае здесь нас и днем и ночью подстерегает большая опасность. Но сейчас мы ничего не можем сделать, только отдыхать. Давайте-ка теперь я посторожу, Гимли, — мне скорее нужны размышления, чем сновидения.

Ночь тянулась долго. Леголас сменил Арагорна. Гимли сменил Леголаса. Но больше ничего не произошло. Старик не показывался, и лошади не вернулись.

Глава III

Урук-хай

Пиппин лежал в темном и беспокойном сне: ему казалось, что он слышит собственный голос, эхом отдающийся в темном туннеле: «Фродо, Фродо». Но вместо Фродо из тени на него смотрели сотни отвратительных оркских физиономий, сотни отвратительных рук со всех сторон тянулись к нему. Где же Мерри?

Пиппин пришел в себя. Холодный ветер дул в лицо. Он лежал на спине. Наступал вечер, и небо темнело. Хоббит повернулся и обнаружил, что явь не намного лучше кошмара. Руки и ноги у него были крепко связаны. Рядом лежал Мерри с бледным лицом и грязной повязкой на лбу. А вокруг стояли и сидели сплошные орки.

Медленно отделяясь от сновидения, в голове Пиппина всплывали недавние события. Ясно вспомнилось: он и Мерри побежали в лес. Что же случилось потом? Почему побежали, не спросив старину Скорохода? Они бежали и кричали. Пиппин не мог вспомнить, как долго это продолжалось. Неожиданно они натолкнулись на большой отряд орков. Те заорали, из-за деревьев выбежали десятки других гоблинов. И они с Мерри выхватили свои мечи. Но орки и не подумали с ними сражаться, — старались захватить живьем, — даже после того как Мерри мечом ударил одного или двух. Молодчина Мерри!

Потом из-за деревьев выбежал Боромир, он сразил много орков, остальные отступили, но ненадолго: тут же вернулись и напали вновь. На сей раз их было не менее сотни, некоторые — очень большие. Дождем летели стрелы — и все в Боромира. Он так затрубил в свой большой рог, что лес зазвенел. И орки сперва растерялись, но, когда не послышалось никакого ответа, кроме эха, кинулись в бой с удвоенной яростью. Больше Пиппин ничего не помнил. Последнее, что застыло в глазах, — прислонившийся к дереву Боромир, весь утыканный стрелами. Затем навалилась тьма.

«Наверно, меня ударили по голове, — сказал он себе. — Сильно ли ранен бедный Мерри? Что теперь с Боромиром? Почему орки не убили нас? Где мы и куда направляемся?»

Ни на один вопрос не находилось ответа. Только холод и боль. «Эх! Уж лучше бы Гэндалф не переубедил Эльронда и нас не приняли в Товарищество, — подумал он. — Какая от меня польза в этом походе? Я лишь помеха, пассажир, хуже того — багаж. А теперь меня украли, и я сделался багажом для орков. Одна надежда — что Скороход или кто-нибудь придет и освободит нас! Но в праве ли я надеяться на это? Не нарушит ли наше освобождение планов Товарищества?»

Он задергался, пытаясь освободиться. Один из орков, сидевший рядом, засмеялся и что-то сказал другому на своем отвратительном языке.

— Отдыхай, пока можешь, маленький дурак! — рявкнул он в сторону Пиппина на вестроне, который в его устах тоже звучал отвратительно. — Наслаждайся, пока дают! Скоро придется поработать ногами. Еще соскучишься по отдыху.

— Будь моя воля, ты пожалел бы, что не умер! — захрипел другой. — Уж и попищал бы ты у меня, жалкая крыса!

Он склонился над Пиппином, приблизив свои желтые клыки к его лицу. В руках у орка мерцал черный нож с длинным зазубренным лезвием.

— Лежи спокойно, а то воткну тебе эту штуку! Станешь привлекать к себе внимание, так я ведь и приказ могу нарушить. Проклятье исенгардцам! Углук у багронк ша пуждуг Саниман-глоб бубхош скай!

И он разразился длинной злобной тирадой на своем языке. Постепенно слова его перешли в сплошное невнятное бормотанье и фырканье.

Смертельно напуганный Пиппин не шевелился, хотя боль в руках и ногах нарастала, да еще и камни врезались в спину. Чтобы хоть как-то отвлечься, он напряженно прислушивался ко всему, что происходило вокруг. Раздавалось множество голосов, и в них звучали ненависть и злоба: очень походило на то, что среди орков разгорается ссора.

К удивлению своему, Пиппин обнаружил, что понимает почти все, что слышит: орки использовали общий язык. Очевидно, тут собрались представители двух или трех совершенно разных племен, не владевшие языком друг друга. Злобная перепалка шла по поводу того, что делать дальше, куда направиться и как быть с пленниками.

— Эх, времени нету, чтобы убить их как следует! — сказал один.

— Так-то оно так, — ответил другой. — Но почему не разделать их быстро и не откладывая? Они обуза для нас, а мы торопимся. Вечер на носу. Освежевали бы их и шли себе дальше.

— Приказ! — прозвучал третий голос, похожий на волчье рычание. — «Убейте всех, кроме халфлингов. А их — доставить живыми и как можно быстрее». Так мне было сказано.

— Зачем они нужны? — загалдели несколько враз. — Почему живыми?

— Слыхал я, у одного из них есть что-то очень нужное для войны, какой-то злой заговор или еще какая-то дрянь. Короче, обоих должны допросить как следует.

— Всего-навсего? А мы что ж, не можем их сами, что ли, обыскать и найти, что нужно? Найдем да еще и попользуемся этим.

— Очень умно, прямо сил нет, — послышался голос помягче, но и более злобный, чем остальные, — пожалуй, стоит об этом умнике доложить кому следует... Сказано было: пленников не обыскивать и не грабить!

— Точно, — подхватил новый голос. — Доставить живыми и в том виде, в каком захвачены, — ничего не отбирать. Такой был приказ.

— Что нам до ваших приказов? — возразил один из прежних. — Мы пришли из Мории убивать и мстить за своих. Я хочу как можно больше убить, а потом вернуться на Север.

— Возвращайся! Я — Углук. Я здесь командую. И я иду в Исенгард кратчайшей дорогой.

— Разве Саруман — хозяин Великого Глаза? — спросил злобный орк. — Мы должны немедленно идти в Лугбурц.

— Если бы переправиться через реку, мы все могли бы туда идти, — вступил еще один, — но нас слишком мало, чтобы пробиться к мостам.

— Я переправился через реку, — отозвался злобный, — а крылатый назгул ждет нас севернее на восточном берегу.

— Может быть, может быть! Значит, вы убежите с нашими пленниками и получите всю плату и награды в Лугбурце, а мы останемся здесь, пешие, в стране лошадей? Нет уж, мы должны идти вместе. Эти земли опасны, полны бунтовщиков и разбойников.

— Вот именно, мы должны идти вместе, — насмехался Углук. — Хоть я и не доверяю тебе, маленькая свинья! Ты ничего не знаешь, кроме своего хлева. По мне, вы хоть все убегите. Мы бойцы, урук-хай! Мы убили великого воина. Мы захватили пленников. Мы слуги Сарумана Мудрого, Белой Руки. Рука накормит нас человечьим мясом. Из Исенгарда мы пришли, туда и вернемся, а вы пойдете по тому пути, который мы выберем. Углук все сказал.

— Углук сказал достаточно, — прозвучал злобный голос. — Любопытно, как отнесутся к этому в Лугбурце? Пожалуй, могут решить, что плечи Углука пора освободить от пустой головы. Могут и спросить, откуда пришли в нее такие странные мысли. На самом ли деле они исходят от Сарумана? И о чем думает он, сидя в своей берлоге под мерзким белым знаком? Они согласятся со мной, с Гришнахом, своим верным посланником. И я, Гришнах, говорю так: Саруман — дурак, грязный, вероломный дурак! Но Великий Глаз о нем знает.

—Свиньи? Да! Если это не слишком доброе название для народа, выгребающего дерьмо за грязным колдунчиком! Уверен, что они еще и мясом орков питаются!

Многие на оркском языке что-то наперебой заорали в ответ, послышался звон оружия.

Пиппин осторожно повернулся, стараясь увидеть, что происходит. Его охрана присоединилась к схватке. В полумраке хоббит увидел большого черного орка, вероятно Углука, стоявшего лицом к лицу с Гришнахом, низкорослым кривоногим существом, широкоплечим, с длинными руками, свисающими почти до земли. Вокруг них толпилось множество мелких гоблинов. Пиппин предположил, что они с Севера. Все обнажили свои мечи и ножи, но не решались напасть на Углука.

А тот что-то крикнул — и набежало много орков такого же роста, что и он. Затем Углук внезапно прыгнул вперед и двумя короткими ударами срубил головы одному и другому своим противникам. Гришнах отступил и исчез в тени. Остальные побежали, а один, переступая через лежащего Мерри, споткнулся о хоббита и упал, отчаянно выругавшись. Но это падение, вероятно, спасло орку жизнь, потому что Углук перепрыгнул через него и уложил своим коротким мечом другого. Им оказался желтозубый охранник. Тело его рухнуло на Пиппина, а руки все еще сжимали длинный зазубренный нож.

— Бросайте оружие! — закричал Углук. — И впредь не болтайте глупостей. Отсюда мы идем прямо на запад. Вниз по склонам и вдоль реки к лесу. Идти будем день и ночь. Уяснили?

«Если этому уроду понадобится еще хоть немного времени, чтобы одержать верх над всей бандой, я смогу попытаться», — подумал Пиппин.

В сердце у него ожила надежда. Кончик черного ножа уперся ему в руку и скользнул к запястью. Он ощутил, как ручейком течет по руке кровь и одновременно — как сталь холодит кожу.

Орки готовы были тронуться в путь, но кое-кто из северян по-прежнему проявлял недовольство, и исенгардцы убили еще двоих, прежде чем остальные покорились. Было много ругани и суматохи. На какое-то время Пиппин остался без охраны. Ноги его были крепко связаны, но руки только перехвачены веревками спереди на запястьях. Он мог двигать ими вместе, хотя веревка и была стянута прочно. Хоббит отодвинул мертвого орка в сторону, потом, стараясь даже не дышать, начал перетирать веревку о лезвие ножа. Лезвие было острым, а мертвая рука крепко держала его. Наконец веревку удалось перерезать! Но Пиппин поторопился придать ей прежний вид, потом лег и лежал как ни в чем не бывало.

— Поднимите пленников! — приказал Углук. — И не пытайтесь что-либо сделать с ними! Если они умрут до того, как мы вернемся, кое-кто еще лишится жизни!

Орк схватил Пиппина, как мешок, и потащил лицом вниз. Другой так же поступил с Мерри. Рука орка, как лапа хищника, железной хваткой сжимала руку Пиппина, когти вонзились в его тело. Пиппин закрыл глаза и потерял сознание...

В себя он пришел, только когда его снова бросили на каменистую землю. Была ночь, но серп луны уже почти исчез на западе. Они находились на краю утеса, стоявшего над морем бледного тумана. Поблизости раздавался звук водопада.

— Разведчики наконец вернулись, — проговорил рядом с ним орк.

— Ну, что вы обнаружили? — прорычал Углук.

— Только одинокого всадника, да и тот двигался к западу. Сейчас все спокойно.

— Сейчас? А надолго ли? Глупцы! Вы должны были убить его! Он поднимет тревогу. И проклятые лошадники уже к утру будут здесь. Нам нужно уходить вдвое быстрее!

Тень склонилась над Пиппином. Это был Углук.

— Садись! — сказал орк. — Мои парни устали тащить тебя. Мы начнем спуск, и ты должен идти сам. Не кричи и не пытайся бежать. У нас есть средства отплатить тебе за такую попытку. И они тебе не понравятся, хоть и не уменьшат твоей ценности для хозяина.

Он разрезал веревку на ногах Пиппина и, схватив его за волосы, поставил на ноги. Пиппин упал, но Углук опять ухватил его за волосы. Несколько орков засмеялись. Углук сунул Пиппину в зубы горлышко фляжки и влил ему в рот немного жидкости. Пиппин почувствовал, как пламя проникло в него. Боль в руках и ногах исчезла. Он мог стоять.

— Теперь другой! — сказал Углук.

Пиппин видел, как он подошел к лежащему поблизости Мерри и пнул его. Мерри застонал. Грубо схватив хоббита, Углук придал ему сидячее положение и сорвал повязку с головы. Потом смазал рану какой-то темной мазью из маленького деревянного ящичка. Мерри закричал и дико забился.

Орки принялись хлопать в ладоши и улюлюкать.

— Не может выдержать его лечения! — насмехались они. — Сам не понимает, что для него хорошо. Ай! Как мы потом повеселимся!

Но именно сейчас Углук не желал веселиться. Ему нужно было спешить, и он хотел поставить на ноги своих невольных спутников. Он лечил Мерри по методу орков, и его лечение действовало быстро. Заставив Мерри глотнуть из фляжки, он и его, перерезав веревки, поставил на ноги. Мерри стоял, угрюмый и бледный, но держался вызывающе. Рана на лбу была не опасна, но ему суждено было сохранить шрам до конца своих дней.

— Привет, Пиппин! — сказал он. — Ты тоже участвуешь в этой маленькой экспедиции? Когда же мы получим ужин и постель?

— Попридержи язык! — рявкнул Углук. — Не разговаривать друг с другом! Обо всех ваших выходках я доложу, и хозяин расплатится с вами. Вы получите и постель, и ужин — да только вряд ли сумеете его переварить.

Отряд орков начал спускаться по тесному ущелью, ведущему на туманную равнину. Мерри и Пиппин, разделенные двумя десятками орков, спускались вместе с ними. На дне они ступили на траву, и сердца хоббитов дрогнули.

— Теперь прямо! — крикнул Углук. — На запад и немного на север.

— Но что мы будем делать, когда взойдет солнце? — спросил один из северян.

— Продолжим путь! — ответил Углук. — А что вы думали? Сидеть на траве и ждать, когда белокожие присоединятся к нашему пикнику?

— Но мы не можем идти при солнечном свете.

— Сможете, если я пойду следом! — сказал Углук. — Пошевеливайтесь! Или никогда больше не увидите своих любимых нор! Клянусь Белой Рукой! Что толку посылать в дорогу горных личинок, трусливых и недоделанных? Идите, разрази вас гром!

Отряд продолжал путь. Орки шли в беспорядке, переругиваясь и ссорясь. Но шли они очень быстро. Каждого хоббита сторожили трое охранников. Пиппин шел далеко позади, в конце линии. Он размышлял, долго ли еще выдержит такую скорость: с самого утра он ничего не ел. У одного из охранников был хлыст. Но пока оркский напиток продолжал действовать, Пиппин шел и размышлял.

Вновь и вновь у него перед глазами вставало худощавое лицо Скорохода, склонившегося к темному следу. Но что может разглядеть даже опытный рейнджер в общем следе отряда орков? Маленькие следы Пиппина и Мерри были затоптаны многочисленными подкованными железом сапогами.

Они проделали около мили от утеса, когда равнина пошла вниз и превратилась в глубокую низину с мягкой и влажной почвой. Здесь лежал туман, тускло светясь под затухающей луной. Темные силуэты орков впереди расплывались и становились невидимыми.

— Эй! Остановимся здесь! — закричал Углук сзади.

Пиппину неожиданно пришла в голову мысль, и он тут же начал действовать. Шагнув вправо и увернувшись от рук охранников, он нырнул в туман, упал и растянулся в траве.

— Стой! — орал сзади Углук.

Мгновенно поднялась суматоха. Пиппин вскочил и побежал. Но орки от него не отставали. Внезапно справа впереди вынырнули еще несколько.

«Убежать, понятно, никакой надежды! — подумал Пиппин. — Но есть надежда оставить достаточно ясные следы на влажной земле».

Он дотянулся связанными руками до горла и отцепил брошь с плаща. Тут же несколько длинных рук с твердыми когтями вцепились в него, повалив.

«Здесь она будет лежать до конца времен, — подумал Пиппин. — Не знаю, зачем я сделал это. Если остальные и спаслись, то скорее всего пошли дальше с Фродо».

Хлыст со свистом обвился вокруг его ног, и Пиппин с трудом сдержал крик.

— Довольно! — крикнул, подбегая, Углук. — Ему еще предстоит долгая дорога. Пусть бегут оба. Используйте кнут только как напоминание.

— Но это еще не все, — добавил он, поворачиваясь к Пиппину. — Я не забуду. Расплата просто откладывается. Шевелись!

Ни Мерри, ни Пиппин не могли вспомнить большую часть путешествия. Кошмары и злая реальность перемешались в их представлении. Они шли, стараясь не терять из виду темного следа, время от времени подгоняемые хлыстами. Если они останавливались или спотыкались, их хватали и некоторое время тащили.

Тепло от оркского напитка улетучилось. Пиппина снова мучили холод и боль. Неожиданно он упал в траву лицом. Грубые руки с острыми когтями не давали и малой передышки. Его снова поволокли, как мешок, и тьма сомкнулась над ним. Причем непонятно было, что это — мрак наступившей второй ночи или тьма у него в глазах.

Смутно слышал он многочисленные голоса орков: по-видимому, они требовали привала. Что-то кричал Углук. Пиппин почувствовал, что летит на землю. Коснувшись ее, он почти сразу уснул. И так избавился от боли. Но ненадолго: вскоре грубые руки вновь напомнили о себе. Его долго трясли и толкали. Наконец темнота отступила, хоббит опять оказался в реальном мире и увидел, что уже утро. Выкрикивая проклятия, орк жестоко швырнул Пиппина на траву.

Пиппин полежал немного, борясь с отчаянием. Голова кружилась. По теплу, разлившемуся в теле, можно было предположить, что ему дали еще глоток оркского напитка. Над ним наклонился орк и швырнул ему кусок хлеба с полоской сушеного мяса. Пиппин с жадностью набросился на черствый серый хлеб, но мясо есть не стал. Он был голоден, но не настолько, чтобы доверять мясу, употребляемому в пищу орками. Не хотелось и думать, чье оно может быть.

Пиппин сел и огляделся. Мерри сидел поблизости. Они находились на берегу быстрой узкой реки. Впереди виднелись горы. Высокий пик отражал первые лучи солнца. Перед горами — темные контуры леса.

Слышались крики и споры: казалось, вот-вот опять разгорится ссора между северянами и исенгардцами. Одни указывали на юг, другие на восток.

— Ладно! — сказал Углук. — Предоставьте это мне. Пусть боевые урук-хай, как всегда, выполняют всю работу. А вы, если боитесь белокожих, бегите! Бегите! Вон лес! — Он указал вперед. — Ступайте туда! Это ваша единственная надежда. Убирайтесь! И побыстрее, пока я не срубил еще несколько голов, чтобы прибавить ума остальным.

Споры, бранные выкрики и проклятия продолжались еще некоторое время, после чего северяне в большинстве своем кинулись вдоль реки по направлению к горам. Хоббиты остались с исенгардцами, угрюмыми, смуглыми и раскосыми орками с большими луками и короткими широкими мечами. Их было не меньше восьмидесяти. И с ними лишь несколько наиболее храбрых северян.

— По крайней мере, избавились от Гришнаха! — заключил Углук.

Многие исенгардцы тоже с тревогой поглядывали на юг.

— Знаю, — ухмыльнулся Углук. — Проклятые лошадники учуяли нас. Это твоя вина, Снага. Тебе и другим разведчикам следовало бы отрубить уши. Но мы бойцы, так что еще полакомимся лошадиным мясом, а может, и чем-нибудь получше.

В то же мгновение Пиппин заметил, как некоторые орки указывают на восток. Оттуда доносились хриплые крики. И вот снова появился Гришнах, а за его спиной несколько десятков длинноруких и кривоногих орков с красным глазом на щитах. Углук вышел им навстречу.

— Вернулись все-таки? — спросил он. — Одумались или как?

— Я вернулся, чтобы проследить за выполнением приказа и чтобы пленники были в безопасности, — ответил Гришнах.

— Неужто? — усмехнулся Углук. — Напрасные усилия. Я сам прослежу за выполнением приказа. А еще для чего ты вернулся? Или так торопился дать деру, что оставил что-нибудь?

— Как же, оставил — дурака, — фыркнул Гришнах, — но с ним еще несколько крепких парней, которых мне жаль. Я уверен, дурак заведет их в беду. И вернулся, чтобы помочь им.

— Восхитительно! — ухмыльнулся Углук. — Но если у тебя нет мужества для борьбы, ты выбрал неверный путь. Твоя дорога в Лугбурц. Белокожие приближаются. Что случилось с твоим драгоценным назгулом? Или под ним подстрелили и другую лошадь? Если ты привел его с собой, это может оказаться полезным. Или он ни на что не способен?

— Назгул, назгул, — передразнил Гришнах, дрожа и облизывая губы, как будто у этого слова был неприятный вкус. — Сам не понимаешь, о чем говоришь! Назгул! Эх, пожалеешь ты еще о своих словах... Обезьяна! — выпалил он. — Ты должен знать, что назгул — это зрачок Великого Глаза. А крылатых назгулов пока еще нет. Он позволит им показаться по эту сторону реки, но не скоро. Они для войны и для других целей.

— Похоже, ты чересчур много знаешь! — рассердился Углук. — Больше, чем тебе полагается. Но пускай в Лугбурце думают, что, да как, да почему. А тем временем урук-хай, как всегда, выполнят грязную работу. Нечего трястись! Собирай свою толпу! Остальные свиньи убежали в лес. И лучше бы ты последовал за ними. К Великой Реке тебе живым не вернуться.

Отряд опять снялся с места. Исенгардцы подхватили Мерри и Пиппина и понесли их на спинах. Они шли час за часом, останавливаясь лишь для того, чтобы передать хоббитов свежим носильщикам. То ли потому, что они были быстрее и сильнее, то ли по какому-то плану Гришнаха, исенгардцы обогнали вскоре орков из Мордора, и отряд Гришнаха остался позади. Скоро они начали догонять и кое-кого из бежавших северян. Лес приближался.

Пиппин весь был в синяках, одежда изодрана, голова трещала. Перед глазами торчали грязные челюсти и волосатые уши орка, что тащил его на себе. Впереди покачивались сутулые спины и безостановочно мелькали крепкие ноги, будто сделанные из проволоки и рога, — вверх-вниз, вверх-вниз, — отбивая кошмарные секунды бесконечного времени.

В полдень отряд Углука нагнал основную часть северян. Они плелись в ярких лучах зимнего солнца, падавших с бледного холодного неба. Их головы были опущены, языки высунуты.

— Жалкие черви! — потешались исенгардцы.

— Сварят вас живьем! Белокожие поймают вас и сожрут!

— Они уже близко!

Последний возглас принадлежал Гришнаху и не был насмешкой. Показались и очень быстро приближались первые всадники. Они были еще далеко, но надвигались на орков, как прилив на песчаный берег.

Исенгардцы побежали с удвоенной скоростью, что удивило Пиппина, который думал, что у них уже не осталось сил. Солнце садилось за Туманные Горы; тени потянулись по земле. Солдаты Мордора подняли головы и тоже прибавили ходу. Совсем близко темнел лес. Они уже миновали несколько одиночных деревьев. Тропа под ногами забирала вверх все круче и круче, но орки не останавливались. Углук и Гришнах кричали, подгоняя отряд и выжимая из него последние силы.

«Убегут», — подумал Пиппин. Он попытался повернуть голову, чтобы глянуть назад. Всадники, мчавшиеся с востока, уже дышали в затылок оркам, двигавшимся в арьергарде. Шлемы и копья отражали солнце, сверкавшее и в светлых развевающихся волосах. Они окружили орков, не давая им рассеяться, и оттесняли к реке.

Пиппин понятия не имел, к какому народу принадлежат всадники. Он пожалел теперь, что слишком мало узнал в Ривенделле, слишком редко обращал внимание на карты. Но тогда казалось, что руководство путешествием находится в опытных руках. Он не думал, что будет когда-либо отрезан от Гэндалфа, от Скорохода и даже от Фродо. Все, что он мог припомнить о Рохане, было то, что конь Гэндалфа — Обгоняющий Тень — происходил из этой земли. Это обнадеживало.

«Но откуда они узнают, что мы не орки? — встревожился он. — Не думаю, чтобы они когда-нибудь слышали здесь о хоббитах. Мне следовало бы радоваться тому, что эти орки, по-видимому, будут уничтожены, но самому-то охота спастись».

Похоже, все шло к тому, что его и Мерри убьют заодно с похитителями: люди Рохана даже не обратят внимания на их присутствие.

Некоторые из всадников оказались лучниками, искусно стрелявшими на скаку. Они, не останавливаясь, пускали стрелы в орков и валили одного за другим. Разъяренные орки пытались отстреливаться, тоже на ходу, но всадники быстро покидали пределы досягаемости выстрела. Так повторялось много раз, и в конце концов стрелы полетели в исенгардцев. Один из орков упал как раз перед Пиппином и больше не шевелился.

Приближалась ночь, а всадники все не спешили давать решающую битву. Много орков погибло, но еще оставалось не менее двух сотен. В сумерках они подошли к холму. Край леса был совсем близко, в какой-нибудь полумиле, но орки не могли идти дальше. Всадники взяли их в кольцо. Небольшой отряд не послушался команды Углука и попытался убежать в лес. Из всего отряда вернулось лишь трое.

— Ну, вот мы и пришли, — насмехался Гришнах, — отличное руководство! Надеюсь, великий Углук поведет нас и дальше.

— Посадите халфлингов! — приказал Углук, не обращая внимания на Гришнаха. — Ты, Лагдаш, и еще двое будете их сторожить. Не давайте убить их, даже если гнусные белокожие прорвутся внутрь. Понятно? Пока я жив, они мне тоже нужны живыми. Но не давайте пленникам кричать и смотрите, чтобы их не освободили. Свяжите им ноги.

Последняя часть приказа была безжалостно выполнена. Тут Пиппин обнаружил, что впервые он оказался рядом с Мерри. Стоял сильный шум — вопли и лязг оружия, и хоббиты умудрились немного пошептаться.

— Мне это не нравится, — заметил Мерри. — Я не смог бы уползти даже со свободными ногами.

— Лембас! — прошептал Пиппин. — Лембас. У меня есть немного. А у тебя? Мне кажется, они отобрали у нас только мечи.

— Да, у меня есть сверток в кармане, — ответил Мерри, — но лембас, должно быть, совсем раскрошился. А ртом до кармана мне не дотянуться.

— И не нужно. Я...

Но тут свирепый пинок убедил Пиппина в том, что их стражи начеку.

Ночь была холодной и тихой. Вокруг холма, на котором расположились орки, вспыхнули сторожевые костры — их золотой блеск в темноте образовал кольцо. Костры находились на расстоянии выстрела из большого лука, но всадники не показывались на фоне огня, и орки потратили много стрел, пока Углук не остановил их. Всадники не издавали ни звука. Позднее, когда луна вышла из-за туч, можно было изредка видеть их снующими за кострами в безостановочном патрулировании.

— Ждут солнца, будь они прокляты! — проворчал один из охранников. — Почему бы нам не собраться вместе и не пойти на прорыв? Хотел бы я знать, о чем думает этот старый Углук.

— Сейчас узнаешь! — выпалил Углук, выступая из темноты. — Видать, решил, что я вообще не думаю? Разрази тебя гром! Ты хуже всей этой толпы, хуже червей и обезьян из Лугбурца. Ничего хорошего не выйдет из этого прорыва. Лошадников больше, и они просто перебьют нас. А эти червяки способны лишь на одно: в темноте видят так, будто у них вместо глаз коловороты. Но, я слышал, белокожие тоже видят ночью лучше, чем другие люди. И не забудь про лошадей. Они и вовсе ночной ветер разглядеть могут. Но одного лошадники не знают: в лесу скрывается Маухур со своими парнями и в любое время может вывести их оттуда.

Слова Углука, по-видимому, успокоили исенгардцев, но другие орки были по-прежнему напуганы и недовольны. Они выставили часовых и повалились на землю, надеясь отдохнуть в спасительной темноте. А темнота стояла кромешная: луна на западе спряталась за плотную тучу, и Пиппин не мог разглядеть ничего даже на расстоянии вытянутой руки. Отблески костров не достигали вершины холма. Всадники, однако, не собирались ограничиться простым ожиданием рассвета: они решили не давать врагам ни сна, ни отдыха. Внезапные крики раздались на восточном склоне: там, как выяснилось позже, несколько спешившихся всадников подкрались к лагерю и, убив сколько-то орков, тут же исчезли. Углук с трудом остановил панику.

Пиппин и Мерри сели. Их охранники — исенгардцы — ушли с Углу ком. Но если у хоббитов и возникли мысли о бегстве, то тут же пропали. Длинные волосатые руки схватили их обоих за шеи и сгребли в охапку. В полумраке хоббиты увидели большую голову и отвратительную рожу Гришнаха. Его гнилое дыхание коснулось их щек. Он принялся деловито ощупывать хоббитов. Пиппин содрогнулся, когда чужие холодные пальцы скользнули по его спине.

— Ну, мои малыши! — прошептал Гришнах. — Наслаждаетесь отдыхом? Или нет? Не вполне удачное место, может быть: с одной стороны мечи и хлысты, с другой — копья и стрелы! Маленький народец не должен был вмешиваться в дела, которые слишком велики для него.

Пальцы продолжали шарить. Глаза горели.

Пиппин внезапно догадался: Гришнах знает о Кольце. Он ищет его, пока Углук занят. Вероятно, хочет забрать себе. Ледяной страх проник в сердце Пиппину, и в то же время он лихорадочно соображал, как бы использовать корысть Гришнаха.

— Не думаю, что вы найдете Его так, — прошептал он. — Его вообще нелегко найти.

— Найти Его? — повторил Гришнах, перестал шарить и вцепился Пиппину в плечо. — Найти что? О чем это ты, малыш?

Пиппин выдержал секунду и внезапно издал горловой звук:

— Голлум, голлум!

А еще через секунду добавил:

— Ничего, моя прелесть.

Хоббиты почувствовали, как сжались пальцы Гришнаха.

— О-хо! — тихо присвистнул гоблин. — Так вот он о чем! О-хо! Оч-чень, очень опасная игра, мои малыши!

— Возможно, — сказал Мерри, угадавший замысел Пиппина. — Возможно, и не только для нас. Но вам виднее. Хотите получить Его или нет? И что вы нам за Него дадите?

— Хочу ли я? Хочу ли я? — как бы в изумлении повторял Гришнах. — Что я дам за Него? Что вы имеете в виду?

— Мы имеем в виду, — сказал Пиппин, осторожно выбирая слова, — что обыск наугад ничего хорошего не даст. Мы можем сберечь ваше время и избавить от лишних хлопот. Но сперва развяжите нам ноги, а то мы ничего не сделаем и не скажем.

— Мои дорогие нежные дурачки, — просвистел Гришнах, — все, что вы имеете, и все, что вы знаете, будет отнято у вас в свое время — все! Вам захочется знать как можно больше, чтобы удовлетворить Вопрошающего, и весьма скоро. Не будем торопить события. О, не будем! Как вы думаете, для чего вам сохранили жизнь? Мои дорогие ребятки, уж вы поверьте мне, пожалуйста, это не проявление нашей доброты. И даже не ошибка Углука.

— Вот уж чему-чему, а этому верю на слово, — прошептал Мерри, — но вы еще не доставили добычу домой. И, учитывая происходящее, вряд ли это легко удастся. И если мы придем в Исенгард, славный Гришнах не получит ничего: Саруман возьмет все, что найдет. Если вы что-нибудь хотите для себя, самое время действовать.

Гришнах не скрывал беспокойства. Имя Сарумана, похоже, особенно разгневало его. Время уходило, и суматоха в лагере затихала. Углук и исенгардцы могли вернуться каждую минуту.

— Так Оно у вас? — выпалил Гришнах.

— Голлум, голлум! — ответил Пиппин.

— Развяжите мне ноги, — потребовал Мерри.

Они чувствовали, как руки орка дрожат от еле сдерживаемой ярости.

— Будьте вы прокляты, маленькие грязные паразиты! — прошипел он. — Ноги вам развязать? Да я все ваши тела по жилкам развяжу. Думаете, мне слабо вас обыскать до костей? Да я вас на дрожащие куски разрублю. Мне не нужна помощь ваших ног, чтобы увести вас и забрать все себе.

Внезапно он схватил их. Сила его рук была ужасна: он стиснул хоббитов у себя под мышками, одновременно зажав им ладонями рты. Потом, низко пригнувшись, двинулся вперед. Он шел быстро и тихо, пока не добрался до края холма. Здесь он выбрал щель и, как злая тень, скользнул в ночь вниз по склону, направляясь к выбегающей из леса реке. На этом направлении было широкое пространство и всего один костер.

Проделав дюжину ярдов, Гришнах остановился и настороженно повертел головой. Ничего не было видно и слышно. Он продолжал идти, медленно, согнувшись почти вдвое. Потом опять остановился, как бы собираясь с силами для рывка. В этот миг справа от него появилась темная фигура всадника и фыркнула лошадь. Человек крикнул.

Гришнах упал, прикрыв собой хоббитов, и выхватил меч. Несомненно, он намеревался убить пленников, чтобы не дать их освободить. Смертоносное лезвие сверкнуло в отблеске костра.. И тут же из мрака, коротко свистнув, прилетела стрела. Направленная искусным лучником или судьбой, она пробила орку правую руку. Он выронил меч и закричал. Послышался топот копыт. Гришнах побежал, но копье догнало его и пробило насквозь. Он издал отвратительный хриплый крик и замер.

Хоббиты прижимались к земле там, где их оставил Гришнах. На помощь товарищу прискакал другой всадник. То ли из-за особой остроты зрения, то ли из-за чего другого его лошадь легко перепрыгнула через хоббитов, но сам всадник не заметил их, лежавших в эльфийских плащах и боявшихся вздохнуть.

Наконец Мерри шевельнулся и тихо прошептал:

— Чем дальше, тем лучше; но как избежать копья нам?

Ответ пришел почти немедленно. Крики Гришнаха встревожили орков. По воплям и проклятьям на вершине хоббиты догадались, что их исчезновение обнаружено. Углук, вероятно, разбил еще несколько голов. Неожиданно крики орков раздались справа, из-за кольца костров. Очевидно, Маухур напал на всадников. Слышался топот копыт. Рискуя получить оркскую стрелу, осаждавшие приблизились к вершине, чтобы предотвратить вылазку. Часть отряда поскакала навстречу выбежавшим из леса оркам. И тут Мерри и Пиппин сообразили, что находятся за пределами кольца костров, — ничто не стояло между ними и спасеньем.

— Если бы не веревки, мы могли бы уйти, — горевал Мерри, — но я не могу дотянуться до узлов и перекусить их зубами.

— И не старайся, — ответил Пиппин. — Я все пытаюсь тебе сказать: я давно уж освободил руки. Эти путы только для видимости. Но прежде всего нужно съесть немного лембаса.

Он скинул веревку с рук и вытащил сверток. Лепешки раскрошились, но, к счастью, оставались в свертке из листьев. Каждый съел по два или три кусочка. И вкус лембаса напомнил им прекрасные лица, и смех, и хорошую пищу спокойных дней, теперь уже отступивших далеко в прошлое. Некоторое время они задумчиво жевали, сидя во тьме и не обращая внимания на крики и звуки близкой схватки. Пиппин первый вернулся к действительности.

— Надо уходить, — сказал он. — Погоди-ка.

Меч Гришнаха лежал рядом, но он был слишком тяжел, поэтому Пиппин подполз, обыскал тело орка и вытащил из ножен длинный острый нож. Потом быстро перерезал веревки на ногах, своих и Мерри.

— Давай за мной! — позвал он. — Согревшись немного, мы, может, сумеем стоять и ходить, а пока лучше ползти.

Они поползли. Трава была высокой и упругой, и это помогало им, но путь казался долгим и движение слишком медленным. Они сделали большой крюк, чтобы обогнуть костер, и ползли вперед, пока не выбрались на берег реки, журчащей во тьме между крутыми берегами. Тут они оглянулись.

Шум затих. Очевидно, Маухур и его «парни» были убиты или обращены в бегство. Всадники вернулись к своему грозному патрулированию. Но им уже недолго оставалось: ночь подходила к концу. На востоке, где не было облаков, небо уже побледнело.

— Надо где-нибудь схорониться, — решил Пиппин, — иначе нас увидят. Не очень утешительно думать о том, как всадники обнаружат, что мы не орки, предварительно нас прикончив.

Он встал и попробовал шагнуть.

— Ноги сильно затекли, но уже согрелись. Я могу идти. А ты, Мерри?

Мерри поднялся.

— Да, я тоже могу. Лембас оживит кого угодно! Он гораздо приятнее, чем оркский напиток. Интересно, из чего они делают это пойло. Хотя, пожалуй, лучше и не знать. Попьем воды и смоем все воспоминания о нем.

— Не здесь, тут слишком крутой берег, — возразил Пиппин, — идем вперед.

Они медленно двинулись вдоль реки. За ними светлел восток. Брели и делились впечатлениями, говоря еле слышно в хоббитской манере о том, что произошло с ними после пленения. Ни один слушатель не догадался бы из их слов, что они жестоко страдали и пережили смертельную опасность, без всякой надежды идя на пытки и смерть. И сейчас они хорошо понимали, что у них почти нет надежды снова найти друзей или обрести безопасность.

— Ты действовал отлично, мастер Тук, — сказал Мерри. — Заслужил целую главу в книге старого Бильбо, если только когда-нибудь представится возможность рассказать ему об этом. Хорошая работа — особенно догадка о намерениях этого волосатого злодея и игра с ним. Но я думаю, найдет ли кто наш след и увидит ли твою брошь? Мне не хотелось бы потерять свою, но надеюсь, что твоя послужит доброму делу.

— Придется ноги помыть, чтобы сравняться с тобой. Кузен Брендибак все время идет впереди. Но вряд ли он знает, где мы находимся. Я вспоминаю кое-что из того, о чем узнал в Ривенделле. Мы идем на запад вдоль Энтвоша. Широкий конец Туманных Гор перед нами, а еще ближе — лес Фангорн.

Темные очертания леса возвышались впереди. Казалось, ночь, уползая от надвигающегося дня, стремилась найти убежище под сводами исполинских деревьев.

— Веди вперед, мастер Брендибак! — воскликнул Пиппин. — Или назад. Нас предупреждали о Фангорне. Ты не забыл об этом?

— Нет, — ответил Мерри. — Но лес мне все же кажется лучше, чем возвращение в самую гущу сражения.

Он смело шагнул под огромные ветви. Деревья казались необыкновенно старыми. Длинные бороды лишайника свисали с них, раскачиваясь на ветру. Оказавшись в тени, хоббиты оглянулись на склон холма — маленькие таинственные фигурки, в тусклом свете похожие на эльфийских детей, потерявшихся в глубине дикого леса и с удивлением наблюдающих за рождением дня. Далеко над Великой Рекой, над Бурыми землями, во многих лигах отсюда начинался он, красный как пламя. Гром боевых рогов приветствовал его. Всадники Рохана враз оживились. Снова протрубил рог, ему ответили другие.

Мерри и Пиппин слышали далеко разносившееся в холодном воздухе ржание боевых коней и стройное пение мужественных голосов. Солнечный круг поднимался огненной аркой над краем Мира. С громкими криками помчались всадники вперед, и солнце засверкало на их кольчугах и копьях. И орки тоже закричали и принялись пускать оставшиеся у них стрелы. Хоббиты видели, как некоторые всадники упали, но их строй не нарушился и вскоре, неудержимо двигаясь на вершину холма, захлестнул ее. Орки обратились в бегство, а всадники преследовали и убивали бегущих. Но один отряд орков, держась вместе, упорно пробивался к лесу. Прямо по склону он приближался к скрывшимся в лесу хоббитам. Казалось несомненным, что оркам удастся уйти: они смяли трех преградивших им дорогу всадников.

— Мы смотрели слишком долго, — промолвил Мерри, — это Углук! Я не жажду снова с ним встретиться.

Хоббиты повернулись и скрылись в глубине леса.

Так получилось, что они не видели последней схватки, — когда Углука догнали и заставили принять бой на самом краю Фангорна. Тут он и пал, сраженный Замером, Третьим маршалом Марки, который, спешившись, бился с ним на мечах. А на широком поле всадники охотились за немногими уцелевшими орками.

Затем они похоронили своих павших товарищей и спели им хвалебную скорбную песнь, а после развели большой костер и развеяли пепел своих врагов. Так закончился этот набег, и его подробности не достигли ни Мордора, ни Исенгарда. Но погребальный дым поднялся высоко в небо и был замечен многими внимательными глазами.

Глава IV

Древобородый

Тем временем хоббиты шли быстро, как могли и насколько позволял темный густой лес, вдоль быстрого ручья, бегущего горного склона на запад. Они все больше углублялись в лес. Постепенно их страх перед орками слабел и шаг замедлялся. Странное чувство удушья охватило хоббитов, будто воздух был слишком густым или, напротив, слишком разреженным для дыхания.

Наконец Мерри остановился.

— Мы не можем дальше так идти, — задыхаясь, вымолвил он. — Мне не хватает воздуха.

— Во всяком случае, надо попить, — поддержал его Пиппин, — у меня пересохло в горле.

Он, цепляясь за большой извилистый корень дерева, уходивший в ручей, добрался до воды и набрал ее в ладони. Вода была чистой и холодной, и Пиппин долго не мог вдоволь напиться. Мерри последовал за ним. Вода освежила и подбодрила их. Некоторое время оба сидели на берегу, опустив ноги в ручей и всматриваясь в деревья, молча стоявшие вокруг рядами. В любом направлении взгляд упирался в сплошную темную стену стволов.

— Мы не можем заблудиться, — сказал Пиппин, откидываясь к стволу дерева. — В крайнем случае пойдем вдоль ручья — Энтвош, или как там его называют, — и выйдем тем же путем, что и пришли.

— Если ноги понесут нас, — отозвался Мерри, — и можно будет дышать.

— Да, — согласился Пиппин, — здесь душновато. Напоминает мне старую комнату во дворе Туков в Тукборо: огромный зал, где на протяжении жизни многих поколений не меняли и даже не двигали мебель. Говорят, там жил старый Тук, безвылазно, год за годом, и постепенно и он, и вся его комната старели и дряхлели. А после его смерти — уже больше ста лет — там ничего не менялось. Так повелось со времен старого Геронтия, моего прапрадеда. Но в этом лесу гораздо хуже. Взгляни на эти длинные неопрятные бороды из мха! Деревья сплошь и рядом наполовину покрыты старыми высохшими листьями, которые никогда не опадут. Прямо не по себе. А как все это выглядит весной, если она вообще сюда приходит?

— Но солнце-то, во всяком случае изредка, сюда заглядывает, — заметил Мерри. — Не похоже на Мерквуд из рассказов Бильбо. Там было все темно и черно и жили одни мрачные существа. А тут всего лишь сумрачно и страшновато. Невозможно представить, чтобы тут жили или хотя бы ненадолго оставались животные.

— И тем более хоббиты, — подхватил Пиппин. — Что-то не радует меня мысль о путешествии через этот лес. Вероятно, на сотни миль тут ничего съедобного. Как наши запасы?

— Плохо, — ответил Мерри. — Два крошечных свертка с лембасом.

Они посмотрели на то, что осталось от эльфийского хлеба: кусочки, которых с трудом хватит дней на пять. И все.

— Ни одежды, ни одеял, — продолжал Мерри, — ночью мы будем мерзнуть.

— Что ж, надо решать, что делать, — произнес Пиппин. — Утро проходит.

Они заметили впереди в лесу золотистый просвет: лучи солнечного света внезапно прорвали древесную кровлю.

— Смотри! — воскликнул Мерри. — Солнце, должно быть, скрывалось за облаками, пока мы шли под деревьями, а теперь оно выглянуло или поднялось достаточно высоко, чтобы заглянуть сюда через какое-нибудь отверстие. Вряд ли это надолго — пойдем, посмотрим!

Идти пришлось дальше, чем казалось на глаз, и к тому же в гору. Почва становилась все более каменистой, а свет — ярким, и вскоре они увидели перед собой скалу. Это был склон холма или обрыв горного отрога. На скале не росли деревья, и солнечные лучи падали прямо на ее каменную поверхность. Ветки деревьев у ее подножия были длинными, будто тянулись к теплу. Если вокруг все казалось древним и тусклым, то здесь лес сверкал богатыми коричневыми оттенками и гладкой серой поверхностью коры, похожей на полированную кожу. Стволы деревьев светились легким зеленоватым оттенком: ранняя весна или ее предчувствие лежало на них.

На поверхности склона было что-то вроде лестницы, возможно естественной, созданной непогодой и временем. Лестница была грубой и неровной. Высоко, почти на уровне верхних веток, виднелось углубление в скале. Там ничего не росло, кроме травы на самом краю. Там же стоял большой старый пень с двумя склонившимися ветвями; он был похож на сгорбленного старика, греющегося на солнце.

— Давай поднимемся! — весело крикнул Мерри. — Воздуха глотнем и оглядимся как следует!

Они принялись карабкаться на скалу. Если лестница была кем-то сделана, то для существ побольше, чем хоббиты. Наконец они поднялись на край углубления возле самого подножия старого пня. Повернувшись к холму спиной, они глубоко дышали и смотрели на восток. Хоббиты увидели, что углубились в лес всего на три или четыре мили. Кроны деревьев спускались вниз, к равнине. Там, у самого края леса, поднимался высокий столб дыма. Ветер гнал его в их сторону.

— Ветер переменился, — заметил Мерри, — теперь опять на восток дует. Прохладно здесь.

— Да, — согласился Пиппин. — Боюсь, что это лишь случайный просвет, и скоро все станет серым. Жаль! Этот старый лес в солнечном свете выглядит куда привлекательнее и даже нравится мне.

— Тебе нравится лес? Это хорошо! Необычно для вашего брата, — вдруг послышался странный голос. — Повернитесь-ка и дайте поглядеть на ваши лица. Пока что вы мне оба не нравитесь, но не будем торопиться! Давайте, поворачивайтесь! — Широкие узловатые ладони легли на плечи хоббитам и крутанули их мягко, но решительно, а затем громадные руки подняли обоих высоко-высоко.

Мерри и Пиппин увидели перед собой необыкновенное лицо. Оно принадлежало большому человекоподобному, но размером не уступающему троллям существу, по меньшей мере четырнадцати футов ростом, очень крепкому, с вытянутой головой и практически безо всякой шеи. Существо не то было одето во что-то напоминающее серо-зеленую кору, не то на самом деле покрыто корой, — трудно было сказать. Во всяком случае, руки его точно обтягивала не кора, а гладкая коричневая кожа. На исполинских ногах имелось по семи пальцев. Нижнюю часть вытянутого лица скрывала развевающаяся седая борода, густая и ветвистая у подбородка, а внизу — редкая и мшистая. Но в первые мгновения хоббиты ничего этого не заметили: они видели только глаза. Огромные и глубокие, они теперь осматривали их медленно и торжественно и вместе очень проницательно. Глаза были карие, с зеленым огоньком в глубине. Впоследствии Пиппин не однажды пытался передать свое первое от них впечатление.

«Чувствуешь, что в них кроется что-то очень древнее, многие века памяти и долгого, медленного, упорного размышления, но, с другой стороны, они принадлежат настоящему. Не уверен, но мне показалось, как что-то растущее в земле, спящее между корнями и листьями, между глубокой землей и небом, неожиданно проснулось и теперь разглядывает нас в спокойной уверенности, которая приходит с бесконечными годами».

— Хрум, хум, — бормотал великан глубоким низким голосом, похожим на звук большого деревянного инструмента, — очень необычно, вот уж правда! Только не надо торопиться — так я всегда говорю. Но я услышал ваши голоса прежде, чем увидел вас, и они мне понравились — приятные маленькие голоса, напомнили мне что-то такое, чего в точности и не вспомню. Если бы я увидел вас раньше, чем услышал, растоптал бы вас просто-напросто, приняв за маленьких орков, а уж потом обнаружил бы ошибку. Вы очень необычные, правда! Корень и ветка, очень необычные!

Пиппин, по-прежнему изумленный, не чувствовал страха. Под взглядом этих глаз он испытывал только любопытство.

— Скажите, пожалуйста, кто вы?— спросил он. — И откуда?

Странное выражение промелькнуло в старых глазах, что-то вроде предостережения, глубокие источники закрылись.

— Хрум! Я энт, по крайней мере, так меня называют. Да, энт — вот эдакое слово. Можете говорить про меня по-свойски: этот вот энт. Некоторые зовут меня именем Фангорн, другие — Древобородый. Древобородый подойдет.

— Энт?— переспросил Мерри. — Что это? А сами-то вы как себя называете? Как ваше настоящее имя?

— Ух ты ж! — раздалось в ответ. — Ух! Как бы это сказать... Не надо так торопиться! Я теперь буду спрашивать. Вы в моей стране. Кто вы такие, мне интересно знать. Не могу вас поместить. Нету таких в старых списках, которые я учил, когда был молод. Но это было много-много лет назад, и с тех пор могли появиться новые списки. Посмотрим, посмотрим! Как же это?

Учись отличать Живущих Тварей!

Сперва четыре вольных народа:

Старше всех — эльфийское племя;

Глубже — гномы, темны их жилища;

Энты — землерожденные, горам ровесники;

Смертные люди — хозяева лошадей.

Хм, хм, хм...

Бобер-строитель, олень-прыгун,

Медведь-медоед, кабан-боец,

Пес — голодный, лань — пуглива...

Хм, хм...

Орел в гнезде, бык на пастьбе,

Лось с рогами, сокол за облаками,

Лебедь всех белее, змея — холоднее...

Хум, хм... Хум, хм, как же дальше? Рум, тум, рум, тум, румти тум, тум. Это был длинный список. Но вас там не было.

— Может, нас и нет в старых списках и старых сказках, — сказал Пиппин, — но мы существуем уже очень давно. Мы хоббиты.

— Почему бы не сделать новую строчку?— спросил Мерри. — Невысокие хоббиты, обитатели нор.

— Поставьте нас за четырьмя, сразу после людей, рослого народа, и все будет правильно!

— Хм! Неплохо, неплохо, — сказал Древобородый. — Подходит. Стало быть, живете вы в норах? Очень подходит. Но кто назвал вас хоббитами? Слово не похоже на эльфийское. А эльфы придумали все старые слова: от них все пошло.

— Никто не называл, мы сами зовем себя хоббитами, — ответил Пиппин.

— Хум, хм! Давайте-давайте! Но не так быстро! Вы зовете хоббитами сами себя? Но ведь как-то вас еще и другие называют... И у каждого из вас должно быть какое-то свое имя.

— Я Брендибак, Мериадок Брендибак, хотя большинство зовет меня просто Мерри.

— А я Тук, Перегрин Тук, но обычно меня зовут Пиппин или даже Пип.

— Хм, шустрый вы народ, как я погляжу, — заметил Древобородый, — вы оказываете мне честь своим доверием, но не спешите же так все время. Есть энты и энты, вернее, существа, похожие на энтов, но не энты. Я буду звать вас Мерри и Пиппин — хорошие имена. Но я не собираюсь сообщать вам свое настоящее имя, по крайней мере пока. — В его глазах мелькнуло странное насмешливое выражение. — Это займет слишком много времени: мое имя все время прирастает, а я живу долго, очень долго, оттого мое имя похоже на рассказ. Настоящие имена рассказывают историю того, что они называют, во всяком случае в моем языке, в энтском языке, как вы могли бы сказать. Это прекрасный язык, но нужно очень много времени, чтобы сказать на нем что-нибудь, поэтому обыкновенно мы ничего не говорим. Только если дело стоит того, чтобы тратить много времени на то, чтобы сказать, и на то, чтобы слушать.

А теперь, — глаза его стали очень яркими и «настоящими», они, казалось, уменьшились и сделались острее, — что происходит? Что вы здесь делаете? Я могу слышать и видеть, а также обонять и чувствовать очень многое из этого, из этого, из этого а-лалла-лалла-рубиба-каманда-линд-ор-буруме. Извиняюсь, это — часть моего имени. Не знаю, какое слово есть в других языках. Вы знаете, что я имею в виду. Я стоял и смотрел на прекрасное утро и думал о солнце, и о траве под деревьями, и о лошадях, и облаках, и о мире. Что происходит? Что делает Гэндалф? И эти — бурарум, — он издал глухой рокочущий звук, похожий на звук большого органа, — эти орки и молодой Саруман в Исенгарде? Я люблю новости. Но не очень торопитесь.

— Много чего происходит, — сказал Мерри, — и даже если мы постараемся быть краткими, все равно придется рассказывать очень долго. Вы сами велите не торопиться. Должны ли мы рассказывать все? Не будет ли с нашей стороны грубостью, если мы сначала спросим, как вы собираетесь с нами поступить и на чьей вы стороне? Так вы знаете Гэндалфа?

— Да, я знаю его. Это единственный волшебник, который действительно заботится о деревьях, — сказал Древобородый. — А вы его знаете?

— Да, — печально ответил Пиппин, — мы его знали. Он был нашим большим другом и предводителем.

— Тогда я могу ответить на другие ваши вопросы, — сказал Древобородый. — Я не собираюсь никак с вами поступать без вашего согласия. Но мы должны как-то поступить с вами вместе. Я ничего не знаю о сторонах. Я иду своим путем, но вы можете идти со мной, хотя бы временно. Вы так говорите о мастере Гэндалфе, будто его история пришла к концу.

— Да, — печально сказал Пиппин, — история продолжается, но Гэндалф в ней больше не участвует.

— У-ух, давайте говорите! — попросил Древобородый. — Хум, хм, хм, ну...

Он помолчал, глядя на хоббитов.

— Хум, хм, ну, я не знаю что сказать. Давайте вы!

— Если хотите знать больше, мы расскажем, — сказал Мерри, — но это займет много времени. Не опустите ли вы нас? Может, мы лучше посидим здесь вместе на солнце? Вы устанете держать нас.

— Хм, устану? Нет, я не устану. Я нелегко устаю, и я не сижу. И очень нелегко сгибаюсь. Но здесь очень жарко. Давайте оставим... Ну, как вы это называете?

— Холм? — предположил Пиппин. — Углубление? Лестницу?

Древобородый задумчиво повторял его слова.

— Холм? Да, это оно. Но это слишком торопливое слово для того, что стоит здесь с тех самых пор, как сформировался Мир. Ну, неважно. Давайте оставим его и пойдем.

— Куда пойдем? — спросил Мерри.

— В мой дом, в один из моих домов, — ответил Древобородый.

— А это далеко?

— Не знаю. Вы, может быть, решите, что далеко. Но какое это имеет значение?

— Видите ли, мы потеряли все свои вещи, — сказал Мерри. — И у нас мало еды.

— О! Хм! Не беспокойтесь об этом, — ответил Древобородый. — Я угощу вас напитком, который позволит зеленеть и расти долго, очень долго. И если вы захотите расстаться со мной, я могу вас доставить в любую точку у пределов моей страны, по вашему выбору. Идем!

Мягко, но крепко держа хоббитов на сгибах своих рук, Древобородый поднял и опустил сначала одну большую ногу, потом другую и двинулся к краю углубления. Пальцы его ног, похожие на корни, цеплялись за землю. Он достиг леса, осторожно и важно опускаясь со ступеньки на ступеньку.

Дальше он пошел длинными осторожными шагами между деревьями, углубляясь в лес, но не отходя далеко от ручья.

Деревья в большинстве своем, казалось, спали и не реагировали на его появление. Но некоторые все же вздрагивали, а иные поднимали ветви над его головой, когда он приближался.

Он шел и все время разговаривал с собой, выдавая длинный безостановочный поток вполне мелодичных звуков.

Хоббиты некоторое время молчали. Они, как ни странно, чувствовали себя в безопасности, им было удобно и было о чем подумать и чему удивиться. Наконец Пиппин решился заговорить снова.

— Древобородый, можно спросить вас кое о чем? Почему Келеборн предупреждал нас о вашем лесе? Он говорил нам, чтобы мы не рисковали и не входили в него.

— Хм, он так говорил? — пробормотал Древобородый. — Ия сказал бы то же самое, если бы вы пришли другим путем. Не рискуйте входить в леса Лаурелиндоренана! Так называли его эльфы, но теперь они сократили название: Лотлориен зовут они его. Возможно, они и правы. Возможно, их лес увядает, а не растет. Земля долины Поющего Золота — вот чем она была когда-то. А теперь она Дремлющий Цветок. Но это странное место, и никто из нас не входит туда. Я удивляюсь, как вы сумели выйти оттуда, но еще больше удивляюсь, что вы зашли туда. Этого не случалось с чужеземцами уже много лет. Это странная земля. Да, это так. Население там в горе. Да, в горе. Лаурелиндоренан аурелиндоренан линделорендон малинориолион огнеталин, — бормотал он про себя. — Я думаю, они ушли из здешнего мира. Ни сама страна, ни Золотой Лес теперь не таковы, какими были, когда Келеборн был молод. Да, Таурелиломеа — тумбаламориа тумбалетауреа ламенор — так они говорили обычно. Мир меняется, но эти слова по-прежнему справедливы.

— Что это значит? — спросил Пиппин. — Что в них справедливого?

— Деревья и энты, — ответил Древобородый. — Я сам не понимаю многого, поэтому не могу объяснить и вам. Некоторые из нас остаются истинными энтами и живут так, как у нас принято, но многие становятся сонливыми, древоподобными, как вы могли бы сказать. Большинство деревьев — это, конечно, только деревья, но многие просто спят. Многих нелегко разбудить. Так продолжается все время.

Когда это происходит с деревом, вы обнаруживаете, что у некоторых деревьев плохие сердца. Это не имеет отношения к древесине, я не это имею в виду. Я знавал добрых старых ив здесь, вниз по Энтвошу, давным-давно, увы, ушедших! Они были совершенно пустые, в сущности, они распадались на куски, но они были так же благоуханны, как молодой лист. Но есть деревья в долинах у гор, которые звучат как колокол, но очень плохие внутри. И кажется, таких деревьев становится все больше. В этой стране некоторые места стали очень опасными.

— Как Старый Лес на Севере?— спросил Мерри.

— Да, да, что-то подобное, но много хуже. Я не сомневаюсь, что какая-то тень от Великой Тьмы легла на земли к северу. Но в этой земле есть долины, где никогда не лежала Тьма, и там есть деревья старше меня. Мы делаем, что можем. Мы поддерживаем чужеземцев и храбрецов, мы учим и воспитываем, мы ходим и сеем.

Мы пастухи деревьев, мы старые энты. И нас осталось мало. Овцы уподобляются пастухам, а пастухи овцам. Энтам нравятся эльфы, меньше интересуются они делами людей и стараются держаться в стороне от них. И, однако, энты больше похожи на людей, они скорее склонны к изменениям, чем эльфы, они быстрее принимают цвет окружающего, так можно сказать. Некоторые из моих родичей ныне очень похожи на деревья, и нужно что-то очень важное, чтобы разбудить их. И они говорят лишь шепотом. Но некоторые из моих деревьев могут сгибать ветви и разговаривать со мной. Эльфы, конечно, начали будить деревья, учили их говорить и сами учились языку деревьев. Они очень хотели говорить со всеми, эти старые эльфы. Но потом пришла Великая Тьма, и они уплыли за Море или бежали в далекие долины и спрятались там, и пели песни о днях, которые больше не вернутся. О, когда-то давно сплошной лес стоял отсюда до гор Луне, и это был лишь восточный его край.

Какие то были дни! Я мог целый день ходить и петь, и слышал только эхо собственного голоса в холмах. И леса были подобны лесам Лотлориена, только гуще, сильнее, моложе. А аромат в воздухе! Я по целым неделям только и делал, что дышал.

Древобородый умолк и продолжал идти, бесшумно переступая своими большими ногами. Потом снова начал бормотать про себя, и постепенно бормотание превратилось в песню. Вскоре хоббиты начали разбирать слова.

По ивовым лугам Тасаринана бродил я весной.

Ах! Вид и аромат весны в Нан-Тасарионе!

И я говорил, что это хорошо.

Бродил я летом в вязовых лесах Оссирианда!

Ах! Свет и музыка лета у семи рек Оссира!

И я думал, что это лучше всего.

На берега Нельдорета вышел я осёнью.

Ах! Золотое и алое сияние листьев осенью в Таур-на-Нельдоре!

Это было больше, чем мог я пожелать!

К сосновым лесам нагорий Дортониона поднялся я зимой.

Ах! Ветер и белизна, и черные ветви зимы в Ород-на-Тоне!

Голос мой поднимался и пел в небесах.

А ныне все эти земли лежат под волной.

И пошел я в Амбарон, в Таураморну, в Алдаломе.

В мою собственную землю, в страну Фангорн,

Где корни длинны,

А годы лежат толще, чем палые листья В Таураморналоме.

Песня кончилась, а он все шагал, и во всем лесу не раздавалось ни звука.

День подходил к концу, и тьма сгущалась у стволов деревьев. Наконец хоббиты смутно увидели перед собой круто поднимающуюся каменистую землю. Они приблизились к подножию гор, к зеленому основанию высокого Метедраса. Шумно прыгая с камня на камень, навстречу им катил свои воды по склону Энтвош. Справа поднимался длинный склон, покрытый травой, серебрившейся в сумерках. Ни одного деревца здесь не росло, и склон был открыт небу. Звезды посверкивали в разрывах между облаками.

Древобородый поднимался по склону, не замедляя шага. Внезапно хоббиты увидели перед собой широкое отверстие. Два больших дерева стояли здесь с обеих сторон, как живые столбы, но, кроме перекрещивающихся и переплетающихся ветвей, ничто не закрывало проход между ними. Когда старый энт приблизился, деревья подняли свои ветви и кроны их задрожали. Это были вечнозеленые деревья, чьи листья, темные и полированные, сверкали в сумерках. За ними открывалось широкое ровное место, напоминающее огромный зал, устроенный прямо в склоне холма. С двух сторон вздымались на высоту в полсотни футов скалы, и вдоль каждой из них рядами стояли деревья: чем ближе к скале, тем более высокие.

В дальнем конце одной из скалистых стен была ниша, вроде зала поменьше, с полукруглым сводом. А все помещение укрывали сверху лишь ветви, оставляя узкий просвет посредине. Маленький ручеек, сбегая со скал, превращался в занавес из капель возле входа в маленький зал. Серебристая капель со звоном падала на землю. Вода собиралась в каменной чаше среди деревьев, а уж оттуда струилась к выходу, чтобы соединиться с Энтвошем в его путешествии по лесу.

— Хм! Вот мы и пришли!— обрадовался Древобородый, нарушая долгое молчание. — Я принес вас сюда за семь тысяч энтских шагов, но сколько это будет в мерах вашей земли — не знаю. Во всяком случае, мы у подножия Последней Горы. Часть названия этого места на вашем языке звучала бы как Желанный Зал. Я люблю его. Мы останемся здесь на ночь.

Он поставил Мерри и Пиппина на траву между рядами деревьев, и хоббиты пошли за ним к большой арке. Они заметили, что Древобородый при ходьбе не сгибал колен, но ноги его расходились под большим углом. Вначале он ставил на землю свои большие пальцы, — а они действительно были большие и очень широкие, — и потом уже всю ступню.

Несколько мгновений Древобородый стоял под дождем из падающих капель, глубоко дыша, потом засмеялся и прошел внутрь. Там стоял большой стол, но не было никаких стульев. В глубине помещения было почти совсем темно. Древобородый поднял два больших кувшина и поставил их на стол. Казалось, они полны воды. Он подержал над ними руки, и кувшины засветились — один золотым, а другой ярко-зеленым, и это свечение рассеяло полутьму, словно летнее солнце пробилось сквозь заросли молодых ветвей. Оглянувшись, хоббиты заметили, что деревья во дворе тоже начали светиться, сначала слабо, потом все ярче и ярче, пока каждый лист не налился сиянием — золотым, зеленым или красным, как медь, а стволы деревьев не сделались похожими на столбы, высеченные из фосфоресцирующего камня.

— Ну, ну, теперь мы можем поговорить, — сказал Древобородый. — Я думаю, вы хотите утолить жажду. А может, и притомились. Выпейте это!

Великан отошел в глубину убежища, и хоббиты увидели там несколько каменных кувшинов с тяжелыми крышками. Древобородый снял одну из них и ковшом наполнил три чашки, одну очень большую, а две поменьше.

— Это энтский дом, — сказал Древобородый, — и тут нет сидений. Но вы можете располагаться на столе. — Подхватив хоббитов, он посадил их на большую каменную плиту в шесть футов высотой. Здесь они сидели, покачивая ногами и потягивая напиток.

Он был похож на воду, ту, что они пили из Энтвоша у границ леса, но в нем был какой-то запах или привкус, который трудно описать: едва ощутимый, он напомнил хоббитам запах далекого леса, принесенный холодным ночным ветром. Действие напитка началось с ощущения в пальцах ног. Проникая в каждый сустав, чудесная влага разносила оживление и бодрость по всему телу, вплоть до корней волос. И в самом деле, хоббиты почувствовали, что волосы у них на голове поднялись, начали раскачиваться и шевелиться. Что же касается Древобородого, то он сначала опустил ноги в бассейн за аркой, потом одним длинным медленным глотком осушил большую чашку. Хоббитам казалось, что он никогда не остановится.

— Ах! Ах!— вздохнул он, наконец поставив чашку перед собой. — Хм, хум, теперь нам легче будет разговаривать. Вы можете сидеть на полу, а я лягу — это не даст напитку подняться в голову и усыпить меня.

Справа в его убежище стояла большая кровать на низких ножках, всего лишь в фут высотой, покрытая толстым слоем сухой травы и папоротника. Древобородый, слегка согнув туловище, мягко опустился на эту лежанку, положил руки под голову и уставился в потолок, на котором мелькали светлые пятна, как бывает при движении листвы, пронизанной солнцем. Мерри и Пиппин уселись рядом на травяные подушки.

— Теперь рассказывайте, но не торопитесь! — сказал Древобородый.

Хоббиты начали повествование о своих приключениях, с самого выхода из Хоббитона. Получалось у них не очень последовательно, потому что они постоянно перебивали друг друга, и Древобородый часто останавливал говорящего и возвращался к более раннему пункту рассказа или забегал вперед, расспрашивая о последующих событиях. Хоббиты ничего не сказали о Кольце и не объяснили, зачем и куда они шли, но он этим и не интересовался.

А вообще Энту было интересно все: Черные Всадники, Эльронд, Ривенделл и Старый Лес, Том Бомбадил, подземелья Мории, Лотлориен и Галадриэль. Он снова и снова заставлял их повторять описание Шира. По этому поводу он сделал странное заключение:

— Вы там никого не видели?.. Хм... Энтов? Ну, не энтов, а энтских жен?

— Энтских жен? — переспросил Пиппин. — А они похожи на вас?

— Да, хм... Ну... Нет. Я теперь уж и не знаю, — задумчиво сказал Древобородый, — но мне кажется, что им понравилась бы ваша страна.

Особенно Древобородый был озабочен всем, что касалось Гэндалфа, а также делами Сарумана. Хоббиты очень жалели, что мало знали о них и помнили лишь сбивчивый рассказ Сэма о том, что Гэндалф говорил на Совете. Но они со знанием дела заверили, что Углу к со своим отрядом пришел из Исенгарда и говорил о Сарумане как о своем хозяине.

— Хм, хум! — воскликнул Древобородый, когда их рассказ наконец подошел к битве орков и всадников Рохана. — Ну, ну! Целая охапка новостей. Вы не сказали мне всего, но я не сомневаюсь, что так вам Гэндалф велел. Готовится что-то очень большое, больше, чем я могу видеть. Может, я узнаю об этом в лучшие времена — или в худшие. Клянусь корнем и ветвями, странное дело: объявляется маленький народец, которого даже нету в старых списках, и смотрите — забытые Девять Всадников начинают охотиться за этими малышами, Гэндалф берет их в великое путешествие, Галадриэль принимает их на Карас-Галадоне, а орки преследуют их на всем протяжении Диких земель. Похоже, что хоббитов подхватила буря. Надеюсь, они выдержат ее!

— А вы сами? — поинтересовался Мерри.

— Хум, хм, я не беспокоюсь из-за больших войн, — сказал Древобородый, — они касаются больше эльфов и людей. Это дело волшебников: волшебники всегда беспокоились о будущем. Я ни на чьей стороне, потому что нет никого на моей стороне, если вы меня понимаете: никто, даже эльфы, в наши дни не заботится о деревьях так, как я. Но я все же и теперь предпочитаю эльфов остальным: эльфы давным-давно избавили нас от немоты. Это великий дар, и о нем невозможно забыть, хотя наши пути с тех пор разошлись. И, конечно, есть существа, на чьей стороне я не могу быть, я всегда против них... эти... бурарум, — он издал глубокое и неодобрительное бормотание, — эти орки и их хозяева.

Мне сделалось очень тревожно, когда Тень легла на Мерквуд, но едва она переместилась в Мордор, я на некоторое время успокоился: Мордор далеко отсюда. Однако похоже, ветер поворачивает на запад и увядание всего леса не так уж далеко. Старый энт не может остановить бурю, — он должен или выдержать ее, или упасть.

Теперь еще Саруман! Саруман — это сосед, за ним я могу уследить. Мне кажется, я должен сделать что-то. Я часто задумывался раньше, что мне делать с Саруманом.

— Кто такой Саруман? — спросил Пиппин. — Вы знаете его историю?

— Саруман — волшебник, — ответил Древобородый. — Больше ничего не могу сказать. Я не знаю истории волшебников. Они появились вскоре после того, как большие корабли впервые приплыли по морю. Но приплыли ли они на этих кораблях — я не знаю. Саруман считался великим среди волшебников. Некоторое время назад он начал бродить по земле и вмешиваться в дела людей и эльфов! Вы, наверное, сказали бы: давным-давно. И он поселился в Ангреносте, или Исенгарде, как его называют люди Рохана. Сперва сидел тихо, но слава его начала расти. Говорят, его избрали главой Совета. Но это не пошло ему на пользу. Я как раз удивился бы, не обратись Саруман ко Злу. Но, во всяком случае, раньше он не беспокоил своих соседей. Я разговаривал с ним, когда он бродил по моим лесам. В те дни он был вежлив, на все испрашивал моего разрешения, по крайней мере когда встречал меня, и очень охотно слушал. Я рассказывал ему о множестве вещей, то, чего он никогда не узнал бы сам, но он не отвечал мне тем же. Не могу припомнить, чтобы он рассказывал мне что-нибудь. И со временем эта скрытность только нарастала. Лицо его, помнится, все больше напоминало рельеф на каменной стене или окно со ставнями, захлопнутыми изнутри.

Пожалуй, теперь я понимаю, что он замыслил. Захотел стать Властью. У него вместо мозга механизм из железных пружин и колес, и он не заботится о растениях, по крайней мере если они не служат ему для каких-то целей. Теперь ясно, что он черный предатель. Связался с грязным народом, с орками. Брм, хум! Хуже того: он что-то готовит с ними, что-то опасное. Эти исенгардцы хуже злых людей. Знак Зла, которым помечает Великая Тьма орков, не позволяет им выдерживать свет солнца, но оркам Сарумана и ясный день нипочем, хотя и ненавистен. Как же он добился этого? Может, это люди, измененные Саруманом? А может, смешал расы — людей и орков? Одним словом дело его — черное Зло!

Древобородый некоторое время бормотал, как бы про себя произнося глубокие подземные энтские проклятия.

— Недавно я стал размышлять, почему орки осмеливаются проходить через мои леса так свободно, — продолжал он. — И не сразу догадался, что виноват в этом Саруман, что он уже давно разведал все пути и раскрыл мои тайны. Теперь он и его подлые слуги чинят вокруг опустошение. Вниз по границам они срубили деревья — хорошие деревья! Некоторые они просто подрубили и оставили гнить, но большинство сплавили по воде в Ортанк. Над Исенгардом все время поднимается дым.

Будь он проклят, корень и ветви! Многие из этих деревьев были моими друзьями, я знал их от ореха и желудя. Многие умели говорить, и голоса их умолкли теперь. И ныне лишь пни да заросли ежевики там, где некогда стоял поющий лес. Я был слишком бездеятелен. Я упустил время. Это нужно прекратить.

Древобородый рывком приподнялся на кровати, встал и затопал к столу. Светящиеся сосуды испускали два потока пламени. Глаза Древобородого засверкали зеленым огнем, борода ощетинилась и сделалась похожей на огромный веник.

— Я остановлю это!— взревел он. — И вы пойдете со мной. Вы поможете мне! А заодно и своим друзьям: если не остановить Сарумана, у Рохана и Гондора враг будет не только впереди, но и сзади. У нас с ними одна дорога — на Исенгард!

— Мы пойдем с вами, — сказал Мерри, — и сделаем все, что в наших силах.

— Да! — подтвердил Пиппин. — Я хочу увидеть свержение Белой Руки. Я хочу быть там, даже если от меня будет мало пользы: я никогда не забуду Углука и переход через Рохан.

— Хорошо! Хорошо! — сказал Древобородый. — Но я говорю очень быстро. Не следует торопиться. Даже жарко стало. Я должен освежиться и подумать. Легко кричать: «Остановлю!» — а на деле все гораздо труднее.

Он зашел в арку и некоторое время стоял под водяным занавесом. Потом засмеялся, отряхнулся, и там, где капли падали с него на землю, они вспыхивали красными и зелеными искрами. Вернувшись, он снова лег на кровать и затих.

Через некоторое время хоббиты услышали знакомое бормотание. Казалось, он что-то считал по пальцам.

— Фангорн, Финглас, Фладрив, так, так, беда в том, что маловато нас осталось, ох маловато, — вздохнул он, поворачиваясь к хоббитам, — только трое из первых энтов, что ходили по лесам до наступления Тьмы: только я, Фангорн, а кроме меня Финглас и Фладрив, если по-эльфийски. А еще можете называть их Листоволосый и Древокожий, если вам так больше нравится. Но и Финглас, и Фладрив не очень полезны для нашего дела. Листоволосый стал очень сонлив, почти как дерево, он все лето стоит неподвижно, в полудреме, и луговая трава вырастает ему до колен. Он весь листвой зарос. Зимой, правда, просыпается, но все равно почти не двигается, так что далеко ему не уйти. Древокожий живет на горных склонах к западу от Исенгарда. Именно там и произошли самые большие неприятности. Он был ранен орками, и большую часть его древесного стада они истребили и уничтожили. Он ушел высоко в горы, поселился там среди любимых берез и не спускается вниз. Конечно, можно еще рассчитывать на молодых энтов, если только удастся их разбудить и поговорить с ними. Мы народ неторопливый. Как жаль, что нас так мало!

— Почему же вас мало, если вы так давно живете в этой стране? — спросил Пиппин. — Может, многие умерли?

— О нет! Никто не умер сам по себе! Некоторые за долгие годы, конечно, погибли от несчастных случаев, еще больше уподобились деревьям. Но много нас тут никогда не было, и числом-то мы не прирастали. Уже очень давно, кошмарное количество лет, у нас нету потомства. Понимаете, мы потеряли своих жен.

— Это грустно! — посочувствовал Пиппин. — Но как могло случиться, что все они умерли?

— Они не умерли, — ответил Древобородый. — Я не говорил, что они умерли. Мы потеряли их. Потеряли и не можем найти.

Он вздохнул:

— Я думал, все знают об этом. Среди людей и эльфов от Мерквуда до Гондора известны песни о том, как энты искали своих жен. Их не могли совсем забыть.

— Боюсь, что эти песни не преодолели горы и не известны в Шире, — сказал Мерри. — Не расскажете ли вы нам больше или, может, споете одну из песен?

— Да, расскажу, — согласился Древобородый, по-видимому довольный их просьбой. — Но я не могу рассказывать подробно — только вкратце. Надо нам от разговоров переходить к делу: завтра созовем совет, предстоит много работы, возможно, начнется путешествие.

— Это необыкновенный и печальный рассказ, — продолжил он, помолчав. — Когда Мир был молод, а леса обширны и дики, были энты, их женщины, были и энтские девушки. Ах! Красота Фимбретиль, легконогой Гибкой Ветви, во дни моей нежной юности! Они ходили вместе и селились вместе. Но наши сердца росли по-разному: энты отдавали свою любовь тому, что встречали в Мире, а их жены — другим вещам. Энты любили большие деревья, дикие леса и склоны высоких холмов, они пили воду из горных рек и ели только те плоды, что падали с деревьев. И эльфы научили их разговаривать, и энты разговаривали с деревьями. А энтские девушки и женщины занялись меньшими деревьями и лугами, что лежат в солнечном сиянии у подножия лесов, они видели терн в чаще, и дикое яблоко, и ягоду, цветущую весной, и зеленые водяные растения летом, и зрелые травы в осенних полях. Они не хотели разговаривать со всеми этими растениями, они хотели, чтобы растения слушали их и повиновались им. Женщины энтов приказывали им расти в соответствии со своими желаниями, выпускать листья и приносить плоды, которые им понравились бы. Женщины энтов хотели порядка, совершенства и мира. Но под всем этим они понимали вот что: растения должны оставаться там, где они их посадили. Поэтому они стали устраивать сады и жить в них. А энты продолжали бродить и приходили в сады лишь изредка. Затем, когда Тьма пришла на Север, энтские женщины пересекли Великую Реку, устроили новые сады, ухаживали за полями, и мы видели их еще реже. После того как Тьму удалось отогнать, земля энтских жен богато расцвела, а их поля были полны зерна. Многие люди учились искусству обращения с растениями у энтских жен и высоко чтили их. А мы для них стали всего лишь легендой, тайной лесного сердца. Но мы все еще здесь, а сады энтских жен исчезли. Земли, где цвели они в прежние времена, люди теперь называют Бурыми.

Помню, когда-то очень давно — во времена войны между Сауроном и людьми Моря — мной овладело желание снова увидеть Фимбретиль. Она была по-прежнему прекрасна в моих глазах. Когда я видел ее в последний раз, она мало походила на былых энтских женщин, потому что все они с тех пор согнулись и потемнели от своей работы, волосы их выгорели на солнце до цвета спелого зерна, а щеки уподобились красным яблокам. Но глаза оставались глазами нашего племени. Мы пересекли Андуин и пришли в их холодную землю, но обнаружили ее пустынной: она была сожжена и разграблена всюду, куда бы мы ни шли. Энтских женщин нигде не было. Долго мы звали и долго искали. Мы спрашивали у всех, кого встречали, куда ушли энтские женщины. Некоторые говорили, что никогда не видели их, другие — что видели, как наши женщины шли на запад, третьи — на восток, четвертые — на юг. Но нигде, куда бы мы ни пришли, мы их не находили. Велико было наше горе. Но дикий лес звал, и мы вернулись к нему. Много лет возвращались мы туда и искали своих женщин, расходясь далеко во все стороны и окликая их прекрасными их именами. И ныне энтские женщины для нас лишь воспоминание, и бороды наши стали длинными и седыми. Эльфы сочинили много песен о том, как мы искали своих жен, то некоторые из этих песен перешли в языки людей. Но мы не сочиняем песен об этом. Когда думаем о наших женщинах, с нас довольно повторения нараспев их прекрасных имен. Мы верим, что снова встретимся с ними, когда придет время, и найдем землю, где сможем быть вместе и обретем утерянное счастье. Но предсказано, что это произойдет лишь тогда, когда мы утратим все, что имеем. Возможно, наконец это время приблизилось. Ибо если Саурон в древности уничтожил сады, то теперь Враг стремится уничтожить и все леса.

У эльфов есть песня об этом, по крайней мере так я ее понял. Ее пели по берегам Великой Реки. Заметьте, она никогда не была энтской: по-энтски это была бы очень длинная песня. Но мы знаем ее и иногда напеваем про себя. Вот как звучит она на вашем языке:

Энт:

Когда, весенний сок впитав, распустится листок,

Когда в лесу струятся свет и воздуха поток,

Когда и дышишь глубоко, и бодро вдаль идешь, —

Вернись ко мне! Скажи, что край мой чудо как хорош!

Жена энта:

Когда Весна придет в поля, а зерна — в борозду,

Когда на яблонях как снег белеет цвет в саду;

Когда на Землю льется дождь иль ясно, — зря ты ждешь.

Я не приду! По мне лишь мой чудесный край хорош.

Энт:

Когда приходит Лето в Мир и в полдень золотой

Под кровлей листьев сладкий сон деревья видят свой;

Когда чертоги зелены прохладных чащ лесных, —

Вернись ко мне! В мой дивный край, что лучше всех иных!

Жена энта:

Когда согреет Лето плод и ягоду зажжет,

Когда небесный жар в полях колосья разовьет,

Когда заполнит ульи мед в решетках золотых, —

В своем останусь я краю, что лучше всех иных.

Энт:

Когда Зима придет, на холм и лес надвинув тень,

Деревья рухнут, ночи тьма заменит хмурый день,

Когда с Востока — вихрь, а с ним и ливень ледяной, —

Ищу тебя, зову тебя, иду я за тобой!

Жена энта:

Когда Зима и тьма придут и песню оборвут,

Когда под треск сухих ветвей угаснут свет и труд, —

Зову тебя, и жду тебя, приди опять за мной!

Искать мы вместе станем путь сквозь ливень ледяной!

Оба:

Дорогу отыскав, с тобой на Запад мы уйдем,

В далекий край, где будем жить мы счастливы вдвоем

— Вот как все это было, — сказал Древобородый, помолчав. — Разумеется, это эльфийская песня — с легким сердцем, быстрыми словами и скорым концом. Я даже соглашусь, что она красива. Но энты могли бы сказать больше, если бы у них было время. А теперь мне пора вставать, чтобы поспать немного. А вы где встанете?

— Мы обычно спим лежа, — ответил Мерри. — Нам и тут будет хорошо.

— Ложитесь, чтобы спать? — удивился Древобородый. — А! Ну да, конечно. Хм, хум, я стал рассеян. Эта песня перенесла меня в Давние Времена. Мне показалось, что говорю с малышами-энтами... Можете лечь на кровать. А я пойду постою под дождем. Доброй ночи!

Мерри и Пиппин забрались на лежанку и зарылись в мягкую траву и папоротник. Трава была свежей, теплой и приятно пахла. Свет погас, свечение деревьев тоже прекратилось. Но хоббиты видели под аркой Древобородого. Он стоял неподвижно, подняв руки над головой. Яркие звезды сверкали в воде, которая падала ему на руки, струилась по голове и сбегала сотнями серебряных капель к ногам. Под звон этой звездной капели хоббитов сморило глубоким сном.

Пробудившись, они обнаружили, что во дворе сверкает холодное яркое солнце. Высоко по небу плыли клочья облаков, подгоняемые свежим восточным ветром. Древобородого не было видно, но, когда Мерри и Пиппин мылись в каменной чаше у арки, они услышали его бормотание и пение, и Древобородый появился в проходе между деревьями.

— Хо, хо! Доброе утро, Мерри и Пиппин! — прогудел он, завидев их. — Вы долго спите. Я уже сделал сегодня много сотен шагов. Теперь мы попьем и отправимся на Энтмут.

Он налил им две полные чашки из каменного кувшина, но на сей раз из другого. Вкус у этого напитка был более густым и земным, более материальным, похожим на пищу, если можно так выразиться. Пока хоббиты пили, сидя на краю лежанки, и закусывали кусочками эльфийского хлеба — больше потому, что привыкли жевать за завтраком, чем от голода, — Древобородый стоял, напевая по-эльфийски или на каком-то странном языке, и глядел на небо.

— А где это — Энтмут? — спросил Пиппин.

— Ух, а? Энтмут? — переспросил Древобородый, поворачиваясь. — Это не место, это собрание энтов, а оно в наши дни происходит не часто. Но я добился у многих обещания прийти. Мы встретимся на своем обычном месте, люди называют его Дерндингл. Оно к югу отсюда. Мы должны быть там в полдень.

Вскоре они отправились в путь. Древобородый нес хоббитов на плечах, как накануне. Выйдя со двора, он повернул направо, перешагнул через ручей и двинулся на юг вдоль подножия большого склона с редкими деревьями. Выше хоббиты увидели заросли березы и рябины, а дальше — темный сосновый бор. Скоро Древобородый свернул немного в сторону от холма и пошел по густому лесу, где деревья были больше, выше и толще, чем когда-либо виденные хоббитами. Некоторое время они ощущали слабое удушье, то самое, что охватило их, когда впервые вошли в лес, но скоро это прошло. Древобородый не разговаривал с ними. Он что-то глухо и задумчиво бормотал про себя, но Мерри и Пиппин не могли уловить ни одного слова. Было похоже на «бум, бум, румбум, бурар, бум, бум, дарар, бум, бум, дарар, бум» и так далее с постоянным изменением мелодии и ритма. Время от времени хоббитам казалось, что они слышат ответ: гудение и дрожащие звуки исходили будто из-под земли или от ветвей у них над головой, а может, и от стволов деревьев. Но Древобородый не останавливался и не поворачивал головы.

Шли уже довольно долго. Пиппин пытался считать «энтские шаги», но сбился после трех сотен, когда Древобородый пошел медленнее. Неожиданно он остановился, опустил хоббитов на землю и поднес согнутые ладони ко рту, так что они образовали трубу. Через нее он загудел. Громкое «ху-у-ум, хо-о-ом», как призыв большого рога, полетело по лесу и эхом отразилось от деревьев. С разных сторон издалека донеслись такие же «ху-у-ум, хо-о-ом», и это было не эхо, а ответ.

Древобородый посадил Мерри и Пиппина себе на плечи и пошел дальше, время от времени останавливаясь и посылая свой зов, и каждый раз ответ раздавался ближе и громче. Наконец они подошли к казавшейся непреодолимой стене темных вечнозеленых деревьев. Таких хоббиты никогда прежде не видывали: деревья разветвлялись прямо от корней и были покрыты густой, темной и глянцевитой листвой, похожей на листву падуба. На ветвях было множество почек оливкового цвета.

Повернув налево и обогнув эту изгородь, Древобородый в несколько шагов дошел до тесного прохода. Отсюда вела тропа, сразу круто опускавшаяся в большую лощину, круглую, как чаша, очень широкую и глубокую, окруженную изгородью темных вечнозеленых деревьев. Ровное дно лощины покрывала трава, деревья на нем не росли, за исключением трех очень высоких прекрасных серебряных берез, стоявших в центре чаши. В лощину вели еще две тропы: с запада и востока.

Несколько энтов уже прибыли. Многие спускались по тропинкам, некоторые — за Древобородым. Когда они приблизились, хоббиты с любопытством их рассмотрели. Они ожидали увидеть существ, похожих на Древобородого, как один хоббит походит на другого, во всяком случае на взгляд чужеземца, и очень удивились, когда выяснилось, что это не так. Энты отличались друг от друга, как одно дерево от другого, как береза от бука, дуб от пихты: одни — как деревья одного и того же вида, другие — как деревья разных видов. Здесь было несколько старых энтов, бородатых и согбенных, но крепких. Впрочем, ни один из них не выглядел таким древним, как Древобородый. Были и высокие сильные энты, с чистыми конечностями и гладкой кожей, похожие на лесные деревья в пору расцвета. Но ни действительно юных, ни детей не было. Уже примерно две дюжины стояли на широком травянистом дне лощины, а новые все прибывали и прибывали.

Сперва Мерри и Пиппин были поражены в основном их внешним разнообразием: в форме, цвете, толщине, росте, длине рук и ног, количестве пальцев на каждой — от трех до десяти. Некоторые более или менее походили на Древобородого и напоминали бук или дуб. Но были и другие разновидности. Одни вроде ореховых деревьев — с большим количеством пальцев на руках и с длинными ногами. Самые высокие смахивали на лиственницу, березу, рябину, липу. Но когда все энты собрались вокруг Древобородого, слегка склонив головы, бормоча своими медленными музыкальными голосами и глядя внимательно на чужеземцев, хоббиты поняли, что указывает на их принадлежность к одному роду: у всех были одинаковые глаза — не такие старые и глубокие, как у Древобородого, но с тем же неторопливым, устойчивым и задумчивым выражением и с теми же зелеными огоньками.

Как только собралась вся компания, образовав широкий круг вокруг Древобородого, начался любопытный, но непонятный разговор. Энты принялись медленно бормотать: вначале один, к нему присоединился другой, и наконец все вместе стали напевать что-то протяжное, в плавно меняющемся ритме. Пение было громче на одной стороне круга, потом здесь затихло, одновременно усиливаясь на стороне противоположной. Хотя Пиппин не мог ни уловить, ни понять ни единого слова, он предположил, что это и есть энтский язык, приятный на слух, напевный и неторопливый, и внимание Пиппина рассеялось. Прошло очень много времени, а песня энтов все не кончалась. Пиппин подумал, что, поскольку язык энтов так неспешен, вряд ли они успели обменяться «добрым утром». Сколько же дней займет перекличка их по именам? Интересно, как по-энтски «да» и «нет». Он даже зевнул.

Древобородый немедленно повернулся к нему.

— Хм, ха, эй, мой Пиппин! — сказал он, и остальные энты прекратили пение. — Я и забыл о том, что вы торопливый народ. К тому же утомительно слушать речь, которой не понимаешь. Но теперь вы можете идти. Я сообщил ваши имена Энтмуту, все энты видели вас и согласились, что вы не орки и что в старый список должна быть внесена новая строка. Мы пока не продвинулись дальше, но для Энтмута это и так очень быстрая работа. Ты и Мерри можете пойти в глубь лощины, если хотите. Вон там, у северного края, есть источник с хорошей водой, если вам нужно освежиться. Должно быть сказано еще несколько слов, прежде чем начнется настоящий Мут. Я отыщу вас и скажу, как продвигаются дела.

Он опустил хоббитов на землю. Прежде чем уйти, они низко поклонились. Этот поступок, казалось, поразил энтов, судя по их бормотанию и блеску глаз, но скоро они вернулись к своим делам. Мерри и Пиппин поднялись по тропе, идущей с запада, и выглянули через отверстие в изгороди. От краев лощины поднимались длинные, одетые деревьями склоны, образуя ряд гребней, а над гребнями, над вершинами лиственниц, возвышалась крутая и белая горная вершина. К югу, насколько они могли видеть, уходил лес, теряясь в серой дымке. Там вдали виднелось слабое зеленое мерцание, и Мерри предположил, что это равнины Рохана.

— Интересно, где Исенгард? — поинтересовался Пиппин.

— Я не знаю точно, где мы, — ответил Мерри, — но это, вероятно, вершина Метедраса, и, насколько я могу вспомнить, кольцо Исенгарда лежит в разветвлении или в глубоком ущелье у конца гор. Это, вероятно, в направлении того большого хребта. Посмотри, левее пика виднеется что-то вроде дыма или тумана.

— На что похож Исенгард? — спросил Пиппин. — Интересно, что могут сделать против него энты?

— Мне тоже интересно, — отозвался Мерри. — Исенгард — это кольцо из скал или холмов, окружающее долину, посреди которой стоит столб или скала, называемая Ортанк. На ней башня Сарумана. В окружающей стене есть ворота, и, может, не одни, и я думаю, что через них протекает река. Она зарождается в горах и течет к проходу Рохана. Не похоже, чтобы энты могли справиться с такой крепостью. Но у меня странное чувство, когда я думаю о них. Энты совсем не такие спокойные, безобидные и забавные, какими кажутся на первый взгляд. Они выглядят медлительными, странными, терпеливыми и даже печальными, но я верю, что их можно разбудить. Если это случится, не хотел бы я оказаться на стороне их противников.

— Да! — согласился Пиппин. — Я понимаю, что ты имеешь в виду. Такая же разница между старой коровой, задумчиво жующей жвачку, и нападающим быком, и превращение может произойти внезапно. Не знаю, сумеет ли Древобородый поднять их. Но уверен: он думает, что сумеет. Пока что они не похожи на проснувшихся. Древобородый сам проснулся прошлым вечером, но тут же снова уснул.

Хоббиты повернули назад. Голоса энтов по-прежнему поднимались и опускались. Солнце стояло уже достаточно высоко, чтобы заглянуть через изгородь. Оно сверкало в вершинах деревьев и озаряло северную сторону долины холодным желтым светом. Там хоббиты увидели маленький сверкающий источник. Они пошли по краю большой чаши у подножия вечнозеленой изгороди — приятно было снова идти, никуда не торопясь и ощущая подошвами прохладную траву, — и поднялись к воде. Немного попили — вода была чистой, холодной, резкой — и сели на поросший мхом камень, следя за игрой солнечных пятен на траве и за тенями облаков, пробегающими по дну лощины. А бормотание энтов продолжалось. Хоббиты очутились в очень странном месте, вне их мира и далеко от всего, что с ними случилось. Их охватило огромное желание увидеть лица и услышать голоса своих товарищей, особенно Фродо, Сэма и Скорохода.

Наконец энты умолкли, и хоббиты увидели, что к ним в сопровождении какого-то своего сородича направляется Древобородый.

— Хм, хум, это опять я, — сказал Древобородый. — Вы устали или чувствуете нетерпение, а? Боюсь, что вам еще рано чувствовать нетерпение. Мы закончили первый этап. Но я должен еще кое-что объяснить тем, кто живет далеко от Исенгарда, и тем, кого я не успел повидать до Мута. После этого мы будем решать, что делать. Однако принятие решения потребует обдумывания многих фактов и событий. Бесполезно отрицать то, что мы задержимся здесь на некоторое время, может быть на несколько дней. Поэтому я привел вам товарища. У него поблизости дом. Его эльфийское имя — Брегалад. Он говорит, что уже принял решение и ему не нужно оставаться на Муте. Хм, ха, он среди нас самый торопливый энт. Вы пойдете с ним. До свидания!

Древобородый повернулся и ушел.

Брегалад некоторое время рассматривал хоббитов, а они смотрели на него, ожидая, когда он проявит признаки торопливости. Он был высок и казался одним из самых молодых энтов. Кожа на руках и ногах у него была гладкая и ровная, губы — ярко-красные, волосы — серые. Он мог наклоняться и раскачиваться, как молодое дерево на ветру. Наконец он заговорил, и голос его оказался выше и яснее, чем у Древобородого.

— Ха, хм, мои друзья, давайте прогуляемся, — пригласил он. — Я Брегалад, или, по-вашему, Быстролуч. Но это, конечно, лишь уменьшенное имя. Так зовут меня с тех пор, как я ответил «да» раньше, чем старший энт закончил свой вопрос. И пью я быстро, и ухожу, когда остальные еще мочат свои бороды.

Он протянул хоббитам две руки с длинными пальцами. Весь день они шли с ним по лесу, распевая и смеясь, потому что Быстролуч охотно и часто смеялся. Он смеялся, когда солнце пробивалось из-за облаков, смеялся, когда подходили к ручью или речке — здесь он наклонялся и смачивал голову и ноги водой. Иногда он смеялся при шелесте и шепоте деревьев. Увидев рябину, он останавливался, протянув руки, и пел, и кланялся при этом.

К вечеру он привел их к энтскому дому. Это был всего лишь поросший мхом камень на зеленом берегу ручья. Вокруг него кольцом росли рябины и, как во всех энтских домах, протекал журчащий ручей. Они еще поговорили, пока тьма не опустилась на лес. Вдалеке по-прежнему слышались голоса энтов на Энтмуте. Но теперь голоса казались более глубокими и торопливыми. Время от времени поднимался один молодой голос — тогда остальные замолкали. Рядом с ними Брегалад мягко, почти шепотом, говорил на их языке. Хоббиты узнали, что он из племени Древокожего и что земля, где он жил, опустошена. Это отчасти объяснило хоббитам его «торопливость».

— В моем доме росли рябины, — тихо и печально сказал Брегалад, — рябины, которые завязались, когда я был ребенком, много лет назад, в спокойном мире. Самые старые из них были посажены энтами, чтобы доставлять удовольствие энтским женщинам. Но женщины смотрели на них, улыбаясь, и говорили, что фруктовые деревья в саду цветут красивее. А эти рябины всё росли и росли, пока листва их не стала подобной зеленому холму, а их ягоды осенью — обильны и красны. Птицы селились на них. Я люблю птиц, даже когда они поднимают гомон. А рябины хватает на всех. Но птицы проявляли враждебность и жадность: клевали деревья, бросали ягоды на землю и не ели их. Потом пришли орки с топорами и срубили мои деревья. Когда я пришел и звал их прекрасными их именами, они не задрожали в ответ, они не слышали меня и не отвечали — они умерли.

О, Орофарне! Лассемиста! Гарнемирие!

Рябина, чудная краса, ах, белый цвет в твоих власах!

Рябина, как ты для меня сияла на восходе дня!

Играя светом и листвой, как нежно пел мне голос твой,

И венчик ало-золотой сверкал над милой головой.

Рябина, мертвая краса, ах, пыль и прах в твоих власах!

Венец упал с ветвей твоих и голос твой навек затих.

О, Орофарне! Лассемиста! Гарнемирие!

Хоббиты уснули под мягкие звуки его песни, которая, казалось, на многих языках оплакивала гибель любимых деревьев.

Следующий день они тоже провели в обществе Брегалада и не отходили далеко от его «дома». Большую часть времени проспали. Ветер стал холоднее, а облака толще и ниже, солнце светило реже, а вдали все поднимались и опускались голоса энтов на Муте, иногда громко и напористо, иногда тихо и печально, иногда быстро, иногда медленно и торжественно, как погребальная песнь. Пришла вторая ночь, а беседа энтов продолжалась под бегущими облаками и тусклыми звездами.

Мрачный и ветреный, начался третий день. На восходе солнца голоса энтов неожиданно зазвучали громче, потом утихли. По мере того как расцветало утро, ветер улегся и воздух наполнился ожиданием. Хоббиты видели, что Брегалад внимательно прислушивается, хотя они сами энтских голосов почти не различали.

Наступил полдень, и солнце, двигаясь на запад к горам, посылало длинные желтые лучи через просветы в облаках. Внезапно хоббиты почувствовали, что все необычно затихло, весь лес замер в напряженном молчании. Умолкли и голоса энтов. Что бы это значило? Брегалад стоял прямо и напряженно, глядя на север, в сторону Дерндингла.

И тут донесся звонкий громкий возглас: «Ра-хум-ра!» Деревья задрожали и наклонились, как будто в них ударил шквал. Вновь наступило молчание, потом началась торжественная маршевая музыка, гром барабанов, а над ним высокие и сильные голоса:

Идем под барабанный гром: та-рунда рунда рунда-ром!

Это шли энты, все ближе и громче звучала их песня:

Идем под гром и в рог трубим! Та-руна руна руна-рим!

Брегалад подхватил хоббитов и двинулся прочь от своего дома.

Вскоре они увидели приближающуюся линию: большими шагами по склону навстречу им двигались энты. Впереди шел Древобородый, затем, по два в ряд, более пятидесяти его сородичей, отбивая такт руками. Когда они подошли ближе, стал виден блеск их глаз.

— Хум, хум! Вот мы идем с громом, вот мы пришли наконец! — воскликнул Древобородый, увидев Брегалада и хоббитов. — Присоединяйтесь к Муту! Мы выступаем. Мы движемся на Исенгард!

— На Исенгард! — подхватили энты множеством голосов.

— На Исенгард!

На Исенгард! Хоть Исенгард стеной из камня окружен,

Но нет тепла и жизни в нем, пускай силен и крепок он!

Идем, идем, идем войной, не сдержишь дверью и стеной

Огонь в стволах, огонь в ветвях, и рог трубит — идем войной!

В пределы тьмы ворвемся мы, идем, идем под дробь и гром!

На Исенгард сквозь дробь и гром как приговор судьбы идем!

Так пели они, маршируя на юг.

Брегалад, глаза которого сияли, присоединился к линии и пошел рядом с Древобородым. Старый энт снова посадил хоббитов к себе на плечи, и они с бьющимися сердцами и высоко поднятыми головами гордо двинулись во главе поющего отряда. Хотя они ожидали чего-то подобного, их поразило изменение в энтах. Будто внезапно прорвалось наводнение, долго сдерживаемое какой-то плотиной.

— В конце концов энты очень быстро приняли решение, верно? — заговорил Пиппин спустя некоторое время, когда в пении наступила пауза и слышны были только ритмичные удары рук и ног.

— Быстро? — переспросил Древобородый. — Хум! Да! Действительно. Быстрее, чем я от них ожидал. Я уже много лет не видел, чтобы они так просыпались. Мы, энты, не любим просыпаться, и мы никогда не поднимаемся, если не уверены, что наши деревья и наша жизнь в опасности. Такого не случалось в нашем лесу со времен войны Саурона с людьми Моря. Это злые дела орков, жестокая вырубка — рарум — даже без использования древесины для поддержания огня так разгневали нас. И предательство соседа, который должен был помочь нам. Волшебникам следовало бы знать нас. В эльфийском, энтском или человеческом языках нет достаточных проклятий для такого предательства. Долой Сарумана!

— Вы на самом деле разрушите двери Исенгарда? — спросил Мерри.

— Хм, хум, хо, мы можем! Вы, наверное, не догадываетесь, как мы сильны. Может, вы слышали о троллях? Они очень сильны. Но тролли — это только жалкая подделка, изготовленная Врагом в период Великой Тьмы в насмешку над энтами, как орки — исковерканное подобие эльфов. Мы сильнее троллей. Мы сделаны из костей земли. Мы можем раскалывать камень, как корни деревьев, только быстрее, гораздо быстрее, если наша воля пробудилась! Если нас не срубят, не сожгут или не уничтожат колдовством, мы расколем Исенгард на куски, превратим его стены в груду булыжников.

— Но Саруман попытается остановить вас.

— Хм, хум, да, конечно. Я не забыл об этом. Я давно думаю об этом. Но, видите ли, большинство энтов моложе меня на множество жизней деревьев. Они все поднялись и все хотят одного — уничтожить Исенгард. Но скоро они начнут остывать, вечером, когда мы попьем. Мы будем испытывать жажду. Но пока пусть маршируют и поют. Нам предстоит большой путь, и будет еще время подумать. С чего-то нужно начать.

Некоторое время Древобородый шел, распевая вместе с остальными. Но потом он перешел на бормотание и вскоре совсем замолчал. Пиппин видел, что лоб его наморщен. И наконец Древобородый поднял голову, и Пиппин увидел, что взгляд его печален, но не несчастен. В нем светился огонек, как будто зеленое пламя коснулось глубины его мыслей.

— Очень вероятно, друзья мои, — медленно сказал он, — очень вероятно, что мы движемся к своей судьбе — последний марш энтов. Но если мы останемся дома и ничего не будем делать, судьба все равно рано или поздно отыщет нас. Эта мысль давно зрела в нас — вот почему сейчас мы идем. Это не поспешное решение. По крайней мере, последний марш энтов достоин песни. Ах! — вздохнул он. — Мы поможем другим народам, прежде чем исчезнем. Но мне так хочется, чтобы песни об энтских женах оказались правдивыми. Мне очень хочется вновь увидеть Фимбретиль. Но песни, мои друзья, подобно деревьям, приносят плоды лишь в свое время и своим особым способом, а иногда безвременно увядают.

Энты продолжали идти большими шагами. Они опустились в длинную лощину и двинулись на юг. Постепенно начался подъем на высокий западный хребет. Леса остались позади, встречались лишь отдельные группы берез, потом начались голые скалы с одинокими кривыми соснами. Солнце село за темный холм, возвышающийся впереди. Смеркалось.

Пиппин оглянулся. Энтов стало заметно больше — или что-то другое случилось? Там, где были голые склоны, по которым они только что проходили, теперь выросли деревья. Но они двигались! Возможно ли, чтобы проснулся весь лес Фангорн и теперь двинулся на войну? Пиппин протер глаза, отгоняя сон, но большие серые тени продолжали двигаться вперед. Слышался шепот, похожий на шум множества ветвей. Энты теперь приближались к вершине хребта, пение прекратилось. Опускалась ночь и вместе с ней тишина: ничего не было слышно, кроме слабого дрожания земли под ногами энтов и шепота множества листьев. Наконец они остановились на вершине и посмотрели в темную яму — глубокое ущелье в горах, Нан-Гурунир, долину Сарумана.

— Ночь легла на Исенгард, — сказал Древобородый.

Глава V

Белый Всадник

Я промерз до костей, — сказал Гимли, хлопая в ладоши и топая ногами.

Наконец наступил день. На рассвете товарищи позавтракали чем могли. Теперь, в нарастающем свете дня, они готовы были осматривать землю в поисках хоббитских следов.

— И не забудьте старика! — напомнил Гимли. — Я был бы счастлив увидеть отпечатки его ног.

— Почему это сделало бы вас счастливым? — полюбопытствовал Леголас.

— Потому что старик, чьи ноги оставляют следы, по крайней мере не хуже того, чем он нам кажется, — глубокомысленно изрек на это гном.

— Может быть, — сказал эльф, — но даже тяжелые башмаки могут не оставлять здесь следов — трава глубокая и упругая.

— Рейнджера это не собьет с толку, — заметил Гимли, — для Арагорна достаточно согнутого стебелька травы. Но я не думаю, чтобы он отыскал след. Мы видели ночью злое привидение Сарумана. Я и теперь, при свете дня, уверен в этом. Его глаза следят за нами из Фангорна, может, даже прямо сейчас.

— Вполне вероятно, — согласился Арагорн, — но полной уверенности все же нет. Я думаю о лошадях. Ночью вы сказали, Гимли, что они испугались. Но так ли это? Вы слышали их, Леголас? Были они похожи на испуганных животных?

— Нет, — ответил Леголас, — я ясно слышал их. Из-за темноты и вашего смятения не уверен, но мне показалось, что они были словно охвачены порывом внезапной радости. Будто встретили давно утраченного друга.

— Так я и думал, — сказал Арагорн, — но не могу разгадать загадку, если только они не вернутся. Идем скорее! Рассветает быстро. Сперва поглядим, а гадать будем после. Начнем отсюда, с нашего лагеря, и осмотрим все вокруг, двигаясь по склону к лесу. Наша главная задача — отыскать хоббитов, что бы мы ни думали о ночном посетителе. Если по счастливой случайности им удалось сбежать, они прячутся среди деревьев, иначе мы увидели бы их. Ничего не найдем здесь — тогда еще раз обыщем поле битвы и пороемся в углях. Хотя вряд ли это что-нибудь даст: всадники Рохана знают свое дело.

Некоторое время товарищи осматривали землю. Печально возвышалось над ними дерево, его сухие листья теперь безжизненно свисали, подрагивая на холодном восточном ветру. Арагорн медленно двинулся дальше. Он подошел к углям сторожевого костра на берегу реки, потом начал осматривать землю, приближаясь к вершине холма, на котором проходила битва. Внезапно он наклонился, едва не касаясь травы лицом, и позвал остальных.

— А вот это уже кое-что! — сказал Арагорн.

Он показал на сломанный лист, большой бледно-золотистый лист, увядший и местами сделавшийся бурым.

— Это лист дерева маллорн из Лориена, а в нем несколько крошек, и еще крошки в траве. Смотрите: куски разрезанной веревки!

— А вот и нож, которым ее резали, — крикнул Гимли. Он наклонился и вытащил короткий клинок с неровным лезвием из кочки, куда чьи-то тяжелые ноги втоптали его. Рукоятка, из которой он выпал, лежала рядом.

— Это оружие орков, — сказал он, осторожно держа клинок и брезгливо глядя на кривую рукоятку, вырезанную в виде отвратительной головы с раскосыми глазами и открытым ртом.

— Это самая удивительная загадка из всех, что попадались нам до сих пор! — воскликнул Леголас. — Связанный пленник убегает и от орков, и от всадников, что взяли их в кольцо. Затем, все еще на открытом месте, останавливается и перерезает на себе веревки оркским ножом. Но как ему это удалось? Если его ноги были связаны, каким способом он передвигался? А если связаны были и руки, как он мог воспользоваться ножом? А если ничего не было связано, зачем он порезал веревки на куски? Порезал и, удовлетворенный своим искусством, преспокойно сел и перекусил путевым хлебом! Последнее, по крайней мере, доказывает, что он был хоббитом. Затем, похоже, он превратил свои руки в крылья и улетел, распевая среди деревьев. Найти его легко: нам нужно лишь самим приобрести крылья!

— Тут не обошлось без колдовства, — сказал Гимли. — Что-то же здесь делал этот старик. Что вы скажете, Арагорн, о словах Леголаса? Способны вы лучше прочесть следы?

— Может быть, — улыбаясь, ответил Арагорн, — но тут есть и другие следы поблизости, не принятые вами во внимание. Я согласен, что пленник был хоббитом и что до появления здесь у него были связаны руки или ноги. И скорее всего только ноги. Руки были свободными. Это упрощает разгадку. К тому же, судя по следам, пленника принес сюда орк. В нескольких шагах пролилась кровь, кровь орка. Повсюду здесь видны глубокие отпечатки копыт, а вот и след тяжелого тела, которое тащили по земле. Орка убили всадники, а позже его тело отволокли к костру. Но хоббита, укрытого эльфийским плащом, в темноте не заметили. Хоббит был истощен и голоден: неудивительно, что, разрезав путы ножом своего погибшего врага, он отдохнул и немного поел, прежде чем уходить. Хорошо, что у него в кармане сохранилось немного лембаса. Я говорю «у него» и «он», а все-таки не теряю надежды, что тут были оба: Мерри и Пиппин. Однако определенно судить по имеющимся следам невозможно.

— А как вы догадались, что у одного из наших друзей были свободными руки? — спросил Гимли.

— Не знаю, как это случилось, — ответил Арагорн, — не знаю, почему орк унес их. Уж наверно не для того, чтобы помочь им бежать. И мне кажется, я начинаю понимать то, что удивило меня с самого начала: почему, когда погиб Боромир, орки удовлетворились захватом Мерри и Пиппина. Они не искали никого из нас, не напали на наш лагерь. Напротив, полным ходом направились в Исенгард. Подумали, что захватили Хранителя Кольца и его верного товарища? Нет. Их хозяева не стали бы давать оркам такой ясный приказ, даже если сами что-то знают. Было бы слишком очевидной глупостью открыто говорить им о Кольце. Орки — неверные слуги. Думаю, скорее всего приказ был любой ценой захватить хоббитов живыми. А здесь была предпринята попытка ускользнуть с драгоценными пленниками до начала битвы. Конечно, предательская, но для столь подлого народа это обычное дело. Какой-то большой и храбрый орк попытался удрать, чтобы заполучить всю награду. Таково мое предположение. Могут быть и другие. Но в любом случае есть основания для уверенности в том, что один из наших друзей сбежал. Мы обязаны найти его и оказать ему помощь, прежде чем вернемся в Рохан. И нечего бояться Фангорна: ведь и нашего друга необходимость увела в этот лес.

— Не знаю, что страшнее — Фангорн или долгая дорога через Рохан, — заметил Гимли.

— Тогда ступайте за мной, в лес, — сказал Арагорн.

Вскоре ему удалось найти ясные следы: отпечатки ног на берегу Энтвоша. Это были хоббиты. Но отпечатки слабые. Возле большого дерева на краю леса нашлись еще следы, едва заметные здесь, потому что земля была голая и сухая.

— По крайней мере один из хоббитов стоял здесь и смотрел назад, потом повернулся и вошел в лес, — пояснил Арагорн.

— Значит, надо и нам идти, — сказал Гимли. — Но не нравится мне этот Фангорн, и нас предупреждали о нем. Лучше бы след увел нас куда-нибудь в другое место.

— Не думаю, что лес этот злой, что бы о нем ни говорили, — сказал Леголас.

Он стоял на опушке леса, подавшись вперед, напряженно вслушиваясь и широко раскрытыми глазами вглядываясь в тень.

— Нет, он не злой. Или зло, побывавшее в нем, теперь далеко. Я улавливаю только слабый отзвук тех мест, где сердца деревьев черны. Поблизости только настороженность и гнев.

— Ну, на меня-то чего ему сердиться, — сказал Гимли, — я не причинял ему никакого вреда.

— Это хорошо, — ответил Леголас, — но кто-то этому лесу здорово навредил. Что-то случилось в нем или происходит сейчас. Разве вы не чувствуете? У меня даже дыхание перехватило.

— Чувствую, что стало душно, — сказал гном. — Этот лес светлее Мерквуда, но какой-то затхлый.

— Он старый, очень старый, — пояснил эльф. — Такой старый, что даже я чувствую себя таким юным, каким не чувствовал с самого детства. Этот лес очень стар и полон воспоминаний. Я был бы счастлив вернуться сюда в мирные дни.

— Уж конечно, — фыркнул Гимли. — Вы ведь лесной эльф, хотя все эльфы — странный народ. Но вы успокоили меня. Куда пойдете вы, туда и я. Но держите свой лук в руках, а я приготовлю топор. Не для деревьев, — добавил он, торопливо посмотрев на дерево, под которым они стояли. — Просто не хочу встречаться с тем стариком без увесистых доводов под рукой — вот и все. А теперь идем!

С этими словами трое охотников углубились в лес Фангорн. Леголас и Гимли предоставили Арагорну высматривать след. Но он мало что мог увидеть: сухую почву здесь укрывал толстый слой листьев. Предположив, что беглецы не станут удаляться от ручья, Арагорн то и дело возвращался на берег. Так он обнаружил место, где Мерри с Пиппином утолили жажду и освежили ноги. Тут все ясно увидели следы двух хоббитов: одни были чуть меньше других.

— Добрые знаки, — обрадовался Арагорн. — Но это следы двухдневной давности. Кажется, в этом месте хоббиты повернули от реки.

— Что же нам делать теперь? — огорчился Гимли. — Мы не можем выслеживать их по всему Фангорну. У нас нет припасов. Если не найдем их в ближайшее время, какая будет им польза от нас? Разве что сядем рядком и докажем свою дружбу тем, что умрем с голоду.

— Если окажется, что ничего другого не остается, так и поступим, — отрезал Арагорн. — Вперед!

Наконец они подошли к обрывистому краю холма Древобородого и увидели скалу с уходящими вверх каменными ступенями. Солнце пробивалось сквозь бегущие облака, и лес теперь казался менее серым и угрюмым.

— Давайте поднимемся туда и оглядимся! — предложил Леголас. — Все еще трудно дышать. Я хочу глотнуть свежего воздуха.

Начали подъем. Арагорн шел последним, не спеша и внимательно осматривая ступени.

— Я совершенно уверен, что хоббиты здесь были, — сказал он, — но есть и другие, очень странные следы, которых я не знаю. Вряд ли мы увидим сверху, куда направились наши друзья.

Он огляделся, но не заметил ничего, что помогло бы ему. На восток со скалы открывался широкий вид. Там рядами, вытянутыми в сторону равнины, откуда пришли друзья, стояли по росту деревья.

— Мы сделали большой круг, — воскликнул Леголас. — А могли бы достичь этого места скорее, если бы оставили Великую Реку на второй или третий день и двинулись прямо на запад. Мало кто может предвидеть, куда приведет дорога, пока не пройдет по ней до конца.

— Мы вовсе не хотели идти к Фангорну, — сказал Гимли.

— Однако мы здесь — и пойманы в ловушку, — заключил Леголас. — Смотрите!

— На что смотреть-то? — спросил Гимли.

— Вон там, среди деревьев!

— Где? Что? У меня глаза не эльфийские.

— Тс! Говорите тише! Смотрите! — указал Леголас. — Под деревьями, там, откуда мы пришли. Это он. Разве не видите, как переходит он от дерева к дереву?

— Теперь вижу, — прошептал Гимли. — Смотрите, Арагорн! Предупреждал ведь я вас! Там старик. В грязных серых лохмотьях, поэтому я и не сразу его разглядел.

Арагорн взглянул и приметил медленно движущуюся согбенную фигуру. Старик был уже недалеко. Он походил на нищего, что устало бредет, опираясь на грубый посох. Лицо его было опущено, и он не глядел на путников. В других землях они бы приветствовали его добрыми словами, но тут стояли молча, испытывая странное предчувствие: к ним приближалось что-то, полное скрытой силы или угрозы.

Широко раскрытыми глазами Гимли смотрел на старика. И внезапно, не в силах сдерживаться дольше, закричал:

— Ваш лук, Леголас! Натяните его! Готовьтесь! Это Саруман! Не позволяйте ему говорить, иначе он нас околдует. Стреляйте!

Леголас медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, поднял лук. В руке он держал стрелу, но на тетиву накладывать не спешил. Арагорн стоял молча, лицо его было предельно сосредоточенным.

— Чего вы ждете? В чем дело? — свистящим шепотом спросил Гимли.

— Леголас прав, — спокойно сказал Арагорн. — Мы не можем стрелять в старика без всякого повода, как бы мы ни боялись. Смотрите и ждите!

Старик тем временем ускорил шаг и неожиданно быстро подошел к подножию лестницы в скале. Тут он внезапно посмотрел вверх, а друзья, не двигаясь, глядели вниз. Не раздавалось ни звука.

Они не видели его лица: на старике был капюшон, а поверх капюшона — шляпа с широкими полями, так что лицо его оставалось в тени, кроме кончика носа и седой бороды. Но Арагорну показалось, что он уловил под шляпой блеск острых и проницательных глаз.

Старик прервал молчание сам:

— Наконец-то мы встретились, друзья, — проговорил он мягким голосом. — Я хочу поговорить с вами. Вы спуститесь или мне подняться к вам?

И, не дожидаясь ответа, он начал подниматься.

— Ну же! — воскликнул Гимли. — Стреляйте в него, Леголас!

— Разве я не сказал, что хочу поговорить с вами? — сказал старик. — Опустите лук, мастер эльф.

Лук и стрела упали, руки Леголаса безвольно повисли.

— А вы, мастер гном, оставьте свой топор. Сейчас подобные доводы вам совершенно ни к чему.

Гимли стоял неподвижно, как камень, глядя на старика, который резво, не хуже горного козла, взбирался по грубым ступеням. И куда только делась его усталость? Когда он ступил на площадку, на краткий миг, слишком краткий для полной в этом уверенности, мелькнуло что-то белое, словно показалась одежда, скрываемая под серыми лохмотьями. Стояла тишина, слышалось только тяжелое дыхание Гимли.

— Вот мы и встретились, еще раз вам говорю! — сказал старик, приближаясь. В нескольких шагах он остановился, глядя на путников из-под капюшона. — Что поделываете в этих краях? Эльф, человек и гном, одетые на эльфийский манер. Наверняка вам есть что рассказать. Подобное не часто здесь встретишь.

— Вы как будто хорошо знаете Фангорн, — заметил Арагорн. — Это верно?

— Не совсем, — ответил старик. — На его изучение можно потратить множество жизней. Но я наведываюсь сюда время от времени.

— Можем ли мы узнать ваше имя и затем выслушать то, что вы скажете нам? — поинтересовался Арагорн. — Утро проходит, а у нас срочные дела.

— Я спросил прежде: что вы здесь делаете и какова ваша история? Что касается моего имени... — Он засмеялся, раскатисто, но не громко. Арагорн почувствовал, как при этом звуке по телу его пробежал холодок, странная дрожь, но он не испытывал страха. Это скорее походило на порыв прохладного ветра или дождя, разгоняющего тревожный сон.

— Мое имя! — снова заговорил старик. — А сами не догадались? Вы слышали его раньше. Да, оно вам знакомо. Но давайте, рассказывайте.

Три товарища стояли молча.

— Некоторые усомнились бы в том, что тут вообще есть о чем говорить, — продолжал старик. — К счастью, я кое-что знаю о вашем деле. Вы идете по следам двух молодых хоббитов. Не смотрите так, будто никогда не слышали о хоббитах. И вы слышали, и я слышал. Они взбирались на эту скалу позавчера, и здесь им встретился кое-кто, кого они совсем не ожидали встретить. Довольно ли этого с вас? Или хотите узнать, где они теперь? Ну-ну, может, я и сообщу вам кое-какие новости. Но что ж мы стоим? Видите ли, ваше дело в действительности уже не такое срочное, как вы считаете. Давайте посидим немного.

Старик повернулся и направился к груде камней возле углубления в скале. И сразу, будто освободившись от заклинания, все шевельнулись и задвигались. Гимли вцепился в рукоять топора, Арагорн выхватил меч, а Леголас подобрал лук.

Старик, не обращая внимания на эти маневры, наклонился и сел на невысокий плоский камень. При этом серый плащ распахнулся, и все увидели, что он одет в белое.

— Саруман! — воскликнул Гимли, делая шаг вперед с поднятым топором. — Говори! Отвечай, куда ты спрятал наших друзей! Что ты сделал с ними? Говори, или я проделаю в твоей шляпе такую дыру, что никаким колдовством не заштопаешь!

Старик оказался гораздо проворнее Гимли. Он вскочил и мигом очутился на вершине большого камня. И сделался вдруг очень высоким, поднявшись над ними. Он воздел свой посох. Топор выпал из рук Гимли и зазвенел о камни. Меч в неподвижной руке Арагорна раскалился и засверкал белым сполохом. Леголас вскрикнул и выпустил в воздух стрелу, которая исчезла во вспышке пламени.

— Митрандир! — прошептал эльф и повторил громогласно: — Митрандир!

— Я же говорю, вот мы и встретились, Леголас, — сказал старик.

Все уставились на него. Волосы его сверкали, как первый снег на солнце, и тою же ослепительной белизной светилась одежда, глаза ярко горели из-под густых бровей, и даже казалось, что они испускают лучи, — во всей фигуре ощущалось могущество. Друзья стояли и не могли вымолвить слова, пораженные, обрадованные, напутанные.

Наконец Арагорн зашевелился.

— Гэндалф! — проговорил он. — Вы вернулись к нам, когда уже умерла последняя надежда, вернулись, когда вы так нам нужны... Что за пелена ослепила мои глаза? Гэндалф!

Гимли ничего не сказал, просто упал на колени, зажмурившись.

— Гэндалф! — подтвердил старик, словно вспомнил давно забытое слово. — Верно, так меня звали. Я был Гэндалфом.

Он сошел с камня и, подобрав серый плащ, завернулся в него: казалось, солнце спряталось за тучи.

— И пожалуй, вы можете по-прежнему называть меня Гэндалфом, — сказал он, и голос его был голосом старого друга и предводителя. — Вставай, мой добрый Гимли! На тебе нет вины, и ты не причинил мне вреда. В сущности, друзья мои, у вас нет такого оружия, что могло бы мне повредить. Веселее! Мы встретились вновь у важного поворота событий. Приближается большая буря.

Он положил руку на голову Гимли, гном поднял лицо и засмеялся.

— Гэндалф! Вы теперь в белом!

— Да, я теперь весь белый, — ответил тот. — В сущности, я теперь Саруман, вернее, тот, кем Саруман должен был стать. Я прошел сквозь огонь и глубокую воду, с тех пор, как мы расстались. Забыл многое из того, что, казалось бы, крепко знал, и заново научился многому из того, что крепко забыл. Я могу видеть множество далеко отстоящих вещей, но зато часто не вижу того, что находится на расстоянии вытянутой руки. Расскажите мне о себе!

— Что вы хотите узнать? — спросил Арагорн. — Все, что произошло с тех пор, как мы расстались на мосту, рассказывать очень долго. Не сообщите ли вы нам сначала новости о хоббитах? Вы нашли их? Они в безопасности?

— Нет, я не нашел их, — ответил Гэндалф. — Долины Эмин-Муила покрыты Тьмой, и я не знал об их пленении, пока орел не рассказал мне об этом.

— Орел! — улыбнулся Леголас. — Я видел орла далеко и высоко в небе последний раз три дня назад, над Эмин-Муилом.

— Да, — сказал Гэндалф, — это был Гвайхир, Повелитель Ветра, освободивший меня из Ортанка. Я послал его следить за Рекой и собирать новости. У него острое зрение, но и он не может разглядеть все, что происходит на холмах и под деревьями. Одни происшествия видел он, другие — я сам. Кольцо теперь находится там, где ему не в силах помочь ни я, ни те, кто вышел с Хранителем из Ривенделла. Оно было почти обнаружено Врагом, но его все же удалось скрыть. Я принял в этом участие — я сидел на высоком месте и схватился с Башней Тьмы, и Тень отступила. Но я тогда устал, очень устал и долго бродил с темными мыслями.

— Значит, вы знаете о Фродо! — сказал Гимли. — Как его дела?

— Не могу сказать. Он избавился от большой опасности, но еще большие ждут его впереди. Он решил в одиночестве отправиться в Мордор и двинулся в путь — это все, что я могу сказать.

— Не один, — добавил Леголас. — Мы думаем, что Сэм пошел с ним.

— Правда? — удивился Гэндалф, и глаза его блеснули. — Это для меня новость, хотя и не очень удивительная. Хорошо! Очень хорошо! У меня стало легче на сердце. Расскажите мне побольше. Садитесь и поведайте о своем путешествии.

Товарищи сели на землю у его ног, и Арагорн начал рассказ. Долгое время Гэндалф ничего не говорил и не задавал никаких вопросов. Руками он уперся в колени и закрыл глаза. Наконец, когда Арагорн заговорил о смерти Боромира и о его последнем путешествии по Великой Реке, старик вздохнул.

— Вы рассказали не все, что знаете или о чем догадываетесь, Арагорн, мой друг, — спокойно сказал он. — Бедный Боромир! Я не мог видеть, что происходит с ним. Печальное путешествие для такого человека, воина и повелителя людей. Галадриэль открыла мне угрожавшую ему опасность. Стало быть, в конце концов он избежал ее. Я рад. Не напрасно пошли с нами молодые хоббиты, хотя бы из-за Боромира. Но это не единственная роль, которую суждено им сыграть. Их привели в Фангорн, и их приход был подобен падению маленького камня, которое вызывает лавину в юрах. Даже сейчас, когда мы говорим, я слышу этот грохот. Саруману лучше не выходить из дома, когда прорвет дамбу!

— В одном вы не изменились, дорогой наш друг, — сказал Арагорн. — По-прежнему говорите загадками.

— Что? Загадками? — переспросил Гэндалф. — Нет! Просто я вслух разговаривал сам с собой. Старая привычка: выбирать самого мудрого из всех присутствующих для разговора — длинные объяснения, необходимые молодым, утомительны.

Он засмеялся, но теперь смех его был теплым и доброжелательным, как солнечный лучик.

— Я не молод даже в представлении людей из древних домов, — сказал Арагорн. — Не объясните ли вы мне свои мысли?

— Что тут сказать? — вздохнул Гэндалф и помолчал, задумавшись. — Вот вкратце, как я представляю себе положение вещей. Враг, конечно, давно уже знает, что Кольцо обнаружено и что оно находится у хоббита. Он знает только численность нашего Товарищества, вышедшего из Ривенделла, и к каким народам мы относимся. Но он еще не догадывается о нашей цели. Он предполагает, что мы все направляемся в Минас-Тирит, потому что сам поступил бы так на нашем месте. И это, в соответствии с его разумением, было бы действительно сильным ударом по его Власти. Больше всего на свете он боится, что кто-нибудь могущественный овладеет Кольцом, пойдет на него войной, скинет с трона и займет его место. То, что мы хотим сбросить его, но занять его место не желаем, не приходит ему в голову. Даже в самых своих темных снах он не догадывается, что мы намерены уничтожить Кольцо. В этом, возможно, наша удача и надежда. Ибо, ожидая войны, он начал войну отнюдь для себя не беспроигрышную, уверенный, что у него не осталось времени. Опасаясь удара, он нанес удар первым, и на новый его может уже не хватить. Силы, которые он готовил долго, теперь пришли в движение, раньше, чем он рассчитывал. Глупый мудрец! Если бы он использовал свои силы для охраны Мордора, чтобы никто не мог войти в него, а все свое искусство направил на поиски Кольца, тогда у нас действительно не осталось бы надежды: ни Кольцо, ни его Хранитель не могли бы долго скрываться от него. Но теперь его глаза устремлены скорее вдаль, чем на собственный дом, и больше всего он следит за Минас-Тиритом. Очень скоро все силы Врага как буря обрушатся на этот город.

Ему уже известно, что слуги, посланные захватить Товарищество, вновь потерпели неудачу. Они не нашли Кольца. Не сумели даже захватить хоббитов в качестве заложников. Если бы они сделали это, нанесли бы нам тяжелый удар, может быть даже роковой. Но не будем омрачать свои сердца, представляя себе возможность сломить хоббитов пытками в Башне Тьмы, потому что Враг потерпел неудачу — пока. Благодаря Саруману.

— Значит, Саруман не предатель? — спросил Гимли.

— И еще какой, — ответил Гэндалф. — Вдвойне предатель. Разве это не изумительно? Нельзя было и вообразить ничего более опасного, чем предательство Сарумана. Как повелитель и военачальник он приобрел колоссальную силу. Он угрожал людям Рохана и помешал им оказывать помощь Минас-Тириту, хотя главный удар грозит с востока. Но предательство — оружие, опасное и для того, кто им пользуется. Саруман сам пожелал захватить Кольцо или взять в заложники хоббитов и снарядил своих слуг для этого. Поэтому, ссорясь и споря, наши враги дотащили Мерри и Пиппина только до Фангорна, но дотащили все же в кратчайшее время, и без них наши друзья никогда не попали бы туда.

К тому же у наших врагов появились новые сомнения, нарушающие их планы. Благодаря всадникам Рохана ни одно слово о битве не проникнет в Мордор. Но Темный Лорд знает, что в Эмин-Муиле были захвачены два хоббита и, вопреки сопротивлению, отвезены в Исенгард. Теперь он должен опасаться и Минас-Тирита, и Исенгарда. Если Минас-Тирит падет, Враг обрушится на Исенгард.

— Жаль, что между ними наши друзья, — посетовал Гимли. — Если бы Исенгард и Мордор были соседями, наши враги сражались бы между собой, а мы смотрели бы и ждали.

— Победитель приобрел бы великую силу и освободился бы от сомнений, — продолжал Гэндалф. — Но Исенгард не может бороться с Мордором, пока Саруман сам не завладел Кольцом. Теперь он никогда не добьется этого. Он еще не знает о грозящей ему опасности. Он многого не знает. Он так хотел захватить добычу в свои лапы, что не мог ждать дома и вышел навстречу своим слугам. Но явился слишком поздно — битва уже завершилась, и он ничем не помог своим прислужникам. Я заглянул в его голову и обнаружил там сомнение. Саруман не знает леса и не умеет читать следы. Он верит, что всадники убили и сожгли на поле битвы всех орков, но ничего не знает о пленниках. Не знает он и о ссоре между своими слугами и орками из Мордора. И о Крылатом Посланце.

— Крылатый Посланец! — воскликнул Леголас. — Я стрелял в него из лука Галадриэли у Сарн-Гебира и сбил его с неба. Он вселил в нас страх. Кто он?

— Он из тех, кого стрелой не убьешь, — ответил Гэндалф. — Вы лишь подстрелили его коня. Это было доброе дело, но Всадник вскоре снова оказался в седле, потому что он назгул, один из Девяти, которые теперь разъезжают на крылатых конях. Вскоре ужас перед ними одолеет последние армии наших друзей, скрыв от них солнце. Но назгулам не позволено было пересекать Реку, и Саруману ничего не известно о новой форме, которую приняли Духи Кольца. Его мысли устремлены к Кольцу. Участвовало ли Оно в битве? Было ли Оно найдено? Что, если Теоден, повелитель Марки, тоже узнает о Его власти? Саруман видит эту опасность, поэтому он вернулся в Исенгард, чтобы удвоить и утроить свои силы против Рохана. Но рядом с ним все время находится другая опасность, которой он не видит, увлеченный своими планами. Он забыл о Древобородом.

— Теперь вы снова говорите с собой, — заметил Арагорн с улыбкой. — Я тоже не знаю о Древобородом. И я догадываюсь лишь о части планов Сарумана, но не вижу, какую пользу принесло бы ему пребывание в Исенгарде двух хоббитов, кроме того, что мы вынуждены были бы заняться долгим и бесполезным преследованием.

— Погодите минутку! — взмолился Гимли. — Я хочу вначале кое-что уточнить. Кого мы видели прошлой ночью — вас или Сарумана?

— Вы определенно видели не меня, — ответил Гэндалф. — Поэтому я могу предположить, что вы видели Сарумана. Очевидно, мы так похожи, что твое желание проделать дыру в моей голове вполне извинительно.

— Хорошо! Хорошо! — сказал Гимли. — Я рад тому, что это были не вы.

Гэндалф снова засмеялся.

— Да, мой дорогой гном, лучше, если тебя не принимают за другого. Уж я-то убедился в этом. А впрочем, не виню тебя за «любезный» прием. Разве есть у меня такое право, если сам много раз советовал своим друзьям сохранять осторожность, когда они имеют дело с врагом? Будь благословен, Гимли, сын Глойна! Может, однажды ты увидишь нас с Саруманом рядом и тогда поймешь, в чем разница.

— Но хоббиты! — вмешался Леголас. — Мы пришли так далеко, разыскивая их, а вы, по-видимому, знаете о них. Где они теперь?

— Они с Древобородым и с энтами, — ответил Гэндалф.

— Энты! — воскликнул Арагорн. — Значит, есть правда в древних легендах о жителях глубин леса, о гигантах, пасущих стада деревьев? Значит, энты все еще живут на земле? Я думал, они лишь воспоминание о давно прошедших временах, если вообще не вымысел людей Рохана.

— Вымысел людей Рохана! — воскликнул Леголас. — Нет, каждый эльф в Диких землях поет песни о древних онодримах и их несчастье. Но даже среди нас они только призрачный след былого. Доведись мне повстречать одного из них, идущего по земле, и я действительно почувствовал бы себя молодым. Но Древобородый — это перевод имени Фангорн на вестрон. Вы говорите о нем как о реальной личности. Кто такой Древобородый?

— Ох! Вы спрашиваете слишком много, — нахмурился Гэндалф. — То немногое, что я о нем знаю, требует длинного неторопливого рассказа, на который у нас теперь нет времени. Древобородый — это Фангорн, страж леса, он старейший из энтов, старейшее живое существо из ныне ходящих под солнцем Средиземья. И я надеюсь, Леголас, что вы еще с ним увидитесь. Мерри и Пиппину повезло: они повстречали его здесь, на том самом месте, где мы сидим. Он пришел сюда два дня назад и отнес их в свое жилище, далеко к подножию гор. Он часто приходит сюда, особенно когда встревожен слухами из внешнего мира. Четыре дня назад я видел его шагающим по лесу. Мне кажется, и он заметил меня, потому что остановился, но я не заговорил с ним: слишком занят был своими мыслями и устал от борьбы с Глазом Мордора. Он тоже промолчал и не назвал меня по имени.

— Может, и он принял вас за Сарумана? — предположил Гимли. — Но вы говорите о нем, как о друге. Я думал, Фангорн опасен.

— Еще как! — воскликнул Гэндалф. — Так ведь и я опасен, очень опасен, более опасного вы еще и не встречали. Опаснее для вас, пожалуй, только явиться живыми перед троном Темного Лорда. И Арагорн опасен, и Леголас. И ты по-своему опасен, Гимли, сын Глойна. Конечно, лес Фангорна опасен — особенно для тех, кто приходит сюда с топором. И сам Фангорн тоже опасен, но, тем не менее, мудр и добр. Однако теперь его накопившийся гнев выплеснулся наружу и заполнил весь лес. Появление здесь хоббитов и новости, принесенные ими, подстегнули его. Гнев Фангорна разлился как наводнение, его поток направлен против Сарумана и топоров Исенгарда. Происходит то, чего не бывало с самых Давних Дней: энты проснулись и почувствовали свою силу.

— Что же они будут делать? — изумился Леголас.

— Не знаю, — ответил Гэндалф, — думаю, они и сами еще не знают этого.

Он умолк и задумался, склонив голову.

Пятно солнечного света сквозь бегущие облака упало на его сложенные на коленях руки: руки волшебника наполнились светом, как чаша водой. Наконец Гэндалф поднял лицо и взглянул на солнце.

— Утро кончается. Скоро пора нам в путь.

— Мы увидимся со своими друзьями и с Древобородым? — спросил Арагорн.

— Нет, — ответил Гэндалф, — нас ждет не эта дорога. В моих словах была надежда. Но надежда еще не победа. Война надвигается на нас и наших друзей, война, в которой лишь использование Кольца могло бы дать нам уверенность в победе. Сердце мое наполняют великая скорбь, оттого что многое будет уничтожено, и великий страх перед возможностью потерять все... Я — Гэндалф, Гэндалф Белый, но Черный может оказаться сильнее.

Он встал и посмотрел на восток, прикрыв глаза, как будто видел вдали то, чего не должен видеть никто. Потом покачал головой.

— Нет, — сказал он мягко, — оно ушло за пределы нашей досягаемости. Будем довольны по крайней мере этим. Нас больше не будет искушать возможность использовать Кольцо. Нас ждут многочисленные опасности, но самая смертоносная миновала.

Он повернулся.

— Пойдем, Арагорн, сын Араторна! Не жалейте о своем выборе в Эмин-Муиле, не считайте преследование бесполезным. Вы, вопреки сомнениям, выбрали тропу, которая кажется правильной: выбор был сделан и он вознагражден, потому что мы встретились, и встретились вовремя. А поиск ваших товарищей завершен. Вы должны идти в Эдорас и искать Теодена в его зале. Андурилу предстоит блестеть в сражении, которого уже недолго ждать. В Рохане идет война, и Теодену приходится туго.

— Значит, мы больше не увидим веселых молодых хоббитов? — опечалился Леголас.

— Я не говорил этого, — ответил Гэндалф. — Кто знает? Имейте терпение. Идите туда, куда вы должны идти, и надейтесь! В Эдорас! Я тоже туда направляюсь.

— Это долгий путь для человека, идущего пешком, — хоть молодого, хоть старого, — заметил Арагорн. — Боюсь, битва давно уже кончится, когда я приду туда.

— Посмотрим, посмотрим, — закивал головой Гэндалф. — Так вы идете со мной?

— Да, мы пойдем вместе, — ответил Арагорн. — Но я не сомневаюсь, что вы явитесь туда раньше нас, если захотите.

Он встал и посмотрел на Гэндалфа. Остальные молча наблюдали за ними. Серая фигура Арагорна, сына Араторна, была высока и крепка как камень, рука его лежала на рукояти меча, он выглядел как Король, приведший из туманного Моря своих подданных. Перед ним стоял старец, белый, озаренный внутренним светом, согбенный под грузом лет, но обладающий могуществом посильней королевской власти.

— Разве я не прав, Гэндалф? — спросил Арагорн. — Вы можете прийти туда, куда захотите, быстрее меня. И я опять говорю: вы наш предводитель и наше знамя. У Темного Лорда Девять Слуг, но на нашей стороне тот единственный, что сильнее всех Девяти, — Белый Всадник. Он прошел огонь и пропасть, и враги должны бояться его. Мы пойдем туда, куда он поведет нас!

— Да, мы все пойдем за вами, — согласился Леголас. — Но сперва мне очень хотелось бы услышать, Гэндалф, что с вами произошло? Расскажите своим друзьям, как вы спаслись.

— Я и так задержался надолго, — ответил Гэндалф. — Времени мало. Но даже целого года не хватит, чтобы рассказать вам все.

— Тогда поведайте, что хотите и сколько позволит вам время, — настаивал Гимли. — Гэндалф, расскажите, как вы боролись с Балрогом!

— Не упоминайте этого имени!

На мгновение лицо Гэндалфа исказилось от боли, он замолчал и сделался старым, как смерть.

— Долго я падал, — медленно заговорил он — воспоминания давались ему с трудом. — Долго я падал, и он падал со мной. Его огонь бушевал вокруг меня. Я был обожжен. Потом мы упали в глубокую воду, и все кругом поглотил мрак. Вода была холодна, как прикосновение смерти, она почти заморозила мое сердце.

— Глубока пропасть, перекрытая мостом Дюрина, и никто не измерял ее, — прибавил Гимли.

— Но у нее есть дно, за пределами света и знания. Туда я упал наконец, к самому основанию камня. Балрог все еще был рядом. Огонь его погас, и он превратился в покрытое слизью существо, более сильное, чем удав.

Мы боролись глубоко под землей, где нет хода времени. Вновь и вновь рубил я его, пока наконец он не скрылся в темном туннеле. И эти туннели не были сделаны народом Дюрина, Гимли, сын Глойна. Глубоко, глубоко — глубже самых глубоких шахт гномов — земля кишит безымянными существами. Даже Саурон не знает их. Они старше его. Я бродил там, но не буду говорить об этом, чтобы не омрачать сияние дня. В этом отчаянии моей единственной надеждой был мой противник, и я преследовал его, идя за ним по пятам. Он и привел меня снова к тайным ходам Казад-Дума — он знал их отлично. Мы поднимались, пока не достигли основания Бесконечной Лестницы.

— Она давно потеряна, — вставил Гимли. — Многие говорят, что она существует лишь в легендах, а другие утверждают, что она разрушена.

—Она существует, и она не разрушена, — продолжал Гэндалф, — она поднимается из глубочайшего подземелья к высочайшему пику, извиваясь спиралью из многих тысяч ступеней, пока наконец не приводит в башню Дюрина, высеченную в скале Зирак-Зигил на вершине Сильвертайн.

Здесь, над Келебдилом, находится одинокое отверстие в вечном снегу, и перед ним узкая площадка, крошечный островок над туманным миром. Солнце там светит ярко. А ниже лежит толстый слой облаков. Балрог выбрался через это отверстие и, когда я последовал за ним, вновь вспыхнул пламенем. Никого не было вокруг, иначе спустя века пели бы песни о битве на вершине. — Неожиданно Гэндалф рассмеялся. — Но о чем бы говорилось в этих песнях? Те, кто глядел снизу, решили, верно, что на вершине разыгралась буря. Они слышали удары грома и видели блеск молний, ударяющих в Келебдил и высекающих из него языки пламени. Не довольно ли этого? Большой столб дыма поднимался над нами, дыма и пара. Лед растекался ручьями. Я скинул своего врага вниз, и он упал с огромной высоты, ударившись о склон горы. И тьма овладела мною. Я лишился мыслей, я бродил вне времени по далеким дорогам, о которых не стану ничего говорить.

Нагим я некогда явился на свет — и вот, словно родился вновь, нагим я лежал на вершине горы. Башня за мной рассыпалась в пыль, отверстие исчезло, разбитая лестница покрылась обгоревшими обломками камня. Я был один, забытый, без надежды услышать хотя бы звук рога с земли. Лежал, глядя то вниз, то вверх, и звезды кружились над моей головой, и каждый день был долгим, как земной век. Достигал моих ушей слабый гул, поднимающийся со всех земных сторон: рождение и смерть, песни и плач, и медленный стон перегруженного камня. Там и нашел меня в конце концов Гвайхир, Повелитель Ветра, подобрал и унес прочь.

«Друг, помогающий в беде, я осужден быть твоей тяжкой ношей», — сказал я ему.

«Прежде вы были ношей, — отвечал он, — но теперь в моих когтях вы легче лебединого пера. Сквозь вас видно Солнце. Пожалуй, я вам и не нужен: если выпущу, ветер вас понесет и вы плавно опуститесь на землю».

«Не выпускай меня, — выдохнул я, снова ощущая в себе жизнь. — Неси меня в Лотлориен».

«Это мне и велела Леди Галадриэль, посылая на поиски», — ответил Повелитель Ветра.

Так очутился я в Карас-Галадоне и обнаружил, что вы уже ушли оттуда. Я жил там вне времени. А поправившись, обнаружил, что одет во все белое. Я давал советы и сам получал их. Потом тайными дорогами направился сюда и принес с собой послания некоторым из вас. Арагорну меня просили передать следующее:

Элессар, Элессар, где ж теперь твой народ?

Почему кто куда по земле он бредет?

Скоро первенство сможет забытый вернуть,

Ныне Серый Отряд держит с Севера путь.

Но сквозь тьму к побережью морскому лежит

Их дорога, и Смерть по пути сторожит.

Леголасу она посылает такие слова:

Леголас, ты долго жил без забот и горя

Под древесной сенью. Впредь опасайся Моря!

Чуть услышишь чайки крик ты на побережье,

Никогда тебе в лесу уж не жить, как прежде.

Гэндалф умолк и закрыл глаза.

— Значит, мне она ничего не передавала? — пробормотал Гимли и опустил голову.

— Темны ее слова, — заметил Леголас, — и мало значат для того, кто их получил.

— Это не утешение, — ответил Гимли.

— Неужели вам хочется, чтобы она открыто говорила с вами о вашей смерти? — спросил Леголас.

— Да, если больше ей нечего сказать.

— Что такое? — спросил Гэндалф, открывая глаза. — Да, кажется, я могу раскрыть смысл ее слов. Прошу прощения, Гимли! Я задумался над разгадкой посланий. Вам она тоже передала несколько слов, не темных и не печальных.

«Гимли, сыну Глойна, — сказала она, — передайте привет от его Леди. Хранитель локона, куда бы ты ни шел, я мысленно всегда иду с тобою. Но будь поосторожней с топором и не руби им дерево любое!»

— В добрый час вы вернулись к нам, Гэндалф! — воскликнул гном, просияв и подпрыгивая, и принялся что-то напевать на своем удивительном языке. — Вперед! — заорал он, вращая топором. — Голова Гэндалфа в безопасности, но мы срочно должны найти другую, которую можно раскроить с чистой совестью!

— Долго искать не придется. — Гэндалф поднялся с камня. — Ив самом деле пора! Время, отпущенное на встречу друзей после разлуки, истекло. Нужно торопиться.

Он опять завернулся в свой старый изорванный плащ и пошел впереди. Следуя за ним, путники быстро спустились по склону и пошли лесом вдоль берега Энтвоша. Они не произнесли ни слова, пока не ступили в траву за пределами Фангорна. Лошадей не было видно.

— Они не вернулись, — заключил Леголас, — поход будет утомительным.

— Я не могу идти пешком. На это нет времени! — сказал Гэндалф.

Подняв голову, он испустил долгий пронзительный свист. Звук был так ясен и резок, что все стояли пораженные, услышав его из уст седобородого старца. Трижды свистнул он. И тут восточный ветер донес до них слабое отдаленное ржание. Вскоре послышался топот копыт, сначала лишь как неясное дрожание земли, которое ощутил только Арагорн, припавший ухом к траве, потом топот стал громче.

— Скачет не одна лошадь, — заметил Арагорн.

— Разумеется, — сказал Гэндалф. — Мы были бы слишком тяжелой ношей для одной.

— Их три, — обрадовался Леголас, глядя на равнину. — Смотрите, как они бегут! Вот Хасуфель, а рядом с ней мой друг Арод! Но впереди скачет другой конь, очень большой конь. Я таких не видел раньше.

— И впредь других таких не увидите! — заверил Гэндалф. — Это Обгоняющий Тень. Он вождь меаров, предводителей лошадей, и даже Теоден, король Рохана, никогда не ездил на лучшем. Разве он не сияет как серебро? Разве не бежит он ровно, как быстрый ручей? Он пришел ко мне, это конь Белого Всадника. Мы вместе помчимся на битву.

Пока старый волшебник произносил эти слова, большая лошадь поднялась по склону холма и поскакала к ним. Шерсть ее сверкала, грива развевалась на ветру. Остальные две следовали за ней. Увидев Гэндалфа, Обгоняющий Тень замедлил бег и громко заржал, потом, приблизившись к нему, склонил свою гордую голову и уткнулся носом в шею старика.

Гэндалф приласкал его.

— Далек путь от Ривенделла, мой друг, — сказал он, — но ты мудр, быстр и всегда приходишь вовремя. Долгая предстоит нам дорога.

Скоро прискакали и две другие лошади и спокойно остановились, как бы ожидая приказов.

— Мы немедленно отправляемся в Медусельд, зал вашего хозяина Теодена! — серьезно сказал Гэндалф, обращаясь к ним; они наклонили головы. — Время не ждет, поэтому, с вашего позволения, мои друзья, мы отправимся. Мы просим вас скакать как можно быстрее. Напейтесь воды — ив путь. Хасуфель понесет Арагорна, а Арод — Леголаса. Я посажу перед собой Гимли, и Обгоняющий Тень понесет нас обоих.

— Теперь я частично разгадал одну ночную загадку, — проговорил Леголас, легко вскочив на спину Арода. — Убежали они от жажды или от страха — наши лошади встретили Обгоняющего Тень, своего вождя, и приветствовали его с радостью. Вы знали, что они поблизости, Гэндалф?

— Да, знал, — ответил волшебник. — Я мысленно просил его поторопиться, потому что еще вчера он был далеко к югу от этих земель. Он может быстро отнести меня назад.

Гэндалф поговорил с Обгоняющим Тень, и конь стремительно понес его вперед, примеряясь, однако, к ходу остальных лошадей. Через некоторое время он быстро свернул и, выбрав место с отлогим берегом, перешел реку и поскакал на юг по плоской равнине, где не росло ни одного деревца. Ветер гнал бесконечные серые волны по многим милям травы. Не было ни малейшего признака дороги или тропы, но Обгоняющий Тень не останавливался и не колебался.

— Он направляется прямо к залам Теодена у склонов Белых Гор, — крикнул Гэндалф. — Так будет быстрее. К востоку, где пролегает главная дорога, земля тверда, но Обгоняющий Тень знает здесь все болота и ямы.

Много часов скакали они по лугам и речным долинам. Часто трава была так высока, что доходила всадникам до колен, и их лошади, казалось, плыли в серо-зеленом море. Они преодолели немало скрытых омутов и миновали множество предательских болот, но Обгоняющий Тень всюду находил путь, а другие лошади шли по его следу. Солнце медленно опускалось на запад. И вот всадники на мгновение увидели: будто пламя поднялось в траве. С двух сторон отроги гор осветились красным. Поднялся дым и, закрыв солнечный диск, окрасил все в кровавый цвет.

— Там находится проход Рохана, — показал Гэндалф. — Он к западу от нас. Там же Исенгард.

— Я вижу большой дым! — крикнул Леголас. — Что бы это могло быть?

— Сражение и война! — ответил Гэндалф. — Вперед!

Глава VI

Король Золотого зала

Они ехали в лучах заходящего солнца, ехали в сумерках и в ночной тьме. И когда наконец остановились и спешились, даже Арагорн выглядел усталым. Гэндалф позволил отдохнуть лишь несколько часов. Леголас и Гимли спали, Арагорн лежал на спине, вытянувшись во весь рост, а Гэндалф стоял, опираясь на посох, и глядел во тьму то на восток, то на запад. Все было тихо, ни малейшего признака жизни. Когда поднялись и отправились дальше, небо затянули длинные облака, подгоняемые свежим ветром. Холодный лунный свет позволял передвигаться так же быстро, как днем.

Часы таяли, а друзья все продолжали скачку. Гимли задремал и упал бы с лошади, если бы Гэндалф не подхватил его, разбудив. Хасуфель и Арод, усталые, но несгибаемые, следовали за своим неутомимым предводителем, чья серая тень летела впереди. Миля за милей. Луна на западе скрылась в облаках.

Похолодало. Тьму на востоке медленно теснил несмелый рассвет. Слева вдали, над черными стенами Эмин-Муила, поднимались столбы красного света. Наконец по небу развернулась заря, яркая и чистая. Ветер дул порывами вдоль дороги, прижимая траву к земле. Внезапно Обгоняющий Тень остановился и заржал. Гимли указал вперед.

— Смотрите! — воскликнул он, и путники устало подняли глаза.

Впереди возвышались южные горы, увенчанные белыми снегами. Холмы, поросшие травой, поднимались и опускались в туманные темные долы, не тронутые утренним светом. Именно туда, в сердце гор, лежал их путь. Прямо перед ними среди склонов простиралась долина. Посреди нее стоял высокий холм и еще два — у входа, как часовые. В ногах у всадников серебряной нитью извивался ручей. Показались первые лучи солнца.

— Говорите, Леголас! — попросил Гэндалф. — Расскажите, что видите впереди!

Леголас посмотрел, прикрывая глаза от восходящего солнца.

— Я вижу белый ручей, вытекающий из снегов, — сказал он. — Там, где он выходит из тени долины, возвышается на востоке зеленый холм. Ров, мощная стена и колючая изгородь окружают его. За стеной — крыши домов. В центре на зеленой террасе стоит большой дворец. Похоже, крыша у него золоченая. Ее блеск озаряет всю землю. Столбы у входа во дворец тоже золотые. Там стоят люди в блестящих кольчугах, а остальные внутри двора.

— Эдорасом называется этот двор, — пояснил Гэндалф, — а Золотой зал — это Медусельд. Там живет Теоден, сын Тенгела, король Марки. Мы приближаемся с началом дня. Ясная дорога лежит перед нами. Но ехать нужно осторожно: приближается война и рохирримы, повелители лошадей, не спят, даже если так кажется издали. Не обнажайте оружия, не говорите высокомерных слов, пока мы не окажемся перед троном Теодена.

Утро было ясное, пели птицы, когда путники подъехали к ручью. Он быстро бежал по равнине к подножию холмов и, обогнув их широкой петлей, устремлялся навстречу Энтвошу. Земля зеленела, по влажным лугам и травянистым берегам ручья шумели ивы. Через ручей вел брод, подходы к которому были утоптаны лошадьми. Путники миновали его и оказались на ведущей вверх широкой дороге.

У подножия холма, окруженного стеной, они вошли в тень высоких зеленых курганов. На их западных склонах трава была белой, будто заснеженной, а в ней светилось бесчисленное множество маленьких цветов.

— Смотрите! — показал Гэндалф. — Как прекрасны и ярки глаза травы. Симбелмин, то есть вечные, называют их, потому что они цветут круглый год и растут в местах, где лежат мертвые люди. Мы пришли к великим могилам, в которых покоятся предки Теодена.

— Семь слева и девять справа, — подсчитал Арагорн. — Много поколений сменилось с тех пор, как был построен Золотой зал.

— Пятьсот раз с тех пор опадали красные листья в Мерквуде, где мы живем, — сказал Леголас, — хотя для нас это малый промежуток времени.

— Но для всадников Марки это великий срок, — сказал Арагорн, — для них рассказы о строительстве дворца — легенда, мерцающая в тумане времен. Теперь они называют эту землю своим домом, своей собственностью, и язык их изменился и отличается от языка их северных родственников.

Он тихим голосом завел песню на языке, незнакомом эльфам и гномам, но они внимательно слушали, околдованные суровым напевом.

— Вероятно, это язык рохирримов, — предположил Леголас, — он похож на эту землю: богатый и раздольный, но вместе твердый и строгий, как горы. Я не понимаю слов, чувствую только печаль, свойственную смертным людям.

— Не знаю, насколько точно мне удалось перевести, — сказал Арагорн, — но на вестроне это могло бы звучать так.

Где ныне лошадь и всадник?

Где рог, победно звучавший?

Где кудри по ветру, кольчуга

И шлем, на солнце сверкавший?

Где руки на струнах арфы

И огонь, багрецом пылавший?

Где весна и высокий колос,

Перед жатвой сквозь тьму прораставший?

Все прошло, как дожди по склонам,

Пронеслось, как ветер над лугом;

Дни ушли на закат и скрылись

За горами, за темным кругом.

Кто сумеет стволы деревьев

Воскресить из печного дыма?

Кто вернет из-за моря годы,

Вдаль уплывшие неумолимо?

— Так говорил давным-давно забытый поэт в Рохане, вспоминая Эорла Юного, высоким красавцем приехавшего с Севера. Его конь Фелариф, отец лошадей, был крылатым. Об этом же поют люди зимними вечерами.

С этим друзья миновали безмолвные могилы. Поднявшись по извилистой дороге на зеленый холм, они подъехали наконец к широкой обветренной стене и воротам Эдораса.

Тут сидели многочисленные воины в ярких кольчугах. Они вскочили и копьями преградили подъехавшим путь.

— Стойте, чужеземцы! — приказали, они на языке Риддермарки и потребовали, чтобы путники назвали им свои имена и изложили дело, которое привело их сюда. В глазах читалось любопытство и ни капли дружелюбия: особенно мрачно они поглядывали на Гэндалфа.

— Я хорошо понимаю вашу речь, — ответил волшебник, — но мало кто из чужеземцев способен на то же. Почему вы не говорите на вестроне, как принято на Западе, если хотите, чтобы вам ответили?

— Такова воля короля Теодена: никто не должен пройти через эти ворота, если не знает нашего языка и если не друг нам, — ответил один из стражников. — Мы никого не пропускаем, кроме наших людей и тех, кто пришел из Гондора. Кто вы, одетые так странно и едущие верхом на лошадях, подобных нашим? Никогда не видели мы столь необычных всадников и такого гордого коня, как один из тех, что несут вас. Это один из меаров, если только на наши глаза не наложено заклятие. Говорите: может, вы — колдуны, шпионы Сарумана, привидения, посланные им? Говорите, и побыстрее!

— Мы не привидения, — ответил Арагорн, — и ваши глаза вас не обманывают. Это ваши собственные лошади, как вы и сами догадались. Но вор-конокрад редко возвращается к конюшне. Вот эти, Хасуфель и Арод, даны нам два дня назад Эомером, Третьим маршалом Марки. Мы привели их обратно, как и обещали ему. Разве Эомер не вернулся и не предупредил о нашем прибытии?

Тревога промелькнула в глазах всадника-стражника.

— Об Эомере я вам ничего не скажу, — ответил он. — Если то, что вы говорите, правда, тогда король Теоден, несомненно, захочет вас выслушать. Может быть, даже вашего прихода ждали. Две ночи назад к нам приходил Змеиный Язык и сказал, что по приказу Теодена ни один чужеземец не должен пройти через ворота.

— Змеиный Язык? — переспросил Гэндалф, пристально вглядываясь в стражника. — Не говорите больше ничего! Но мое дело не к Змеиному Языку, а к самому повелителю Марки. Я тороплюсь. Пошлите сообщить о нашем приходе!

Глаза Гэндалфа сверкнули.

— Хорошо, я сообщу, — медленно ответил тот. — Но какие имена прикажете назвать? И что мне сказать о вас? Вы кажетесь утомленным и старым, но я чувствую за вами решимость и стойкость.

— Ты правильно чувствуешь и правильно говоришь, — заметил волшебник. — Я Гэндалф. Я вернулся. И вот, убедитесь! Я привел назад коня. Это великий Обгоняющий Тень, который не покоряется ничьей руке. А рядом со мной Арагорн, сын Араторна, потомок Королей; он направляется в Мундберг. Здесь также наши товарищи: эльф Леголас и гном Гимли. Иди и скажи своему хозяину, что мы у ворот и готовы поговорить с ним, если он позволит нам пройти в зал.

— Странные имена вы носите! Но я передам все, о чем вы просите, и узнаю волю своего господина, — ответил стражник. — Подождите здесь, пока я принесу вам ответ. Но не надейтесь на многое! Нынче темное время.

Он быстро ушел, оставив чужеземцев под бдительным оком своих товарищей, и через некоторое время вернулся.

— Следуйте за мной! — сказал он. — Теоден разрешил вам войти, но любое оружие, которое у вас есть, даже простой посох, вам придется оставить у порога. Там оно будет в сохранности.

Темные ворота раскрылись. Путешественники цепочкой прошли мимо стражников и увидели широкую дорогу, выложенную массивными плитами и ведущую наверх, к большой каменной лестнице. По пути они миновали множество деревянных домов с темными дверями. Рядом с дорогой в каменном канале журчал быстрый ручей с прозрачной водой. Наконец они достигли вершины. Здесь на зеленой террасе стояла плоская возвышенность, в подножии которой бил неиссякаемый источник, вырываясь из каменного изваяния лошадиной головы. Под ней была установлена каменная чаша, накопившись в которой вода проливалась свободным потоком. Наверх вела широкая каменная лестница с высеченными из белого камня ослонами по обеим сторонам. На них восседали другие стражники, с обнаженными мечами на коленях. Золотые волосы падали им на плечи. Солнце отражалось в больших щитах, ярко горели длинные кольчуги. И ростом они казались выше обычных людей.

— Двери перед вами, — сказал провожатый. — Я должен вернуться к своим обязанностям у ворот. Прощайте! И да будет милостив к вам повелитель Марки.

Он повернулся и быстро двинулся по дороге назад. Остальные поднялись по лестнице к высоким стражникам. Молча стояли они наверху, не произнося ни слова, пока Гэндалф не ступил на мощеную площадку над лестницей. Тут стражники неожиданно приветствовали путников на своем языке.

— Привет, пришельцы издалека! — проговорили они и в знак мира повернули мечи рукоятями к путникам. Зеленые камни сверкнули в солнечном свете. Один из стражников выступил вперед и заговорил на вестроне.

— Я страж ворот Теодена, и мое имя Хама. Я вынужден потревожить вас просьбой сложить оружие, прежде чем вы войдете.

Леголас отдал ему в руки свой нож с серебряной рукоятью, лук и колчан.

— Берегите их, — попросил он, — потому что они из Золотого Леса и сама Леди Галадриэль дала их мне.

Удивление промелькнуло в глазах человека, и он торопливо положил оружие к стене, словно боялся даже притронуться к нему.

— Обещаю, что ни один человек его не коснется.

Арагорн стоял в нерешительности.

— Я не хочу откладывать или доверять Андурил другому человеку.

— Такова воля Теодена, — сказал Хама.

— Я не уверен, что воля Теодена, сына Тенгела, пускай даже он повелитель Марки, должна возобладать над волей Арагорна, сына Араторна, потомка Элендила.

— Это дом Теодена, а не Арагорна, пускай даже он король Гондора, сместивший Денетора, — ответил Хама, быстро отступая к двери и преграждая путь. Меч в его руке теперь был обращен острием к путникам.

— Пустой разговор, — прошептал Гэндалф. — Требование Теодена беспочвенно, но сопротивляться глупо. У короля есть право требовать повиновения, разумен его приказ или не разумен.

— Верно, — согласился Арагорн, — и я выполнил бы приказ хозяина дома, будь это даже лесная хижина, если бы речь шла о другом мече, а не об Андуриле.

— Каким бы ни было его название, — сказал Хама, — вы положите его, если не хотите в одиночку сражаться с воинами Эдораса.

— Не в одиночку! — сказал Гимли, трогая пальцем лезвие своего топора и мрачно глядя на стражника, как будто это было молодое дерево, которое гном задумал срубить. — Не в одиночку!

— Тише, тише! — остановил их Гэндалф. — Мы же друзья. Или должны быть друзьями: если мы поссоримся, единственной наградой нам будет смех Мордора. У меня срочное дело. Вот, по крайней мере, мой меч, добрый Хама. Береги его. Он называется Гламдринг, и он сделан эльфами давным-давно. Позвольте же мне пройти. Ну же, Арагорн.

Арагорн медленно отстегнул меч и сам положил его у стены.

— Здесь я оставлю меч, но советую вам не прикасаться к нему и никому не позволять прикасаться. В эльфийских ножнах скрывается меч, который некогда был сломан и теперь скован вновь. Тельхар первым изготовил его в Давние Времена. Смерть ждет всякого обнажившего этот клинок, если он не потомок Элендила.

Стражник отступил на шаг и в изумлении посмотрел на Арагорна.

— Кажется, вы прилетели на крыльях песен из забытых дней, — сказал он. — Все будет, как вы говорите, господин.

— Ну, — сказал Гимли, — в компании Андурила моему топору полежать здесь не стыдно. — И он положил топор на пол.

— А теперь, если это все, чего вы хотели, ведите нас к своему хозяину.

Стражник стоял в нерешительности.

— Ваш посох, — обратился он к Гэндалфу. — Прошу прощения, но его тоже нужно оставить у двери.

— Глупости! — сказал Гэндалф. — Предусмотрительность — одно, а невежливость — совсем другое. Я стар. Если я не буду опираться на посох при ходьбе, мне придется сидеть здесь и ждать, пока Теоден сам не придет поговорить со мной.

Арагорн засмеялся.

— У каждого есть что-нибудь слишком дорогое, чтобы с легким сердцем доверить это другому. Но неужели вы лишите старика его опоры?

— Посох в руке колдуна может быть не просто опорой старости, — сказал Халла. Он с сомнением посмотрел на ясеневый посох в руках Гэндалфа. — Но в трудных случаях человек должен полагаться на свой рассудок. Я верю, что вы друзья и люди чести, что у вас нет злых намерений. Можете войти.

Охранники подняли тяжелый брус на двери и медленно повернули ее на петлях внутрь.

Путники вошли. Внутри им показалось темно и тепло после чистого и прохладного воздуха на вершине холма. Зал был длинным, полным тени и полусвета. Могучие колонны поддерживали очень высокий потолок. Тут и там яркие столбы солнечного света падали сквозь расположенные высоко в восточной стене окна. В башенке на крыше, через которую проходила тоненькая струйка дыма, виднелось бледно-голубое небо. Как только привыкли глаза, путники увидели, что весь пол вымощен разноцветными камнями. Затейливые руны и странные изображения сплетались у них под ногами. Они разглядели теперь, что колонны покрыты богатой резьбой и тускло отсвечивают золотым. Множество шерстяных гобеленов украшало стены, и по их широкому пространству двигались герои древних легенд. Некоторые с годами поблекли. На одну из этих фигур падал солнечный свет — юноша на белом коне. Он трубил в большой рог, и его желтые волосы развевались на ветру. Лошадь подняла голову, ее пламенеющие ноздри раздувались, словно почуяв воздух битвы. Зеленая вода вспенилась у ног юноши белым.

— Взгляните на Эорла Юного! — сказал восхищенно Арагорн. — Таким он выехал на битву в поля Келебранта.

Четверо товарищей прошли вперед, мимо огня, ярко пылавшего в большом камине в центре зала. Здесь они остановились. В дальнем конце зала, за камином, у выходившей на север стены, был устроен помост с тремя ступенями, на помосте стоял большой позолоченный трон, а на троне сидел человек, настолько согбенный от возраста, что казался гномом. Его густые белые волосы большими прядями ниспадали из-под тонкого золотого обруча, надвинутого на лоб. Над переносицей в обруче сиял единственный крупный бриллиант. Борода, как снег, лежала у него на коленях. А глаза горели ярким светом, когда он взглянул на незнакомцев. Рядом с троном стояла женщина в белых одеждах. У ног короля на ступенях сидел сморщенный человек с бледным задумчивым лицом и прикрывающими глаза тяжелыми веками.

Молчание становилось тягостным. Старик на троне не двигался.

Наконец Гэндалф заговорил:

— Привет, Теоден, сын Тенгела! Я вернулся, потому что надвигается буря и все друзья должны собраться вместе, иначе их уничтожат поодиночке.

Старик медленно поднялся, тяжело опираясь на короткий черный посох с белой костяной рукоятью. Теперь путники увидели, что, хоть годы его и согнули, он все еще высок, а в юности был, вероятно, очень стройным и гордым.

— Я приветствую вас, — произнес Теоден, — если вы пожаловали с добром. Но, по правде говоря, сомнительно, чтобы вас встретили с радостью, мастер Гэндалф. Вы всегда были вестником горя. Беда следует за вами, как вороны за войском. Не хочу вас обманывать: услыхав, что Обгоняющий Тень прискакал один, я обрадовался возвращению коня, но еще больше — отсутствию всадника, и, когда Эомер принес известие о вашей гибели, я не горевал. Но новости издалека редко оказываются правдивыми. Вы снова здесь! И за вами идет еще худшее зло, чем раньше. Почему же я должен приветствовать вас, Гэндалф, Ворон Бури? Ответьте мне!

Он снова медленно опустился на трон.

— Вы говорите справедливо, повелитель, — сказал человек, сидящий на ступеньках помоста. — Не прошло и пяти дней, как получили мы горькое известие о том, что Теодред, ваш сын, убит за Западными Болотами — ваша правая рука, Второй маршал Марки. У меня мало веры в Эомера. Немногие остались бы охранять ваши стены, если бы ему было позволено править. А теперь мы получили известие из Гондора, что на востоке зашевелился Враг. И в такой час возвращается этот чужеземец. Почему, в самом деле, мы должны приветствовать вас, мастер Ворон Бури? Латспелл назову я вас — Приносящий Плохие Вести. И я уверен, что вы их принесли.

Он угрюмо засмеялся, поднял на мгновение свои тяжелые веки и взглянул на путников темными глазами.

— Вы считаетесь мудрецом, мой друг Змеиный Язык, и, несомненно, служите большой поддержкой своему хозяину, — мягко ответил Гэндалф, — но двумя путями может прийти человек со злыми новостями. Он может быть носителем зла, а может — помощником в трудную минуту.

— Это верно, — сказал Змеиный Язык, — но есть и третий путь — путь роющегося в костях, вмешивающегося в дела и горести других людей, питающегося мертвечиной и жиреющего на полях войны. Какую помощь приносили вы нам, Ворон Бури? И какую принесли теперь? Когда виделись в последний раз, мы помогли вам. Тогда мой повелитель предложил вам выбрать любую лошадь и уезжать, и, набравшись наглости, вы указали на Обгоняющего Тень. Мой повелитель был искренне опечален, но некоторые считали, что за избавление от вас это не слишком дорогая цена. Я думаю, что и на сей раз происходит то же самое: вы ищете помощи, а не предлагаете ее. Вы привели с собой воинов? У вас есть лошади, мечи, копья? Это я называю помощью, в этом мы сейчас нуждаемся. Но кто эти следующие за вами по пятам? Трое оборванцев, бродяг в сером тряпье, хотя из всех четверых больше всего похожи на нищего вы сами!

— Вежливость стала редкой гостьей в вашем зале, Теоден, сын Тенгела, — вымолвил Гэндалф. — Разве вестник, пришедший от ворот, не сообщил имена моих товарищей? И редко какой повелитель Рохана принимал у себя таких гостей. Оружие, лежащее у вашею порога, сильнее множества смертных людей, даже самых сильных. Их одежда невзрачна, но изготовили ее эльфы, и она помогла пройти через великие опасности на пути к вашему залу.

— Значит, правда то, что сообщил Эомер: вы в союзе с колдунами из Золотого Леса? — спросил Змеиный Язык. — Не удивительно: там всегда плели сети зла.

Гимли шагнул вперед, но, почувствовав, как рука Гэндалфа сжала его плечо, замер как камень.

В Лотлориен из века в век

Заходит редко человек,

Для смертных глаз не ясен, нет,

Его неугасимый свет.

Галадриэль! Галадриэль!

Чиста ключа ее капель;

Бела звезда в ее руках;

Листва не вянет на ветвях

В Лотлориене, чьи цветы

Светлей любой людской мечты.

Тихо и мягко пропел Гэндалф и вдруг переменился. Скинув свой изорванный плащ, он выпрямился и отвел в сторону посох. Теперь ясным и холодным сделался его голос:

— Мудрец говорит лишь о том, что знает. Грима, сын Галмода, ты превратился в змею без разума! Поэтому молчи и держи свой раздвоенный язык за зубами! Я не для того прошел сквозь огонь и смерть, чтобы перебраниваться с ничтожеством.

Он воздел свой посох. Раздался удар грома. Солнечный свет в восточных окнах померк, в зале неожиданно стало темно как ночью. Огонь в очаге погас, лишь слабо алели тлеющие угли. Один Гэндалф, высокий и белоснежный, виден был на фоне почерневшего очага.

Из темноты вырвалось шипение Змеиного Языка:

— Разве я не советовал вам, повелитель, отобрать у него посох? Этот дурак Хама предал нас.

Вспыхнуло пламя, будто молния разорвала крышу. И сразу — тишина. Змеиный Язык упал, закрыв лицо.

— Теперь, Теоден, сын Тенгела, будете ли вы слушать меня? — спросил Гэндалф. — Просите ли вы о помощи? — Он поднял посох и указал на высокое окно. Тьма в нем начала рассеиваться, через отверстие далеко и высоко видна стала полоска чистого неба. — Не все еще во власти Тьмы. Соберите мужество, повелитель Марки! Лучшей помощи вам не найти. Я не даю советов отчаявшимся. Но вам хочу дать совет, всего несколько слов. Будете ли вы слушать? Они не предназначены для случайных ушей. Я прошу вас выйти за двери своих покоев и взглянуть на Мир. Слишком долго сидели вы в тени и верили лживым словам и дурным побуждениям.

Теоден медленно поднялся с трона. В зале слегка посветлело. Женщина, стоявшая подле, взяла короля под руку, и неверными шагами старик медленно спустился с помоста и пошел по залу. Змеиный Язык остался лежать на полу. Они подошли к дверям, и Гэндалф постучал в них.

— Откройте! — крикнул он. — Выходит повелитель Марки!

Двери распахнулись, с шумом ворвался свежий воздух. На вершине холма гулял ветер.

— Отошлите охранников вниз, к подножию лестницы, — сказал Гэндалф, — и вы, леди, оставьте короля ненадолго со мной. Я позабочусь о нем.

— Иди, Эовин, дочь сестры! — сказал старый король. — Время страха прошло.

Женщина повернулась и медленно вошла в дом. Проходя в дверь, она оглянулась. Серьезным и задумчивым был ее взгляд, когда она с жалостью смотрела на старого короля. Прекрасно было ее лицо, а длинные волосы подобны реке из золота. Стройна и высока была она в своем белом платье, вышитом серебром. Дочь королей, она казалась сильной и твердой как сталь. Так впервые в полном свете дня Арагорн увидел Эовин, госпожу Рохана, и подумал, что она прекрасна, прекрасна и холодна, как бледное весеннее утро. И Эовин неожиданно почувствовала, что он здесь — высокий потомок королей, умудренный многими зимами, одетый в серый плащ и таящий в себе огромную силу. На мгновение она застыла как камень, потом повернулась и быстро ушла.

— Теперь, повелитель, — сказал Гэндалф, — взгляните на свою землю! Вдохните полной грудью, как бывало прежде!

С порога на вершине высокой террасы они видели за ручьем зеленые поля Рохана, теряющиеся в отдалении в серой дымке. Завеса дождя, струящегося на землю, раскачивалась в порывах ветра. Небо над головой и на западе было темным и грозовым, далеко в вершинах холмов сверкали молнии. Но подул северный ветер, и гроза, налетевшая с востока, постепенно уходила к морю, на юг. Внезапно в разрыве облаков показалось солнце. Падающие струи сверкали серебром, а вдали, как гладкое стекло, блестела река.

— Здесь не так темно, — сказал Теоден.

— Да, — согласился Гэндалф, — и годы не так тяжело давят на ваши плечи, как некоторые хотели заставить вас думать. И отбросьте свой посох.

Черный посох упал и со звоном ударился о камень. Король распрямился, медленно, как человек, чьи руки и ноги занемели от долгой утомительной работы. Высокий и стройный, стоял он, и глаза его сделались голубыми, как только взгляд устремился в чистое небо.

— Темными были мои сны в последние годы, — посетовал король, — но я чувствую, что пробудился. Жаль, что вы не пришли раньше, Гэндалф. Боюсь, теперь уже слишком поздно, и дни моего дома сочтены. Недолго осталось стоять высокому залу, построенному Брего, сыном Эорла. Падет высокий трон, охваченный пламенем. Что можно сделать?

— Многое, — ответил Гэндалф. — Но прежде всего пошлите за Эомером. Верна ли моя догадка, что вы держите его в заключении по совету Гримы, заслуживающего свое прозвище Змеиный Язык?

— Да, это так, — признался Теоден. — Он противился моим приказам и угрожал Гриме смертью в моем зале.

— Человек может любить вас и в то же время не любить Змеиного Языка с его советами, — заметил Гэндалф.

— Может быть. Я поступлю так, как вы говорите. Позовите ко мне Хаму. Он проявил себя как плохой привратник, пускай теперь будет гонцом. Виноватый приведет виновного на суд, — проговорил Теоден, и голос его был угрюм, но тут он взглянул на Гэндалфа, улыбнулся, и сразу же бесчисленные морщины на его лице разгладились и не появлялись больше.

Когда Хама, получив задание, ушел, Гэндалф отвел Теодена к высокому каменному ослону, а сам сел рядом, на верхнюю ступеньку лестницы. Арагорн и его товарищи стояли поблизости.

— Нет времени рассказывать все, что надо бы вам услышать, — сказал Гэндалф. — Но, если надежда меня не обманывает, скоро придет время, когда я смогу говорить подробнее. Раскройте глаза! Вы в опасности, даже большей, чем о том напевал Змеиный Язык. Но теперь вы больше не спите. Вы живете. Гондор и Рохан не должны стоять порознь. Враг силен, но у нас есть надежда, о которой он не догадывается.

Теперь Гэндалф говорил быстро. Голос его был тихим и таинственным, и никто, кроме короля, не мог слышать его слов. И по мере того как он говорил, глаза Теодена начали сверкать. Наконец король поднялся и выпрямился во весь рост. Рядом стоял Гэндалф, и вместе они смотрели на восток.

— Именно там, — сказал Гэндалф негромким, но ясным голосом, — лежит наша главная надежда, — там, где залег наш самый большой страх. Судьба все еще висит на волоске. Но если мы продержимся хоть немного, надежда окрепнет.

Остальные тоже повернулись к востоку. Через многие лиги смотрели они туда, — надежда и страх боролись в их мыслях, устремленных за темные горы, в землю Теней. Где теперь Хранитель Кольца? Какой тонкой, в сущности, была нить, на которой висела их судьба! Леголасу, с его зоркими глазами, показалось, что он уловил что-то белое: где-то там солнце случайно коснулось вершины Башни Стражи. И где-то еще дальше, у самого горизонта, поднимался крошечный язык пламени.

Теоден медленно сел. Было похоже, что усталость, вопреки воле Гэндалфа, вновь овладевает им. Он повернулся и посмотрел на свой большой дом.

— Увы! — вздохнул он. — Ужасно, что мне выпали эти злые дни, да еще и пришлись на мою старость, вместо мира, которого я жажду. Увы, храбрый Боромир! Юные погибают, а старцы живут.

Морщинистыми руками он уперся в колени.

— Ваши пальцы скорее вспомнили бы о былой силе, если бы вы сжимали рукоять меча, — сказал Гэндалф.

Теоден встал и провел рукой по бедру, но меч не висел у него на поясе.

— Куда Грима девал его? — пробормотал он.

— Возьмите этот, дорогой повелитель! — произнес ясный голос. — Он всегда верен вам.

Два человека быстро поднялись по ступеням и теперь стояли в нескольких шагах от короля. Одним из них был Эомер. На голове его не было шлема, на груди — кольчуги, но в руке он держал обнаженный меч. Поклонившись, Эомер протянул его своему господину рукоятью вперед.

— Как это могло случиться? — строго спросил Теоден.

Он повернулся к Эомеру, и люди с удивлением увидели, что стоит он гордо и прямо. Куда девался старик, которого они уже привыкли видеть сгорбившимся в кресле или опирающимся на посох?

— Это сделал я, повелитель, — дрожа, ответил Хама. — Я понял, что Эомер должен быть освобожден. Такая радость была в моем сердце, что я, возможно, ошибся. Но раз уж он снова свободен и по-прежнему маршал Марки, я принес ему его меч, о чем он просил меня.

— Чтобы сложить его к вашим ногам, мой повелитель, — добавил Эомер.

Мгновение Теоден молча смотрел на склонившегося Эомера. Никто не двигался.

— Вы не возьмете меч? — поинтересовался Гэндалф.

Теоден медленно протянул руку вперед. Стоило его пальцам коснуться рукояти, и все присутствующие почувствовали, что в руку его возвращаются крепость и сила. Внезапно Теоден вскинул лезвие и со свистом взмахнул им в воздухе, при этом испустив громкий боевой клич. Ясным, твердым голосом на языке Рохана он призывал к оружию:

Вставайте, всадники Теодена!

Ужас проснулся, тьмой набухает восток.

Коней боевых седлайте, трубите в походный рог!

Вперед, эорлинги!

Стража, услышав призыв, выбежала на лестницу. Воины с удивлением глядели на своего повелителя и затем как один человек обнажили свои мечи и склонили их к его ногам.

— Веди нас! — крикнули они.

— Весту Теоден хол! — воскликнул Эомер. — Какая радость видеть, что вы вновь стали самим собой. Никто больше никогда не скажет, что вы, Гэндалф, приносите горе!

— Возьми свой меч, Эомер, сын сестры! — сказал король. — Иди, Хама, и отыщи мой собственный меч! Грима хранил его. И приведи с собой Гриму. А теперь, Гэндалф, вы сказали, что дадите мне совет, если я выслушаю его. Каков же ваш совет?

— Вы уже не нуждаетесь в нем, — ответил Гэндалф. — Верьте Эомеру больше, чем советнику с раздвоенным языком! Отбросьте сожаления и страх. Возьмите дело в свои руки. Все, кто может ездить верхом, должны отправиться на Запад, как советовал Эомер: мы первым делом должны отразить угрозу Сарумана, пока есть время. Если это нам не удастся, мы погибли. Одержим победу — приступим к новой задаче. Тем временем оставшиеся здесь женщины, дети и старики должны отправиться в убежища в горах. Готовы ли у вас такие убежища на черный день? Пускай возьмут с собой продовольствие, но не задерживаются и не берут с собой никаких сокровищ, ни больших, ни маленьких. В опасности их жизнь.

— Этот совет кажется мне теперь хорошим, — согласился Теоден. — Пусть весь мой народ будет готов! Но вы мои гости. Верно вы сказали, Гэндалф, что вежливости в моем доме поубавилось. Вы ехали всю ночь, а теперь уж кончается утро. Вы не спали, не ели. Сейчас будут готовы помещения для гостей: там вы отдохнете после еды.

— Нет, повелитель, — возразил Арагорн. — Не время сейчас отдыхать. Люди Рохана должны выступить сегодня, и мы — лук, меч и топор, поедем с ними. Мы принесли сюда свое оружие не для отдыха, повелитель Марки. И я пообещал Эомеру, что наши мечи будут сражаться рядом.

— Теперь у нас есть надежда на победу! — обрадовался Эомер.

— Надежда есть, — согласился Гэндалф, — но Исенгард силен. И приближаются другие опасности. Не откладывайте, Теоден, задуманное. Быстрее пошлите своих людей в крепость Данхэрроу в горах!

— Нет, Гэндалф! Вы сами не знаете, как велико ваше умение излечивать. Я сделаю не так. Я сам поведу войско и паду в первых рядах, если понадобится.

— Тогда даже поражение Рохана будет прославлено в песнях, — улыбнулся Арагорн. А воины, стоявшие поблизости, гремя оружием закричали:

— Повелитель Марки поведет нас! Вперед, эорлинги!

— Но ваши люди не должны оставаться без охраны и руководства, — заметил Гэндалф. — Кто будет управлять ими вместо вас?

— Я подумал об этом, — сказал Теоден. — А вот и мой советник.

В этот миг из зала вышел Хама. За ним, ухватившись за двух других воинов, шел Грима Змеиный Язык. Лицо его было бледным, глаза блестели в свете солнца. Хама поклонился и протянул Теодену длинный меч в ножнах, украшенных золотом и зелеными драгоценными камнями.

— Вот, повелитель, Херугрим, ваш древний меч, — сказал Хама. — Он лежал в сундуке Гримы, который не хотел отдавать мне ключи. В сундуке много других вещей, которые люди считают потерянными.

— Ты лжешь! — крикнул Змеиный Язык. — А этот меч твой хозяин сам отдал мне на хранение.

— А теперь он потребовал его обратно, — сказал Теоден. — Тебе это не нравится?

— Конечно нет, повелитель, — ответил Змеиный Язык, — я забочусь о вас и всех ваших делах изо всех сил. Не утомляйтесь, иначе вы дорого заплатите за эту вспышку. Пусть другие имеют дело с этими пришельцами. Ваша еда уже на столе. Не хотите ли пройти туда?

— Хочу, и пусть на тот же стол поставят еду для моих гостей. Войско выступает сегодня. Вышлите вперед вестников! Пусть созовут всех живущих поблизости. Пусть все, кто способен носить оружие, все, у кого есть лошадь, ждут у ворот до второго часа после полудня.

— Дорогой повелитель! — воскликнул Змеиный Язык. — Вот чего я опасался! Этот колдун зачаровал вас. И никто не останется охранять Золотой зал ваших отцов и ваши сокровища? Никто не останется охранять повелителя Марки?

— Если это и колдовство, — ответил Теоден, — оно кажется мне привлекательнее твоего шепота. Твое лечение чуть не заставило меня ходить на четвереньках, как животное. Нет, никто не останется, даже Грима. Грима поедет тоже. Иди! У тебя еще есть время счистить ржавчину со своего меча.

— Помилосердствуйте, повелитель! — завопил Змеиный Язык, опускаясь на землю. — Пожалейте того, кто одряхлел на службе. Не отсылайте меня от себя! Я останусь с вами, когда все остальные предадут вас. Не гоните прочь своего верного Гриму!

— Мне тебя жаль, и я вовсе не отсылаю тебя от себя. Я иду на восток с моими людьми. Прошу тебя идти со мной и доказать свою верность.

Змеиный Язык переводил взгляд с одного лица на другое. В его глазах было выражение загнанного хищника, который ищет брешь в цепи своих врагов. Он облизал губы длинным бледным языком.

— Такого решения можно было ожидать от повелителя из дома Эорла, хоть он и стар. Те, кто действительно любит его, разделили с ним годы его старости. Да, я вижу, что пришел слишком поздно. А другие, кого смерть моего повелителя огорчит меньше, переубедили его. Если я не могу помешать им, выслушайте меня напоследок, повелитель! Один из тех, кто знает вас и беспрекословно вам повинуется, должен остаться в Эдорасе. Поручите это верному слуге. Пусть ваш советник Грима сохранит здесь все до вашего возвращения — и, клянусь, мы дождемся этого часа, хотя для мудрых надежда на это не велика.

Эомер засмеялся.

— А если эта просьба не избавит вас от участия в войне, благороднейший Змеиный Язык, — сказал он, — какое почетное поручение вы себе попросите? Тащить мешок с едой в горы, если кто-нибудь доверит его вам?

— Нет, Эомер, вы не вполне раскусили мастера Змеиного Языка, — сказал Гэндалф, устремляя на того свой проницательный взор. — Он храбр и хитер. Даже сейчас он играет с огнем. Он уже заставил меня потратить несколько часов моего драгоценного времени. Вниз, змея! — добавил он внезапно страшным голосом. — Вниз, на живот! Давно ли купил тебя Саруман? Какая тебе обещана награда? Когда все будут мертвы, ты получишь свою часть сокровищ и женщину, которую пожелаешь? Давно ты уже смотришь на нее из-под прикрытых век и следишь за нею.

Эомер выхватил меч.

— Я знал это, — пробормотал он. — Из-за этого я хотел убить его, забыв закон этого зала. Но есть и другие причины.

Он сделал шаг вперед, но Гэндалф остановил его.

— Эовин теперь в безопасности, — сказал он, — но ты, Змеиный Язык, уже сделал, что мог, для своего истинного хозяина. Ты заслужил награду. Однако Саруман склонен забывать свои обещания. Советую тебе быстро направиться к нему и напомнить о себе, пока он не забыл твоей верной службы.

— Ты лжешь, — оскалился Змеиный Язык.

— Это слово слишком часто и легко выползает из твоей пасти. Я не лгу. Смотрите, Теоден, на эту Змею. Вы не можете ни взять его с собой, ни оставить здесь. Лучше всего было бы его убить. Но когда-то он ведь был человеком и по-своему служил вам. Дайте ему лошадь, и пусть он немедленно уезжает куда хочет. По его выбору вы сможете судить о нем.

— Ты слышал, Змеиный Язык? — спросил Теоден. — Вот тебе выбор: либо ты отправляешься со мной на войну, и пусть битва покажет, кто из нас прав. Либо уходи куда хочешь. Но в этом случае, если мы снова встретимся, я не буду таким милосердным.

Змеиный Язык медленно поднялся. Он посмотрел на всех исподлобья. В последнюю очередь заглянул в лицо Теодену и открыл рот, вроде бы собираясь что-то сказать. И тут он выдал себя. Руки его зашевелились. Глаза засверкали. Такая злоба была в них, что люди отступили от него. Он оскалил зубы, потом со свистящим дыханием сплюнул под ноги королю и, припадая на один бок, двинулся вниз по лестнице.

— За ним! — приказал Теоден. — Проследите за тем, чтобы он никому не причинил вреда, но самого не задерживайте. Дайте ему лошадь, если захочет.

— Если какая-нибудь понесет его, — поправил Эомер.

Один из стражников побежал вниз по лестнице. Другой подошел к источнику у подножия террасы и набрал в шлем воды. Ею он начисто вымыл камни, оскверненные Ядовитым Языком.

— А теперь, гости мои дорогие, добро пожаловать! — пригласил Теоден. — Добро пожаловать и подкрепитесь, насколько позволяет время.

Они прошли обратно в Большой зал. В городе внизу раздавались крики глашатаев и рев боевых рогов. Король должен был выехать, как только жители города и живущие поблизости от него вооружатся и соберутся.

За королевский стол сели Эомер и четверо гостей, была здесь и леди Эовин. Ели и пили наспех. Все молчали, пока Теоден расспрашивал Гэндалфа о Сарумане.

— Кто может знать, как далеко зашло его предательство? — промолвил Гэндалф. — Он не всегда был злым. Раньше я не сомневался в том, что он друг Рохана. И даже когда сердце его начало остывать, он считал вас полезными для себя. Но он давно уже замыслил вашу погибель, нося маску дружбы, пока не вполне подготовился. В эти годы задача Змеиного Языка была легкой, и все, что вы делали, быстро становилось известным в Исенгарде: ведь ваша земля открыта, и чужеземцы приходили и уходили из нее. А шепот Змеиного Языка звучал в ваших ушах, отравляя мысли, остужая сердце, ослабляя мускулы. Все видели это, но ничего не могли поделать, потому что вы не хотели с ним расстаться.

Но когда я бежал и предупредил вас, для тех, кто хотел видеть, маска была сорвана. После этого игра Змеиного Языка стала опасной, но он по-прежнему делал все, лишь бы задержать вас, лишь бы не дать вам собраться с силами. Он действовал хитро: использовал слабости людей или раздувал их страхи, в зависимости от обстоятельств. Разве вы не помните, как он настойчиво советовал, чтобы ни один человек не был избавлен от погони за недостижимым на севере, в то время как истинная опасность находилась на востоке? И он убедил вас запретить Эомеру поход против набега орков. Если бы Эомер не нарушил приказа, орки уже достигли бы Исенгарда, приведя с собой пленников. Это, конечно, была бы не та добыча, которой больше всего жаждет Саруман, но это участники моего Товарищества, созданного ради тайного дела, о котором даже с вами, повелитель, я не могу говорить открыто. Страшно подумать, что пришлось бы им испытать и что мог бы узнать Саруман нам на погибель!

— Я восхищен Эомером, — сказал Теоден. — Правдивое сердце должно обладать упрямым языком.

— Скажите также, — заметил Гэндалф, — что для неверных глаз у правды искривленное лицо.

— Да, глаза мои были почти слепы, — согласился Теоден. — Но больше всего я восхищаюсь вами, мой дорогой гость. Опять вы пришли ко мне вовремя. Я хочу наградить вас по вашему выбору. Назовите что-нибудь из принадлежащего мне. Исключая только мой меч.

— Вовремя пришел я или нет, будет видно. Что касается подарка, повелитель, то я выберу то, что мне необходимо. Дайте мне Обгоняющего Тень! Он был дан мне на время. Но теперь я поеду на нем навстречу большой опасности и не могу рисковать тем, что не принадлежит мне. К тому же мы с ним привязались друг к другу.

— Хороший выбор, — кивнул Теоден, — и теперь я с радостью отдаю вам коня. Да, это драгоценный дар. Нет коня, равного Обгоняющему Тень. В нем воплотились лучшие качества могучих коней прошлого. А вам, мои дорогие гости, я предлагаю в подарок то, что можно найти в моем арсенале. Мечи вам не нужны, но у меня есть шлемы и кольчуги искусной работы, подарки моим предкам из Гондора. Выбирайте себе что хотите, и пусть мои дары хорошо послужат вам!

Принесли доспехи из королевского арсенала, и Арагорн и Леголас оделись в сверкающие кольчуги. Они выбрали себе также шлемы и круглые щиты, выложенные золотом и усаженные драгоценными камнями — зелеными, красными, белыми. Гэндалф не взял себе оружия, а Гимли не нуждался в кольчуге, потому что, если бы и нашлась в кладовых Эдораса подходящая для его фигуры стальная рубашка, она все же не могла бы сравниться с его собственной, выкованной под Горой на Севере. Но он выбрал кожаную шапку с железными полосами, которая ладно сидела на его круглой голове, и взял вдобавок маленький щит. На нем, белая в зеленом поле, была изображена бегущая лошадь — герб дома Эорла.

— Пусть он верно служит вам, — улыбнулся Теоден. — И шлем, сделанный для меня в дни Тенгела, когда я был еще мальчиком.

Гимли поклонился.

— Я горжусь тем, повелитель Марки, что буду носить вашу эмблему. И я согласен скорее нести на себе лошадь, чем чтобы она несла меня. Собственные ноги нравятся мне больше. И может, я приду туда, где смогу сражаться пешим.

— Очень может быть, — согласился Теоден.

Король встал, и тут же Эовин поднесла ему чашу.

— Ферту Теоден хал! — сказала она. — Прими эту чашу и выпей в счастливый час. Да сопутствуют тебе здоровье и удача во всех делах!

Король выпил вина, и Эовин предложила его другим гостям. Когда остановилась перед Арагорном, она внезапно притихла и пристально посмотрела на него. Глаза ее сверкали. Он взглянул на ее прекрасное лицо и улыбнулся. Когда Арагорн взял чашу, руки их соприкоснулись, и он заметил, что она вздрогнула от этого прикосновения.

— Будь здоров, Арагорн, сын Араторна! — сказала наконец Эовин.

— Будь здорова, госпожа Рохана! — поклонился он. Лицо его побледнело. Он уже не улыбался.

Все выпили, и король вышел из зала. У дверей его ждали стражники, толпились глашатаи. Все военачальники и вожди, жившие в Эдорасе или поблизости, собрались тут же.

— Я отправляюсь в путь и чувствую, что это будет мой последний поход! — сказал Теоден. — У меня нет детей. Теодред, мой сын, убит. Я назначаю Эомера, своего племянника, наследником. Если же и он не вернется, выберите себе повелителя по своей воле. Но кому-то я должен уже сейчас доверить своих людей, кто-то должен править в мое отсутствие. Что скажете?

Все молчали.

— Разве некого вам назвать? Кому доверяют мои люди?

— Дому Эорла, — ответил Хама.

— Но я не могу оставить Эомера, — воскликнул король, — а он последний из этого дома.

— Я не называл Эомера, — ответил Хама, — и он не последний. Есть еще Эовин, дочь Эомунда, его сестра. Она бесстрашна, и у нее благородное сердце. Все любят ее. Пусть она будет повелительницей эорлингов на время вашего похода.

— Да будет так! — согласился Теоден. — Пусть глашатаи объявят народу, что его поведет леди Эовин.

Потом король опустился в кресло возле дверей, и Эовин, поклонившись, приняла от него меч и прекрасную кольчугу.

— Прощай, племянница! Темен этот час, но, может быть, мы вернемся в Золотой зал. Данхэрроу выдержит долгую осаду, а если битва окончится нашим поражением, все, кто уцелеет, вернутся сюда.

— Не говори так! — попросила Эовин. — Каждый день до вашего возвращения будет для меня годом. — Произнося это, она смотрела на стоявшего поблизости Арагорна.

— Король вернется, — сказал Арагорн. — Не бойтесь! Наша судьба ждет нас не на западе, а на востоке.

Король в сопровождении Гэндалфа спустился по лестнице. Остальные шли поодаль. Когда подошли к воротам, Арагорн оглянулся. Эовин одиноко стояла у входа в зал на вершине лестницы, меч стоял перед нею, и руки ее лежали на рукояти. Стройную фигурку облегала кольчуга, сиявшая на солнце серебром.

Гимли шел рядом с Леголасом, положив топор на плечо.

— Ну, наконец-то мы выступаем, — вздохнул он. — Человеку нужно произнести множество слов, прежде чем он начнет действовать. Топор так и прыгает у меня в руках. Я не сомневаюсь, что эти рохирримы умеют воевать. Но все же не нравится мне эта война. Как я доберусь до поля битвы? Я хочу идти, а не болтаться как мешок в седле Гэндалфа.

— Сиденье безопаснее многих, мне кажется, — заметил Леголас. — Но, несомненно, Гэндалф ссадит вас, как только начнется битва. Топор не оружие для всадника.

— А гном и не всадник. Я собираюсь рубить шеи оркам, а не людям макушки брить, — возразил Гимли, перехватывая рукоять топора.

У ворот они увидели большое войско. Молодые и старые — все сидели в седлах. Собралось более тысячи воинов. Их копья были похожи на частый лес. Громко и радостно закричали они, когда вперед вышел Теоден. Подвели королевскую лошадь по кличке Снежная Грива и лошадей Арагорна и Леголаса. Гимли, хмурясь, стоял в нерешительности. К нему подошел Эомер, ведя свою лошадь.

— Приветствую вас, Гимли, сын Глойна! — воскликнул он. — У меня еще не было времени научиться вежливым словам под вашей палкой, как вы обещали мне. Но не забыть ли нам нашу ссору? Я обещаю больше не говорить злых слов о Госпоже Леса.

— Я временно забуду свой гнев, Эомер, сын Эомунда, — ответил Гимли, — но если вы своими глазами увидите Леди Галадриэль, то объявите ее прекраснейшей, иначе наша дружба кончится.

— Да будет так! А пока простите меня, и в знак примирения я прошу вас ехать со мной. Гэндалф будет впереди с повелителем Марки, но мой конь Огненогий легко понесет нас обоих.

— Вот спасибо, — засмеялся довольный Гимли. — Я с радостью поеду с вами, если Леголас, мой друг, поедет рядом.

— Пусть будет по-вашему, — сказал Эомер. — Леголас слева от меня, Арагорн — справа, и никто не осмелится противостоять нам.

— Где Обгоняющий Тень? — спросил Гэндалф.

— Бегает в поле, — ответили ему. — Не подпускает к себе никого. Он там, у брода, как тень мелькает у ив.

Гэндалф свистнул и громко позвал коня. Тот издалека затряс головой и понесся к войску как стрела.

— Так выглядел бы западный ветер, если бы сделался зримым, — заметил Эомер, когда большой конь подскакал к волшебнику.

— Подарок сделан, — сказал Теоден, — но слушайте все! Я называю своего гостя, Гэндалфа Серого Странника, Гэндалфа Грейхейма, мудрейшего из советчиков и желаннейшего из всех чужеземцев, лордом Марки и вождем всех эорлингов, и так будет, пока живет мой род. И я дарю ему Обгоняющего Тень, принца среди лошадей.

— Благодарю вас, король Теоден, — поклонился Гэндалф.

Он неожиданно снял серый плащ, отбросил шляпу и прыгнул на спину коня. На нем не было ни шлема, ни кольчуги. Белоснежные волосы развевались по ветру, белая одежда ослепительно сияла на солнце.

— Смотрите! Белый Всадник! — воскликнул Арагорн, и все подхватили его слова.

— Наш король и Белый Всадник! — закричали воины. — Вперед, эорлинги!

Зазвучали трубы, послышались ржанье и храп лошадей. Копья ударились о щиты. Король поднял руку, и с шумом, подобным внезапному шквалу, войско Рохана двинулось на запад.

Далеко на равнине видела Эовин блеск копий, когда одиноко стояла у входа в затихший дворец.

Глава VII

Пропасть Хельма

Когда выехали из Эдораса, солнце склонялось к западу. Оно слепило глаза воинам, окутывая поля Рохана золотой дымкой. Утоптанная дорога вела у подножия Белых Гор на северо-запад, и войско двигалось по ней, поднимаясь на холмы и спускаясь в долины, пересекая множество ручьев и рек. Далеко впереди и справа возвышались Туманные Горы. С каждой милей они становились темней и выше. Солнце медленно скрывалось за ними. Приближался вечер.

Необходимость подгоняла людей. Боясь опоздать, они старались двигаться как можно быстрее и останавливались редко. Стремительны и выносливы кони Рохана, но впереди лежало еще много лиг. Больше сорока из них отделяло Эдорас от берегов Исена и бродов, где рохирримы надеялись встретить королевских людей, отражавших натиск войск Сарумана.

Ночь окутала их. И в конце концов пришлось остановиться, чтобы устроить лагерь. Ехали уже пять часов и далеко продвинулись по западной равнине, но впереди лежало еще более половины пути. Широким кругом под звездной россыпью и лунным серпом разбили они свой бивуак. Костров не разводили, поскольку не знали хода событий. Установили круговую охрану и разослали повсюду разведчиков, скользивших как тени в складках земли. Медленная ночь прошла без новостей и тревог. На рассвете прозвучал рог, и менее чем через час войско вновь выступило.

Тучи над головой еще не нависли, но в воздухе ощущалась тяжесть, было слишком жарко для этого времени года. Восходящее солнце окуталось дымкой, а за солнцем по небу медленно поднималась тьма, как будто с востока надвигалась большая буря. На северо-западе, у подножия Туманных Гор, тоже сгущался мрак, тень медленно наползала из Долины Колдуна.

Гэндалф проехал назад, туда, где рядом с Эомером ехал Леголас.

— У вашего волшебного народа острые глаза, Леголас, — сказал он. — Они могут за милю отличить воробья от зяблика. Скажите, видите ли вы что-нибудь там, в Исенгарде.

— Много миль разделяет нас, — заметил Леголас, глядя туда из-под ладони. — Там движется большая тень, огромные тени передвигаются по берегу реки, но что это такое — точно сказать не могу. Это не туман и не облака, обманывающие зрение. Чья-то воля навела тень на землю, и эта тень движется вниз по реке. Словно сумерки бесконечного леса спускаются с холмов.

— А за нами идет ужасная буря из Мордора, — добавил Гэндалф. — Воистину черная предстоит ночь.

К концу второго дня пути воздух сделался еще тяжелее. В полдень темные тучи затянули небо и свет скрыло мрачным пологом с огромными клубами по краям. Кроваво-красное солнце исчезло в дымчатом тумане. Копья всадников засверкали огнем, когда последние лучи света коснулись отвесных пиков Трихирна. Теперь войско находилось очень близко от северного отрога Белых Гор — три неровных зубца смотрели на закат. В последних красных лучах воины авангарда заметили черное пятнышко — какой-то всадник мчался им навстречу. Они остановились, поджидая его.

Подъехал усталый человек в помятом шлеме и с изрубленным щитом. Медленно спешился, постоял некоторое время, тяжело дыша, и наконец заговорил:

— Где Эомер? Вы пришли слишком поздно и со слишком малыми силами. После гибели Теодреда дела идут плохо. Вчера нас оттеснили от Исена с большими потерями. Много наших погибло при переправе. Ночью свежие силы врага перешли реку следом и напали на наш лагерь. Должно быть, Исенгард опустел. Саруман вооружил диких горцев и пастухов Данленда и бросил их в бой. Нас подавили числом, защитная стена разбита. Эркенбранд из Вестфолда собрал уцелевших и увел их в свою крепость у Пропасти Хельма. Остальные рассеяны. Где Эомер? Скажите ему, что впереди нет надежды. Он должен вернуться в Эдорас до того, как там окажутся исенгардские волки.

Теоден молчал, скрытый от воина своей стражей. Теперь он двинул свою лошадь вперед.

— Стань передо мной, Кеорл, — сказал он. — Я здесь. Последнее войско эорлингов идет вперед. Оно не отступит без решающей битвы.

Лицо воина озарилось радостью и удивлением. Он взял себя в руки. Поклонился, протянув зазубренный меч королю.

— Приказывай, повелитель! — воскликнул он. — И прости меня! Я думал...

— Ты думал, что я остался в Медусельде, согбенный, как старое дерево под зимним небом, — продолжал Теоден. — Так было, когда ты отправился на войну. Но западный ветер стряхнул снег с ветвей...

Затем повернулся и приказал:

— Дайте ему свежую лошадь! Пусть скачет на помощь Эркенбранду!

Пока Теоден говорил, Гэндалф проехал немного вперед, посмотрел на север, на Исенгард, на запад, на садящееся солнце, и вернулся.

— Скорее, Теоден! — сказал он. — Скачите к Пропасти Хельма! Не ходите к броду через Исен и не задерживайтесь на равнине! Я должен вас оставить на некоторое время. И Обгоняющий Тень понесет меня по срочному делу.

Повернувшись к Арагорну, Эомеру и воинам королевской стражи, он воскликнул:

— Берегите повелителя Марки до моего возвращения! Ждите меня у ворот Хельма! Прощайте!

Он шепнул что-то Обгоняющему Тень — и тот полетел стрелой. Пока все смотрели на него, он уже исчез — вспышка серебра в солнечном закате, ветер на радужной траве, тень, мелькнувшая и скрывшаяся из виду. Снежная Грива фыркнул и напрягся, готовый помчаться следом, но лишь быстрокрылая птица могла состязаться с Обгоняющим Тень в скорости.

— Что это значит? — спросил один из воинов у Хамы.

— Гэндалф Грейхейм торопится, — ответил Хама. — Он всегда приходит и уходит неожиданно.

— Змеиный Язык, будь он здесь, не затруднился бы объяснить это, — сказал другой воин.

— Верно, — согласился Хама, — но что касается меня, то я подожду с объяснениями, пока не увижу Гэндалфа вновь.

— Наверное, ждать придется долго, — заметил второй.

Войско свернуло с дороги, ведущей к броду через Исен, и двинулось на юг. Опустилась ночь, но поход продолжался. Холмы становились ближе, но высокие пики Трихирна по-прежнему смутно виднелись на фоне темнеющего неба. Все еще в нескольких милях, на дальней стороне долины Вестфолд, в горы вдавался большой зеленый участок, переходящий в тесное ущелье. Люди называли его Пропастью Хельма, по имени древнего героя, во время войны державшего здесь оборону. Ущелье в тени Трихирна уходило в горы на север; с обеих его сторон возвышались, будто могучие башни, крутые утесы, закрывающие свет.

У ворот Хельма, перед входом в Пропасть, на скалистой возвышенности стояли древние стены, а за ними — величественная башня. Рассказывали, что во времена былой славы Гондора Морские Короли построили эту крепость руками гигантов. И назвали ее Хорнбург[1], потому что звук рога, трубившего здесь, многократным эхом отражался в глубине ущелья, словно давно забытые армии выходили из пещер под горами. Люди древности достроили стену от Хорнбурга к южному утесу, преградив дорогу. Под стеной по широкому подземному каналу протекал ручей Глубокий. Он извивался у подножия скалы Хорнрок и, пройдя широкий, зеленеющий травами клин, устремлялся в долину Хельма, а оттуда через долину Глубокую — в Вестфолд. Здесь, в Хорнбурге, у ворот Хельма, пребывал Эркенбранд, начальник пограничной области. В черные дни, когда угроза войны становилась все более явной, он предусмотрительно восстановил стену и усилил крепость.

Всадники находились еще в широкой долине перед входом в ущелье, когда впереди послышались крики разведчиков и затрубил рог. Из тьмы со свистом полетели стрелы. Разведчики вернулись и доложили, что всю долину занимают всадники на волках, а множество орков и диких людей быстро двигаются со стороны брода, направляясь к Пропасти Хельма.

— Мы видели много наших, убитых при отступлении, — сказал разведчик, — и встретили несколько групп, мечущихся без предводителей. Никто не знает, что случилось с Эркенбрандом. Вероятно, его нагнали прежде, чем он успел добраться до ворот Хельма.

— Видели вы там Гэндалфа? — спросил Теоден.

— Да, повелитель. Многие видели старика в белом, носившегося взад и вперед как ветер. Некоторые решили, что это Саруман. Говорят, до наступления ночи он направился к Исенгарду. Говорят также, что раньше видели Змеиного Языка. Он направлялся на север с отрядом орков.

— Не поздоровится Змеиному Языку, если Гэндалф его догонит, — сказал Теоден. — А пока что я утратил обоих своих советников: старого и нового. Но в этих условиях нам остается только выполнить совет Гэндалфа: мы пойдем к воротам Хельма, где бы ни находился теперь Эркенбранд. Насколько велико войско, пришедшее с Севера?

— Очень велико, — доложил разведчик. — Бегущие считают каждого врага дважды, но я говорил с храбрыми людьми и не сомневаюсь, что главные силы противника во много раз превосходят нас числом.

— Значит, мы должны превзойти их внезапностью, — сказал Эомер. — Ударим по врагу, который находится между нами и крепостью. В Пропасти Хельма есть пещеры, где могут спрятаться сотни, и тайные пути ведут отсюда в холмы.

— Не доверяйте тайным путям, — заметил король. — Саруман давно шпионил здесь, узнавал секреты. Но в некоторых местах наши могут защищаться долго. Вперед!

Арагорн и Леголас ехали теперь с Эомером в авангарде. В сгущающейся ночи они продвигались вперед все медленнее и медленнее, по мере того как дорога поднималась, углубляясь в горы. Воины встретили лишь нескольких врагов. Время от времени попадались банды орков-грабителей, но они разбегались, прежде чем всадники могли нагнать и перебить их.

— Боюсь, очень скоро, — заметил Эомер, — известие о нас дойдет до предводителя врагов — Сарумана или того, кого он назначил начальником.

За спиной у них раздавался гул войны. Во тьме звучало приглушенное пение. Забравшись глубоко в ущелье, всадники оглянулись и увидели факелы, бесчисленные точки огня на черных полях сзади, разбросанные, как красные цветы, и извивающиеся вверх от низин длинными мерцающими линиями. Тут и там вспыхивали большие языки пламени.

— За нами движется большое войско, — сказал Арагорн, обводя огни рукой.

— Они несут с собой факелы и жгут стога, деревья и хижины. Здесь была богатая долина со множеством ферм. Горе моему народу! — отозвался Эомер.

— Если бы теперь был день, мы могли бы налететь на них с гор, как буря! — воскликнул Арагорн. — Меня огорчает необходимость бежать украдкой.

— Нам не нужно бежать дальше, — успокоил Эомер. — Долина Хельма уже близко, через нее, в четверти мили от входа в Пропасть Хельма, проходят древний ров и вал. Там мы сможем повернуть и вступить в сражение.

— Нет, нас слишком мало, чтобы оборонять долину, — возразил Теоден. — Для этого пришлось бы рассредоточиться на расстояние не менее мили, да и вход в Пропасть очень широк.

— У входа в Пропасть может остаться наш арьергард, — настаивал Эомер.

Не было ни звезд, ни луны, когда всадники подъехали к бреши, через которую с шумом протекал ручей. Рядом проходила дорога от Хорнбурга. Неожиданно перед войском вырос вал — высокая тень над темным рвом. Когда подъехали, их окликнул часовой.

— Повелитель Марки направляется к воротам Хельма, — ответил Эомер. — Это говорю я, Эомер, сын Эомунда.

— Хорошая новость, когда у нас уже не осталось надежды, — сказал часовой. — Торопитесь! Враг идет за вами по пятам.

Войско прошло через брешь и остановилось на склоне. Здесь воины с радостью узнали, что Эркенбранд оставил большой отряд оборонять ворота Хельма и еще больше людей собралось внутри.

— Вероятно, из наших невредимы не менее тысячи, — сказал Гамлинг, старый воин, командовавший теми, кто охранял проход. — Но в основном это те, что видели слишком много зим, как я, или слишком мало, как мой внук. Какие новости от Эркенбранда? Вчера до нас дошло известие, что он отступает сюда со всеми оставшимися всадниками Вестфолда, но пока что здесь их не видели.

— Боюсь, что и не увидим, — заметил Эомер. — Наши разведчики ничего не узнали о них, а враг заполнил всю долину за нами.

— Все же надеюсь, что он уцелел, — сказал Теоден. — Он могучий воин. В нем воплотилась мощь Хельма Хаммерхенда. Но мы не можем ждать его здесь. Придется все наши войска уводить за стену. Достаточно ли у вас запасов? Мы привезли с собой мало провизии, потому что торопились на битву, а не в осаду.

— За нами, в пещерах Пропасти, скрывается народ Вестфолда: старики и дети, женщины и девушки, — ответил Гамлинг. — Здесь собраны большие запасы пищи, а также стада и корм для них.

— Это хорошо, — одобрил Эомер. — Враги сожгли и уничтожили все, что осталось в долине.

— Если они собираются взять наше добро у ворот Хельма, им придется дорого заплатить за него, — пригрозил Гамлинг.

Король и его всадники проехали дальше и спешились там, где через ручей был перекинут мост. Длинной вереницей провели лошадей вверх по склону и вошли в ворота Хорнбурга. Здесь их встретили с радостью и воскресшей надеждой: теперь стало достаточно сил для обороны и Хорнбурга, и стены.

Эомер быстро привел своих людей в боевую готовность. Король и его охрана остались в Хорнбурге, там же находилось большинство людей из Вестфолда. Значительную часть своих сил Эомер разместил на стене, укрепив наиболее слабое в обороне место. Лошадей с небольшой охраной отвели глубже в ущелье.

Стена была в двадцать футов высотой и такой толщины, что четыре человека могли пройти в ряд по ее верху, огражденному парапетом, через который мог перегнуться только очень высокий человек. Тут и там в парапете были проделаны бойницы. Сзади сюда вела лестница в три пролета. Снаружи стена была ровной — большие камни так подогнаны друг к другу, что между ними невозможно было найти щель.

Гимли стоял на стене, облокотившись на бруствер. Леголас сидел рядом, поглаживая рукой лук и вглядываясь в темноту.

— Это мне нравится больше, — проговорил Гимли, топнув ногой в камень. — Сердце оживает, когда мы приближаемся к горам. Здесь отличные скалы. У этой страны замечательный скелет! Я чувствовал его ступнями, еще когда мы поднимались сюда из долины. Дайте мне год и сотню моих родичей — и я превращу это место в такую твердыню, от которой армии будут откатываться как вода.

— Не сомневаюсь в этом, — сказал Леголас. — Но вы гном, а гномы — странный народ. Мне это место не нравится и, наверное, еще меньше понравится при дневном свете. Но вы успокаиваете меня, Гимли, и я рад стоять рядом с вами, рядом с вашими крепкими ногами и острым топором. Хотел бы я, чтоб среди нас было больше вашего народу. А все-таки живее обрадовался бы сотне добрых лучников из Мерквуда. Вот уж кто нам теперь необходим! У рохирримов по-своему хорошие стрелки, но их очень мало.

— Темновато для стрельбы, — заметил Гимли. — Самое время поспать. Спать! Я так хочу спать, как не хотел никогда ни один гном на свете. Езда верхом — утомительная работа. Но топор не дает покоя моей руке. Дайте мне ряд оркских шей и простор для размаха — и вся усталость мигом пройдет.

Время тянулось медленно. Далеко внизу горели разбросанные по всей долине огни. Неспешно приближались войска Исенгарда. Видны были движущиеся линии факелов.

Внезапно на стене закричали. Возле входа вспыхнуло множество факелов и сухих веток. Потом они рассыпались и погасли. Полем к воротам Хорнбурга мчались верхом люди. Возвращался арьергард вестфолдцев.

— Враг близко! — кричали скачущие. — Мы истратили стрелы и наполнили всю долину мертвыми орками. Но это не остановит их надолго. Они во многих местах перешли ручей и надвигаются, как муравьи. Но мы быстро научили их обходиться без факелов.

Далеко за полночь на небе воцарилась кромешная тьма и воздух замер в преддверии бури. Внезапно облака осветились вспышкой пламени. Ветвистая молния ударила в восточные холмы. В одно мгновение воины на стенах увидели все пространство между крепостью и долиной, залитое белым светом: все оно буквально кишело черными фигурами: одни были широкие и приземистые, другие — рослые, в высоких шлемах и с поднятыми щитами. Сотни и сотни новых вливались в долину, устремляясь к стене. Гром прокатился над долиной, и зашумел ливень. Стрелы, не менее частые, чем дождь, со свистом взвились в воздух и со звоном и стуком ударились о камни стены. Некоторые, впрочем, достигли цели. Начался штурм Пропасти Хельма, но оттуда не раздалось ни звука, не вылетела ни одна ответная стрела.

Атакующие остановились, удивленные зловещим молчанием скал и стены. Вновь и вновь молнии разрывали тьму. Потом орки закричали, размахивая копьями и мечами, и опять выпустили стрелы в укрепления. Люди Марки потрясенно глядели на вражеское войско: казалось, перед ними расстилалось целое поле темных колосьев, созревших для кровавой жатвы, и каждый колос горел языком пламени.

Взревели трубы. Враги бросились вперед — некоторые к стене, другие — к склону, ведущему к воротам Хорнбурга. Впереди шли здоровенные орки, за ними — дикие люди из Данленда. Сверкнула молния и отразилась в каждом шлеме и щите: повсюду был знак Исенгарда — рука. Атакующие достигли вершины скалы и ринулись к воротам.

И только тогда грянул ответ: туча стрел и град камней обрушились навстречу оркам. Они остановились, пошатнулись и повернули назад. Затем ударили снова, были отбиты и вновь кинулись на штурм. И каждый раз они останавливались на все более высокой отметке. Опять раздались трубы, и на сей раз вперед бросилась толпа ревущих людей. Они, словно крышу, держали над головами свои большие щиты и несли два огромных древесных ствола. За ними крались оркские лучники, посылая тучи стрел в защитников на стене. Врагам удалось пробиться к воротам. Стволы, раскачиваемые сильными руками, с гулким грохотом ударили в ворота. Если кто-то возле таранов падал, сраженный камнем или стрелой, другой тут же занимал его место. Снова и снова раскачивались и ударяли большие тараны.

Эомер и Арагорн на стене стояли рядом. Они слышали все звуки штурма. И при очередной вспышке заметили опасность, угрожающую воротам.

— Идем! — сказал Арагорн. — Пора обнажить мечи!

Они побежали по стене, спустились по лестнице и, собрав по пути небольшую группу сильных воинов с мечами, направились к внешнему двору Хорнбурга. Там был потайной ход, ведущий на запад, в скалы. Отсюда между стеной и крутым утесом была проложена узкая тропа к большим воротам. Арагорн и Эомер прошли этой тропой, и люди их — следом. Два меча блеснули враз, вырвавшись из ножен.

— Гутвайн! — закричал Эомер. — Гутвайн, за Марку!

— Андурил! — подхватил Арагорн. — Андурил, за дунаданов!

Сбоку обрушились они на диких людей. Андурил поднимался и опускался, сверкая белым пламенем. Крики пробежали по стене и в крепости:

— Андурил! Андурил вступил в битву! Меч, который был сломан, сверкает вновь!

Ошеломленные нападающие выпустили тараны и повернулись, чтобы сражаться, но стена из щитов была разбита молниеносными ударами, и все их силы были опрокинуты, разделены надвое и прижаты к скале. Оркские лучники пытались отстреливаться, затем первыми обратились в бегство.

На мгновение Эомер и Арагорн остановились перед воротами. В горах на юге сверкали молнии, слышались далекие раскаты грома. С севера подул резкий ветер. Он набросился на облака, и в разрывах замерцали звезды. Над холмами появилась луна.

— Мы должны были прийти раньше, — пожалел Арагорн, глядя на ворота, большие петли и стальные брусья которых были согнуты и разбиты, многие бревна расщеплены.

— Но мы не можем стоять здесь, защищая ворота, — возразил Эомер. — Смотрите!

Он указал на склон. За ручьем снова собирался большой отряд орков и людей. Засвистели стрелы и ударили в камни вокруг защитников крепости.

— Скорее! Надо вернуться и посмотреть, не удастся ли укрепить ворота изнутри.

Они повернулись и побежали. И в ту же минуту несколько дюжин орков, лежавших неподвижно среди убитых, вскочили и молча бросились за ними, двое упали Эомеру под ноги, он споткнулся, и враги навалились на него. Как вдруг маленькая черная фигурка, которой до этого никто не заметил, выпрыгнула из тени с хриплым криком:

— Барук Казад! Казад ай-мену!

Дважды взметнулся топор. Двое орков рухнули обезглавленными. Остальные обратились в бегство.

Эомер поднялся прежде, чем к нему подбежал Арагорн.

Боковой выход закрыли, зажав изнутри стальной балкой и завалив камнями. Когда все благополучно оказались внутри, Эомер обернулся.

— Благодарю вас, Гимли, сын Глойна! — воскликнул он. — Я не знал, что вы с нами на вылазке. Но на этот раз непрошеный гость превратился в лучшего товарища. Как вы здесь оказались?

— Я пошел за вами, — ответил Гимли, — но взглянул на диких людей, и они показались мне слишком большими для меня, поэтому я сидел у камня и смотрел на вашу игру мечами.

— Мне нелегко будет отплатить вам, — заметил Эомер.

— До конца ночи может представиться еще немало возможностей, — засмеялся гном. —  Но я доволен. С тех самых пор, как мы вышли из Мории, и до этого дня я не рубил ничего, кроме дров.

— Два! — сказал Гимли, опуская свой топор. Он вернулся на свое место на стене.

— Два? — переспросил Леголас. — Я действовал лучше, хотя теперь мне придется искать стрелы: все мои истрачены. Уложил по меньшей мере два десятка. Но это лишь несколько листьев в лесу.

Небо стремительно прояснилось, ярко светила луна. Но этот свет не прибавил надежды всадникам Рохана. Казалось, врагов стало больше, и через брешь в долину вливались все новые. Вылазка дала лишь короткую передышку. Штурм ворот возобновился. Подступающие к стене посланцы Исенгарда ревели как море. От края до края по всему горизонту кишели орки и дикие горцы. Их веревки с крюками обвивали парапет быстрее, чем защитники успевали сбрасывать их вниз или обрубать. Вздымались сотни длинных лестниц. Многие удавалось обрушить, новые тут же занимали их место. Орки карабкались по ним, как обезьяны в темных лесах юга. Мертвые и раненые лежали под стеной грудами, как галька на берегу штормящего моря. Но как ни росли эти отвратительные груды, враги всё прибывали числом.

Люди Рохана устали. Все стрелы были истрачены, мечи зазубривались, щиты раскалывались. Трижды Арагорн и Эомер устраивали вылазки, и трижды сверкал Андурил, отгоняя врагов от стены.

И тут сзади, в глубине Пропасти, поднялся шум. Орки, как крысы, пробрались в тени утесов и ждали, пока наверху завяжется горячая схватка и почти все защитники будут заняты обороной стены. Улучив такую минуту, они ворвались в ущелье и оказались среди людей, напав на охрану.

С яростным криком, отразившимся от утесов, Гимли соскочил со стены.

— Казад! Казад!

Наконец-то он нашел себе дело.

— Эгей! — закричал он. — Орки внутри стены! Эгей! Сюда, Леголас! Здесь работы хватит нам обоим! Казад ай-мену!

Гамлинг, стоя на стене Хорнбурга, услышал голос гнома, перекрывший шум схватки.

— Орки в Пропасти! — воскликнул он. — Хельм! Хельм! Вперед, хельминги!

С этими словами он кинулся вниз по лестнице, и множество вестфолдцев — следом.

Их удар был яростным и внезапным, и орки дрогнули перед ними. Вскоре они были зажаты в узком ущелье и все перебиты или сброшены с высокого обрыва.

— Двадцать один! — рявкнул Гимли и, взмахнув топором, уложил последнего орка. — Мой счет увеличился, мастер Леголас.

— Нужно заложить этот крысиный лаз, — предложил Гамлинг. — Говорят, гномы искусны в работе с камнем. Помогите нам, мастер!

— Мы обрабатываем камни не боевым топором и не голыми руками, — ответил Гимли. — Но я помогу, чем смогу.

Они собрали, сколько сумели найти, валунов и обломков скал, и под руководством Гимли вестфолдцы заложили внутренний конец подземного канала, оставив лишь узкую щель. Запруженный ручей забурлил и медленно начал разливаться в пруд от утеса до утеса.

— Наверху будет суше, — сказал Гимли. — Идем, Гамлинг, посмотрим, что делается на стене!

Он поднялся наверх и увидел рядом с Арагорном и Эомером Леголаса. Эльф вытирал свой длинный нож. Вражеская попытка пробиться через подземный канал потерпела крах, и вновь наступила передышка.

— Двадцать один! — похвастался Гимли.

— Неплохо! — кивнул ему Леголас. — Но мой счет теперь — две дюжины. Тут была работа и для ножа.

Эомер и Арагорн устало опирались на мечи. Снова громко зазвучал шум битвы. Но Хорнбург держался прочно, как скалистый остров в бушующем море. Его ворота лежали в руинах, но за баррикаду из балок и камней не прошел ни один враг.

Арагорн посмотрел на бледные звезды и луну, теперь склоняющуюся к западным холмам, окружавшим долину.

— Ночь длинна, как год, — сказал он. — Когда же наступит день?

— Рассвет близко, — ответил Гамлинг, который поднялся на стену и встал рядом с Арагорном. — Но боюсь, он нам не поможет.

— Рассвет всегда вселяет в людей надежду, — возразил Арагорн.

— Но эти создания из Исенгарда, эти полуорки и люди-гоблины, выращенные отвратительным искусством Сарумана, они не боятся солнца, — сказал Гамлинг. — Нипочем оно и диким горцам. Разве не слышите вы их голосов?

— Слышу, — ответил Эомер, — но для моих ушей это все равно что звериный рык или крики стервятников.

— Многие кричат на языке Данленда, — ответил Гамлинг. — Я знаю его. Это древний язык людей, на котором когда-то говорили во многих долинах Марки. Слушайте! Они ненавидят нас и радуются: наша гибель кажется им очевидной. «Король, король! — кричат они. — Мы захватим их короля! Смерть Фенгелу! Смерть соломенноголовым! Смерть грабителям с Севера!» Так они называют нас. Пять веков таили они обиду, с тех самых пор, когда повелители Гондора отдали Марку Эорлу Юному и заключили с нами союз. Саруман распалил старую ненависть. Когда они поднимаются, это опасный и жестокий народ. Они не отступят ни на рассвете, ни в сумерках, пока Теоден не будет захвачен или пока они все не полягут.

— И все-таки день меня обнадеживает, — сказал Арагорн. — Разве не сказано, что Хорнбург не будет взят, пока его защищают люди?

— Так говорили менестрели, — ответил Эомер.

— Оправдаем их слова и нашу надежду, — заключил Арагорн.

В тот же миг раздался рев труб. Послышался грохот, блеснуло пламя, поднялся столб дыма. Воды глубокого ручья с шумом и пеной вырвались вперед — их больше ничего не сдерживало: зияющая брешь образовалась в стене. Через эту брешь вливалось войско Сарумана.

— Хитрость Сарумана! — воскликнул Арагорн. — Они снова пробрались в подземный канал, пока мы разговаривали, и зажгли огонь Ортанка у нас под ногами. Элендил, Элендил! — кричал он, устремляясь к бреши.

Но тут же сотни лестниц поднялись под укреплениями. Через брешь и стены, как черная волна, заливающая песок, хлынули вражеские силы. Оборона была сметена. Некоторые всадники отступали в глубь Пропасти, сражаясь и падая, продвигаясь шаг за шагом к пещерам. Остальные прорывались к крепости.

Широкий мощеный склон поднимался от стены к воротам Хорнбурга. На нем стоял Арагорн. В его руке сверкал Андурил, и ужас перед этим мечом удерживал врагов, пока мимо Арагорна один за другим проходили защитники стены. На верху лестницы стоял Леголас. Лук его был натянут, последняя стрела лежала на тетиве, — эльф высматривал цель, готовый выстрелить в первого же, кто осмелится вступить на лестницу.

— Все, кто мог добраться, уже внутри, Арагорн, — крикнул он. — Поднимайтесь!

Арагорн повернулся и побежал по ступеням, но споткнулся от усталости. Немедленно враги устремились вперед. С криками бежали вверх орки, вытянув руки, чтобы схватить Арагорна. Бежавший впереди упал с последней стрелой Леголаса в горле, другие перепрыгнули через него. Но тут же большой камень, пущенный сверху, покатился по лестнице, сметая орков. Арагорн проскользнул за дверь, и она мгновенно захлопнулась.

— Плохи наши дела, друзья мои, — сказал он, вытирая пот со лба ладонью.

— Очень плохи, — согласился Леголас. — Но не безнадежны, пока вы с нами. Где Гимли?

— Не знаю, — ответил Арагорн. — Последний раз я видел его, когда он сражался у основания стены, но враги разделили нас.

— Увы! Это дурная новость, — покачал головой Леголас.

— Гимли крепок и силен, — возразил Арагорн. — Будем надеяться, что он сумеет пробиться к пещерам. Там на некоторое время он будет в безопасности. В большей, чем мы. Такое убежище должно понравиться гному.

— Буду надеяться на это, — согласился Леголас. — Но лучше бы он пришел сюда. Я хотел бы сказать мастеру Гимли, что мой счет достиг тридцати девяти.

— Если он пробьется к пещерам, его счет превзойдет ваш, — засмеялся Арагорн. — Я никогда не видел такого искусного топора.

— Надо пойти поискать стрелы, — сказал Леголас. — Кончится ли когда-нибудь эта ночь, чтобы я мог лучше прицеливаться?

Арагорн прошел в крепость. Здесь, к своему отчаянию, он узнал, что Эомер не пробился в Хорнбург.

— Нет, он не вернулся от стены, — сообщил один из вестфолдцев. — Когда я в последний раз видел его, он собирал вокруг себя людей, чтобы пробиваться ко входу в крепость. С ним были Гамлинг и гном, но я не мог пойти с ними.

Арагорн пересек внутренний двор и поднялся на высокую башню. Здесь, возле узкого окна, стоял король, глядя на долину.

— Какие новости, Арагорн?

— Стена прорвана, повелитель, и защита ее сметена, но многие наши пробились в крепость.

— Эомер здесь?

— Нет, повелитель. Но ваши люди немалым числом отступили в Пропасть. Некоторые утверждают, что с ними был и Эомер. В тесном ущелье они сумеют отразить врага и прорваться в пещеры. Есть ли у них там надежда — я не знаю.

— Больше, чем у нас. Там хранятся запасы провизии. И воздух там свежий: он проходит через щели в скалах. Никто не сможет ворваться в пещеры, если их защищают решительные люди. Они могут продержаться там долго.

— Орки применили колдовство Ортанка, повелитель, — сказал Арагорн. — Они использовали взрыв и огонь и благодаря этому захватили стену. С его же помощью они могут завалить вход в пещеру и замуровать защитников. Но сейчас мы должны обратить все мысли к собственной обороне.

— Я мучаюсь в этой тюрьме, — посетовал Теоден. — Если бы я мог взять копье и поскакать по полю впереди моего войска, то, может быть, вновь ощутил радость битвы. А здесь какая от меня польза?

— Здесь вас, по крайней мере, охраняют в самой сильной крепости Марки, — сказал Арагорн. — Здесь больше надежды защитить вас, чем в Эдорасе или даже в Данхэрроу, в горах.

— Говорят, Хорнбург никому не удавалось взять штурмом, — продолжал Теоден. — Но сердце мое терзают сомнения. Мир меняется, и то, что раньше считалось сильным, теперь может не устоять. Да и как устоит любая крепость перед таким количеством врагов и такой ненавистью? Если бы я знал, что Исенгард собрал столь несметную силу, я, наверное, не решился бы выступить, несмотря на все искусство Гэндалфа. Его совет не кажется сейчас настолько хорошим, как при свете утреннего солнца.

— Не судите Гэндалфа, пока все не кончилось, повелитель.

— Конца ждать недолго, — возразил король, — но я не желаю быть захваченным здесь, как старый барсук в норе. Хасуфель, Снежная Грива и лошади моей охраны находятся во внутреннем дворе. Когда придет рассвет, я прикажу трубить в рог Хельма и выеду вперед. Поедете со мной, сын Араторна? Может быть, мы сумеем пробиться — или погибнем так, что будем достойны песни — если останется кто-нибудь, чтобы воспеть наш конец.

— Я поеду с вами!

Получив разрешение, Арагорн вернулся на крепостную стену и обошел ее по кругу, подбадривая людей и помогая там, где натиск был особенно сильным. С ним шел Леголас. Вспышки огня поднимались снизу. Забрасывались веревки с крюками, приставлялись лестницы. Вновь и вновь взбирались орки на стену, а обороняющиеся сбрасывали их.

Наконец Арагорн остановился над большими воротами, утыканными стрелами врагов. Поглядев вперед, он увидел, что восточный край неба бледнеет. Тогда он в знак перемирия поднял руку ладонью вперед.

Орки завопили и заулюлюкали.

— Спускайся! Спускайся! — кричали они. — Если хочешь говорить с нами, спускайся! Приведи с собой своего короля! Мы боевые урук-хай. Мы вытащим его из норы, если он не выйдет сам. Приведи своего короля!

— Король остается или выходит по своей воле, — крикнул Арагорн.

— Тогда что здесь делаешь ты? — спросили они. — Зачем ты выглядываешь? Хочешь увидеть, как велика наша армия? Мы боевые урук-хай!

— Я хочу увидеть рассвет, — сказал Арагорн.

— Что тебе рассвет? — насмешливо кричали они. — Мы урук-хай. Мы не прекращаем битву ни днем, ни ночью, ни в хорошую погоду, ни в бурю. Мы будем убивать при солнце и при луне. Что тебе рассвет?

— Никто не знает, что принесет ему новый день, — крикнул Арагорн. — Уходите, пока вас не настигло зло.

— Спускайся, или мы подстрелим тебя на стене, — кривлялись гоблины. — Никаких переговоров! Тебе нечего сказать!

— У меня есть что сказать, — возразил Арагорн. — Никто еще не мог взять Хорнбург. Уходите, или никто из вас не уцелеет. Никто не останется в живых, чтобы рассказать об этом вашему хозяину. Вы не знаете того, что вас ожидает.

Так властно и уверенно говорил Арагорн, стоя на разрушенных воротах перед вражеским войском, что многие дикари притихли и оглянулись через плечо на долину, а некоторые с сомнением посмотрели на небо. Но потом орки громко загоготали, и туча стрел взвилась в воздух. Арагорн соскочил в укрытие.

Раздался грохот, блеснул огонь, арка ворот, на которой он стоял мгновение назад, рухнула в облаке дыма и пыли. Заграждение перед воротами было разбито и разметано громовым ударом. Арагорн кинулся в башню короля.

Но, как только арка обрушилась и орки завопили, готовясь к атаке, у них за спиной в некотором отдалении раздался гул ветра. Постепенно он превратился в хор множества голосов, выкрикивающих снизу странные слова. Орки смутились и попятились. И тут внезапно и страшно заревел на башне рог Хельма.

Все слышавшие его вздрогнули. И многие орки попадали лицом вниз, зажимая уши. Из Пропасти долетело эхо, как будто на каждом утесе стоял могучий глашатай. А люди на стене глядели, удивленно прислушиваясь: эхо не затихало. Вновь и вновь трубил рог среди холмов. Все ближе и громче разбегалась боевая перекличка, яростная и свободная.

— Хельм! Хельм! — закричали всадники. — Это Хельм восстал и пришел на битву. Хельм за короля Теодена!

С этими криками появился король. Лошадь под ним была белая как снег, золотым был его щит, длинным — копье. По правую руку ехал Арагорн, потомок Элендила, а сзади — воины из дома Эорла Юного. Небо просветлело. Ночь отступила.

— Вперед, эорлинги!

С громким криком и шумом они ринулись на врага. Помчались вниз и пронеслись по войску Исенгарда, как ветер по траве. Из глубины Пропасти послышались крики людей, выступивших из пещер и также ударивших по врагу.

Король и его свита летели впереди. Враги бежали перед ними. Их натиску не могли противостоять ни орки, ни люди, чьи спины были обращены к мечам и копьям всадников, а лица — в сторону долины. Они визжали и вопили, потому что в свете дня увидели нечто удивительное и страшное.

Король Теоден со своими спутниками выехал из ворот Хельма. Здесь они остановились. Уже было совсем светло. Лучи солнца освещали холмы. Всадники стояли и безмолвно смотрели вниз, на долину.

Там все переменилось: где раньше были зеленые поля и склоны холмов, теперь стоял лес. Ряд за рядом молча возвышались большие деревья со спутанными ветвями и седыми верхушками. Их искривленные корни были погружены в высокую зеленую траву. Тьма царила меж ними. От выхода из ущелья до края безымянного леса лежала какая-нибудь четверть мили открытого пространства. Его покрывали толпы, в которые превратилось гордое войско Сарумана. Они метались в ужасе между королем и деревьями. Выбегая из ворот Хельма, враги устремлялись вниз, и вскоре все ущелье очистилось от них. Но и за его пределами они метались, как пойманные мухи. Тщетны были попытки взобраться на отвесные стены.

Внезапно на хребте появился всадник, одетый в белое, сияющий в свете восходящего солнца. Над низкими холмами протрубил рог. За всадником стремительно спускались со склонов тысячи пехотинцев. Мечи сверкали в их руках. Среди них шел высокий и сильный человек. У него был красный щит. Подойдя к краю склона, он поднес к губам большой рог и затрубил.

— Эркенбранд! — закричали всадники. — Это Эркенбранд!

— Смотрите на Белого Всадника! — закричал Леголас. — Вот это волшебство! Идем скорее, я хочу взглянуть на лес, пока не развеялись чары.

Войско Исенгарда пятилось и лихорадочно металось, переходя от страха к паническому ужасу. Снова с башни протрубил рог. Со стороны ущелья ударил отряд короля. С холмов надвигалось войско Эркенбранда, начальника Вестфолда. Подобный дикому оленю, спускался по склону Обгоняющий Тень. На нем восседал Белый Всадник, и ужас перед ним сводил врагов с ума. Дикие люди падали ниц. Орки с воплями бежали, бросая мечи и щиты. Они неслись как черное облако, уносимое ветром. Разверзнув рты в нескончаемом крике, вступили они в ожидавшую их тень деревьев, но ни один не вышел из этой тени.

Глава VIII

Дорога на Исенгард

Так при свете прекрасного утра на зеленой траве у глубокого ручья вновь повстречались Теоден и Гэндалф, Белый Всадник. Здесь также были Арагорн, сын Араторна, и эльф Леголас, Эркенбранд из Вестфолда и военачальники из Золотого Дома. Вокруг них собрались рохирримы, всадники Марки. Удивление оказалось сильнее радости победы, и глаза их были обращены в сторону леса.

Неожиданно раздались крики, и вниз по лощине начали спускаться те, что были загнаны в Пропасть. Здесь шли старый Гамлинг и Эомер, сын Эомунда, а рядом с ними — гном Гимли. Вместо шлема у него на голове была повязка с пятнами крови, но голос его звучал громко и бодро.

— Сорок два, мастер Леголас! — воскликнул он. — Увы! Мой топор зазубрен: у сорок второго оказался железный воротник на шее. А что у вас?

— Вы на одного превзошли мой счет, — ответил Леголас, — но я не расстраиваюсь из-за проигрыша, я так рад, что вижу вас снова!

— Добро пожаловать, Эомер, сын сестры! — воскликнул Теоден. — Я искренне рад видеть тебя невредимым.

— Приветствую вас, повелитель Марки! — поклонился Эомер. — Прошла темная ночь, наступил новый день. И этот день отмечен чудесными событиями.

Он повернулся и удивленно посмотрел сначала на лес, потом на Гэндалфа:

— Опять вы нежданно явились в трудный час!

— Нежданно? — улыбнулся Гэндалф. — Я же сказал, что вернусь и встречу вас здесь.

— Но вы не назначили час и ничего не говорили о том, как вы появитесь. Ваша помощь была настоящим чудом! Вы искусны в волшебстве, Гэндалф Белый.

— Возможно. Но если это и так, я еще не показывал своего искусства. Я лишь дал полезный совет ввиду опасности и использовал быстроту Обгоняющего Тень. Ваша доблесть и крепкие ноги вестфолдцев, прошагавших ночь напролет, сделали больше.

И тут все поглядели на Гэндалфа с нарастающим удивлением, а потом многие перевели взгляд на лес, протирая руками глаза: уж не обманывают ли они?

Гэндалф весело и раскатисто рассмеялся.

— Деревья? — спросил он. — Нет, я вижу их так же ясно, как вы. Но это не моих рук дело. Они за пределами влияния Совета Мудрых. Это лучше, чем то, что сделал я, лучше, чем я мог надеяться.

— Если не ваше, то чье же это волшебство? — недоумевал Теоден. — Не Сарумана — это ясно. Неужели есть кто-то еще, более могущественный и неведомый нам?

— Это не волшебство, но сила гораздо более древняя, — пояснил Гэндалф, — сила, царившая на земле раньше, чем прозвучала песня эльфа или удар молота гнома.

Раньше, чем найдено было железо

И срублен древесный ствол,

В пору, когда молодые горы

Глядели в подлунный дол;

Раньше, чем было Кольцо отлито,

В мире без горя и боли

Долгие годы великая сила

Бродила в лесах на воле.

— Каков же ответ на вашу загадку? — спросил Теоден.

— Если хотите узнать, вы должны пойти со мной в Исенгард.

— В Исенгард? — воскликнули все.

— Да, — подтвердил Гэндалф. — Я должен вернуться в Исенгард, и всякий, кто пожелает, может отправиться со мной. Там нас ожидают удивительные вещи.

— Даже если все люди Марки, излечившись от ран и усталости, соберутся вместе, их не хватит, чтобы напасть на крепость Сарумана, — отрезал Теоден.

— Тем не менее я иду в Исенгард, — сказал Гэндалф. — Я не останусь здесь надолго. Мой путь лежит на восток. Ждите меня в Эдорасе, когда наступит полнолуние.

— Нет, — сказал Теоден. — В темный час перед рассветом я усомнился было, но теперь мы не расстанемся. Я пойду с вами, раз уж вы предлагаете.

— Я хочу как можно скорее поговорить с Саруманом, — объяснил Гэндалф, — и, поскольку он причинил вам большой ущерб, было бы хорошо и вам принять участие в разговоре. Но как скоро вы сможете ехать?

— Мои люди устали после сражения, и я тоже утомлен, потому что долго был в пути и мало спал. Увы! Мой возраст — не результат нашептывания Змеиного Языка. Как жаль, что никакой лекарь, даже Гэндалф, не может излечить от старости!

— Тогда пусть все, кто поедет со мной, сейчас отдыхают, — сказал Гэндалф. — Мы отправимся вечером. Так даже лучше. И вот вам мой совет: все наши передвижения отныне должны совершаться тайно. И не берите с собой много людей, Теоден. Мы отправимся на переговоры, а не на битву.

Король отобрал воинов, не раненных в битве и на быстрых лошадях, и послал известие во все концы Марки: вестники везли также его приказ всем мужчинам, молодым и старым, спешно явиться в Эдорас. Туда — на второй день после полудня — повелитель Марки созывал всех способных носить оружие. Для поездки с собой в Исенгард король выбрал Эомера и двадцать человек из своей охраны. С Гэндалфом собрались поехать Арагорн, Леголас и Гимли. Несмотря на свою рану, гном не пожелал оставаться.

— Удар был так себе, шапка его отразила, — пояснил он. — Чтобы меня удержать, нужно что-нибудь посерьезнее пустяковой оркской царапины.

— Я позабочусь о ней, пока вы отдыхаете, — сказал Арагорн.

Король вернулся в Хорнбург и уснул таким спокойным сном, какого не знал уже много лет. Те, кто должен был сопровождать его, тоже отдыхали. Но остальные, кто не был ранен, начали большую работу: множество всадников Марки погибли в битве и лежали мертвыми на полях и в Пропасти.

Ни одного орка не осталось в живых, и тела их невозможно было сосчитать. Но дикие горцы в большом числе сдались в плен: они дрожали от страха и умоляли о милосердии.

Люди Марки обезоружили их и приказали работать.

— Помогите возместить ущерб, причиненный вами, — сказал Эркенбранд. — Потом поклянетесь никогда не переходить брод через Исен с оружием и не вступать в союз с врагами людей. И сможете свободно вернуться в свои земли. Вы были обмануты Саруманом. Многие из вас погибли из-за того, что вы поверили в него, но если бы вы победили, вам пришлось бы не легче.

Люди Данленда были потрясены: Саруман внушал им, что рохирримы жестоки и сжигают своих пленных живьем.

В середине поля перед Хорнбургом были выкопаны две могилы, и в них похоронили всех всадников Марки, погибших при обороне, — людей с восточных долин с одной стороны, а вестфолдцев — с другой. В могиле в тени Хорнбурга лежал Хама, капитан королевской стражи. Он погиб перед воротами.

Орков свалили в большие кучи, в стороне от людских захоронений, ближе к лесу. Люди застыли в нерешительности: мертвецов было слишком много для сожжения, а дров мало, но никто не осмелился бы поднять топор на чудесные деревья, даже если бы Гэндалф не предупредил, что всякий повредивший кору или ветвь подвергнется большой опасности.

— Пускай лежат, — решил Гэндалф, поглядев на мертвых орков. — Утро может принести новое решение.

После полудня отряд короля приготовился к отправлению. Погребальные работы только что начались. Теоден, опечаленный гибелью Хамы, своего капитана, бросил первую горсть земли на его могилу.

— Великий вред причинил Саруман мне и всей моей земле, — сказал он, — и я не забуду об этом, когда мы встретимся.

Солнце уже склонилось к западным холмам, когда наконец Теоден, Гэндалф и их сопровождающие поехали вниз по долине. Многие вышли их проводить: всадники, вестфолдцы, старые и молодые, женщины и дети, вернувшиеся из пещер. Ясными голосами пели они песню победы, но когда увидели лес, умолкли: они боялись деревьев и не знали, чего ожидать.

Всадники подъехали к лесу и остановились: люди и лошади — все боялись ступить дальше. Деревья казались серыми и зловещими, и между ними клубился туман. Кончики длинных раскачивающихся ветвей двигались, словно ищущие пальцы, корни торчали из земли, наподобие конечностей диковинных чудовищ, и темные провалы открывались у людей под ногами. Но Гэндалф смело проехал вперед, ведя за собой отряд, и там, где дорога на Хорнбург вступала в лес, всадники увидели просвет, похожий на большие ворота или арку из могучих ветвей. Гэндалф направился прямо туда, и все устремились за ним. К своему удивлению, всадники обнаружили, что дорога и ручей Глубокий рядом с ней проходят через лес, причем небо над дорогой открыто и наполнено золотым светом. Но с обеих сторон мрачной стеной стояли деревья, теряясь в непроницаемой тени. Всадники слышали треск и стон ветвей, далекие крики, гул гневного бормотания. Не было видно ни орков, ни других живых существ.

Леголас и Гимли теперь ехали на одной лошади. Они держались поближе к Гэндалфу, потому что Гимли побаивался деревьев.

— Здесь жарко, — заметил Леголас Гэндалфу. — Я чувствую вокруг себя великий гнев. Вы не чувствуете, как воздух стучит в уши?

— Чувствую, — ответил Гэндалф.

— Что стало с жалкими орками? — спросил Леголас.

— Этого, скорее всего, никто никогда не узнает.

Некоторое время ехали молча, но Леголас все время посматривал по сторонам и останавливался бы на каждом шагу, прислушиваясь к звукам леса, если бы Гимли позволил ему это.

— Самые удивительные деревья из всех, что я только видел, — сказал эльф. — Ля знавал множество дубов от желудя до старости. Вот бы иметь достаточно времени для того, чтобы побродить меж ними: у них есть голоса, и, может быть, со временем я научился бы понимать их.

— Нет, нет! — возразил Гимли. — Оставим их! Я чувствую их мысли: ненависть ко всему, что ходит на двух ногах; у них одно на уме: всех разорвать и раздавить!

— Не всех, кто ходит на двух ногах, — возразил Леголас. — Я думаю, тут вы ошибаетесь. Они ненавидят орков. Они не здешние и мало знают об эльфах и людях. Из глубоких лощин Фангорна, Гимли, — вот откуда они пришли, как мне кажется.

— Тогда это самый опасный лес в Средиземье, — сказал Гимли. — Я благодарен им за ту роль, что они сыграли, но они мне не нравятся. Вы можете считать их удивительными, но я видел большее чудо в этой земле, более прекрасное, чем все, что на ней растет, и мое сердце полно этим.

У людей странные обычаи, Леголас. Тут перед нами одно из чудес Северного мира, и что же говорят люди? Пещеры, говорят они. Пещеры! Норы, чтобы прятаться во время войны, чтобы хранить там корм для скота! Мой добрый Леголас, знаете ли вы, как велики и прекрасны подземелья в Пропасти Хельма? Если бы о них стало известно, туда шли бы бесконечные процессии гномов, чтобы взглянуть на это чудо. Да они платили бы чистым золотом за одну только возможность взглянуть!

— Я заплатил бы золотом, лишь бы меня избавили от этого! — сказал Леголас.

— Вы не видели их, поэтому я вас прощаю, — ответил Гимли. — Но вы говорите глупости. Вы считаете прекрасными залы, в которых живут ваши короли в Мерквуде и которые им давным-давно помогали строить гномы? Так вот, это — жалкие лачуги в сравнении с подземельями, что видел я здесь, — неизмеримо огромные залы, полные мелодичной музыки воды, сбирающейся по капле в прекрасные, как Келед-Зарам при свете звезд, озера.

И, Леголас, когда факелы зажжены и люди ходят по песчаному дну под рождающими эхо куполами, ах! Тогда, Леголас, драгоценные камни, хрусталь и рудные жилы сверкают за гладкими стенами и свет преломляется в мраморе, прозрачном, словно живые руки Королевы Галадриэли. Там колонны белого, шафранового и глубокого розового цвета, Леголас, изваянные в формах, каких вы и во сне не видали. Они выходят из многоцветного пола навстречу сверкающим сводам — развевающиеся крылья, занавеси, прекрасные, как замершие облака, копья, знамена, башни висячих дворцов! Спокойная гладь озер отражает их. Сверкающий мир смотрит из темных водоемов, чья поверхность — как чистое стекло. Города, равных которым не представлял себе даже Дюрин в своих мечтах, уходят улицами и площадями со множеством колонн в темные глубины, куда не проникает свет. Плинк! — падает серебряная капля, и круги бегут по водной глади, заставляя все башни раскачиваться и извиваться, как водоросли и кораллы в морском гроте. Потом наступает вечер: башни и дворцы тускнеют и исчезают — факелы переходят в другие залы и в другой сон. Там зал тянется за залом, Леголас, пещера открывается за пещерой, купол за куполом, лестница за лестницей. А извилистые тропы уводят в самое сердце горы. Пещеры! Подземелья Пропасти Хельма! Счастливый случай привел меня сюда! Я хотел бы остаться в них навсегда!

— Тогда я желаю вам ради вашего счастья, Гимли, — сказал эльф, — чтобы вы благополучно вернулись с войны и снова увидели все это. Но не проговоритесь об этом своим родственникам. Судя по вашему рассказу, в этих пещерах им уже нечего делать. Здешние люди, видимо, достаточно мудры, чтобы молчать: одна семья гномов с молотками и зубилами способна многое тут разрушить.

— Нет, вы не понимаете, — горячился Гимли. — Ни один гном не прикоснется к такой красоте. Ни один потомок Дюрина не станет разрабатывать эти пещеры ради камня или руды, даже если тут обнаружатся в изобилии золото и алмазы. Разве срубите вы цветущую по весне веточку дерева, чтобы разжечь костер? Мы заботились бы об этих клумбах цветущего камня, но не беспокоили бы их. Искусно, осторожно, крошку за крошкой, маленький обломок скалы, в крайнем случае, в самые тяжелые дни, — так мы работали бы и по прошествии многих лет открывали бы новые пути, новые залы, еще таящиеся в глубинах, куда не заглядывает даже луч света через расщелину в своде. И светильники, Леголас! Мы сделали бы светильники, развесили бы фонари, как некогда в Казад-Думе, и по желанию отгоняли бы ночь, которая лежит там с тех пор, как родились эти холмы. А пожелав отдохнуть, мы гасили бы эти огни.

— Я растроган, Гимли, — проговорил Леголас. — Никогда раньше не слышал, чтобы вы так говорили. Вы почти заставили меня пожалеть, что я не видел этих пещер. Давайте заключим договор: если мы оба благополучно пройдем через ожидающие нас разные опасности, то отправимся вместе в новое путешествие. Вы посетите со мной Фангорн, а я с вами пойду смотреть Пропасть Хельма.

— Это не совсем тот вариант возвращения, о котором я мечтаю, — ответил Гимли, — но я стерплю Фангорн, если получу ваше обещание вернуться в пещеры и разделить со мной восхищение ими.

— Обещаю, — сказал Леголас. — Но увы! На время мы должны оставить мысли о пещерах и о Фангорне. Смотрите! Мы подошли к краю леса. Далеко ли Исенгард, Гэндалф?

— Около пятнадцати лиг полета ворона Сарумана, — ответил Гэндалф. — Пять от устья лощины до брода, а затем еще десять до ворот Исенгарда. Но мы не должны проделывать весь путь этой ночью.

— А когда придем туда, что мы увидим? — поинтересовался Гимли. — Вы, наверное, знаете, а мне даже предположить нечего.

— В точности я и сам не знаю, — ответил волшебник. — Я был там вечером минувшего дня, но с тех пор могло случиться многое. Однако уверен: вы не скажете, что наше путешествие было напрасным.

Наконец отряд миновал деревья и оказался на дне лощины, где от дороги, ведущей из Эдораса к броду через Исен, ответвлялась дорога к Пропасти Хельма. Выехав на опушку леса, Леголас остановился и с сожалением оглянулся. Потом издал неожиданный возглас.

— Там глаза! Глаза, глядящие из тени под деревьями. Я никогда не видел таких глаз!

Остальные, удивленные его возгласом, остановились и оглянулись. Леголас собирался уже двинуться назад.

— Нет, нет! — воскликнул Гимли. — Делайте что хотите в вашем безумии, но раньше уж дайте мне спешиться. Не желаю я видеть никаких глаз!

— Стойте, Леголас Гринлиф! — приказал Гэндалф. — Не возвращайтесь в лес, еще не время.

Не успел он закончить, как из-за деревьев выступили три странные фигуры. Они были не ниже троллей — двенадцати и больше футов ростом. Их сильные тела, крепкие, как у молодых деревьев, были одеты во что-то серое и коричневое. Руки и ноги — длинные, со множеством пальцев, волосы неподвижны, бороды — серо-зеленые, как мох. Они пристально смотрели на север. И вдруг, подняв свои длинные руки к лицам, послали звенящие возгласы, чистые, как звук рога, но более музыкальные. На их зов ответили. Обернувшись, всадники увидели, как по траве движутся другие создания того же рода. Они быстро шли с севера клином, напоминающим журавлиный. Но их огромные шаги позволяли им двигаться быстрее птиц. Всадники вскрикнули от изумления и некоторые схватились за рукояти мечей.

— В оружии нет необходимости, — сказал Гэндалф. — Это всего лишь пастухи. Они не враги. Мы их, в сущности, даже не интересуем.

Казалось, так оно и есть: пока он говорил, высокие существа вошли в лес, даже не взглянув в сторону всадников, и исчезли в нем.

— Пастухи! — удивился Теоден. — Где же их стада? Кто они, Гэндалф? Ведь ясно, что по крайней мере вам кое-что о них известно.

— Они пастухи деревьев, — пояснил Гэндалф. — Давно ли вы слышали о них сказки у костра? Многие дети в нашей стране легко ответили бы на ваш вопрос. Вы видели энтов, о король, энтов из леса Фангорн, который на вашем языке называется Энтвуд. Вы думали, что это название дано лишь по прихоти фантазии? Нет, Теоден, это вы для них лишь случайный персонаж: все годы от Эорла Юного до Теодена Старого для них лишь ничтожный отрезок жизни, а все деяния вашего дома касаются и интересуют их весьма мало.

Король помолчал.

— Энты! — повторил он наконец. — Вспоминая легенды, я, кажется, немного начинаю понимать чудо деревьев. Я дожил до удивительных дней. Долго мы ухаживали за своими лошадьми, строили наши дома, работали или спешили на помощь войскам Минас-Тирита. И это мы называли жизнью людей, жизнью Мира. Мы мало беспокоились о том, что лежит за границами нашей земли. У нас были песни об этих существах, но мы позабыли их, оставив своим детям как героев безобидных сказок. А теперь слова из песен ожили, пришли к нам и, живые, ходят под солнцем.

— Вы должны радоваться, что у вас появились союзники, король Теоден, хотя вы о них можете и не знать, — сказал Гэндалф. — Не только маленькая жизнь людей теперь в опасности, но также и жизнь существ, которых вы считали легендарными.

— Но есть основания и для печали, — возразил Теоден. — Ибо счастье на войне переменчиво, и не получится ли так, что многое прекрасное и удивительное уйдет далеко за пределы Средиземья?

— Может быть, — согласился Гэндалф. — Нельзя полностью ликвидировать зло, нанесенное Сауроном, нельзя сделать так, как будто его и не было. Такое уж время нам суждено. Продолжим наш путь!

Отряд повернул от лощины и леса и направился к броду. Леголас неохотно последовал за другими. Солнце село, но когда выехали из тени холмов и посмотрели на запад, в сторону прохода Рохана, увидели, что небо еще алеет. Вокруг сгущалась тьма и летело множество чернокрылых птиц. Некоторые из них с мрачными криками пролетали над головами всадников, возвращаясь к своим гнездам в скалах.

— Пожиратели падали нашли себе занятие на поле битвы, — заметил Эомер.

Ехали теперь, в сгущающейся темноте, медленно. Плавно всходила луна, почти полная, и в ее холодном серебряном свете трава на равнине волновалась как море. Через четыре часа пути от развилки приблизились к бродам. Длинные склоны круто спускались к реке, текущей в своем каменистом русле между высокими, заросшими травой берегами. Ветер донес волчий вой. Всадники ехали с тяжелыми сердцами, вспоминая многих людей, павших в этих местах.

Дорога углубилась в лощину, где по обеим сторонам возвышались поросшие травой насыпи, и спустилась к реке. Здесь на дно было уложено несколько плоских камней, и между ними пролегал брод для лошадей, ведущий с берега к крошечному островку посредине реки. Всадники ожидали увидеть стремительный поток и услышать журчание воды, но все было тихо. Русло реки пересохло — голая галька и серый песок.

— Что случилось с этим опасным местом? — удивился Эомер. — Какая болезнь поразила реку? Много прекрасных вещей уничтожил Саруман. Неужели и источники Исена тоже?

— Кажется, что так, — ответил Гэндалф.

— Увы! — засомневался Теоден. — Должны ли мы пересечь эту полосу, где пожиратели падали поглотили так много добрых всадников из Рохана?

— Таков наш путь, — отозвался Гэндалф. — Жаль погибших людей, но горные волки пожирают не их. Они пируют над телами своих друзей орков — такова дружба этих племен. Вперед!

Как только они приблизились к речному руслу, вой прекратился и волки попрятались. Ужас напал на них при виде Гэндалфа и Обгоняющего Тень, серебром сверкающих при свете луны. Всадники перебрались на остров, а из темноты на берегу за ними следили горящие глаза.

— Смотрите! — указал Гэндалф. — Друзья всё здесь устроили.

Все увидели посредине островка могильную насыпь, окруженную камнями и усаженную множеством копий.

— Здесь лежат люди Марки, павшие в бою у этого брода, — пояснил Гэндалф.

— Пусть отдыхают! — вздохнул Эомер. — И долго после того, как заржавеют и сгниют копья, будет стоять их могила, охраняя броды через реку!

— Вы были здесь, Гэндалф, друг мой? — поинтересовался Теоден. — Как много вам удалось совершить за один вечер и одну ночь!

— При помощи Обгоняющего Тень и других, — ответил Гэндалф, — я действительно везде успевал. И здесь, у могилы, должен сказать вам: многие пали в битве у бродов, но больше было рассеяно, чем убито. Я собрал всех, кого удалось найти. Некоторых послал с Эркенбрандом. Другим поручил сооружение могилы. Теперь они присоединились к вашему маршалу Эльфхельму. Он со множеством всадников направляется в Эдорас. Саруман, насколько я знаю, бросил все свои силы против вас: все его слуги оставили свои дела и поручения и направились к Пропасти Хельма. Земля, похоже, очищена от врагов. И все же боюсь, что волчьи всадники и грабители могут напасть на Медусельд, пока он никем не охраняется. Однако теперь, я думаю, и эта опасность не страшна: ваш дом благополучен и ждет вашего возвращения.

— Буду счастлив увидеть его вновь, — сказал Теоден, — хотя не сомневаюсь, что мое пребывание там будет недолгим.

С этими словами отряд попрощался с островом и могилой и взошел на противоположный берег Исена. Все были рады покинуть эти зловещие, мрачные броды. Как только отъехали, вой волков возобновился.

Древняя мощеная дорога вела к броду от Исенгарда. Некоторое время она шла вдоль реки, поворачивая вместе с ней на восток, а потом на север и наконец — прямо к воротам Исенгарда. Всадники находились на горном склоне в западной части долины, в шестидесяти милях от ее устья. Ехали не по дороге, а рядом: земля здесь была ровной и твердой, на многие мили ее покрывала короткая и упругая трава. Теперь удавалось двигаться быстрее, и к полуночи броды остались более чем в пяти лигах позади. Здесь отряд остановился, завершив свое ночное путешествие, потому что король устал. Недалеко уже было подножие Туманных Гор и длинные отроги Нан-Гурунира, протянувшиеся навстречу всадникам. Темная долина лежала перед ними: луна спряталась на западе за холмами. Но в глубине над долиной поднимался высокий столб дыма и пара. Вверху он улавливал свет заходящей луны и серебряными волнами разливался под звездным небом.

— Что вы об этом думаете, Гэндалф? — спросил Арагорн. — Похоже, Долина Колдуна охвачена пожаром.

— Над долиной в последнее время часто поднимался дым, но такого я никогда не видел, — заметил Эомер. — Это больше похоже на пар. Саруман варит какое-то колдовское зелье для нас. Может, он вскипятил всю воду в Исене — оттого-то река и высохла.

— Возможно, — согласился Гэндалф. — Завтра узнаем, что он задумал. А теперь неплохо бы нам отдохнуть.

Разбили лагерь у русла реки Исен. Оно по-прежнему было безмолвным и пустым. Позже, среди ночи, часовой поднял тревогу, и все вскочили. Луна окончательно скрылась. Зато ярко светили звезды. Но над землей двигалась тень чернее самой ночи. Она ползла по обоим берегам реки, направляясь на север.

— Оставайтесь на месте! — приказал Гэндалф. — Не обнажайте оружия! Ждите, и она пройдет мимо.

Вокруг отряда собрался туман. Наверху слабо сверкало несколько звезд, но со всех сторон поднялась непроницаемая Тьма. Всадники очутились на узкой полосе между движущимися темными башнями. Они слышали голоса, шепчущие и стонущие, и нескончаемые шумные вздохи. Земля под ногами дрожала. Казалось, этому не будет конца. Но спустя какое-то время Тьма и звуки поредели и растаяли за горными отрогами.

Далеко на юге, под Хорнбургом, в середине ночи послышался громкий шум, словно в долине подул сильный ветер. Землю тряхнуло. Все воины вздрогнули, но никто не смел пошевелиться. А утром они вышли из крепости и были изумлены: мертвые орки исчезли, исчезли и деревья. По всей долине трава была вытоптана и потемнела, будто гигантские пастухи провели здесь большие стада скота. В миле от ворот Хельма в земле была вырыта огромная яма, и над ней были нагромождены холмом камни. Люди предположили, что здесь и похоронены убитые орки. Но так ли это в действительности — никто не мог сказать, потому что ни один человек не решился ступить на холм. Впоследствии его прозвали курганом Смерти, и даже трава не росла на нем. Странных деревьев в долине больше никогда не видели: ночью они ушли в далекие темные лощины Фангорна. Так отомстили они оркам.

Король и его отряд не спали этой ночью, но больше ничего странного не видели и не слышали, за одним исключением — река рядом с ними неожиданно ожила. Послышался шум воды, текущей по руслу и журчащей возле камней. Утром воды Исена, как всегда, струились в своих берегах.

Ранним утром всадники готовы были продолжить путь. Рассвет наступил серый и бледный, восхода солнца они не видели. Воздух был пропитан туманом, и почва вокруг укрыта клубящимся паром. Всадники медленно ехали, на этот раз по дороге. Она была широкой и твердой, хорошо сохранившейся. Сквозь туман слева они смутно различали горные отроги, вступавшие в Нан-Гурунир — Долину Колдуна. Долина была защищена со всех сторон, вход в нее был открыт только с юга. Когда-то она была прекрасной и зеленой и через нее протекал Исен, глубокий и сильный, пока не разлился по равнинам: его питало множество горных ручьев и речек, и по берегам лежала богатая плодородная земля.

Теперь все было не так. Под самыми стенами Исенгарда находились участки, обрабатываемые рабами Сарумана, но вся остальная часть долины заросла сорняками. По земле стлалась ежевика и, взбираясь на склоны, образовывала небольшие пещеры, где селились дикие звери. Ни деревца не росло здесь, но в траве еще темнели пни — останки древних исполинов, срубленных топором. Это была печальная страна, теперь молчаливая, если не считать шума горных ручьев. Отовсюду поднимались дым и пар, образуя непроницаемый слой облаков. Всадники не разговаривали. Многие в глубине своего сердца усомнились, спрашивая себя, к какому зловещему концу приведет их путешествие.

Через несколько миль, дорога раздалась в ширину: она была выложена большими плоскими камнями, обработанными и пригнанными друг к другу с большим искусством. Нигде между ними не было ни стебелька травы. Глубокие каналы, полные журчащей воды, пролегали вдоль дороги. Внезапно показался высокий столб. Он был черный, а на вершине торчало изваяние из белого камня — большая рука, пальцем указующая на север. Всадники поняли, что ворота Исенгарда уже совсем близко. На душе у них было тяжело, но взгляд не мог проникнуть сквозь туман впереди.

Под защитой горных отрогов в глубине Долины Колдуна бесчисленные годы находилось место, которое люди называли Исенгардом. Частично Исенгард был создан природой, но колоссальная работа людей древности сделала его таким, каким он был теперь. Саруман жил здесь долго и все это время не сидел сложа руки.

Большая каменная стена, видом своим напоминающая холм, окружала Исенгард, отходя от горного отрога и возвращаясь к нему. В этой стене был только один проход — большая арка в южной части. Здесь пронзал скалу глубокий туннель, с обеих сторон закрытый мощными железными дверьми, сделанными очень искусно: большие петли были врезаны в скалу и держались на мощных стальных столбах так, что при необходимости двери можно было распахнуть легким толчком. Причем бесшумно. Перед всяким, кто проходил глубокий, рождающий эхо туннель, открывалась равнина — большой круг, похожий на огромную плоскую чашу. От одного ее края до другого было не менее мили. И когда-то она была зеленой, на ней рядами росли фруктовые деревья, орошаемые ручьями, которые стекали с гор в озеро. Но в поздние дни правления Сарумана здесь не осталось ни одного зеленого листика. Дороги были выложены плоскими камнями, темными и твердыми, а по краям вместо деревьев шли длинные ряды столбов, соединенных тяжелыми цепями. Одни столбы были из мрамора, другие — из меди или железа.

Внутри стены было высечено множество комнат, залов, проходов, так что со всех сторон глядели бесчисленные окна и темные двери. Здесь жили тысячи рабочих, слуг, рабов и воинов с огромными запасами оружия. В глубоких подземельях нижних уровней содержали и кормили волков. Вся равнина тоже была изрыта. Глубокие шахты уходили под землю. Входы в них прикрывались низкими насыпями и каменными куполами, так что в лунную ночь равнина Исенгарда напоминала кладбище исполинских беспокойных мертвецов, потому что земля здесь непрерывно дрожала. Подземные ходы многими пролетами и спиралями уходили в земные недра — здесь располагались сокровищница Сарумана, его арсеналы, кладовые, кузницы и огромные печи. Бесконечно вертелись железные колеса и гремели молоты. Ночью из вентиляционных отверстий вырывались столбы пара, освещенные снизу красным отблеском, синим или ядовито-зеленым.

Все дороги меж столбов и цепей сходились к одному центру. Здесь стояла башня удивительной формы. Она была возведена строителями древности, выровнявшими кольцо Исенгарда, и казалась не созданной искусством людей, а выросшей из костей земли во времена ее изначальных мучений. Это был остров из черной блестящей твердой породы, над ним поднимались четыре могучих столба, соединявшихся наверху в одно целое и ограненных со всех сторон. Вершины их были остры, как наконечники копий, а ребра — как ножи. Между ними располагалась тесная площадка, вымощенная полированным камнем с диковинными изображениями. Здесь человек мог стоять на высоте в шестьсот футов над равниной. Таков был Ортанк, цитадель Сарумана, и название это — случайно или нет — имело два значения: на языке эльфов оно означало Клык-гора, но на древнем языке людей Марки — Искушенный Разум.

В старину сильным, удивительным и прекрасным местом был этот Исенгард. Здесь жили великие повелители, правители Гондора на Западе и мудрецы, наблюдавшие звезды. Но Саруман преобразовал его для своих целей, сделал лучше, по его мнению, начинил изобретениями и предметами искусства, на которые он потратил свою мудрость, и хотя он считал это собственной выдумкой, на самом деле все пришло из Мордора. То, что он сделал, было лишь миниатюрной копией, детской моделью огромной крепости, арсенала, тюрем, мощных печей Барад-Дура, Башни Тьмы, которая не терпела соперничества, смеялась над лестью, высокомерная в своей гордости и неизмеримой силе.

Такова была крепость Сарумана, как говорили о ней по слухам: на памяти людей Рохана никто не проходил за ее ворота, исключая немногих, таких как Змеиный Язык, но они проходили тайно и никому не рассказывали о том, что видели.

Гэндалф подъехал к большому столбу с рукой и миновал его. Когда всадники сделали то же самое, они с удивлением обнаружили, что рука больше не кажется белой. Она была словно вымазана засохшей кровью. Приглядевшись, они увидели, что у нее красные ногти. Не обращая на руку внимания, Гэндалф въехал в туман, и всадники неохотно последовали за ним. Повсюду вокруг, как после сильного наводнения, стояли лужи, все углубления были залиты водой, из-под камней с журчанием выбегали ручейки.

Наконец Гэндалф остановился и позвал к себе всех. Подъехав, они увидели, что туман рассеивается и показалось солнце. Прошел час после полудня. Они пришли к дверям Исенгарда.

Но двери, изогнутые и сломанные, лежали на земле. Повсюду вокруг — обломки камней, куски скал, наваленные в груды. Большая арка сохранилась, но за ней был провал, туннель был сломан, в скалах по сторонам проделаны бреши, башенки туннеля превращены в пыль. Если бы великое море поднялось и в гневе шторма обрушилось на холмы, оно не смогло бы причинить большего разрушения.

Кольцо внутри было заполнено паром — бурлящий котел, в котором плавали обломки балок и копья, ящики и разбитая утварь. Изогнутые и обрушившиеся столбы торчали из воды. Все дороги были затоплены. Далеко впереди, затянутая облаками пара, возвышалась Башня Ортанка, по-прежнему мрачная и высокая, не тронутая бурей.

Король и весь отряд молча поражались силе, что могла справиться с Саруманом. Как это произошло — они понять не могли. Затем всадники обратили взоры к арке и сломанным воротам. Неподалеку они заметили большую груду обломков и вдруг различили на этой груде две маленькие сидящие фигурки. Они были в сером, оттого их и не разглядели сразу. Рядом с ними лежали бутылки, чашки, тарелки. Было ясно — неизвестные только что хорошо поели и теперь отдыхают после работы. Один, похоже, спал, другой, скрестив ноги и заложив руки за голову, откинулся на обломки скалы и пускал изо рта маленькие кольца тонкого голубого дыма.

Мгновение Теоден, Эомер и все их люди с удивлением смотрели на них. На фоне обломков Исенгарда эта картинка выглядела более чем странно. Но прежде чем король заговорил, маленькая фигурка, пускавшая дым изо рта, обнаружила их присутствие и вскочила. На вид это был молодой человек, хотя ростом не более половины обычного. Его непокрытую голову украшали только коричневые курчавые волосы. Одет он был в поношенный плащ того же цвета и фасона, что были на товарищах Гэндалфа, когда они приехали в Эдорас. Человечек низко поклонился, приложив руку к сердцу. Затем, по-видимому не замечая волшебника и его товарищей, обратился к королю и Эомеру.

— Добро пожаловать в Исенгард, повелитель! — крикнул он. — Мы привратники. Меня зовут Мериадок, сын Сарадока, а мой товарищ, которого, увы, одолела усталость, — тут он пнул другого ногой, — Перегрин, сын Паладина, из дома Туков. Наша родина расположена далеко на Севере. Лорд Саруман находится там, внутри, и в настоящую минуту заперт на пару с неким Змеиным Языком, а то, несомненно, сам вышел бы приветствовать таких почетных гостей.

— Несомненно вышел бы! — засмеялся Гэндалф. — А не Саруман ли приказал вам охранять его разрушенные двери и, уделяя свое внимание не только тарелкам и бутылкам, ждать прибытия гостей?

— Нет, добрый сэр, это не его дело, — серьезно ответил Мерри. — Он был очень занят. Приказ исходит от Древобородого, который взял на себя управление Исенгардом. Он велел нам приветствовать повелителя Рохана подобающими словами. Я постарался сделать это как можно лучше.

— А как насчет ваших товарищей? Насчет Леголаса и меня? — воскликнул Гимли, не в силах больше сдерживаться. — Мошенники с мохнатыми ногами, прогульщики! Хорошенькую охоту вы заставили нас вести! Двести лиг по лесам и болотам, через битвы и смерть, чтобы освободить вас! И что же мы видим? Вы тут бездельничаете, пируете — и курите! Курите! Куда вы пропали, негодяи? Молот и клещи! Я так разрываюсь между гневом и радостью, что будет чудом, если вконец не разорвусь!

— Вы говорите и за меня, Гимли! — рассмеялся Леголас. — Хотя я, пожалуй, с большим удовольствием узнал бы о том, где они пропадали, за бутылкой хорошего вина.

— Одного вы не нашли в вашей охоте, это ясно, — умной головы! — сказал Пиппин, открывая глаза. — Вы видите нас на поле нашей победы, среди трофеев, и удивляетесь, что мы наслаждаемся заслуженным отдыхом?

— Заслуженным? — переспросил Гимли. — Не могу в это поверить!

Всадники засмеялись.

— Несомненно, мы присутствуем при встрече хороших друзей, — сказал Теоден. — Так это и есть потерянные участники вашего Товарищества, Гэндалф? Этим дням суждено было ознаменоваться чудесами. Многое увидел я с тех пор, как покинул свой дом. И вот перед моими глазами еще одни легендарные персонажи. Не халфлинги ли это, коих некоторые из нас называют также холбитлами?

— Хоббиты, к вашим услугам, повелитель.

— Хоббиты? — переспросил Теоден. — Ваш язык странно изменился, но это название кажется мне подходящим. Хоббиты! Ни одно название, слышанное мной, не оказалось достаточно верным.

Мерри поклонился. Пиппин встал и тоже склонился перед королем.

— Вы мудры, повелитель, — во всяком случае, я надеюсь, что именно так можно понимать ваши слова, — сказал он. — Но тут и другое чудо! Я прошел множество земель с тех пор, как оставил свой дом, но еще не встречал никого, кто знал бы о хоббитах.

— Мой народ пришел с Севера очень давно, — заметил Теоден. — Но не стану вас обманывать: мы тоже ничего не знаем о хоббитах. У нас рассказывают только, что далеко отсюда, за многими реками и холмами, живут халфлинги — народ, который селится в норах, выкопанных в песчаных дюнах. Но у нас нет легенд об их делах. Говорят, они мало что делают и ловко избегают людей, благодаря своей способности исчезать в мгновение ока. И умеют изменять голоса, подражая пению птиц. Но мне, пожалуй, больше нечего сказать.

— Вполне достаточно, повелитель, — улыбнулся Мерри.

— Кстати, — заметил Теоден, — я не слышал о том, что они пускают дым изо рта.

— Это неудивительно, — ответил Мерри, — потому что этим искусством мы занимаемся всего несколько поколений. Тобольд Табачник из Лонгботтома в Саутфартинге первым вырастил настоящее трубочное зелье в своем огороде примерно в 1070 году по нашему летоисчислению. Как старый Тоби отыскал это растение...

— Вы не замечаете подстерегающей вас опасности, Теоден! — прервал хоббита Гэндалф. — Эти хоббиты способны, сидя на краю пропасти, обсуждать достоинства обеда или крошечные деяния своих отцов, дедов, прадедов и самых отдаленных родственников в девятом колене, если вы подбодрите их своим терпением. В другое время мы с удовольствием выслушаем историю трубочного зелья. Где Древобородый, Мерри?

— На северной стороне, мне кажется. Он отправился выпить чистой воды. Большинство энтов с ним, они заняты своей работой. — Мерри махнул рукой в сторону парящего озера. Взглянув туда, все услышали отдаленный грохот и треск, как будто с горы скатилась лавина. Издалека, как триумфальный рог, донеслось «хум-хум».

— А Ортанк не охраняется? — спросил Гэндалф.

— Он окружен водой, — ответил Мерри. — Но Быстролуч и несколько других энтов караулят его.

Не все столбы на равнине поставлены Саруманом. Быстролуч, кажется, стоит на скале у основания лестницы.

— Да, там стоит высокий серый энт, — подтвердил Леголас, — но он неподвижен и опустил руки, так что от дерева отличить его трудно.

— Уже далеко за полдень, — сказал Гэндалф, — а мы с утра ничего не ели. Но я хочу как можно скорее увидеть Древобородого. Не оставил ли он мне послания, или содержимое этих тарелок и бутылок вытеснило его из вашей памяти?

— Он оставил послание, — подтвердил Мерри, — и я все хочу перейти к этому, но вы меня отвлекаете множеством других вопросов. Я хочу сказать, что, если повелитель Марки и Гэндалф проедут к северной стене, они найдут там Древобородого, который будет приветствовать их. Могу добавить также, что они найдут там лучшую пищу, найденную и отобранную вашими скромными слугами. — Он поклонился.

Гэндалф рассмеялся.

— Так-то лучше, — сказал он. — Ну, Теоден, вы поедете со мной на встречу с Древобородым? Придется сделать круг, но это недалеко. Увидев Древобородого, вы многое узнаете, потому что Древобородый и есть Фангорн, самый древний энт, — вы услышите речь старейшего из живых существ.

— Я поеду с вами, — ответил Теоден. — До свидания, славные хоббиты! Я хочу встретиться с вами в моем доме! Тогда вы должны будете сидеть рядом со мной и рассказывать все, чего пожелают ваши сердца. Мы поговорим и о старом Тобольде, и о его растениях. Прощайте!

Хоббиты низко поклонились.

— Так вот он какой, король Рохана! — тихо проговорил Пиппин. — Славный старикан. Очень вежливый.

Глава IX

Обломки крушения

Гэндалф и королевский отряд уехали, повернув на восток, чтобы обогнуть разрушенные стены Исенгарда. Арагорн, Гимли и Леголас остались. Пустив Арода и Хасуфель пастись на траве, они подошли и сели рядом с хоббитами.

— Ну что ж! Охота наконец закончилась, мы снова встретились — там, где никто из нас не надеялся побывать, — заговорил Арагорн.

— А теперь, когда великие отправились обсуждать свои важные дела, — сказал Леголас, — смогут охотники решить свои маленькие загадки? Мы шли по вашему следу до самого леса, но есть многое, что я хотел бы выяснить.

— Мы тоже хотим о вас многое узнать, — ответил Мерри. — Кое-что нам объяснил Древобородый, старый энт, но этого недостаточно.

— Всему свое время, — успокоил его Леголас. — Мы — охотники, и вы первыми должны дать нам отчет.

— Лучше сначала перекусить, — предложил Гимли. — У меня болит голова, к тому же полдень давно прошел. Вы, прогульщики, заплатите нам штраф — поделитесь добычей, о которой вы говорили. Еда и питье частично погасят ваш долг передо мной.

— Берите, — заулыбался Пиппин. — Будете есть прямо тут или в более удобном месте, в том, что осталось от помещения охраны Сарумана над аркой? Мы устроили здесь пикник, чтобы наблюдать за дорогой.

— Я не хочу идти в дом орков и не желаю дотрагиваться до их еды! — заявил Гимли.

— Мы и не предлагаем вам этого, — сказал Мерри. — Мы в последнее время тоже достаточно натерпелись от орков. Но в Исенгарде хватает и другого народа: у Сарумана достаточно мудрости, чтобы не доверять своим оркам. Его ворота охранялись людьми — вероятно, его наиболее верными слугами. Во всяком случае, провизия у них хорошая.

— А трубочное зелье? — поинтересовался Гимли.

Мерри засмеялся.

— Это совсем другая история, которая может и подождать, пока вы не подкрепитесь.

— Тогда пойдем скорее! — воскликнул гном.

Хоббиты шли впереди. Миновав арку, они приблизились к широкой двери слева, в верхнем конце лестницы. Дверь открывалась прямо в большую комнату, в дальней стене которой виднелась еще одна маленькая дверь. В помещении был также очаг с дымовой трубой. Комнату высекли в скале, — раньше она была темной, поскольку ее окна выходили только в туннель, но теперь сквозь обрушившуюся крышу проникал свет. В очаге горели дрова.

— Это я развел огонь, — сообщил Пиппин. — Он подбадривал нас в тумане. Здесь осталось лишь несколько охапок, по большей части дрова, что мы нашли, были сырыми. Но у этого очага отличная тяга: дымоход проходит через скалу, и, к счастью, его не завалило. Я поджарю вам несколько тостов. Боюсь, что хлеб трех- или четырехдневной давности.

Арагорн и его товарищи сели в конце длинного стола, а хоббиты исчезли за внутренней дверью.

— Здесь кладовая. Нам здорово повезло, что ее не затопило, — объяснил Пиппин, когда они вернулись, нагруженные тарелками, чашками, ножами и разнообразной провизией.

— И нечего воротить нос от еды, мастер Гимли, — проворчал Мерри. — Это провиант не орков, а людей, по крайней мере так говорит Древобородый. Хотите вина или пива? Там внутри есть бочонок — вино вполне терпимое. Еще имеется первосортная соленая свинина. Я могу отрезать несколько кусочков бекона и поджарить их, если хотите. К сожалению, нет никакой зелени: местные жители в последнее время были слишком заняты! Не могу предложить больше ничего, кроме хлеба с маслом и медом. Вы довольны?

— Да, — сказал Гимли. — Счет почти оплачен.

Три товарища занялись едой, и хоббиты, не смущаясь, присоединились к ним, не упуская случая пообедать вторично.

— Надо же поддержать компанию, — объяснили они.

— Вы слишком вежливы сегодня, — засмеялся Леголас. — Но если бы мы не прибыли, вы наверняка нашли бы другую компанию для поддержки?

— А почему бы и нет? — парировал Пиппин. — Орки очень скудно кормили нас, да и в предыдущие дни было не разгуляться. Мы так давно не ели вволю!

— Кажется, это не причинило вам вреда, — заметил Арагорн. — Наоборот, очень хорошо выглядите.

— В самом деле, — согласился Гимли, глядя на них через край чашки. — Волосы ваши гуще и кудрявей, чем были, когда мы с вами расстались. И я бы поклялся, что вы немного подросли, если это возможно для хоббитов вашего возраста. Этот Древобородый не морил вас голодом.

— Конечно нет, — сказал Мерри. — Но энты только пьют, а этого недостаточно для насыщения. Напиток у Древобородого питательный, и все же хочется чего-то более солидного. И даже лембас время от времени надоедает.

— Вы пили напиток энтов? — заинтересовался Леголас. — Тогда я думаю, что глаза Гимли не обманывают его. Чудесные песни слышал я о напитках Фангорна.

— Много удивительных рассказов ходит об этой земле, — сказал Арагорн. — Я никогда не посещал ее. Расскажите мне о ней и об энтах.

— Энты, — начал Пиппин, — энты... Энты все отличаются друг от друга. Но глаза их... Глаза у них очень странные.

Он попытался подобрать слова, потом замолчал.

— Ну, — продолжал он, — вы видели некоторых на расстоянии, а они видели вас и сообщили, что вы приближаетесь... Вы увидите многих других, прежде чем уйдете отсюда, и сами составите о них представление.

— Погодите, — перебил Гимли, — Вы начали рассказ с середины. Я хочу прослушать его в должном порядке, начиная с того дня, когда распалось наше Товарищество.

— Все услышите, если позволит время, — ответил Мерри. — Но сначала, если вы уже наелись, набейте трубки и зажгите их. Тогда вы хоть ненадолго представите себе, что благополучно вернулись в Шир или в Ривенделл.

Он достал маленький мешочек с табаком.

— У нас его много; когда будем уходить, можете взять с собой табака сколько угодно. Мы с Пиппином сегодня утром вели спасательные работы. Тут плавало множество вещей. Пиппин нашел два бочонка, вынесенных водой, я думаю, из какой-то кладовой. Когда мы их открыли, то обнаружили отличное трубочное зелье, совершенно не подмоченное.

Гимли взял немного табака, растер в пальцах и понюхал.

— Пахнет хорошо!

— Оно действительно хорошее! — добавил Мерри. — Дорогой Гимли, это лонгботтомский лист! На бочонке совершенно ясно видна торговая марка Хорнблауэров. Как оно попало сюда, я себе не представляю. Вероятно, для личных надобностей Сарумана. Я и не подозревал, что его поставляют в такую даль. Но сейчас оно попало в хорошие руки.

— Если бы у меня была трубка... — горевал Гимли. — Но я потерял свою в Мории или где-то раньше. Не найдется ли трубки среди ваших трофеев?

— Боюсь, что нет, — ответил Мерри. — Мы не нашли ни одной, даже в этом охранном помещении. Саруман берег эту роскошь для себя. Не думаю, что будет польза от попытки постучать в Ортанк и попросить трубку. Разделим трубки, как и подобает друзьям в трудную минуту.

— Минутку! — Пиппин, сунув руку под куртку на грудь, извлек маленький мягкий мешочек на веревочке. — Одно из двух своих сокровищ я храню здесь — они для меня дороже Кольца. Вот моя старая трубка. А вот и другое — неиспользованная трубка. Я пронес ее через все земли, сам не знаю зачем. Я никогда по-настоящему не надеялся найти трубочное зелье в путешествии, когда мои запасы кончатся. Но теперь трубки понадобились. — Он протянул Гимли маленькую трубку с широкой плоской головкой. — Погасит ли это мой долг?

— Погасит?! — воскликнул Гимли. — Благороднейший хоббит, теперь я перед вами в неоплатном долгу!

— Ну а я отправляюсь на свежий воздух к свежему ветру и небу! — сказал Леголас.

— Мы все идем с вами, — поднялся и Арагорн.

Все вышли и уселись на груду камней у дороги.

Отсюда хорошо была видна долина: туман поднялся и улетел, унесенный ветром.

— Отдохнем здесь немного! — предложил Арагорн. — Мы сидим среди руин и разговариваем, а Гэндалф в это время занимается делами. Я чувствую усталость, какую редко испытывал раньше.

Он плотнее завернулся в серый плащ и вытянул свои длинные ноги. Потом лег на спину и выпустил изо рта тонкую струйку дыма.

— Смотрите, вернулся рейнджер Скороход! — сказал Пиппин.

— Он никуда не уходил, — возразил Арагорн. — Я Скороход и Дунадан, я одновременно принадлежу и Гондору, и Северу.

Некоторое время молча грелись на солнышке и курили. Леголас лежал неподвижно, глядя в ясное небо и тихонько напевая. Наконец он сел.

— Ну что ж, время уходит, туман развеялся, если только вы, странный народ, не замените его своим дымом. А где же рассказ?

— Мой рассказ начнется с пробуждения в темноте, — начал Пиппин. — Проснувшись, я увидел себя связанным в оркском лагере. Какой нынче день?

— Пятое марта, по ширскому календарю, — ответил Арагорн.

Пиппин произвел какие-то расчеты на пальцах.

— Всего лишь девять дней назад! — подсчитал он[2]. — Мне казалось, что с тех пор миновал целый год. Ну, хотя половина этого времени прошла как в дурном сне, я насчитываю три самых ужасных дня. Мерри поправит меня, если я забуду что-нибудь важное. Не хочу вдаваться в детали — хлысты, грязь, дурной запах и тому подобное. Все это не достойно упоминания.

И он начал рассказ о последней битве Боромира и переходе орков от Эмин-Муила к лесу. Слушатели кивали, когда убеждались, что во многих деталях его рассказ совпадает с их догадками.

— Вот сокровища, которые вы выронили, — показал Леголас. — Вы будете рады получить их обратно. — Он освободил свой пояс под плащом и достал оттуда два ножа в ножнах.

— Здорово! — обрадовался Мерри. — Не думал, что снова увижу их! Я пометил нескольких орков своим, но Углук отобрал их у нас. Как свирепо он смотрел! Я решил вначале, что он ударит меня моим же ножом, но он просто отбросил его прочь, как будто тот жег ему руку.

— А вот и ваша брошь, Пиппин, — продолжал Арагорн. — Я сохранил ее, ведь это весьма ценная вещь.

— Знаю, — сказал Пиппин. — Мне очень жаль было бросать ее, но что я еще мог сделать?

— Конечно ничего, — ответил Арагорн. — И тому, кто не способен в случае необходимости бросить сокровище, нечего и надеяться на освобождение. Вы поступили правильно!

— Вы разрезали веревки на руках — отличная работа! — воскликнул Гимли. — Вам повезло. Можно сказать, что вы обеими руками поймали судьбу за хвост.

— И задали нам трудную задачу, — добавил Леголас. — Я думал, что у вас выросли крылья.

— К сожалению, нет, — вздохнул Пиппин, — но вы не знали о Гришнахе.

Он снова вздохнул и замолчал, предоставив Мерри рассказывать о последних ужасных моментах: об острых когтях, зловонном дыхании и смертоносной силе волосатых лап Гришнаха.

— Все, что вы рассказываете про орков из Барад-Дура, Лугбурца, как сами они его называют, очень беспокоит меня, — заметил Арагорн. — Темному Лорду известно слишком многое, и его слугам тоже. Гришнах наверняка послал какое-то сообщение через реку после ссоры. Красный Глаз устремлен теперь на Исенгард. Но Саруман, во всяком случае, попался в собственную западню.

— Да, кто бы ни победил, положению Сарумана не позавидуешь, — согласился Мерри. — Дела его пошли плохо, после того как орки вступили в Рохан.

— Мы мельком видели старика на краю леса, и Гэндалф предположил, что это был Саруман, — сказал Гимли.

— Когда это было? — спросил Пиппин.

— Пять ночей назад, — ответил Арагорн.

— Погодите-ка, — продолжал Мерри. — Пять ночей назад — значит, мы переходим к той части рассказа, о которой вы ничего не знаете. Мы встретили Древобородого на утро после битвы и ночь провели в Велингхолле, одном из энтских домов. На следующее утро мы пошли на Энтмут — это собрание энтов и самое странное из всего виденного мною в жизни. Оно продолжалось весь день и весь следующий, а мы провели ночь с энтом, которого зовут Быстролуч. Потом поздно утром на третий день собрания энты вдруг проснулись. Это было поразительно. В лесу будто закипела буря, затем все сразу как взорвалось. Хотел бы я, чтобы вы послушали их песню.

— Если бы ее услышал Саруман, он был бы уже за сотни миль, на своих двоих убежал бы со страху, — засмеялся Пиппин и пропел:

На Исенгард! Хоть Исенгард стеной из камня окружен,

Но нет тепла и жизни в нем, пускай силен и крепок он!

Идем, идем, идем...

— Там было еще много другого, — пояснил он. — Большая часть песни была без слов и походила на звуки боевых рогов и барабанов. Она действовала очень возбуждающе. Но я думал, что это всего лишь маршевая музыка, песня, пока не пришел сюда. Теперь я знаю больше.

— Мы спустились с последнего хребта сюда, в Нан-Гурунир, когда наступила ночь, — продолжал Мерри. — Тогда я впервые почувствовал, что сам лес идет за нами. Я подумал, что сплю и вижу энтский сон, но Пиппин тоже видел это. Мы оба испугались, но позже ничего не смогли узнать о том, что происходило.

«Это хуорны — так мы, энты, называем их на „кратком“ языке», — вот и все, что сказал нам Древобородый, но я думаю, то были энты, почти превратившиеся в деревья, по крайней мере внешне. Они стоят тут и там в лесу, молча, неподвижно, и неусыпно наблюдают за деревьями. Я думаю, что в глубоких лесных лощинах их сотни и сотни.

В них великая сила, и они, по-видимому, способны окутывать себя тенью: трудно заметить, как они движутся. Но они становятся очень быстрыми, когда разгневаны. Вы стоите, размышляя о погоде, или прислушиваетесь к шуму ветерка и вдруг обнаруживаете, что находитесь посреди непроходимого леса, а вокруг вас огромные деревья. У них есть голоса, и они могут разговаривать с энтами — Древобородый сказал, что поэтому их и зовут хуорнами, — но они стали дикими и чудными. И опасными. Встреча с ними до смерти напугала бы меня, не будь рядом настоящих энтов, которые умеют с ними управляться.

Ну вот, в начале ночи мы по длинному ущелью спустились к Долине Колдуна, к ее верхней части, — энты со всеми этими шелестящими хуорнами позади. Мы их, конечно же, не видели, но воздух просто разрывался от треска. Было очень темно, ночь облачная. Оставив холмы, они двигались с большой скоростью. Луна не показывалась. Вскоре после полуночи вся северная часть Исенгарда была окружена высоким лесом. Врагов не было видно. Только в высоком окне башни горел огонь.

Древобородый и еще несколько энтов подобрались к самым воротам. Мы сидели на плечах Древобородого, и я чувствовал, как в нем растет напряжение. Но, даже восстав, энты сохраняют крайнюю осторожность и терпеливость. Они стояли неподвижно, будто высеченные из камня, дышали и слушали.

Потом раздался жуткий гул. Заревели трубы, и стены Исенгарда отразили эхо. Мы решили, что нас обнаружили и что сейчас начнется битва. Ничего подобного. Выходили войска Сарумана. Я не знаю подробностей о войне и о всадниках Рохана, но, очевидно, Саруман решил покончить с королем и его людьми одним ударом. Он опустошил Исенгард. Я видел, как шли враги: бесконечные линии марширующих орков, отряды всадников на больших волках. Батальоны людей. Многие несли факелы, и в их свете я мог разглядеть лица. Большинство — обычные люди, высокие, темноволосые, угрюмые, но в них не было ничего особенно злого. Но попадались и ужасные: ростом с человека, на лицо — точные гоблины, желтокожие, злобные и раскосые. Они напомнили мне того южанина в Бри, но он, в отличие от этих, все же не так сильно походил на орка.

— Я тоже подумал о нем, — заметил Арагорн. — Мы имели дело с этими полуорками в Пропасти Хельма. Теперь ясно, что тот южанин был шпионом Сарумана, но действовал он вместе с Черными Всадниками или сам по себе — я не знаю. Относительно этого коварного народа трудно понять, когда они в союзе, а когда обманывают друг друга.

— Ну, вместе их было не менее десяти тысяч, — продолжал Мерри. — Им потребовался целый час, чтобы пройти через ворота. Часть из них отправилась по мостовой к бродам, а часть повернула на восток. Там, примерно в миле отсюда, где река течет в глубоком и узком ущелье, был построен мост. Если встанете, то сможете отсюда разглядеть его. Все они пели хриплыми голосами и смеялись, создавая отвратительный шум. Я решил, что Рохану придется туго. Но Древобородый не двинулся. Он сказал: «Сегодня мое дело — Исенгард, камень и скалы».

Хотя в темноте и не мог видеть, что происходит, я понял, что хуорны двинулись на юг, как только ворота были вновь закрыты. Думаю, они занялись орками. К утру энты далеко растянулись по равнине. Во всяком случае, там, вдали, виднелась тень большого леса.

Как только Саруман выслал свою армию, пробил час энтов. Древобородый опустил нас, подошел к воротам и принялся колотить в них, призывая Сарумана. Ответа не было, только со стены полетели стрелы и камни. Но стрелы бесполезны против энтов. Они, конечно, ранят их, но и разъяряют, как кусающиеся мухи. Энта можно утыкать оркскими стрелами, как подушечку для иголок, и все же не причинить ему серьезного вреда. Их нельзя отравить, а кожа у них очень толстая и крепче коры. Только очень сильный удар топором способен серьезно ранить энта: они не любят топоров. Но нужно много людей с топорами, чтобы справиться с одним энтом: если человек нанес удар, то нанести второй он уже не успеет. Энт кулаком пробивает железо, как тонкую жесть.

Получив несколько стрел, Древобородый начал разогреваться, «торопиться», как он обычно говорит. Он испустил громкое «хум-хум», и подбежала еще дюжина энтов. Разгневанные энты ужасны. Пальцы их рук и ног сначала прилипают к скале, а затем рвут ее, как хлебную корку. Такое ощущение, что смотришь на работу древесных корней за столетия, сжатые в несколько секунд.

Они били, рвали, трясли, молотили. Кленгбенг, крат-крек — через пять минут эти огромные ворота лежали в руинах. Некоторые из энтов уже принялись за стены, как кролики в песчаном карьере. Не знаю, что подумал Саруман о происходящем, но он, во всяком случае, не знал, что ему делать. Конечно, он мог применить какое-нибудь колдовство, но вряд ли у него было достаточно решительности.

— Нет, — сказал Арагорн. — Когда-то он был велик, как говорит об этом его слава. Знания его были глубоки, мысль тверда, а руки необыкновенно искусны, и у него была власть над умами других. Он умел убедить мудрых и подчинить слабых. И этой властью он обладает по-прежнему. Немногие в Средиземье могли бы выдержать разговор с ним наедине, даже теперь, когда он потерпел поражение. Гэндалф, Эльронд, может быть, Галадриэль — теперь, когда проявилась его злая сущность, но больше, пожалуй, никто.

— Энты его не боятся, — вставил Пиппин. — Он, по-видимому, однажды пытался сговориться с ними, но больше не делал таких попыток. И во всяком случае он не понял их. Он допустил большую ошибку, не приняв их во внимание в своих расчетах. В его плане для них не было места, а когда они принялись за работу, уже некогда было вырабатывать новый план. Как только начался штурм, немногие оставшиеся в Исенгарде, как крысы, побежали изо всех щелей, проделанных энтами. Энты позволили людям уйти, допросив их. Но не думаю, чтобы кто-нибудь из орков спасся от хуорнов: к этому времени они лесом стояли вокруг всего Исенгарда. Когда энты превратили большую часть южной стены в обломки и все люди, оставшиеся в живых, бежали, Саруман ударился в панику. Он, по-видимому, был у ворот, когда мы прибыли: наверное, хотел посмотреть на выступление своей великолепной армии. Когда энты начали свою работу, он убежал. Сперва его не было видно. Потом облака разошлись, высыпало множество звезд, — а энты в их свете хорошо видят, — и неожиданно Быстролуч закричал: «Убийца деревьев, убийца деревьев!» Быстролуч — доброе существо, но он яростнее всех ненавидит Сарумана: его народ жестоко пострадал от оркских топоров. Он соскочил со стены и понесся как ветер. Едва заметная фигура, мелькая меж столбами, стремительно удалялась и почти достигла ступеней башни. Быстролуч бежал изо всех сил, но ему не хватило одного-двух шагов: фигура скользнула в башню и дверь захлопнулась за ней.

Как только Саруман спрятался в башне, он тут же пустил в ход свои машины. К этому времени многие энты были уже внутри Исенгарда: некоторые последовали за Быстролучом, другие ворвались с севера и с востока. Они толпились всюду, учиняя разгром. Неожиданно из шахт и подземных проходов блеснул огонь. Несколько энтов получили ожоги. Один из них — по имени Буковид, если не ошибаюсь, высокий такой, красивый энт, — попал в струю жидкого огня и вспыхнул как факел. Ужасное зрелище!

Энты как с ума посходили. Я думал прежде, что они уже проснулись, но ошибался. Только здесь я увидел, что это такое. Ужасно. Они ревели, трубили, рычали так, что от одного шума лопались камни. Мерри и я лежали на земле, заткнув уши плащами. А энты неслись к Ортанку, как штормовая волна, обрушивая столбы, подбрасывая в воздух, как листья, огромные каменные плиты. Башня оказалась в центре бушующего водоворота. Я видел, как железные столбы и куски стен обрушились на Ортанк. Но Древобородый сохранил хладнокровие. К счастью, он не обезумел. Он не хотел, чтобы его народ изувечился в припадке ярости, не хотел, чтобы Саруман в этом смятении ускользнул через какую-нибудь дыру. Много энтов поранилось у Ортанка, но они не сумели ничего сделать. Башня очень гладкая, твердая, и есть в ней какое-то колдовство, более древнее, чем власть Сарумана. Энты не могли ухватиться за нее, не могли проделать щели и трещины, они только пострадали сами.

Тут Древобородый вошел в их кольцо и закричал. Его необыкновенный голос заглушил весь шум. Сразу наступила мертвая тишина. И мы услышали резкий смех в высоком окне башни. Он произвел странное действие на энтов. Кипение их прекратилось, и они стали угрюмы, холодны и спокойны. Со всей равнины собрались они вокруг Древобородого. Тот немного поговорил с ними на их языке. Я думаю, он выкладывал им свой план, который уже давно созрел в его старой голове. После этого энты исчезли в полутьме. К этому времени уже занимался день.

Я думаю, они оставили у башни наблюдателей, но эти наблюдатели прятались в тени и были совершенно неподвижны, поэтому я не смог их разглядеть. Остальные отправились на север. Весь день они не показывались. Это был утомительный день. Мы бродили поблизости, стараясь не показываться у окон башни: они смотрели на нас так зловеще. Большую часть времени мы искали что бы поесть. Мы также сидели и разговаривали, обсуждая, что же происходит на юге, в Рохане, и что могло случиться с остальными участниками нашего Товарищества. Снова и снова слышали мы вдали грохот падающих скал и гром, эхом отдающийся в холмах.

В полдень мы решили обойти все кругом и посмотреть, что происходит. У входа в долину стоял большой тенистый лес хуорнов, другой лес окружал северную стену. Мы не осмелились войти в него. Внутри леса раздавался шум тяжелой работы. Энты и хуорны копали большие ямы и каналы, устраивали дамбы, собирая всю воду Исена и впадающих в него рек и ручьев.

В сумерках Древобородый вернулся к воротам. Он гудел и ухал про себя, вроде бы чем-то довольный. Он вытянул свои большие руки и ноги и глубоко вздохнул. Я спросил его, не устал ли он.

«Устал! — сказал он. — Устал? Нет, не устал, но тело затекло. Мне нужен добрый глоток из Энтвоша. Мы много поработали: больше раскололи камней и изгрызли земли, чем за многие годы. Но работа уже закончена. Когда наступит ночь, не задерживайтесь у этих ворот или в старом туннеле. Тут будет вода — она смоет всю саруманову грязь. И станет Исен снова чистым».

И он принялся обрушивать целые участки стены, не спеша, словно для забавы.

Мы только начали обсуждать, где спокойно провести ночь, как случилось самое поразительное происшествие. Послышался топот копыт. Всадник быстро приближался по дороге. Мерри и я неподвижно лежали, а Древобородый встал за аркой ворот. Неожиданно, как вспышка света, промчалась большая лошадь. Было уже темно, но я хорошо разглядел всадника: его лицо сияло, одежда на нем была белоснежная. Я сел, открыв рот. Попытался окликнуть его — и не смог. Но в этом не было необходимости. Он остановился рядом и посмотрел на нас.

«Гэндалф!» — воскликнул я наконец, но вместо крика получился шепот. Думаете, он сказал: «Здравствуй, Пиппин! Какая приятная неожиданность!»? Ничего подобного. Он сказал: «Вставай, ты, глупый Тук! Где, во имя чуда из чудес, в этих руинах Древобородый? Он мне нужен. Скорее!»

Древобородый услышал его голос и сразу вышел из тени. Это была удивительная встреча. Я был поражен, но ни один из них не удивился. Гэндалф, очевидно, знал, что найдет здесь Древобородого, а Древобородый, должно быть, пришел к воротам специально для встречи с ним. Мы рассказывали старому энту о Мории. Но я припоминаю: он тогда бросил на нас странный взгляд. Думаю, что он уже тогда видел Гэндалфа или имел какие-то известия о нем, но ничего не сказал нам. «Не нужно торопиться» — это его любимые слова.

«Ух! Гэндалф! — прогудел Древобородый. — Я рад, что вы пришли. Я могу управлять деревом и водой, стволами и валунами. Но тут приходится иметь дело с колдуном».

«Древобородый, — сказал Гэндалф, — мне понадобится ваша помощь. Вы сделали много, но требуется еще больше. Нужно справиться с десятью тысячами орков».

Они отошли на некоторое расстояние и посовещались. По-видимому, Гэндалф очень торопился, потому что начал быстро говорить еще до того, как они отошли. Прошло лишь несколько минут, может быть с четверть часа. Гэндалф вернулся к нам, испытывая облегчение, почти веселый. Только теперь он сказал, что рад нас видеть.

«Но, Гэндалф! — воскликнул я. — Где вы были? Вы видели остальных?»

«Где бы я ни был, я вернулся, — ответил он в своей обычной манере. — Да, я видел некоторых из наших. Однако новости могут подождать. Это опасная ночь, и я должен торопиться. Но рассвет будет ясным, и тогда мы встретимся вновь. Берегите себя и держитесь подальше от Ортанка! До свидания!»

Древобородый крепко задумался, когда Гэндалф ускакал. Энту, очевидно, слишком многое открылось за короткое время и теперь надо было переварить новости. Он посмотрел на нас: «А ведь вы не такой уж торопливый народ, как я думал. Вы сказали мне гораздо меньше, чем могли, и не больше того, что нужно. Хм, целая охапка новостей. Ну, теперь Древобородому придется вновь браться за дело».

Прежде чем он ушел, мы кое-что от него узнали, и это вовсе нас не подбодрило. Но в ту минуту мы больше думали о вас троих, чем о Фродо и Сэме или о бедном Боромире. Мы узнали, что происходит большая битва и что вы в ней участвуете и можете не выйти из нее живыми.

«Хуорны помогут», — сказал Древобородый и ушел. И мы не видели его до сегодняшнего утра.

Была глубокая ночь. Мы лежали на вершине большой груды камней, но не могли ничего разглядеть вокруг. Туман и тень укутали все, словно ватным одеялом. Воздух был горячим и тяжелым, полный шумов, шорохов, треска. Я думаю, мимо нас проходили, спеша на помощь сражающимся, сотни хуорнов. Потом далеко над Роханом вспыхнули молнии и раздался удар грома. Снова и снова освещались вспышками горные пики — и тут же исчезали во тьме. А из-за них тоже доносился шум, похожий на гром, но все же другой. Временами эхо раскатывалось по всей долине.

Вероятно, была полночь, когда энты разорвали дамбу и пустили всю собравшуюся воду через брешь в северной стене вниз, в Исенгард. Хуорны ушли, и гром — вместе с ними. Над западными горами показалась луна.

Исенгард заполнялся черным потоком. Вода блестела в лунном свете. Вновь и вновь находила она путь под землю через какую-нибудь шахту или ход. Со свистом вздымались столбы пара. Клубами валил дым. Раздавались взрывы, из-под земли вырывались языки пламени. Из одной шахты пар шел таким сильным потоком, что дважды обвился вокруг Ортанка, и башня сделалась похожей на горный пик, окутанный облаками, с пламенем внизу и лунным сиянием сверху. А вода все прибывала, пока наконец не превратила Исенгард в подобие большой плоской кастрюли, извергающей пар и пузыри.

— Вчера ночью у входа в Нан-Гурунир мы видели облако дыма и пара, — подтвердил Арагорн. — Мы опасались, что это Саруман готовит против нас какое-то колдовство.

— Нет, не он. Саруману самому не поздоровилось. Вчерашним утром водой залило все углубления, повсюду висел густой туман. Мы нашли убежище здесь, в помещении охраны. Мы очень испугались. Вода продолжала прибывать, затопила старый туннель и залила ступени лестницы. Мы думали, что пойманы, будто орки в норе, но нашли еще одну лестницу, которая привела нас на вершину арки. Проход был тесен и весь завален обломками камней. Мы сидели высоко над наводнением и смотрели на затонувший Исенгард. Энты продолжали гнать воду, пока не потушили все огни и не затопили все подземелья. Туман собрался в огромный облачный зонт, должно быть, с милю высотой. Вечером над восточными холмами повисла большая радуга. Солнце садилось в густой дымке. Воцарилась полная тишина. Только где-то вдали зловеще выли волки. Ночью энты остановили наводнение и направили Исен в старое русло. Этим все и кончилось.

Вода ушла. Мне кажется, где-то были подземные стоки. Если Саруман выглядывал через одно из своих окон, он должен был увидеть грязь и мрачный беспорядок. Мы чувствовали себя очень одинокими. Не было видно ни одного энта. И никаких новостей. Ночь провели под аркой. Было холодно, сыро, и мы совсем не спали, чувствовали, что каждую минуту может что-то произойти. Саруман по-прежнему находился в своей башне. Ночью раздался шум, будто ветер пронесся над долиной. Я думаю, это возвращались энты и хуорны. Но куда они делись сейчас — не знаю. Туманным серым утром мы спустились и огляделись. Никого не было видно. Вот и все, что можно рассказать. А после того смятения, что мы пережили, все кажется достаточно мирным и безопасным, особенно теперь, когда Гэндалф вернулся. Наконец-то можно спокойно поспать!

Все некоторое время молчали. Гимли снова набил трубку.

— Одно обстоятельство меня удивляет, — заметил он, разжигая трубку при помощи трута и кремня. — Змеиный Язык. Вы сказали Теодену, что он с Саруманом. Как он сюда попал?

— О, да, я забыл о нем, — согласился Пиппин. — Он не показывался до сегодняшнего утра. Мы только разожгли костер и немного поели, как вновь появился Древобородый. Мы услышали, как он ухает и зовет нас по имени.

«Я пришел взглянуть, как вы поживаете, юноши, — сказал он, — и сообщить кое-какие новости. Хуорны вернулись. Все в порядке. — Он засмеялся и хлопнул себя по бокам. — Нет больше орков в Исенгарде, нет больше топоров! И прежде чем состарится день, кое-кто придет с юга, и некоторых вы будете особенно рады увидеть».

Едва он это проговорил, как послышался стук копыт на дороге. Мы побежали к воротам, я выглянул, ожидая увидеть Скорохода и Гэндалфа во главе армии. Но из тумана выехал старик на изможденной лошади. Он как-то странно горбился. Больше никого не было. Старик увидел развалины ворот и всего остального и уставился на разгром, лицо его позеленело. Он был так поражен, что вначале нас не заметил. Но увидев, вскрикнул и попытался повернуть лошадь и ускакать. Древобородый сделал три больших шага, протянул к нему руку и стащил с седла. Лошадь в ужасе убежала, а старик упал ниц на землю. Он сказал, что его зовут Грима, что он друг и советник короля Теодена и послан с важным сообщением к Саруману.

«Никто больше не осмелился ехать через местность, кишащую грязными орками, — сказал он, — поэтому послали меня. Путешествие было опасным, я голоден и устал. Мне пришлось сделать большой крюк к северу, потому что меня преследовали волки».

Я поймал косой взгляд, который он бросил на Древобородого, и сказал себе: «Все ложь». Древобородый пристально смотрел на него несколько минут, пока скорчившийся старик не заерзал по земле. Наконец энт сказал: «Хм, хм, я ждал вас, мастер Змеиный Язык». Человек вздрогнул, услышав это имя, а Древобородый продолжал: «Гэндалф успел сюда первым. Поэтому я знаю о вас все необходимое и знаю, что делать с вами. „Посадите всех крыс в одну яму“, — советовал Гэндалф. Я так и сделаю. Я теперь хозяин Исенгарда, а Саруман заперт в своей башне. Можете отправиться туда и передать ему любые известия, какие захотите».

«Позвольте мне идти! — прошептал Змеиный Язык. — Позвольте мне идти! Я знаю дорогу».

«Не сомневаюсь, что знаете, — согласился Древобородый, — но положение несколько изменилось. Идите и убедитесь сами».

Он отпустил Змеиного Языка, и тот проскользнул под аркой, а мы шли за ним, пока не оказались внутри круга и не увидели наводнение, лежащее между ним и Ортанком. И тогда он повернулся к нам.

«Позвольте мне уйти! — взвыл он. — Позвольте мне уйти. Мое сообщение теперь уже бесполезно».

«Несомненно, — согласился Древобородый. — Но у вас есть выбор между двумя возможностями: остаться с нами и дождаться приезда Гэндалфа и своего хозяина или пересечь воду. Выбирайте сами».

Человек задрожал при упоминании о своем хозяине и опустил ногу в воду, но отдернул ее.

«Я не умею плавать», — сказал он.

«Здесь неглубоко, — успокоил его Древобородый. — Вода, конечно, грязная, но уж вам-то не повредит, мастер Змеиный Язык. Ступайте!»

И негодяй бросился в воду, которая поднялась ему почти до шеи, когда он удалился настолько, что я уже не мог его видеть. В последний раз я видел его вцепившимся в какой-то бочонок или обломок дерева. Но Древобородый брел за ним и следил за его продвижением.

«Ну, прошел, — сказал он, вернувшись к нам. — Я видел, как он карабкался по ступенькам, словно промокшая крыса. Кто-то в башне есть: из-за двери высунулась рука и втащила его. Итак, он там, и, надеюсь, встретили его с радостью. Теперь я должен уйти и смыть с себя всю грязь. Я буду на северной стороне, если кто-нибудь захочет меня видеть. Здесь недостаточно чистой воды, чтобы энт мог напиться или искупаться. Поэтому я попрошу вас подождать у ворот и встретить приезжающих. Заметьте себе: приедет повелитель полей Рохана! Приветствуйте его как можно лучше: его люди победили в большом сражении с орками. А может, вы лучше энтов знаете, как приветствовать таких людей? В мое время на этих зеленых полях перебывало множество повелителей, но я никогда не знал их речь и их имена. Они захотят человеческой пищи, но вы разбираетесь в этом лучше меня и наверняка сможете найти еду для короля...»

— Вот и весь сказ, — заключил хоббит. — Хотелось бы мне узнать, кто же такой Змеиный Язык? Он действительно королевский советник?

— Он был им, — объяснил Арагорн, — а заодно соглядатаем и шпионом Сарумана в Рохане. Судьба воздала ему по заслугам. Зрелище руин того, что он считал таким непоколебимым и могущественным, — само по себе достаточное наказание. Но уверен: его ожидает худшее.

— Да, уж наверно Древобородый послал его в Ортанк не по доброте, — заметил Мерри. — Он, кажется, угрюмо радовался и смеялся про себя, когда пошел купаться и пить. Мы провели после этого много времени, обыскивая обломки, плавающие в воде, и окрестные помещения. Нашли две или три кладовые выше уровня наводнения. Но Древобородый послал вниз энтов, и они принесли много всякого добра.

«Нужна людская пища для двадцати пяти человек», — сказали энты. Как видите, кто-то еще до вашего прибытия сосчитал ваш отряд. Очевидно, предполагалось, что вы трое должны идти с большими людьми. Но вы не пожалеете, что остались с нами.

«Как насчет питья?» — спросили мы у энтов.

«Вода в Исене, — ответили они, — достаточно хороша и для энтов, и для людей».

Но, надеюсь, у энтов нашлось время для изготовления их напитка из горных ручьев, и мы заметили, что борода у Гэндалфа стала густой и вьющейся, когда он вернулся. После ухода энтов мы почувствовали усталость и голод. Но мы не жалуемся — наша работа была вознаграждена. Именно во время поисков людской еды Пиппину попались два бочонка Хорнблауэров. «Трубочное зелье лучше еды», — заявил Пиппин. Таково положение вещей на этот час.

— Теперь все понятно, — сказал Гимли.

— Кроме одного, — добавил Арагорн. — Листья из южного Шира в Исенгарде. Чем больше думаю, тем более удивительным это мне кажется. Я никогда не был в Исенгарде, но путешествовал в этих землях и знаю пустыни, лежащие между Роханом и Широм. Никто не мог пройти через них многие годы. Я думаю, у Сарумана были тайные сношения с кем-то в Шире. Не только во дворце короля Теодена попадаются «змеиные языки». Нет ли на бочонках даты?

— Есть, — сказал Пиппин. — 1417-й — это прошлый год, очень хороший, урожайный.

— Ну что ж, пока, какое бы зло там ни орудовало, мы не в состоянии ничего изменить, — заключил Арагорн. — Но, пожалуй, об этом стоит рассказать Гэндалфу, несмотря на то что дело выглядит мелочью на фоне его великих деяний.

— Интересно, чем он занят сейчас? — сказал Мерри. — Уже далеко за полдень. Не хотите осмотреться? Теперь вы можете войти в Исенгард, Скороход. Если хотите. Зрелище вас ждет не из приятных.

Глава X

Голос Сарумана

Они прошли через разрушенный туннель, взобрались на груду камней, и перед ними открылась темная громада Ортанка. Его многочисленные окна, затаив угрозу, смотрели на них. Вода почти полностью сошла. Лишь кое-где оставались мутные лужи, покрытые обломками и грязной пеной. Большая часть плоского круга обнажилась и представляла собой дикое месиво грязи и хлама, усеянное черными отверстиями и накренившимися в разные стороны столбами. В стенах обширной чаши Исенгарда виднелось множество брешей и щелей, словно пробитых бурей. Сквозь них зеленела уходящая к горным отрогам равнина. По поверхности чаши двигалась к северу группа всадников.

— Это Гэндалф, Теоден и его люди! — заметил Леголас. — Давайте их встретим!

— Идите осторожно! — предупредил Мерри. — Плиты вывернуты из своих гнезд и покрыты грязью — они могут подвернуться под ногами, и вы провалитесь в яму.

Путники медленно и осторожно направились по дороге от ворот к Ортанку. Всадники, завидев их приближение, остановились в тени скалы и ждали. Гэндалф выехал навстречу.

— Ну что ж, у нас с Древобородым состоялся интересный разговор, и мы обсудили кое-какие планы, — сказал он. — Заодно все мы отдохнули. Теперь снова пора в путь. Надеюсь, вы тоже подкрепились и отдохнули?

— Да, — ответил Мерри. — Но наш разговор начался и кончился в дыме. С некоторых пор мы лучше относимся к Саруману.

— Неужели? — удивился Гэндалф. — А я — нет. Перед отправлением у меня есть еще одно дело: нужно нанести Саруману прощальный визит. Опасный и, вероятно, бесполезный. Но без этого не обойтись. Кто хочет, может идти со мной. Но берегитесь! И не шутите! Сейчас не время для шуток.

— Я пойду, — вызвался Гимли. — Хочу взглянуть на него и проверить, похож ли он на вас.

— А как вы узнаете это, мастер гном? — поинтересовался Гэндалф. — Саруман может выглядеть в ваших глазах моим двойником, если ему это понадобится. И достаточно ли вы мудры, чтобы разобраться во всех его ложных обличиях? Ну, посмотрим. Возможно, он вообще не захочет показываться перед столькими свидетелями. Но я попросил энтов не подходить близко, так что, возможно, мы убедим его выйти.

— А не опасно ли это? — спросил Пиппин. — Не выстрелит ли он в нас, не прольет ли огонь из окон, не наложит ли на расстоянии заклинание?

— Последнее вполне вероятно, если вы пойдете к его дверям без должной опаски, — сказал Гэндалф. — Мы не знаем, что он будет делать. Опасно приближаться к хищнику, загнанному в угол. А у Сарумана есть еще власть, о которой вы и не догадываетесь. Опасайтесь его голоса!

Они приблизились к подножью Ортанка. Оно было черным, скала блестела, будто все еще мокрая. Многие камни сверкали такими острыми гранями, будто их только что обтесали. Кое-где зияли трещины — свидетельство ярости энтов.

На восточной стороне, высоко над землей, между двумя устоями крепко держалась большая дверь, над ней было окно с балконом, огражденным железными перилами. К порогу двери вел пролет из двадцати семи широких ступеней, высеченных чьим-то необыкновенным искусством из того же черного камня. Это был единственный вход в башню. В высоких стенах было прорезано множество окон. Сверху они казались маленькими глазками в уродливом каменном лице.

У подножия лестницы Гэндалф и король спешились.

— Я поднимусь, — сказал Гэндалф. — Я бывал в Ортанке и понимаю всю степень опасности.

— Я тоже поднимусь, — отозвался король. — Я стар и больше ничего не боюсь. Хочу поговорить с врагом, причинившим мне столько зла. Эомер пойдет со мной и проследит, чтобы мои старые ноги не споткнулись.

— Как хотите, — проворчал Гэндалф. — Со мной пойдет Арагорн. Остальные пускай ждут здесь. Они увидят и услышат довольно, если вообще будет что видеть и слышать.

— Нет! — сказал Гимли. — Леголас и я хотим взглянуть поближе. Мы одни представляем наши народы. Мы пойдем с вами.

— Ну что ж, идите, — согласился Гэндалф и с этими словами начал подниматься по ступенькам. Теоден шел за ним.

Всадники Рохана беспокойно сидели на лошадях с обеих сторон лестницы и мрачно смотрели на темную башню, опасаясь за своего повелителя. Мерри и Пиппин сели на нижнюю ступеньку, чувствуя себя незначительными и в то же время ощущая опасность.

— Полмили грязи отсюда до ворот! — пробормотал Пиппин. — Хотел бы я незаметно улизнуть обратно в караульную! Зачем мы пришли? Никто нас не звал.

Гэндалф остановился перед дверью в Ортанк и ударил в нее посохом. Послышался глухой звук.

— Саруман! Саруман! — воскликнул Гэндалф громким повелительным голосом. — Саруман, выходите!

Некоторое время ответом была тишина. Затем окно над дверью приоткрылось, но в темной щели ничего не было видно.

— Кто это? — послышался голос. — Что вам нужно?

Теоден вздрогнул.

— Я знаю этот голос, — сказал он, — и проклинаю день, когда впервые услышал его.

— Идите и приведите Сарумана, раз уж вы стали его лакеем, Грима Змеиный Язык! — приказал Гэндалф. — И не растрачивайте впустую нашего времени!

Окно закрылось. Все ждали. Неожиданно послышался другой голос, низкий и мелодичный, очаровывающий каждым своим звуком. Тот, кого этот голос заставал врасплох, редко мог вспомнить, о чем шла речь, а вспомнив, удивлялся, потому что в самих словах не было никакой особенной силы. В сознании оставались только радость и счастье от этого голоса: все, что он говорил, казалось необыкновенно мудрым, в глубине души поднималось желание немедленным согласием доказать и свою мудрость. Голоса других на фоне этого казались грубыми. И если кто-то противоречил чудесному голосу, в сердцах слушателей возникало желание убить спорщика. На некоторых очарование действовало до тех пор, пока голос обращался к ним. Стоило ему переключиться на другого, первый улыбался, как человек, разглядевший трюк фокусника, в то время как другие его не видят. Большинству же хватало самого звука. И те, кто был завоеван голосом, долго не могли избавиться от очарования, будто бы он бесконечно продолжал нашептывать им в уши. Никто не оставался равнодушным, никто не мог сопротивляться его просьбам и приказам без напряжения разума и воли, если таковые вообще удавалось сохранить.

— Итак? — мягко произнес этот голос. — Зачем вы нарушаете мой отдых? Почему не даете мне покоя ни днем ни ночью?

Это были слова доброго человека, огорченного незаслуженным оскорблением.

Все посмотрели наверх, удивленные: никто не заметил его приближения. Они увидели фигуру, опирающуюся на перила и глядящую на них сверху вниз. Это был старик, одетый в большой плащ, цвет которого трудно было определить сразу, ибо он менялся, стоило перевести взгляд или когда сам старик шевелился. У него было вытянутое лицо с высоким лбом и глубокими темными глазами, понять выражение которых было непросто, хотя, несомненно, взгляд его был и серьезным, и благожелательным, и немного усталым. Волосы и борода белели как снег, но в бровях и возле ушей сохранилось много черных волос.

— Приятный и в то же время противный какой-то, — пробормотал Гимли.

— Но ничего не поделаешь, — продолжал мягкий голос. — Двое из вас известны мне по именам. Гэндалфа я очень хорошо знаю и понимаю, что он пришел сюда за помощью или советом. Но вы, Теоден, повелитель Марки, славный своими похвальными деяниями и еще более — своей принадлежностью к благородному дому Эорлов. О достойный сын Тенгела! Почему вы не пришли сюда раньше, запросто, по-соседски? Как я хотел увидеть вас, могущественный король Западных земель, и особенно в последние годы, чтобы предостеречь вас от неразумных и злых советников, окружавших вас! Но разве сейчас уже поздно? Несмотря на нанесенное мне оскорбление, в чем, увы, приняли участие и люди Рохана, я все еще могу спасти вас от гибели. А она неизбежна, если вы и впредь не свернете с дороги, на которую ныне ступили. Я один в силах помочь вам теперь.

Теоден открыл рот, как бы собираясь заговорить, но не вымолвил ни слова. Он посмотрел на Сарумана, прямо в его темные торжественные глаза, потом на Гэндалфа. Казалось, он сомневается. Гэндалф не двигался, он стоял молча, как камень, как человек, терпеливо ожидающий сигнала, не прозвучавшего до сих пор. Всадники сперва зашевелились, одобрительно бормоча, потом тоже умолкли, очарованные. Им казалось, что Гэндалф никогда не говорил так прекрасно и достойно их повелителя. Грубыми и высокомерными мнились теперь все его речи, обращенные к Теодену. И в сердца воинов запала тень, страх перед гибелью Марки во тьме, куда вел их Гэндалф, в то время как Саруман стоял у двери освобождения и, держа ее полуоткрытой, давал пробиться лучу света. Молчание становилось тягостным.

Его внезапно прервал гном Гимли.

— У этого колдуна все слова перевернуты с ног на голову, — заявил он, сжимая рукоять топора. — Если на языке Ортанка помощь означает разрушение, а спасение — порабощение, тогда все ясно. Но мы пришли сюда не как просители.

— Спокойно! — сказал Саруман, и на короткое мгновение голос его стал менее мягким и вкрадчивым, в глазах блеснул и исчез нехороший огонек. — Я пока говорю не с вами, Гимли, сын Глойна! Ваш дом далеко, и вы не имеете отношения к тревогам и заботам наших земель. Но нет вашей вины в том, что вы оказались вовлеченным в наши дела, поэтому я не осуждаю вас за ту роль, что вы сыграли, — а роль эта, несомненно, злая. Но прошу вас: позвольте мне сначала поговорить с королем Рохана, моим соседом и некогда — моим другом. Что скажете, король Теоден? Желаете ли сохранить мир со мной и использовать мои знания, собранные за много лет? Станем ли мы держать совместный совет против злых дней и возместим ли взаимные обиды совместными добрыми делами во имя процветания наших владений?

Теоден по-прежнему не отвечал. Поражен ли он был гневом или сомнением — никто не мог сказать. Заговорил Эомер.

— Повелитель, выслушайте меня! Теперь мы чувствуем опасность, о которой нас предупреждали. Прибыли мы как победители или должны стоять удивленные фокусами старого лжеца с медоточивым раздвоенным языком? Так, верно, говорил бы загнанный волк, обращаясь к собакам, если б умел. Какой помощи ждать от него теперь? Все, чего он хочет, — это выпутаться из трудного положения. Но неужели вы вступите в переговоры с этим мастером предательства и убийства? Вспомните Теодреда у бродов и могилу Хамы в Пропасти Хельма!

— Если говорить о ядовитых языках, то что сказать о вашем, юная змея? — крикнул Саруман, и все почувствовали в его голосе еле сдерживаемый гнев. — Но подождите, Эомер, сын Эомунда! — продолжал он снова мягким голосом. — Каждый должен довольствоваться своим уделом. Ваш удел — сила рук и доблесть. Благодаря им вы снискали высокую честь. Убивайте врагов вашего повелителя и довольствуйтесь этим. Не вмешивайтесь в политику, которой вы не понимаете. Но может быть, если станете королем, вы на собственном опыте убедитесь, что король должен выбирать себе друзей тщательно и с опаской. Дружбу Сарумана и могущество Ортанка нельзя просто отбросить в сторону, какие бы обиды, реальные или мнимые, ни лежали между нами. Вы выиграли сражение, но не войну. В следующий раз вы можете обнаружить тень леса у своих ворот: он своенравен, бессердечен и не любит людей.

Но, повелитель Рохана, можно ли называть меня убийцей, если погибли в битве доблестные люди? Войну без необходимости начали вы — я не хотел ее. Поэтому люди и умирали. Но если я убийца только поэтому, в таком случае весь дом Эорла состоит из убийц: ваши предки вели много войн и убили несметное число противников. Но с некоторыми врагами впоследствии заключали мир. Я предлагаю вам, король Теоден: пусть между нами воцарятся мир и дружба. Теперь слово за вами.

— У нас будет мир, — проговорил наконец Теоден с усилием, густым низким голосом.

Несколько всадников радостно воскликнули. Теоден поднял руку.

— Да, у нас будет мир, — повторил он, теперь отчетливо и ясно, — когда исчезнете вы, и все ваши дела, и все дела вашего темного хозяина, которому вы хотели предать нас. Вы лжец, Саруман, и растлитель человеческих сердец. Вы протягиваете мне руку, а я вижу только когтистую лапу Мордора. Какая жестокость и какое коварство! Даже если бы вы вели войну только со мной — а это не так: да будь вы вдесятеро мудрей, вы не имеете права руководить мной по своему желанию, — но даже если так, что вы скажете о факелах в Вестфолде и о детях, которые лежат там мертвыми? Ваши слуги изрубили тело Хамы перед воротами Хорнбурга уже после его смерти. Только когда вы повиснете в петле под собственным окном, служа пищей для воронов, — только тогда у нас будет мир с вами и с Ортанком. Я говорю от имени всего дома Эорла. Пусть я недостойный потомок своих предков, но я не стану лизать вам руки. Попробуйте с кем-нибудь другим. Но, боюсь, ваш голос утратил свое очарование.

Всадники смотрели на Теодена как люди, очнувшиеся от сна. Хрипло, как карканье старого ворона, звучал в ушах голос их повелителя — после музыки слов Сарумана. Сам Саруман из-за гнева на время утратил контроль над собой. Он перегнулся через перила, как будто хотел ударить короля своим посохом. Многим показалось, что они видят змею, изготовившуюся для прыжка.

— Петля и вороны! — прошипел он, и все вздрогнули от этой отвратительной перемены. — Старый дурак! Что такое дом Эорла, как не крытый соломой сарай, где пирует банда пьяных в дым разбойников, а их отродье возится на полу с собаками? Слишком долго они сами избегали виселицы! Но петля приближается, медленно и неотвратимо. Все вы будете болтаться в ней!

Голос его изменился — как будто колдун медленно овладевал собой:

— Не знаю, откуда я беру терпение для разговоров с вами. Мне вы не нужны, не нужны ваши адъютанты, убегающие быстрее, чем скачущий вперед Теоден, хозяин лошадей. Я уже давно предлагал вам союз, видимо превышающий возможность вашего разума. Предлагаю его снова, чтобы те, кого вы ведете по неверной дороге, могли увидеть правильный выбор. Вы хвастали тем, что нанесли мне оскорбление. Быть по сему. Убирайтесь к своим хижинам!

Но вы, Гэндалф! Вами я действительно огорчен, за вас я стыжусь. Как могли вы принять участие в такой кампании? Вы горды, Гэндалф, и не без причины: у вас благородный ум и глаза, способные видеть далеко и глубоко. Неужели даже сейчас вы не прислушаетесь к моему совету?

Гэндалф шевельнулся и посмотрел наверх.

— Что скажете вы такого, чего не сказали во время нашей последней встречи? — поинтересовался он. — Или вы хотите взять свои слова обратно?

Саруман помолчал.

— Взять обратно? — пропел он как бы в изумлении. — Взять? Я пытался дать вам совет для вашего же блага, но вы не пожелали меня слушать. Вы горды и не любите советов: у вас хватает собственной мудрости. Но теперь вы ошибаетесь, неправильно толкуете мои намерения. Боюсь, что в стремлении переубедить вас я потерял терпение. И сожалею об этом. Я не держу на вас зла. Даже сейчас, когда вы вернулись в обществе злобных и невежественных союзников. Почему мы должны враждовать? Разве не состоим мы оба в высоком и древнем Союзе, самом замечательном в Средиземье? Наша дружба выгодна нам обоим. Мы можем по-прежнему действовать вместе, исправляя недостатки мира. Давайте поймем друг друга и избавим младших собратьев от необходимости делать выбор! Пускай ждут нашего решения! Ради общего блага я согласен забыть прошлое и принять вас вновь. Разве вы не хотите поговорить со мной? И разве вы не подниметесь ко мне?

Так могущественна была сила Саруманова голоса, что никто из слышавших его не остался равнодушным. Но теперь очарование голоса было другим. Теперь это было мягкое увещевание доброго короля ошибающемуся, но любимому министру. Они слышали слова, не предназначенные для них, непослушные дети или грубые слуги, подслушивающие беседу старших и гадающие, каким образом она определит их участь. Из возвышенного, почтенного и мудрого материала были сделаны эти двое. Неизбежен был их союз. Гэндалф поднимется в башню, чтобы в высоких комнатах Ортанка обсудить глубокие мысли, недоступные их пониманию. Дверь за ним закроется, а они останутся снаружи и будут ждать распоряжений или наказания. Даже в сознании Теодена оформилась мысль, как тень сомнения: «Он нас предаст, он пойдет, а мы останемся».

И вдруг Гэндалф рассмеялся. Наваждение растаяло как дым.

— Саруман, Саруман! — сказал Гэндалф, улыбаясь. — Вы ошиблись в выборе жизненного пути. Вам надо было стать придворным шутом и зарабатывать свой хлеб и колотушки, передразнивая королевских советников.

Он помолчал, справляясь со своим весельем.

— Понять друг друга? Боюсь, вам понять меня уже не под силу. Но я вас теперь понимаю слишком хорошо. Я лучше помню ваши аргументы и дела, чем вы предполагаете. Когда я навещал вас давеча, вы были тюремщиком Мордора, ведь именно туда предстояло мне отправиться. Нет, гость, который был вынужден бежать с крыши, дважды подумает, прежде чем прийти снова. Пожалуй, я не стану к вам подниматься. Но послушайте меня, Саруман, в последний раз! Не хотите ли вы спуститься? Исенгард оказался менее могущественным, чем вам представлялось. То же может произойти и с вашими представлениями о других вещах, в которые вы верите. Не лучше ли оставить их хотя бы на время? Может быть, повернуться к новому? Подумайте хорошенько, Саруман! Так что ж, не желаете спуститься?

Тень пробежала по лицу Сарумана, потом лицо его смертельно побледнело. Прежде чем он сумел справиться с собой, все увидели муку разума, терзаемого сомнением, боящегося остаться и боящегося выйти из убежища. Секунду он колебался. Все затаили дыхание. Потом Саруман заговорил, и голос его был пронзителен и холоден. Высокомерие и ненависть звучали в нем.

— Не желаю ли я спуститься? — фыркнул он. — Неужели невооруженный человек выйдет за дверь к грабителям и убийцам? Я достаточно хорошо слышу вас отсюда. Я не дурак и не верю вам, Гэндалф. Они не стоят открыто на моей лестнице, но я знаю, где они скрываются и ждут вашего приказа, эти дикие лесные демоны.

— Предатели всегда недоверчивы, — устало ответил Гэндалф. — Но вы можете не бояться за свою драгоценную шкуру. Я не собираюсь вас убивать, ни как-либо еще вредить вам, что бы вы там ни думали. И у меня хватит власти, чтобы защитить вас. Я дам вам последнюю возможность. Можете свободно оставить Ортанк, если хотите.

— Звучит заманчиво, — усмехнулся Саруман. — Вполне в манере Гэндалфа Серого, очень снисходительно и ласково. Не сомневаюсь, что вы найдете Ортанк просторным и удобным, и потому мой уход устраивает вас. Но почему он должен устроить меня? И что вы понимаете под словом «свободно»? Наверняка у вас есть условия.

— Причины для ухода вы можете увидеть из своего окна, — ответил Гэндалф. — Другие причины легко придут вам на ум. Ваши слуги уничтожены или рассеяны, соседи стали вашими врагами, вы обманули своего нового хозяина или пытались это сделать. И когда его Глаз обратится сюда, это будет Красный Глаз гнева. Но когда я говорю вам «свободно», я имею в виду свободно от уз, от цепей или приказов. Вы сможете пойти куда угодно, Саруман, — хоть прямиком в Мордор. Но прежде отдадите мне ключ от Ортанка и ваш посох. Они будут залогом вашего хорошего поведения, я верну вам их позже, если вы того заслужите.

Лицо Сарумана мертвенно побледнело, исказилось гневом, в глазах вспыхнул красный огонь. Колдун свирепо рассмеялся.

— Позже?! — воскликнул он, и голос его теперь иначе, как воплем, было не назвать. — Позже! Да, когда вы получите также ключи от Барад-Дура, и короны Семи Королей, и жезл Пяти Колдунов, и пару сапог, на много размеров больше, чем те, что теперь на вас. Скромный план. Но я вам в этом не помощник. У меня есть чем заняться. Не будьте глупцом. Если хотите иметь со мной дело, уходите и возвращайтесь более рассудительным! И не берите с собой головорезов и весь этот сброд, что цепляется за ваш хвост! До свидания!

Он повернулся, собираясь уйти с балкона.

— Вернитесь, Саруман! — властно сказал Гэндалф.

К общему изумлению, Саруман повиновался: явно против своей воли подошел к перилам и повис на них, тяжело дыша. Лицо его исказилось и сморщилось. Его рука вцепилась в черный посох, словно клешня.

— Я не позволял вам уйти, — строго сказал Гэндалф. — Я еще не закончил. Вы утратили мудрость, Саруман, и мне вас жаль. Вы еще могли бы отвернуться от глупости и зла и послужить добру. Но вам по сердцу другое — остаться и до конца работать на осуществление своего подлого плана. Что ж, оставайтесь! Но предупреждаю: возврата не будет! Даже если к вам протянутся темные руки с востока, Саруман!

Голос его звучал непререкаемо.

— Смотрите: я больше не Гэндалф Серый, которого вы предали. Я — Гэндалф Белый, преодолевший смерть. А у вас отныне нет цвета, и в Совете вам не место, я изгоняю вас!

Он поднял руку и медленно проговорил ясным холодным голосом:

— Саруман, ваш посох сломан!

Раздался треск: посох в руках Сарумана раскололся, и верхняя часть его упала к ногам Гэндалфа.

— Теперь ступайте! — сказал Гэндалф.

С криком Саруман упал навзничь и пополз к дверям. В тот же миг тяжелый сверкающий предмет, вращаясь, упал сверху. Ударившись о перила балкона и пролетев рядом с головой Гэндалфа, он попал в ступеньку, на которой тот стоял. Железные перила зазвенели и прогнулись. Ступенька треснула и раскололась. Но сам предмет остался невредимым. Это был хрустальный шар, темный, но пылающий изнутри красным. Он покатился по лестнице и плюхнулся в глубокую лужу. Пиппин кинулся следом и подобрал его.

— Негодяй! — воскликнул Эомер. Но Гэндалф стоял неподвижно.

— Нет, это брошено не Саруманом, — сказал он, — и даже, думаю, не по его просьбе. Шар вылетел из верхнего окна. Мне кажется, это мастер Змеиный Язык сделал нам прощальный подарок, но прицелился плохо.

— Может, потому, что не мог решить, кого он ненавидит больше: вас или Сарумана, — предположил Арагорн.

— Может, и так, — согласился Гэндалф. — Мало приятного доставлял этот союз им обоим: они изгрызли друг друга словесно. Но наказание заслуженное. Если когда-либо Змеиный Язык выйдет из Ортанка живым, ему повезет гораздо больше, чем он заслуживает.

— Эй, парень, я не просил тебя брать это! — воскликнул он, резко оборачиваясь и видя, как Пиппин поднимается по ступеням, медленно, как бы неся тяжелый груз. Гэндалф быстро спустился навстречу хоббиту, взял у него темный шар и закутал его в свой плащ. — Я позабочусь об этом, — сказал он. — Не думаю, чтобы Саруман хотел выбросить эту вещь.

— Но у него могут найтись другие вещи, — заметил Гимли. — Если разговор окончен, то пойдем отсюда, пока нас не забросали камнями.

— Разговор окончен, — согласился Гэндалф. — Пойдем отсюда.

Они отвернулись от дверей Ортанка и спустились по ступенькам. Всадники радостно приветствовали короля и Гэндалфа. Чары Сарумана были разрушены: все видели, как Саруман повиновался приказу, как он униженно пресмыкался.

— Ну, с этим покончено, — сказал Гэндалф. — Теперь я должен увидеться с Древобородым, рассказать ему, как обстоят дела.

— Он, поди-ка, и сам догадывается, — сказал Мерри. — Мог ли разговор закончиться иначе?

— Маловероятно, — ответил Гэндалф, — хотя какое-то время все висело на волоске. Но у меня были причины стараться, и не только жалость. Впервые Саруман увидел, что власть его голоса слабеет. Он не может быть одновременно тираном и советником. Когда заговор созрел, он не может оставаться в тайне. Я дал Саруману последнюю возможность — отказаться и от Мордора, и от собственных замыслов и возместить нанесенный ущерб, помогая нам. Он знает наши нужды. И он мог бы принести нам большую пользу. Но он предпочел отказаться и сохранить за собой Ортанк. Он не хочет слушать, хочет только командовать. Он живет теперь в ужасе перед Тенью Мордора, но все еще надеется справиться с бурей. Несчастный глупец! Он погибнет, если власть Востока протянет свои руки к Исенгарду. Мы не можем разрушить Ортанк извне, но Саурон — кто знает, на что он способен?

— А если Саурон не захватит Ортанк? Что вы с ним сделаете? — спросил Пиппин.

— Я? Ничего! — ответил Гэндалф. — Я ничего с ним не сделаю. Мне не нужно господство. Что станет с Саруманом? Не могу сказать. Мне жаль, что так много прежде хорошего гниет в этой башне. Но для нас дела пока идут неплохо. Неожиданны повороты судьбы! Часто ненависть поражает сама себя! Думаю, что, даже если бы мы смогли войти в Ортанк, вряд ли нашли там что-нибудь более ценное, чем этот шар, которым запустил в нас Змеиный Язык.

Внезапный крик, резко захлебнувшийся, донесся из окна.

— Похоже, Саруман согласен со мной, — усмехнулся Гэндалф. — И ладно, оставим их.

Они вернулись к развалинам ворот. И не успели войти в арку, как из тени под грудой камней, где они стояли, вышли Древобородый и еще дюжина энтов. Арагорн, Гимли и Леголас с удивлением смотрели на них.

— Здесь три моих товарища, Древобородый, — сказал волшебник. — Я говорил о них, но вы их еще не видели. — И он назвал их одного за другим.

Старый энт смотрел на них долго и внимательно и по очереди говорил с каждым. И в последнюю очередь обратился к Леголасу:

— Значит, вы пришли из Мерквуда, мой добрый эльф? Некогда это был очень большой лес.

— Он до сих пор большой, — сказал Леголас. — Но не настолько велик, чтобы мы, в нем живущие, не хотели бы видеть новые деревья. Я очень хочу побывать в лесу Фангорн. Я прошел только краем, и мне так было жаль покидать его.

Глаза Древобородого блеснули от удовольствия.

— Надеюсь, ваше желание осуществится до того, как эти холмы состарятся, — сказал он.

— Я приду, если позволит судьба, — пообещал Леголас. — Я договорился со своим другом, что, если все кончится хорошо, мы с ним вместе посетим Фангорн — с вашего позволения.

— Любой эльф, пришедший с вами, будет встречен с радостью, — сказал Древобородый.

— Друг, о котором я говорю, не эльф, — уточнил Леголас. — Я имею в виду Гимли, сына Глойна.

Гимли низко поклонился, и топор выскользнул у него из-под пояса и покатился по земле.

— Хум, хм! Ах вот оно что! — сказал Древобородый, глядя на Гимли темными глазами. — Гном с топором! Хум! Я хорошо отношусь к эльфам, но вы просите слишком многого! Какая странная дружба!

— Может, и странная, — согласился Леголас, — но, пока жив Гимли, я не приду в Фангорн один. Его топор предназначен не для деревьев, а для оркских шей. О Фангорн, хозяин леса Фангорн! На его счету сорок два орка, зарубленных в битве.

— Хм! Это другое дело! — обрадовался Древобородый. — Но пускай все идет так, как должно идти. Нет необходимости торопить события. А сейчас мы должны на некоторое время расстаться. День приближается к концу, однако Гэндалф говорит, что вы должны уйти до наступления ночи, а повелитель Марки хочет поскорее вернуться в свой дом.

— Да, мы должны идти, и идти немедленно, — подтвердил Гэндалф. — Боюсь, что нам придется забрать ваших хранителей ворот. Но вы хорошо справитесь и без них.

— Может, и справлюсь, — сказал Древобородый, — но мне жаль расставаться с ними. Мы стали друзьями за такое короткое время, что мне показалось, будто я стал торопливым. Но ведь они были первой новостью, которую я увидел под солнцем и луной за много-много лет. Я не забуду их. Я внес их имена в длинный список. И энты будут их помнить:

Энты землерожденные, горам ровесники,

бродяги с широким шагом, пьющие только воду;

и голодные, как звероловы, Хоббиты-дети,

смешливое племя, маленький добрый народец.

Они всегда будут нам друзьями, пока обновляются листья. Прощайте! И если узнаете новости в вашей замечательной земле, в Шире, пошлите мне известие! Вы знаете, что я имею в виду: что-нибудь об энтских женах. Приходите сами, если сможете.

— Придем! — хором пообещали Мерри и Пиппин и смущенно отвернулись.

Древобородый некоторое время молча смотрел на них, задумчиво покачивая головой. Потом обратился к Гэндалфу.

— Значит, Саруман, не уйдет? — сказал он. — Я так и думал. Его сердце прогнило, как у черного хуорна. Даже если бы я был побежден и все мои деревья уничтожены, я не стал бы прятаться один в темной норе.

— Но вы ведь не хотели бы заполнить весь мир своими деревьями и задушить всех остальных живых существ, — сказал Гэндалф. — Саруман остается лелеять свою ненависть и плести новые сети, если сумеет. У него ключ от Ортанка. Ему нельзя позволить сбежать.

— Конечно нет! Энты присмотрят за этим, — сказал Древобородый. — Саруман шагу не ступит за пределы башни без моего позволения. Энты будут караулить его.

— Хорошо! — согласился Гэндалф. — На это я и рассчитывал. Теперь я могу заняться другими делами, сняв с себя эту заботу. Но будьте бдительны! Вода сошла. Боюсь, что теперь недостаточно просто поставить часовых у башни. Я не сомневаюсь, что под Ортанком есть глубокие подземные ходы и что Саруман надеется вскорости выбраться незамеченным. Я прошу вас снова пустить воду и повторять это, пока Исенгард не превратится в стоячее озеро или пока вы не найдете сток. Когда все подземные проходы будут затоплены или выходы обнаружены, тогда Саруману придется остаться в башне и смотреть из окна.

— Предоставьте это энтам! — сказал Древобородый. — Мы обыщем всю долину вдоль и поперек и заглянем под каждый булыжник. Деревья снова будут жить здесь, старые дикие деревья. Мы назовем этот лес Сторожевым. Ни одна белка не выйдет отсюда без моего ведома. Положитесь на энтов. Пройдет времени семь раз по столько, сколько он мучил нас, но мы не устанем сторожить Сарумана.

Глава XI

Палантир

Солнце опускалось за длинный западный отрог гор, когда Гэндалф со своими товарищами и король со всадниками Рохана выехали из Исенгарда. Гэндалф посадил перед собой Мерри, а Арагорн — Пиппина. Два королевских воина поскакали вперед и быстро скрылись из виду. Остальные ехали не спеша.

Энты торжественными рядами, как статуи, стояли у ворот, подняв свои длинные руки и не издавая ни звука. Проехав немного по извилистой дороге, Мерри и Пиппин оглянулись. Небо все еще было светлым, но длинные тени протянулись через Исенгард, серые развалины погрузились во тьму. Виден был один лишь Древобородый, издалека похожий на пень исполинского дерева. Хоббиты вспомнили свою первую встречу с ним далеко отсюда, на краю леса Фангорн.

Они подъехали к столбу с белой рукой. Столб стоял по-прежнему, но рука была сброшена и разбита на мелкие куски. Прямо посреди дороги лежал указательный палец: ноготь его, ранее красный, почернел.

— Энты уделили внимание даже мелочам, — сказал Гэндалф.

Они поехали дальше, и вечер опустился на долину.

— Мы будем ехать всю ночь, Гэндалф? — спросил Мерри спустя некоторое время. — Не знаю, как вы чувствуете себя, когда за вас цепляется мелкий сброд. Но сброд устал и, перестав цепляться, был бы рад полежать.

— Значит, ты слышал это? — спросил Гэндалф. — Не переживай. Будь доволен, что другие слова не были нацелены в тебя. Он хорошо разглядел вас. Если тебя это утешит, могу сказать, что ты и Пиппин занимаете его мысли больше, чем кто-либо другой. Кто вы, как вы оказались здесь и почему, что вы знаете, были ли вы захвачены и, если это так, каким образом спаслись, если все орки погибли, — именно эти маленькие загадки беспокоят великий ум Сарумана. Можете даже считать это комплиментом, Мериадок. И можете почитать за честь, что он задумался о вас.

— Благодарю, — ответил Мерри. — Но гораздо большая честь — цепляться за ваш хвост, Гэндалф. Хотя бы потому, что в этой позиции можно задать вопрос вторично, если в первый раз не получишь ответа. Мы будем так ехать всю ночь?

Гэндалф засмеялся:

— Неукротимый хоббит! Каждому волшебнику надо бы присматривать за парочкой хоббитов, чтобы думать над своими словами и правильно выражать мысли. Прошу прощения. Надо уделять внимание даже таким мелким проблемам. Мы будем ехать несколько часов не спеша, пока не достигнем края долины. Завтра поедем быстрее.

Сперва мы думали двигаться прямо из Исенгарда по равнинам в королевский дом в Эдорасе. Поездка потребовала бы нескольких дней. Но потом мы изменили план и послали вестников в Пропасть Хельма. Они предупредят, что король вернется завтра. Оттуда он со множеством воинов направится по горной тропе в Данхэрроу. Отныне, по возможности, никто не будет передвигаться по равнинам открыто ни ночью, ни днем.

— Или помощь вдвойне, или ничего — вот ваш обычай! — сказал Мерри. — Боюсь, что нас не ждет постель этой ночью. Где Пропасть Хельма и что это такое? Я ничего не знаю об этой стране.

— Тогда вам нужно узнать кое-что, если вы хотите понять, что произошло. Но не теперь и не от меня: мне нужно подумать о более важных вещах.

— Хорошо, я перехвачу Скорохода у лагерного костра: он менее раздражителен. Но к чему вся эта таинственность? Я думал, что мы выиграли битву.

— Да, мы выиграли, но это лишь первая победа, и она увеличила опасность, нависшую над нами. Существует какая-то связь между Исенгардом и Мордором, которую я пока еще не обнаружил. Не знаю, как они обмениваются новостями, но они это делают. Я думаю, Глаз Барад-Дура нетерпеливо смотрит на Долину Колдуна и Рохан. Чем меньше он увидит, тем лучше.

Дорога медленно тянулась, спускаясь извилистой лентой по долине. Исен бежал то вдалеке, то совсем близко в своем каменистом русле. С гор надвинулась ночь. Туман рассеялся. Подул холодный ветер. Почти полная луна залила восточную часть неба бледным холодным светом. Горные отроги справа постепенно превратились в голые холмы. Перед всадниками открылась широкая равнина.

Свернув с дороги, отряд выехал на место, покрытое мягкой травой. Остановились, проехав милю на запад и попав в небольшую лощину. Она протянулась на юг, переходя в склон Дол-Барана — поросшего вереском последнего в северном отроге холма. Края лощины скрывал прошлогодний папоротник, но кое-где в его зарослях сквозь сладко пахнущую почву пробивались свежие листья. На низких склонах росли густые колючие кусты. Под их прикрытием за два часа до полуночи путники устроили лагерь, развели костер в углублении меж корней большого куста боярышника, высокого, как дерево, искривленного старостью, но крепкого и здорового. На каждой его веточке набухли почки.

Решили дежурить по двое. После ужина все, кроме часовых, завернувшись в плащи и одеяла, уснули. Хоббиты устроились в сторонке, в зарослях старого папоротника. Мерри уже засыпал, но у Пиппина сна не было ни в одном глазу. Папоротник трещал и шуршал, когда он вертелся и копошился.

— В чем дело? — рассердился Мерри. — На муравейник ты лег, что ли?

— Нет, — ответил Пиппин, — но мне почему-то неудобно. Интересно, когда в последний раз я спал в постели?

Мерри зевнул.

— Посчитай на пальцах, — сказал он. — Но нужно знать, как давно мы вышли из Лориена.

— Ах, это! — сказал Пиппин. — Нет, я имел в виду настоящую постель в спальне.

— Ну, тогда Ривенделл, — заметил Мерри. — Но лично я сегодня могу спать где угодно.

— Везет тебе, Мерри, — тихонько произнес Пиппин после долгого молчания. — Ты ехал с Гэндалфом.

— Ну и что?

— Узнал от него какие-нибудь новости.

— Да, узнал. Больше, чем обычно. Но ты все это или большую часть слышал. Ты ехал близко, а мы говорили громко, без опаски. Можешь поехать с ним завтра, если думаешь, что узнаешь от него больше, и если он пожелает ехать с тобой.

— Хорошо! Но он ведь совсем не изменился?

— Конечно нет, — сказал Мерри, всерьез начиная гадать, что беспокоит его товарища. — Он чем-то озабочен. Я думаю, он может быть и добрей и строже, веселее и торжественней, чем раньше. Он изменился, но мы еще не знаем насколько. Вспомним последнюю часть его разговора с Саруманом! Ведь когда-то Саруман был начальником Гэндалфа, Главой Совета, что бы это ни означало. Он был Саруман Белый. А теперь Белым стал Гэндалф. Саруман подчинился приказу, и его посох был сломан, и он ушел, только когда Гэндалф позволил.

— Ну, если Гэндалф и изменился, то он стал более скрытным, — сказал Пиппин. — Вот этот, например, стеклянный шар. Похоже, старик доволен этим происшествием. Он что-то знает или догадывается. Но сказал ли он нам что-нибудь? Нет, ни слова. Но ведь я подобрал шар, я спас его, иначе он утонул бы. «Я возьму его» — и все. Интересно, что это такое? Очень тяжелое...

Голос Пиппина затих, как будто он говорил сам с собой.

— Так вот что тебя беспокоит, — сказал Мерри. — Ну, Пиппин, не забывай слова Гильдора — их часто цитировал Сэм: «Не вмешивайся в дела колдунов, потому что они раздражительны и скоры на гнев».

— Но наша жизнь на протяжении многих месяцев была сплошным вмешательством в дела колдунов, — возразил Пиппин. — Я хотел бы не только преодолевать опасности, но и узнавать то, что меня интересует. Мне не терпится еще разок посмотреть на шар.

— Спи давай! — сказал Мерри. — Рано или поздно ты узнаешь все, что тебе положено знать. Мой дорогой Пиппин, ни один Тук не мог превзойти Брендибаков по части любопытства. И что же происходит теперь, я тебя спрашиваю...

— Ладно, чего плохого в том, что я высказал свое желание: хочу взглянуть на шар. И не могу этого сделать, потому что старый Гэндалф сидит на нем, как наседка на яйце. А от тебя не дождешься ничего, кроме «Этого нельзя! Спи давай!».

— А что я еще могу сказать? — удивился Мерри. — Мне жаль, Пиппин, но тебе действительно придется подождать до утра. После завтрака я буду так же любопытен, как ты, и помогу уговорить волшебника, если это вообще возможно. А сейчас, извини, я больше не могу. Если зевну еще раз, у меня рот до ушей разорвется. Спокойной ночи!

Пиппин больше не сказал ни слова. Он лежал неподвижно, но сон к нему так и не шел. И его не особенно утешало тихое посапывание Мерри, уснувшего через несколько секунд после того, как пожелал ему спокойной ночи. По мере того как все успокаивались, мысль о темном шаре становилась все навязчивей. Пиппин снова ощущал в руках тяжесть шара, видел его таинственные красные глубины, в которые заглянул на мгновение. Он повернулся и постарался подумать о чем-нибудь другом.

Наконец он понял, что больше не выдержит, встал и огляделся. Было прохладно, и он плотнее завернулся в плащ. Луна сияла холодно и ясно, кусты отбрасывали черные тени, все спали. Двоих караульных не было видно: возможно, они поднялись на холм или спрятались в зарослях. Привлекаемый неведомой силой, Пиппин пошел туда, где лежал Гэндалф. Казалось, волшебник спит, но веки его были приоткрыты, и из-под длинных ресниц блестели зрачки. Пиппин, вздрогнув, отступил на шаг. Но Гэндалф не шевельнулся, и, почти вопреки своей воле, Пиппин снова придвинулся. Волшебник завернулся в одеяло, а поверх него — в плащ. И рядом с ним, между его правым боком и согнутой рукой, угадывалось возвышение — что-то круглое, завернутое в темную ткань. Рука Гэндалфа только что соскользнула с предмета под плащом на землю.

Не дыша, Пиппин фут за футом подползал ближе. Наконец он наклонился, крадучись протянул руку и медленно поднял шар. Тот оказался не таким тяжелым, как ожидал хоббит. «Просто какая-то безделушка», — подумал Пиппин с облегчением, но обратно свертка не положил. Мгновение постоял, сжимая его. Затем ему в голову пришла идея. Он на цыпочках отбежал, нашел большой камень и вернулся.

Хоббит быстро снял тряпицу, в которую был завернут шар, завернул в нее камень и положил на прежнее место, под бок волшебнику. Потом взглянул на предмет, который держал в руках. Это был он — гладкий хрустальный шар, теперь темный и мертвый. Пиппин поднял его, торопливо закрыл собственным плащом и повернулся, чтобы идти назад. В тот же миг Гэндалф шевельнулся и пробормотал несколько слов на каком-то непонятном языке. Рука его сжалась и вцепилась в завернутый камень. Гэндалф вздохнул и больше не шевелился.

«Дурак распоследний! — выругал себя Пиппин. — Добьешься ты больших неприятностей. Сейчас же положи его на место!»

И вдруг он почувствовал, что колени его дрогнули и он не смеет вновь приблизиться к волшебнику или притронуться к свертку.

«Теперь мне не удастся положить его назад, не разбудив Гэндалфа, — подумал Пиппин, — по крайней мере, пока я немного не успокоюсь. Почему бы тем временем не взглянуть на шар?»

Он тихонько отошел в сторону и сел в кустах недалеко от спящего Мерри. Над краем лощины висела огромная луна.

Пиппин сидел, сжимая шар коленями. Он приблизил к нему лицо и походил теперь на жадного ребенка, склонившегося над тарелкой с едой в уголке, тайком от остальных. Наконец он снял плащ и посмотрел на шар. Воздух вокруг него, казалось, загустел. Сначала шар был темным, черным, будто гагатовым, и лишь лунный свет отражался в его поверхности. Затем в глубине что-то слабо замерцало, зашевелилось... и полыхнуло огнем! Шар быстро вращался, или, скорее, внутри него вращалось пламя. Внезапно огонь погас. Пиппин задрожал и попытался бороться. Но по-прежнему сидел, согнувшись и сжимая шар обеими руками. Все ниже и ниже наклонялся он, потом застыл, губы его беззвучно зашевелились. И вдруг со сдавленным криком упал навзничь — и остался лежать неподвижно.

На его пронзительный крик из зарослей выбежали караульные. Вскоре весь лагерь был на ногах.

— Так вот, значит, кто вор! — сказал Гэндалф и поспешно накрыл шар своим плащом. — Эх, Пиппин, Пиппин! Какой ужасный поворот!

Он склонился над телом Пиппина. Хоббит неподвижно лежал на спине, его невидящие глаза были устремлены в небо.

— Черная магия! Какой вред нанес он себе и всем нам!

Лицо волшебника было угрюмым и изможденным. Он взял Пиппина за руку и приблизился к его лицу, прислушиваясь к дыханию. Потом положил ладонь ему на лоб. Хоббит вздрогнул. Глаза его закрылись. Он закричал и сел, в изумлении оглядывая бледные в лунном свете лица собравшихся вокруг него.

— Это не для вас, Саруман! — закричал он пронзительным голосом, отшатываясь от Гэндалфа. — Я пошлю за ним немедленно. Понимаете ? — Он попытался было встать и убежать, однако Гэндалф мягко, но крепко держал его.

— Перегрин Тук! — сказал он. — Вернись!

Хоббит расслабился и лег, вцепившись в руку волшебника.

— Гэндалф! — воскликнул он. — Гэндалф! Простите меня!

— Простить тебя? — сказал колдун. — Прежде скажи мне, что ты сделал.

— Я взял шар и заглянул в него, — проговорил Пиппин, запинаясь, — и увидел что-то очень страшное. Я хотел уйти, но не смог. А потом пришел Он и начал меня расспрашивать. И Он глядел на меня и... и... Это все, что я помню.

— Так дело не пойдет, — строго сказал ему волшебник. — Что ты увидел и что сказал?

Пиппин закрыл глаза и задрожал, но ничего не ответил. Все, кроме отвернувшегося Мерри, молча смотрели на него. Лицо Гэндалфа оставалось жестким.

— Говори! — сказал он.

Тихим, робким голосом Пиппин начал, но постепенно слова его становились яснее и выразительнее.

— Я увидел темное небо, и высокую крепость, — говорил он, — и крошечные звезды. Казалось, это очень далеко, но видно и слышно очень хорошо. Потом звезды исчезли — их закрыли крылатые существа. Мне кажется, они были очень большие. Но в стекле казались похожими на летучих мышей, вьющихся вокруг башни. Их было девять. Одно полетело прямо на меня, увеличиваясь в размерах. Это было ужасно — нет, нет! Я не могу говорить!

Я попытался убежать: мне показалось, что сейчас оно вылетит. Но когда оно закрыло весь мир, сразу исчезло. Потом пришел Он. Он не говорил, я не слышал его слов. Он просто смотрел, и я его понимал.

«Итак, ты вернулся? — выражал его взгляд. — Почему ты не докладывал так долго?»

Я не ответил. Он спросил: «Кто ты?»

Я по-прежнему молчал, но это причиняло мне ужасную боль. И когда Он приказал еще раз, я ответил: «Хоббит!»

И тут Он разглядел меня и рассмеялся. Это был жестокий смех. Меня как будто резало ножами. Я боролся. Но Он сказал:

«Погоди, мы еще встретимся. Скажи Саруману, что это лакомство не для него. Ты понял? Скажи это!»

Он пожирал меня глазами. Я чувствовал, что распадаюсь на кусочки. Нет! Нет! Я не могу больше говорить. Я больше ничего не помню!

— Смотри мне в глаза! — воскликнул Гэндалф.

Пиппин повиновался. Волшебник некоторое время молча удерживал его взгляд. Потом лицо его смягчилось и на нем появилась тень улыбки. Он ласково положил руку на голову Пиппина.

— Хорошо! — сказал он. — Больше ничего не говори! В твоих глазах нет лжи, чего я опасался. Он недолго говорил с тобой. Дурачок ты был, дурачком и остался, Перегрин Тук. Но дурачок честный. Кто-нибудь поумнее на твоем месте, возможно, причинил бы больше вреда. Запомни! Ты и твои друзья спаслись благодаря редкой удаче. Ты не можешь рассчитывать на нее вторично. Если бы он тебя расспрашивал дольше, ты рассказал бы все, что знаешь, на погибель всем нам. Но он был слишком нетерпелив. Ему нужны были не только сведения, ему нужен был ты, немедленно, он хотел не торопясь поговорить с тобой в Башне Тьмы. Не дрожи! Если ты вмешиваешься в дела волшебников, будь готов думать и о таких вещах. Но хватит! Я прощаю тебя. Успокойся! Дела обернулись не так плохо, как могли бы.

Он осторожно поднял Пиппина и отнес на его ложе. Мерри пошел следом и сел рядом с другом.

— Лежи и отдыхай, если можешь, Пиппин, — сказал Гэндалф. — Верь мне. Если снова почувствуешь зуд в руках — скажи. Я позабочусь о тебе. И ни в коем случае, мой дорогой хоббит, больше не суй мне камней под бок! Теперь ненадолго я оставлю вас вдвоем.

С этими словами Гэндалф вернулся к остальным, которые по-прежнему в тревожной задумчивости стояли вокруг камня из Ортанка.

— Опасность пришла ночью, когда мы меньше всего ждали ее, — сказал Гэндалф. — Мы едва спаслись!

— Как хоббит Пиппин? — спросил Арагорн.

— Думаю, все будет хорошо, — ответил Гэндалф. — Он недолго подвергался испытанию. К тому же у хоббитов поразительная способность к восстановлению. Воспоминание об этом ужасе скоро сотрется из его памяти. Может быть, слишком скоро. Не возьметесь ли вы хранить Камень Ортанка, Арагорн? Это опасное поручение.

— Конечно опасное, — согласился Арагорн. — Но я возьму его по праву. Ибо, несомненно, это палантир из сокровищницы Элендила, доставленный сюда Королями Гондора. Мой час приближается. Разумеется, я возьму его.

Гэндалф взглянул на Арагорна и затем, к удивлению остальных, поднял завернутый Камень и, поклонившись, протянул его Арагорну.

— Примите его, Повелитель! — сказал он. — В залог всего остального, что должно быть возвращено вам. Но если я вправе советовать, не используйте его — пока! Будьте осторожны!

— После стольких лет ожидания и надежды не станешь торопиться и проявлять неосторожность, — ответил Арагорн.

— Не споткнитесь в конце пути, — заметил Гэндалф. — И храните эту вещь в тайне. Это касается и всех остальных! Прежде всего хоббит Перегрин не должен знать о том, где находится этот Камень. Зло, использовав его как посредника, может прийти вновь. Ибо, увы, он держал его и глядел в него, а этого нельзя было допускать! Он не должен был притрагиваться к нему в Исенгарде, надо было мне действовать там чуть быстрее. Но мои мысли были заняты Саруманом, и поэтому я не сразу догадался о природе Камня. Потом я устал, и, когда лежал в задумчивости, сон овладел мной. Теперь я знаю!

— Да, не может быть сомнений, — сказал Арагорн. — Теперь мы знаем, как осуществлялась связь между Исенгардом и Мордором. Многое объяснилось.

— Странными силами обладают наши враги, и странной слабостью! — сказал Теоден. — Но уже давно было сказано: часто зло вредит злу.

— Так бывало не однажды, — согласился Гэндалф. — Но на сей раз нам просто удивительно повезло. Может, этот хоббит спас меня от грубой ошибки. Я раздумывал, не попробовать ли воспользоваться этим Камнем самому. Если бы сделал это, я открылся бы Ему. Я не готов к такому испытанию. И, возможно, не буду готов никогда. Но даже если бы у меня хватило сил отшатнуться, было бы губительной ошибкой дать Ему просто увидеть меня. Время раскрывать тайны еще не пришло.

— Думаю, этот час приближается, — заметил Арагорн.

— И все-таки еще не пробил, — настоял Гэндалф. — У Врага еще остается некоторое сомнение, которое мы должны использовать. Он — теперь это ясно — думает, что Камень находится в Ортанке, а стало быть, и хоббит там же, и посмотреть его в глубину шара заставил не кто иной, как Саруман. Пройдет некоторое время, прежде чем Враг поймет ошибку. Мы должны использовать это время. Мы были слишком медлительны. Нужно торопиться. И по соседству с Исенгардом — не лучшее место для нашего отдыха. Я немедленно выезжаю вперед с Перегрином Туком. Для него это лучше, чем лежать во тьме в то время, когда остальные спят.

— Я возьму с собой Эомера и десять всадников, — сказал король. — Они выедут со мной на рассвете. Остальные могут отправиться с Арагорном когда угодно.

— Как хотите, — согласился Гэндалф. — Но постарайтесь как можно скорее добраться до убежища в холмах — до Пропасти Хельма.

В это мгновение их накрыла тень. Яркий лунный свет внезапно чем-то затмило. Несколько всадников закричали и, скорчившись, прикрыли руками головы, словно опасаясь удара сверху: слепой страх и смертоносный холод сковали их. Закрывшись, они взглянули вверх. Большая крылатая тень пролетела под луной как черное облако. Она развернулась и помчалась на север, передвигаясь быстрее любого ветра в Средиземье. Звезды гасли за ней. Тень растаяла.

Всадники стояли окаменев. Гэндалф, тоже неподвижный, опустив руки и сжав кулаки, смотрел вверх.

— Назгул! — воскликнул он. — Посланник Мордора. Буря приближается. Назгул пересек Реку. Вперед! Ждать рассвета нельзя! Пусть быстрые не ждут медлительных! В путь!

Он кинулся подзывать Обгоняющего Тень. Затем, подбежав к Пиппину, Гэндалф поднял его на руки.

— На этот раз ты поедешь со мной, — сказал он. — Обгоняющий Тень покажет все, на что способен.

И он бросился к тому месту, где спал. Чудесный скакун уже стоял здесь наготове. Забросив на плечо маленький сверток со всем своим багажом, волшебник вскочил верхом. Арагорн поднял Пиппина, посадил его перед Гэндалфом и закутал в плащ и одеяло.

— Прощайте! И скорей поезжайте за мной! — воскликнул Гэндалф. — Обгоняющий Тень, вперед!

Конь тряхнул головой. Его летящий хвост мелькнул в лунном свете. Он устремился в ночную мглу и исчез, как ветер с северных гор.

— Ничего себе спокойная ночь! — сказал Мерри Арагорну. — Некоторым удивительно везет. Некоторые не желают спать, а хотят ехать с Гэндалфом — так все и получается. И это вместо того, чтобы превратиться в камень и стоять тут, чтобы другим неповадно было.

— А если бы не он, а вы подняли шар, — что тогда? — спросил Арагорн. — Не причинили бы вы больших неприятностей. Кто знает... Но, боюсь, теперь вам предстоит ехать со мной. Прямо сейчас. Собирайтесь и захватите то, что оставил Пиппин. И, пожалуйста, побыстрее!

Обгоняющий Тень летел по равнине, не нуждаясь ни в подстегивании, ни в управлении. Прошло меньше часа, а они уже достигли брода и переправились через реку Исен. Перед ними темнела могила всадников.

Пиппин чувствовал себя лучше. Ему было тепло, а ветер, дующий в лицо, освежал. Он был с Гэндалфом. Ужас Камня и отвратительной тени под луной отступил, словно все это происходило во сне. Хоббит глубоко вздохнул.

— Я не знал, что вы ездите прямо на спине лошади, Гэндалф, — сказал он. — У вас нет ни седла, ни уздечки.

— Обычно я езжу не так, — ответил Гэндалф. — Но Обгоняющий Тень не признает упряжи. Он скачет сам, и этого достаточно. Следить, чтобы всадник не свалился, — его дело.

— Быстро ли он скачет? — спросил Пиппин. — У него такой ровный ход!

— Он бежит сейчас быстрее любой лошади, — ответил Гэндалф, — но это не предел для него. Здесь мы двигаемся в гору и препятствий больше, чем у реки. Но смотри, как приближаются Белые Горы. Вон там, как черные точки, видны пики Трихирна. Вскоре мы достигнем развилки, откуда дорога идет в глубокое ущелье, где два дня назад происходила битва.

Пиппин некоторое время молчал. Он слышал, как Гэндалф что-то тихонько напевает на разных языках. Наконец волшебник запел песню, которую Пиппин смог понять. Несмотря на шум ветра в ушах, он разобрал несколько строк:

Было их ровно трижды три —

Кораблей и на них королей.

Что их принесло с затонувшей земли,

Из пучины бездонных морей?

Семь звезд и Семь Камней,

И дерево, снега белей.

— О чем это, Гэндалф? — спросил Пиппин.

— Я просто вспоминал некоторые предания старины, — ответил волшебник. — Хоббиты, наверно, забыли их, если и знали когда-нибудь.

— Нет, не совсем забыли, — возразил Пиппин. — И у нас есть много своих преданий, которые вас, возможно, не заинтересуют. Но такого я никогда не слышал. Что означают эти семь звезд и Семь Камней?

— Так называют палантиры, принадлежавшие королям древности, — ответил Гэндалф.

— А что это такое?

— Слово «палантир» означает «тот, что смотрит далеко». Камень Ортанка — один из них.

— Значит, он не сделан... Не сделан... — Пиппин запнулся. — ...Врагом?

— Нет, — сказал Гэндалф. — И не Саруманом. Это не под силу ни тому ни другому. Палантиры происходят из Эльдамара. Сделали их нолдеры. Сам Феанор, возможно, изобрел их так давно, что это время не может быть измерено годами. Но нет ничего, что Саурон не смог бы обратить во зло. Увы Саруману! В этом была причина его падения, как я сейчас понимаю. Любому опасно пользоваться изобретениями, превосходящими его возможности. Но Саруман попытался это сделать. Глупец! Он хотел сохранить палантир в тайне и использовать лишь для себя. Он никогда не говорил о Камне с членами Совета. Мы не задумывались о судьбе палантиров. Люди о них совершенно забыли. Даже в Гондоре это была тайна, известная лишь немногим. В Арноре память о чудесных Камнях сохранилась лишь в песнях дунаданов.

— Для чего использовали их люди древности? — поинтересовался Пиппин, обрадованный и удивленный готовностью, с которой волшебник отвечал на его вопросы.

— Чтобы видеть далеко и обмениваться мыслями друг с другом, — объяснил Гэндалф. — Благодаря им они долго объединяли и охраняли королевство Гондор. Они установили эти Камни в Минас-Аноре, в Минас-Итиле и Ортанке, в Кольце Исенгарда. Главный палантир находился в Звездном Куполе в Осгилиате до его разрушения. Три остальных были далеко на Севере. В доме Эльронда говорят, что они находились в Аннуминасе и на Амон-Суле, а Камень Элендила был в Башне Холмов — той, что смотрит на Митлонд в заливе Луне, где лежат большие корабли.

Каждый палантир мог отвечать другим, но все они были открыты для находящегося в Осгилиате. Похоже, Ортанк выстоял в буре времени и сохранил свой палантир. Но один он способен лишь на то, чтобы видеть маленькие изображения далеких предметов и далеких дней. Несомненно, он был очень полезен Саруману, но, похоже, тот этим не удовлетворился. Он смотрел все дальше и дальше, пока не достиг взглядом Барад-Дура. Здесь его и поймали!

Никто не знает, где погребены или затоплены Камни Арнора и Гондора. Но по крайней мере одним из них овладел Саурон и приспособил для своих целей.

Я думаю, это Камень Итила, потому что Саурон давно захватил Минас-Итил и обратил его во зло. Теперь он называется Минас-Моргул.

Легко понять, как был пойман и удержан блуждающий взгляд Сарумана, как ею убеждали, а когда убеждение не действовало, заставляли. Укусивший был укушен сам, ястреб попал в когти к орлу, паук запутался в стальной паутине! Уже давно он вынужден был постоянно приходить к Камню для докладов и допросов, для получения приказов, и Камень Ортанка теперь так настроен на Барад-Дур, что всякий, взглянув в него, устремляет свой взгляд и разум туда. И как он притягивает к себе! Разве я не чувствовал этого? Даже сейчас сердце мое стремится к Камню, мне хочется испытать свою волю, проверить, смогу ли я устоять против него. Как хочется взглянуть на далекие моря и на времена прекрасного Тириона, увидеть за работой Феанора во времена, когда еще цвели Белое и Золотое Деревья! — Гэндалф вздохнул и замолчал.

— Мне бы знать это раньше, — сказал Пиппин. — Я ведь представления не имел о том, что делаю.

— Нет, имел, — возразил Гэндалф. — Ведь ты знал, что поступаешь неправильно и глупо. И ты говорил себе об этом, но не смог справиться с собой. Я не рассказывал об этом раньше, потому что, только обдумав случившееся, сам понял все до конца. Но даже если бы я рассказал раньше, это не уменьшило бы твоего желания, не укрепило бы твоей воли к сопротивлению. Наоборот! Нет, нужно было обжечься, чтобы научиться чему-то.

— Да, — сказал Пиппин, — если бы сейчас передо мной положили все Семь Камней, я закрыл бы глаза и сунул руки в карманы.

— Хорошо! — отозвался Гэндалф. — Надеюсь, что так оно и есть.

— Но мне хочется узнать... — начал было Пиппин.

— Помилуй! — воскликнул Гэндалф. — Если твою любознательность можно утихомирить, только отвечая на твои вопросы, я проведу за этим занятием остаток своих дней. Что еще тебе не терпится узнать?

— Названия всех звезд и всех живых существ и всю историю Средиземья, и небес, и морей, конечно же! — засмеялся Пиппин. — На меньшее я не согласен. Но я не тороплюсь. Сегодня мне хочется узнать лишь о Черной Тени. Я слышал, вы назвали ее «вестником Мордора». Кто это? Что он может делать в Исенгарде?

— Это Черный Всадник на крыльях, назгул! — ответил Гэндалф. — Он должен был унести тебя в Башню Тьмы.

— Но он не мог явиться за мной, — запинаясь проговорил Пиппин. — Разве он знает, что я...

— Конечно нет, — сказал Гэндалф. — От Барад-Дура до Ортанка по прямой больше двухсот лиг, и даже назгулу требуется несколько часов, чтобы пролететь такое расстояние. Но Саруман, несомненно, заглядывал в камень, посылая в набег орков, и в Барад-Дуре известно больше его тайн, чем он думает. Вестник был послан, чтобы узнать, что он делает. А после случившегося этой ночью прилетит другой, и, я думаю, скоро. Так Саруман оказался зажатым в тисках, в которые сам сунул руку. У него нет пленника, чтобы отправить его в Мордор. У него нет Камня, он не может видеть и отвечать на вызовы. Саурон решит, что Саруман отпустил пленника и отказывается использовать Камень. Саруману не поможет, если он расскажет вестнику всю правду, потому что, хотя Исенгард и разрушен, Саруман цел и благополучно сидит в Ортанке. Поэтому, хочет он того или нет, все равно будет выглядеть мятежником. Он отверг мое предложение, а ведь оно было для него единственным выходом. Что он будет делать в таком положении — не представляю. Пока он сидит в Ортанке, у него хватит силы сопротивляться Девяти Всадникам. Во всяком случае, он может попытаться. Он может даже захватить назгула или, к примеру, убить существо, на котором назгул летает по воздуху. В таком случае пусть Рохан бережет своих лошадей!

Но я не могу сказать, какие последствия это будет иметь для нас. Возможно, планы Врага будут нарушены или исполнение их задержится из-за его гнева против Сарумана. Возможно, он узнает, что я стоял на ступеньках Ортанка вместе с хоббитами. Или что потомок Элендила жив и находится со мной. Если Змеиный Язык не введен в заблуждение оружием Рохана, он запомнил Арагорна и объявленный им титул. Этого я и опасаюсь. Итак, мы летим от одной опасности навстречу другой, еще большей. Каждый миг Обгоняющий Тень приближает нас к Земле Тени, Перегрин Тук.

Пиппин ничего не ответил, лишь плотнее завернулся в плащ, как будто ему неожиданно стало холодно. Под ним летела серая земля.

— Смотри! — сказал Гэндалф. — Перед нами открываются долины Вестфолда. Вот та черная тень — вход в долину Глубокую. На этом направлении лежат Агларонд и Блистающие пещеры. Не спрашивай меня о них. Спроси Гимли, когда мы встретимся вновь, — вот тогда и получишь по-настоящему подробный ответ. Сам ты не увидишь этих пещер, по крайней мере на этот раз. Скоро они останутся далеко позади.

— Я думал, мы остановимся в Пропасти Хельма! — сказал Пиппин. — Куда же мы направляемся?

— В Минас-Тирит, прежде чем его окружат волны войны.

— Ох! А это далеко?

— Лиги и лиги! — ответил Гэндалф. — Втрое дальше, чем жилище короля Теодена, которое находится более чем в ста милях к востоку. Обгоняющему Тень придется бежать долго.

Мы будем скакать до рассвета. Осталось несколько часов. Потом даже нашему чудесному коню потребуется отдых. Надеюсь, мы отдохнем в Эдорасе. Спи, если можешь. Первые лучи дня мы увидим отразившимися от золотой крыши дома Эорла. А еще через два дня ты увидишь пурпурную тень горы Миндолуин и белые в утреннем свете стены башни Денетора.

Вперед, Обгоняющий Тень! Беги, быстрейший, беги так, как ты никогда не бежал раньше. Мы приближаемся к земле, где ты вырос, где тебе знаком каждый камень. Беги! Вся наша надежда — на скорость!

Обгоняющий Тень поднял голову и громко заржал, как будто рог протрубил над полем битвы. И устремился дальше вперед. Искры сыпались из-под его копыт, и ночь отлетала назад.

Засыпая, Пиппин испытывал довольно странное чувство: как будто он и Гэндалф неподвижны, а земля с шумом ветра поворачивается у них под ногами.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Глава I

Приручение Смеагола

Ну, хозяин, в трудном мы положении, это уж точно, — сказал Сэм Гэмджи.

Он уныло, с опущенными плечами, стоял рядом с Фродо и, прищурившись, вглядывался в сумрак.

Был третий вечер с того дня, как они убежали от товарищей, если, конечно, они правильно сосчитали: друзья почти утратили ощущение времени, когда карабкались и пробирались среди голых склонов и скал Эмин-Муила. Иногда они возвращались, обнаружив, что на выбранном направлении дальше пути нет; иногда выяснялось, что они идут по кругу и вернулись на то же место, где были несколько часов назад. Но в конечном итоге хоббиты упрямо пробивались на восток, держась как можно ближе к внешнему краю этой необычной, запутанной, холмистой страны. Несколько раз Фродо и Сэм обнаруживали, что внешний край, крутой и высокий, совершенно непроходим и глядит на расстилающиеся далеко внизу равнины, а за его неровным гребнем лежат серовато-синие болота, где ничто не двигается и даже птиц не видать.

Хоббиты стояли теперь на краю высокого, голого и мрачного утеса, чье подножие было окутано туманом. За ним тянулось неровное плоскогорье, над которым низко нависали быстро несущиеся по небу облака. Холодный ветер дул с востока. Ночь собиралась на бесформенных землях, лежащих перед ними; болезненная зелень болот местами переходила в мрачный бурый оттенок. Далеко по правую руку Андуин, совсем недавно весело блестевший в лучах солнца, теперь терялся в тени. Но беглецы не смотрели ни на Реку, ни на Гондор, ни на земли людей, где находились их друзья. Глаза хоббитов были устремлены на юго-восток, где в сгущающейся ночи едва виднелась темная линия, словно далекая полоска неподвижного дыма. Вновь и вновь крошечная красная искорка вспыхивала там, на краю земли и неба.

— Вот ведь какая штука! — сказал Сэм. — Единственное место во всех известных нам понаслышке землях, на которое даже взглянуть поближе — и то не возникало желания, — и, поди ж ты, именно туда мы должны попасть! И никак не можем этого сделать. Похоже, мы вообще выбрали неверный путь. Спуститься уже не выйдет, а если и спустимся, окажемся в отвратительном болоте. Тьфу! Вы чувствуете этот запах? — Он принюхался.

— Да, чувствую, — ответил Фродо.

Он стоял неподвижно. Глаза его по-прежнему были устремлены на темную линию и вспыхивающее там пламя.

— Мордор... — тихо произнес он. — Если уж я должен идти туда, то хочу сделать это как можно быстрее и покончить со всем этим!

Он вздрогнул. Ветер был холоден и наполнен гнилостными запахами.

— Ну, как бы то ни было, — сказал наконец Фродо, — мы не можем оставаться здесь на ночь. Необходимо найти защищенное место и дождаться еще одного утра: может, оно принесет нам удачу и укажет дорогу.

— Или следующее за ним, или следующее, или следующее, — пробормотал Сэм, — а может, и никакое. Мы идем неверным путем.

— Уж верно, судьба мне идти во Тьму, вон туда, так что путь должен быть найден, — сказал Фродо. — Но добро или зло принесет он мне? Наша надежда заключается в том, что мы будем продвигаться достаточно быстро. Задержка лишь на руку Врагу. Но вот уже три дня мы топчемся на месте. Неужели над нами нависла воля Башни Тьмы? Все мои решения оказываются неправильными. Я должен был давно покинуть отряд и идти с севера вниз, восточнее реки и Эмин-Муила, пройти Полем Битвы к проходам в Мордор. А теперь мы не сможем вернуться назад: весь восточный берег кишит орками. Каждый прошедший день — это потеря драгоценного времени. Я устал, Сэм, и не знаю, что делать. Много еды у нас в запасе?

— Только... как это называется?.. лембас, мастер Фродо. Отличная вещь. Но когда прошло столько дней... Вот уж не думал, взяв его впервые в рот, что когда-нибудь захочу чего-то другого. А теперь хочу. Кусок простого хлеба и кружка, даже полкружки пива — вот что мне нужно. Я тащу от последнего лагеря свою кухонную утварь, а что толку? Начнем с того, что не из чего сложить костер. И варить нечего, нет даже травы!

Хоббиты повернули назад и спустились в каменистую лощину. Заходящее солнце спряталось за тучи, быстро сгущалась ночь. Они спали в убежище среди больших выветренных скал, мерзли, ворочались с боку на бок. Но здесь они, по крайней мере, могли не бояться восточного ветра.

— Вы видели его снова, мастер Фродо? — спросил Сэм, когда они сидели продрогшие и одеревеневшие в холодной сырости раннего утра и жевали лембас.

— Нет, — ответил Фродо. — Я ничего не слышал и не видел уже две ночи.

— А я видел, — сказал Сэм. — Брр! Эти глаза заставили меня поворочаться. Не кажется ли вам, что мы наконец сбили со следа этого несчастного воришку? Голлум! Я вцеплюсь ему в горло, попадись он только мне в руки!

— Надеюсь, ты никогда не сделаешь этого, — сказал Фродо. — Не знаю, как ему удается находить наш след. Но может, он действительно потерял его. В этой сухой мрачной земле мы оставляем не много следов и запахов, даже для его чуткого носа.

— Хорошо бы, — согласился Сэм. — Я предпочел бы избавиться от него по-хорошему.

— Я тоже, — заметил Фродо, — но не он моя первая забота. Главное — уйти от этих холмов! Я их ненавижу. Чувствую себя голым среди них, и ничего, кроме мертвых равнин, между мной и Тенью. У этой Тени есть глаза. Идем! Сегодня мы обязательно должны спуститься!

Но прошло утро, миновал день, приближался вечер, а друзья все еще блуждали среди скал и не находили выхода.

Иногда в тишине этой дикой страны им казалось, что они слышат за спиной негромкие звуки: падение камня, легкий шорох ступавшей на скалу плоской ноги. Но когда останавливались и прислушивались, только ветер свистел среди камней. Правда, и этот звук напоминал им дыхание, со свистом вырывающееся сквозь острые зубы.

Весь день внешний край Эмин-Муила, по мере того как они пробирались вдоль него, упорно отклонялся к северу. Вдоль него теперь простиралась широкая неровная полоса изломанных и выветренных скал, время от времени пересекаемая ущельями, которые круто обрывались в неведомую глубину. Чтобы отыскать проход в утесах, встречавшихся все чаще, Фродо и Сэм вынуждены были держать влево, подальше от края обрыва, и не заметили, как на протяжении последних миль дорога их постепенно уходила под гору: вершины утесов позади исчезли.

Наконец путники остановились. Хребет резко поворачивал на север и был разрезан глубоким ущельем. В дальнем краю ущелья он снова поднимался и тянулся на много саженей единой линией: перед ними возвышался большой серый утес, как будто отсеченный ударом ножа. Идти дальше казалось бессмысленным, и отсюда они должны были повернуть на запад или на восток. Но западное направление сулило лишь новый трудный путь и новое препятствие: так они возвратились бы в самое сердце холмов. Восточное же направление вело к обрыву.

— Ничего не остается, как спуститься в это ущелье, Сэм, — сказал Фродо. — Посмотрим, куда оно ведет!

— Готов поклясться, что ни к чему хорошему! — заметил Сэм.

Ущелье было длинным и более глубоким, чем казалось издали. Спустившись немного, хоббиты впервые за последние дни увидели несколько кривых высохших деревьев: по большей части березы, иногда лиственницы. Почти все они до самой сердцевины были пронизаны восточными ветрами. Когда-то, в более добрые времена, в этом ущелье были заросли, но теперь уже через пятьдесят ярдов деревья кончались, хотя старые пни торчали до самого края утеса. Дно ущелья, проходившее параллельно старому скальному разлому, было усеяно обломками скал и камней. Когда хоббиты добрались до его конца, Фродо устало прислонился к стене.

— Послушай! — сказал он. — Мы, должно быть, опустились глубоко, иначе утес не исчез бы. Похоже, что здесь обрыв гораздо ниже, и по нему легче спуститься.

Сэм наклонился и неохотно заглянул через край. Потом посмотрел на высоко поднимающуюся слева от них стену.

— Легче, — проворчал он, — конечно, спускаться легче, чем подниматься. Тот, кто не умеет летать, может просто сигануть с обрыва!

— Долгий вышел бы прыжок, — заметил Фродо. — Здесь около... — он оценил высоту на глаз, — ...около восемнадцати саженей, я думаю. Не больше.

— Вполне достаточно! — фыркнул Сэм. — Уф! Как я ненавижу смотреть с высоты! И все же смотреть лучше, чем спускаться.

— Все равно, — настаивал Фродо, — я думаю, мы должны спуститься здесь. Видишь? Скала здесь совсем другая, не то что несколько миль назад. Вся в трещинах и обветренная.

Наружный склон действительно был менее крутой, он чуть-чуть отклонялся от вертикали и напоминал большой вал или крепостную стену, чье основание сдвинулось, так что пласты перепутались и перемешались, образовав большие разломы и длинные уступы, кое-где шириною с хорошую лестничную ступеньку.

— Если уж мы хотим спускаться, лучше начинать немедленно. Темнеет рано. К тому же, судя по всему, надвигается буря.

Длинная горная гряда на востоке скрылась в глубокой мгле, уже достигшей и западных отрогов. Поднявшийся ветер донес отдаленные раскаты грома. Фродо вздохнул и с сомнением посмотрел на небо. Он потуже затянул пояс поверх плаща и закрепил на спине большую котомку. Потом подошел к краю обрыва.

— Я просто попробую, — сказал он.

— Очень хорошо! — заметил Сэм. — Но я пойду первым.

— Ты? — спросил Фродо. — Что заставило тебя изменить отношение к спуску?

— Я не менял своего отношения. Но если спускаешься, то можешь и соскользнуть. Я вовсе не хочу упасть на вас и столкнуть вниз. Зачем умирать двоим вместо одного?

Фродо и глазом моргнуть не успел, как Сэм уселся, свесив ноги с обрыва, потом повернулся и повис, шаря ногами в поисках опоры. Сомнительно, чтобы он когда-нибудь совершал более неразумный поступок.

— Нет, нет! Сэм, старый ты осел! — закричал Фродо. — Да ты ведь убьешься так, и больше ничего! Надо ж было сперва посмотреть, что тебя ожидает. Давай назад!

Он схватил Сэма под мышки и затащил наверх.

— Погоди немного и потерпи! — сказал он, потом лег на краю обрыва и долго смотрел вниз.

Быстро сгущались сумерки, хотя солнце еще не закатилось.

— Я думаю, мы сможем это проделать, — сказал он наконец. — Во всяком случае, я попытаюсь, а ты, если не передумал, иди за мной, и уж на этот раз, пожалуйста, осторожней.

— Не знаю, откуда такая уверенность, — проворчал Сэм. — При таком свете вы не можете видеть весь путь до дна. А что, если вы окажетесь в месте, где не будет никакой опоры для рук и ног?

— Вернусь обратно, наверное, — ответил Фродо.

— Легко сказать, — возразил Сэм. — Может, лучше подождем до утра? Тогда все сверху донизу будет видно.

— Нет! Больше я ждать не могу! — сказал Фродо с внезапной горячностью. — Я жалею каждый час, каждую минуту. Невозможно откладывать попытку. Оставайся наверху и гляди, пока я не вернусь или не позову.

Крепко ухватившись за край обрыва, он опустился и, когда уже повис на руках, ногами нащупал опору.

— Один шаг вниз! — сказал он. — И этот уступ расширяется вправо. Я могу стоять здесь без поддержки. Я... — И тут его голос оборвался.

Буря, теперь набравшая большую силу, обрушилась с востока и поглотила небо. Над головой с сухим треском взорвался громовой раскат. Ослепительная молния ударила в холмы. Налетел порыв свирепого ветра, и поверх его рева раздался высокий пронзительный вопль. Хоббиты уже слышали такой, когда бежали из Хоббитона, и даже там, в лесах Шира, от него стыла кровь. Здесь, в пустыне, вопль звучал намного ужаснее: он резал их ледяными ножами страха и отчаяния, останавливая сердце и дыхание. Сэм упал ничком. Фродо невольно выпустил опору, чтобы закрыть голову и уши, покачнулся, заскользил — и с криком полетел вниз.

Сэм все слышал и с усилием подполз к краю обрыва.

— Хозяин, хозяин! — звал он. — Хозяин!

Ответа не было. Сэма трясло с головы до ног, но,

собравшись с силами, он еще раз крикнул:

— Хозяин!

Казалось, ветер загоняет его слова обратно в горло... И вдруг до него донесся тихий ответный крик:

— Все в порядке! Я здесь. Но я ничего не вижу.

Фродо кричал слабым голосом. Он был совсем недалеко. Соскользнув, он не упал, а ударился ногами в широкий выступ несколькими ярдами ниже. К счастью, поверхность скалы в этом месте сильно отклонялась назад, и ветер с силой прижал его к ней, не позволив лететь дальше. Фродо устроился, как мог, прижимаясь лицом к холодному камню, и слушал биение собственного сердца. Но — то ли тьма сгустилась окончательно, то ли глаза его утратили способность видеть — все вокруг было черно. Фродо решил, что просто ослеп, и в ужасе содрогнулся.

— Назад! Возвращайтесь назад! — услышал он голос Сэма из тьмы наверху.

— Не могу! — крикнул он. — Я ничего не вижу! Не могу найти никакой опоры! Не могу пошевелиться!

— Что мне делать, мастер Фродо? Что же мне делать? — кричал Сэм, забыв об опасности и наклоняясь над обрывом.

Почему его хозяин ничего не видит? Конечно, сейчас сумерки, но до полной темноты еще далеко. Сэм разглядел Фродо — серую одинокую фигурку, прижавшуюся внизу к скале. Но слишком далеко: никак не дотянуться.

Раздался еще один раскат грома. Хлынул дождь. Слепящим занавесом он, смертельно холодный, вперемешку с градом, обрушился на утес.

— Я спускаюсь к вам! — крикнул Сэм, хотя он и сам не знал, чем это поможет его хозяину.

— Нет, нет! Подожди! — отозвался Фродо, уже более уверенным голосом. — Я чувствую себя лучше. Подожди! Ты ничего не сделаешь без веревки.

— Веревка! — воскликнул Сэм возбужденно и радостно и заговорил сам с собой: — Я заслуживаю быть повешенным на ее конце в назидание всем глупцам! «Ты простофиля, Сэм Гэмджи» — так частенько говаривал мне старина Гаффер, и он был прав. Веревка!

— Перестань болтать! — потребовал Фродо, обретая достаточно сил, чтобы удивляться и раздражаться. — Забудь ты про своего старика! Если хочешь сказать, что веревка у тебя в кармане, так доставай ее поскорей!

— Да, мастер Фродо, она у меня в мешке. Я пронес ее через сотни миль и умудрился напрочь о ней забыть.

— Тогда поскорее опускай ее!

Сэм быстро развязал мешок и зарылся в него. На дне действительно нашелся моток серебристо-серой веревки из Лориена. Сэм опустил ее конец хозяину.

Тьма постепенно отступала от Фродо — зрение возвращалось. Он увидел свисающий сверху конец веревки, и ему показалось, что тот наполнен легким серебряным сиянием. Теперь, когда во тьме обнаружилась точка, на которой Фродо мог сосредоточить взгляд, голова кружилась меньше. Обвязавшись веревкой вокруг пояса, он ухватился за нее руками.

Сэм отступил на пару шагов и в ярде от обрыва уперся ногами в пень. Подтягиваясь и карабкаясь, Фродо поднялся наверх и растянулся на земле.

Гром гремел, дождь хлестал не утихая. Хоббиты отползли назад в ущелье. Но и здесь они не нашли убежища. По дну ущелья бежали ручейки. Вскоре они превратились в поток, который, пенясь, мчался меж камней и переливался через край обрыва, будто из гигантского водосточного желоба на широченной крыше.

— Меня там просто смыло бы вниз, — вздохнул Фродо. — Какое счастье, что у тебя оказалась веревка!

— Еще большим счастьем было бы вовремя подумать о ней, — ответил Сэм. — Помните, когда мы отправлялись, нам в лодку положили моток — там, в эльфийской стране. Я еще заинтересовался, как делают такую, и спрятал ее в мешок. Такое ощущение, что это было несколько лет назад. «Она поможет, и не однажды» — так он сказал. Халдир или кто-то другой из эльфов. И он был прав.

— Жаль, что я не догадался тоже захватить веревку, — сказал Фродо. — Но я оставил отряд в такой спешке и смятении... Если бы нам хватило длины, мы спустились бы по веревке. Длинная она у тебя, Сэм?

Сэм измерил веревку руками.

— Пять, десять, двенадцать, тринадцать, да, тринадцать эллов[3], — сказал он.

— Кто бы мог подумать! — воскликнул Фродо.

— Эльфы — удивительный народ, — заметил Сэм. — Веревка кажется тонкой, но она весьма прочная. Мягкая на ощупь и легкая, как свет! Удивительный народ!

— Тринадцать эллов... — размышлял вслух Фродо. — Пожалуй, этого достаточно. Если до наступления ночи буря утихнет, я еще разок попытаюсь.

— Дождь кончится скоро, — сказал Сэм, — но не стоит снова рисковать в сумерках, мастер Фродо! И не забудьте про крик, что донесло к нам ветром. Похоже на Черного Всадника, но звук шел сверху, словно Всадники умеют летать. Я думаю, лучше переночевать в этом ущелье.

— А я думаю, что и так слишком задержался на этом обрыве, где на меня через болота устремлены Глаза Темной Страны, — возразил Фродо.

С этими словами он поднялся и зашагал по дну ущелья. Глянул вверх. На востоке небо расчистилось. Края тучи, потрепанные и влажные, приподнялись, и главный удар, развернув их, как огромные крылья, пронесся над Эмин-Муилом; ненадолго задержалась над ним мрачная мысль Саурона. Буря повернула, с громом и молнией обрушившись на долину Андуина и темным предвестьем войны — на Минас-Тирит. Затем, опустившись в горы и пробравшись между их вершинами, она медленно прокатилась над Гондором и окраинами Рохана. Далеко на равнине всадники Рохана, двигаясь на запад, увидели эти темные тучи. Но здесь, над пустыней и туманами болот, вновь открылось глубокое синее небо вечерней поры и появилось несколько бледных звезд, будто маленькие белые отверстия в куполе шатра рядом с лунным серпом.

— Как хорошо снова видеть! — сказал Фродо, глубоко вздохнув. — Знаешь, я ведь всерьез решил, что ослеп — от молнии или от чего похуже. Ни зги не видел, совсем ничего, пока не появился конец твоей веревки. Он показался мне светящимся.

— В темноте похоже на серебро, — согласился Сэм, — никогда не замечал раньше. А впрочем, я и не доставал веревку с тех пор, как сунул в мешок. Но если хотите спускаться, мастер Фродо, как же вы собираетесь ее использовать? Тринадцать эллов. Это около восемнадцати саженей. И обрыв примерно такой высоты, как вы предположили.

Фродо немного подумал.

— Обвяжи ее вокруг пня, Сэм, — сказал он. — Потом, если хочешь, спускайся первым. Я помогу, и тебе надо будет только придерживаться за скалу руками и ногами. Хотя, если будешь время от времени вставать на выступы и давать мне передышку, это поможет. Как только спустишься, я последую за тобой. Не волнуйся, я снова в полном порядке.

— Очень хорошо,— вздохнул Сэм. — Если по-другому нельзя, пусть уж все кончится поскорее!

Он взял веревку и, сделав прочную петлю, накинул ее на пень у обрыва. Другим концом обвил себя вокруг пояса. Обреченно повернулся и приготовился к спуску.

Однако все оказалось гораздо легче, чем он ожидал. Веревка придала ему уверенности, хотя он и зажмурился, когда в первый раз глянул вниз. Одно место было по-настоящему трудным: там, где скала без единого выступа заметно наклонялась вперед, Сэм сорвался и повис на серебряной веревке. Но Фродо медленно и ровно опускал его, пока Сэм не нащупал опору. Больше всего он боялся, что веревка кончится, когда он будет еще высоко. Но когда оказался на дне и крикнул: «Я уже внизу!» — еще довольно длинный кусок оставался в руках у Фродо. Голос Сэма доносился отчетливо, но его самого Фродо не видел: серый эльфийский плащ в сумерках делал свое дело.

Фродо понадобилось для спуска несколько больше времени. Он прочно обвязал веревку вокруг пояса и укоротил, чтобы она держала его, пока он не достигнет земли. Он не хотел рисковать и не совсем разделял веру Сэма в прочность тонкой нити. В двух местах ему пришлось полностью полагаться на веревку — там, где на гладкой поверхности скалы даже сильным пальцам хоббита не за что было уцепиться. Но наконец он тоже спустился.

— Отлично! — воскликнул он. — Одно дело сделано! Мы вышли из Эмин-Муила! Каким же будет следующий шаг? Может, скоро мы пожалеем, что не ощущаем под ногами прочной твердой скалы?

Но Сэм не ответил, он смотрел на обрыв.

— Простофиля! — сказал он. — Балда! Моя прекрасная веревка! Она привязана к пню, а мы на дне. Отличную лестницу мы оставили для этого крадущегося Голлума. Еще бы указатель поставили: мы прошли вон туда!

— Если можешь придумать способ, как нам обоим спуститься и захватить с собой веревку, можешь назвать меня простофилей или любым другим словечком Гаффера, — сказал Фродо. — Возвращайся и отвяжи веревку, уж если так хочешь.

Сэм почесал в затылке.

— Нет, не могу придумать способа, прошу прощения, — сознался он. — Но мне не хочется оставлять ее, это факт! — Он взял конец веревки и слегка потянул. — Трудно расставаться с тем, что принесено из страны эльфов. Может, сама Галадриэль сделала ее. Галадриэль! — задумчиво повторил он, покачивая головой. Потом посмотрел вверх и еще раз дернул веревку на всякий случай.

К большому удивлению хоббитов, она подалась. Сэм упал, и длинная серая веревка соскользнула сверху и опустилась на него. Фродо засмеялся.

— Кто привязывал веревку? — спросил он. — Крепко, надежно! Подумать только, и я полностью полагался на этот узел!

Но Сэму было не до смеха.

— Может, я не очень хорошо спускаюсь, — проговорил он обиженным тоном, — но в узлах и веревках уж как-нибудь знаю толк. Можно сказать, это у нас семейное. Мой дед, а за ним дядя Энди, старший брат Гаффера, много лет держали веревочную мастерскую у Тайфилда. И вряд ли кто в Шире или где угодно мог завязать веревку покрепче, чем я завязал эту вокруг пня.

— Значит, веревка порвалась — перетерлась об острый край, наверное, — предположил Фродо.

— Держу пари, что нет! — возразил Сэм, еще больше обижаясь. Он тщательно осмотрел оба конца. — Ни одно волоконце не повреждено.

— Тогда, боюсь, виноват все же узел, — вздохнул Фродо.

Сэм покачал головой и не ответил. Он задумчиво пропускал веревку сквозь пальцы.

— Можете думать что хотите, мастер Фродо, — проговорил он наконец, — а я считаю, что она развязалась и спустилась, как только я ее позвал.

Он смотал чудесную веревку и тщательно упаковал ее в мешок.

— Она снова с нами, и это самое главное, — сказал Фродо. — А теперь нужно подумать, что делать дальше. Скоро ночь. Какие красивые звезды!

— Прямо сердце веселят. — Сэм тоже посмотрел наверх. — Какие-то эльфийские. И луна выросла. Из-за облаков мы не видели ее уже две ночи. А нынче от луны совсем светло будет.

— Да, — согласился Фродо, — но полнолуние еще только через несколько дней. Не думаю я, что для перехода через болота достанет лунного света.

Ночью они вышли на следующий этап своего путешествия. Через некоторое время Сэм обернулся и посмотрел на путь, который они прошли. Вход в ущелье чернел на тусклом фоне скалы.

— Здорово все-таки, что у нас нашлась веревка эльфов, — сказал он. — Мы немного собьем с толку этого воришку. Пускай испытает своими противными плоскими лапами эти уступы!

Хоббиты направились в сторону от утеса прямо через нагромождение валунов и обломков скал, влажных и скользких от сильного дождя. Шли под гору и вскоре оказались перед разверзшейся расщелиной. Она была не очень широка, но все же перепрыгнуть через нее в тусклом свете было трудно. Глубоко внизу журчала вода. Расщелина уходила в сторону обрыва и преграждала хоббитам путь по крайней мере до рассвета.

— Я думаю, лучше попробовать пройти на юг вдоль линии утесов, — сказал Сэм. — Может, найдем какое-нибудь убежище или даже пещеру.

— Давай, — согласился Фродо, — я устал и не могу больше брести по камням ночью, хотя мне и ненавистна эта задержка. Вот лежала бы перед нами ровная дорога — я шел бы по ней, пока ноги несут.

У подножия Эмин-Муила идти было не легче. Никакого убежища так найти и не удалось: лишь голые скалы теснились к обрыву, который в этом месте был гораздо выше и круче. В конце концов, совершенно измученные, хоббиты повалились на землю в тени огромного камня, лежащего недалеко от основания большого утеса. Некоторое время угрюмо сидели рядом, пытаясь бороться со сном. Яркая луна призрачным светом озаряла скалы и крутой обрыв, превращая тьму в холодное сумеречное сияние, расчерченное длинными тенями.

— Ладно! — сказал Фродо, вставая и плотно запахивая плащ. — Поспи немного, Сэм. Возьми мое одеяло. А я похожу здесь.

Вдруг он насторожился и, наклонившись, схватил Сэма за руку.

— Что это? — прошептал он. — Смотри на утес!

Сэм взглянул и резко выдохнул сквозь зубы:

— Тсс! Это он! Голлум! Мразь и гадость! Подумать только, я хотел сбить его со следа нашим спуском. Взгляните на него! Отвратительный ползущий по стене паук.

Вниз по поверхности обрыва, особенно крутой и гладкой в бледном лунном свете, скользила распластавшаяся маленькая черная фигура. Может быть, ее мягкие прилипающие конечности находили щели и опору там, где даже хоббит ничего не увидел бы и не нащупал. Но она двигалась по стене почти так же ровно, как большое насекомое, и спускалась головой вниз, как бы вынюхивая след. Время от времени фигура медленно поднимала голову, поворачивая ее на длинной тощей шее, и хоббиты видели блеск двух маленьких, бледно светившихся глаз. На мгновение эти глаза обращались к луне и тут же снова закрывались.

— Как думаете, он может нас увидеть? — спросил Сэм.

— Не знаю, — спокойно ответил Фродо, — но скорее всего нет. Трудно разглядеть наши эльфийские плащи: я не вижу тебя в тени уже за несколько шагов. И я слышал, что Голлум не выносит света солнца и луны.

— Тогда зачем он спускается сейчас?

— Тихо, Сэм! — отозвался Фродо. — Возможно, он чует нас. И мне кажется, слух у него не менее острый, чем у эльфов. Вероятно, он что-то услышал, — может, наши голоса. Мы недавно здесь кричали, да и минуту назад говорили слишком громко.

— Ох, устал я от него, — заявил Сэм. — Уж слишком часто он стал появляться. Пора познакомиться с ним поближе.

Надвинув серый капюшон на лицо, Сэм стал тихонько подбираться к утесу.

— Осторожно! — прошептал Фродо, идя за ним. — Не вспугни его! Он гораздо опаснее, чем кажется.

Черная ползущая фигура проделала уже три четверти пути вниз, и не больше пятидесяти футов отделяли ее от подножия. Спрятавшись в тени большого камня, хоббиты следили за ней. Голлума, казалось, что-то встревожило. Хоббиты слышали его фырканье и свист дыхания, резкий, как проклятие. Он поднял голову. Опять двинулся дальше.

Теперь им слышен был его хриплый свистящий голос:

— Ах, с-с-с! Остерегис-сь, моя прелесть! Тише едеш-шь, дальше будеш-шь! Ни к чему рисковать своей шеей, моя прелесть. Нет, прелес-сть, — голлум! — Он снова поднял голову, взглянул на луну и зажмурился. — Мерзкий, мерзкий дрожащ-щий свет... С-с-с... Он выс-следит нас, моя прелесть... Он ж-жет наши глазки.

Теперь Голлум опустился еще ниже, и свист его стал резче и яснее.

— Где ж ты, где ж ты, моя прелесть, моя бесценнос-с-сть? Она наша, мы хотим ее. Воришки, воришки, распос-следние грязные воришки. Где ж они с моей бесценностью? У-у, проклятущ-щие! У-у, ненавистные!

— Похоже, он не знает, где мы, — прошептал Сэм. — А что такое бесценность? Неужели он имеет в виду...

— Тсс! — выдохнул Фродо. — Он теперь слишком близко и может услышать шепот.

Действительно, Голлум вдруг остановился, и его большая голова на тощей шее поворачивалась вправо и влево, как будто он прислушивался. Его бледные глаза были полузакрыты. Сэм еле сдерживался: пальцы его судорожно сжались, а глаза, полные гнева и отвращения, следили за жалким созданием, которое продолжало двигаться, по-прежнему шепча и свистя.

Наконец Голлум оказался не более чем в дюжине футов от земли, как раз над головами у хоббитов. Здесь скала была настолько крутой, что даже он не сумел найти опору. Он попытался развернуться ногами вниз и, вдруг соскользнув, упал с коротким резким криком. Падая, он подобрал под себя руки и ноги, опять в точности похожий на паука, но на такого, чья нить порвалась.

Сэм, стремительно выскочив из убежища, в два прыжка достиг основания утеса. И прежде, чем Голлум опомнился, Сэм уже оказался на нем. Но он тут же убедился, что с Голлумом, даже захваченным врасплох, не так-то легко справиться. Не успел Сэм за них ухватиться, длинные руки и ноги обхватили его мягким, но невероятно сильным объятием, холодные и влажные на ощупь пальцы подбирались к его горлу. Острые зубы вцепились ему в плечо. Все, что Сэм ухитрился сделать, — это ударить противника в лицо своей круглой твердой головой. Голлум зашипел, сплюнул, но не ослабил хватки.

Дела Сэма были бы плохи, вступи он в схватку один. Но подбежал Фродо, на ходу вытягивая из ножен Жало. Левой рукой он отвел назад голову Голлума за тонкие прямые волосы, вытянув его длинную шею и заставляя взглянуть бледными злобными глазами в небо.

— Голлум! — сказал он. — Это Жало. Ты его однажды уже видел. Отпусти — или узнаешь его укус. Я перережу тебе горло.

Голлум разжал руки и ноги и свалился безвольно, как тряпка. Сэм поднялся, ощупывая плечо. Глаза его гневно горели, но он не мог ударить в отместку: его жалкий враг лежал у камней и хныкал.

— Не бейте нас! Не позволяй им бить нас, моя прелесть. Они не повредят нам, хорошие маленькие хоббитсы! Мы не делали им ничего плохого, а они прыгнули на нас, как кошка на бедную мышку, да, моя прелесть. А мы так одиноки, Голлум. Мы будем хорошо вести себя с ними, очень хорошо, если они хорошо обойдутся с нами, да уж, да уж-ж-ж!

— Ну, что с ним делать? — спросил Сэм. — Связать, чтобы не мог за нами шпионить?

— Но это убьет нас, убьет нас, — захныкал Голлум. — Злые маленькие хоббитсы! Связать нас в этой холодной жестокой земле и оставить нас, голлум, голлум...

Слезы потекли по его лицу.

— Нет, — сказал Фродо. — Если уж убивать, то убивать сразу. Но мы не можем этого сделать. Бедняга! Он не причинил нам вреда.

— Неужели? — возразил Сэм, потирая плечо. — Так, значит, собирался задушить нас во сне — вот каков был его план.

— Собирался — это совсем другое дело.

Фродо немного помолчал. Голлум лежал неподвижно, перестав хныкать. Сэм сердито смотрел на него.

Фродо показалось, что он слышит очень отчетливо, но как бы издалека, голоса из своего прошлого.

— Какая жалость, что Бильбо не убил эту подлую тварь, когда у него была такая возможность!

— Жалость? Да, жалость остановила его руку! Жалость и милосердие: не убивать без нужды.

— Я не чувствую никакой жалости к Голлуму. Он заслуживает смерти!

— А как много среди умерших таких, что заслуживают жизни! Можешь ты вернуть им ее? Вот и не будь слишком скорым в осуждении на смерть. Ибо даже мудрейший не может видеть все последствия.

— Ладно! — произнес Фродо громко, опуская меч. — Я по-прежнему боюсь. И все же я не трону это создание, потому что теперь, увидев своими глазами, я его пожалел.

Сэм удивленно посмотрел на хозяина, который, казалось, разговаривал с кем-то отсутствующим. Голлум поднял голову.

— Да уж-ж, мы жалки, моя прелесть, — захныкал он. — Жалки и несчастны! Хоббиты не убьют нас, хорошие хоббиты!

— Нет, не убьем, — сказал Фродо. — Но и уйти тебе не позволим. Ты полон злобы и подлости, Голлум. Ты пойдешь с нами, и мы за тобой присмотрим. Но ты должен помочь нам. Одно доброе дело влечет за собой другое.

— Да уж-ж, конечно, — сказал Голлум, усевшись. — Хорошие хоббиты! Мы пойдем с ними. Найдем для них безопасные дороги в темноте, да, найдем. И куда они только идут в этих холодных, суровых землях, мы удивляемся, удивляемся.

Он посмотрел на них, и на мгновение в его глазах слабо блеснул хитрый огонек.

Сэм нахмурился. Но он, по-видимому, уловил что-то важное в поведении хозяина и понял, что решение Фродо обсуждению не подлежит. К тому же он ждал ответа Фродо.

Фродо посмотрел Голлуму прямо в глаза. Тот отвел их.

— Ты знаешь или догадываешься об этом, Смеагол, — сказал он спокойно и строго. — Мы, разумеется, идем в Мордор. И я считаю, что ты знаешь туда Дорогу.

— Ах! С-с-с-с! — зашипел Голлум, зажимая уши руками, как будто самый звук произнесенного названия причинял ему боль. — Мы догадывались, да, мы догадывались, — продолжал он, — и мы не хотим, чтобы они шли туда. Нет, моя прелесть, нет, хорошие хоббиты. Прах, пыль и прах, и жажда, и грязь, грязь, грязь, и орки, тысячи орков. Хорошие хоббиты не должны... с-с-с... идти в такое место.

— Значит, ты был там? — настаивал Фродо. — И ушел оттуда?

— Да уж, да уж. Нет! — воскликнул Голлум. — Один раз, совсем случайно, верно, моя прелесть? Да, случайно. Но мы не хотим возвращаться туда, нет, нет!

Внезапно его голос изменился, Голлум всхлипнул и заговорил, обращаясь к кому-то невидимому:

— Оставьте же меня, голлум! Мне больно. О, мои бедные, бедные руки, голлум! Я... мы... я не хочу возвращаться. Я не могу найти его. Я устал. Я... мы не можем его найти, не можем нигде, голлум, голлум. Они никогда не спят. Гномы, люди, эльфы, ужасные эльфы с горящими глазами. Я не могу его найти. Ах!

Он вскочил и, сжав кулаки, погрозил на восток.

— Мы не хотим! — закричал он. — Не для вас. — И снова упал. — Голлум, голлум, — скулил он, прижимаясь лицом к земле. — Не смотри на нас! Уходи! Иди спать!

— Он не уснет и не уйдет по твоему приказу, Смеагол, — сказал Фродо. — Но если ты действительно хочешь освободиться от Него, ты должен помочь мне. А это означает, что нужно найти дорогу к Нему. Но тебе не придется идти до конца, ты можешь остаться у ворот в Его владения.

Голлум сел и посмотрел исподлобья на Фродо.

— Он всюду, — хихикнул он. — Везде и всюду. Орки схватят вас все равно. К востоку от реки легко встретить орка. Не зовите Смеагола. Бедный, бедный Смеагол, он ушел давным-давно, у него отобрали его бесценность, и он исчез.

— Может, мы найдем его, если ты пойдешь с нами, — сказал Фродо.

— Нет, нет, невозможно! Он потерял свою бесценность, — повторил Голлум.

— Вставай! — приказал Фродо.

Голлум встал и попятился к обрыву.

— Ну! — сказал Фродо. — Когда тебе легче идти: днем или ночью? Мы устали. Но если ты выберешь ночь, мы пойдем ночью.

— От больших огней наши глаза болят, — захныкал Голлум. — Не под Белым Лицом, нет. Оно скоро закатится за холмы, да. Вначале немного отдохните, хорошие хоббиты!

— Тогда садись, — приказал Фродо, — и не двигайся.

Хоббиты сели рядом с ним с обеих сторон и прижались спинами к каменной стене, вытянув ноги. Никакого уговора не потребовалось: они знали, что сейчас не должны спать. Медленно заходила луна. С холмов надвинулись тени, и вокруг стало темно. Ярко загорелись над головой звезды. Никто не шевелился. Голлум сидел, подогнув ноги, упираясь подбородком в колени, его плоские ладони и ступни прижимались к земле, глаза были закрыты. Но он был насторожен, о чем-то думал или к чему-то прислушивался.

Фродо посмотрел на Сэма. Взгляды их встретились, и они поняли друг друга. Они расслабились, откинувшись назад и закрыв глаза. Скоро послышались звуки их ровного дыхания. Руки Голлума слегка дернулись. И едва заметно голова его повернулась налево, направо, открылся один глаз, потом другой. Хоббиты не шевельнулись.

Неожиданно, с поразительным проворством и скоростью, прямо от земли, как кузнечик или лягушка, Голлум прыгнул в темноту. Но Фродо и Сэм ожидали этого. Сэм оказался на нем при первом же прыжке, а Фродо схватил его сзади за ноги.

— Твоя веревка, Сэм, может и тут пригодиться, — сказал Фродо.

Сэм достал веревку.

— И куда же вы направляетесь в этой холодной и жестокой земле, мастер Голлум? — усмехнулся он. — Мы удивляемся, да, мы удивляемся. Я уверен, вы хотели поискать своих друзей-орков. Ты низкий, отвратительный предатель. Веревка будет хорошо смотреться на твоей шее.

Голлум лежал спокойно и не пытался бежать. Он не ответил Сэму, но бросил на него быстрый взгляд.

— Все, что нам нужно, — это чем-то его удержать, — сказал Фродо. — Мы хотим, чтобы он шел, поэтому связывать ему ноги нельзя. И руки тоже: он их использует, и не реже ног. Привяжи веревку к его лодыжке, а другой конец держи крепче.

Он стоял над Голлумом, пока Сэм завязывал узел. Результат удивил их обоих. Голлум вдруг принялся кричать. Он издавал тонкий пронзительный звук, почти невыносимый для слуха. Он корчился, стараясь добраться до лодыжки зубами и перекусить веревку.

Наконец Фродо поверил, что Голлум действительно испытывает боль. Но ее не мог причинить узел. Фродо осмотрел его: узел как узел, и не слишком тугой. Сэм был жестоким лишь на словах.

— В чем дело? — спросил Фродо. — Раз ты пытаешься убежать, тебя приходится связывать. Но мы не хотим причинять тебе боль.

— Нам больно, нам больно, — стонал Голлум. — Она кусает нас, морозит! Эльфы, будь они прокляты, сделали ее! Плохие хоббиты, жестокие хоббиты! Поэтому мы и старались убежать, конечно поэтому, моя прелесть. Мы догадались, что они жестокие хоббиты. Они гостили у эльфов с горящими глазами. Снимите с меня это! Нам больно.

— Нет, я не сниму это с тебя, — сказал Фродо, — пока... — он помолчал в задумчивости, — пока ты не дашь обещание, которому я мог бы верить.

— Мы поклянемся делать то, что он хочет, да, да, — сказал Голлум, по-прежнему корчась и хватаясь за лодыжку. — Нам больно!

— Поклянешься? — спросил Фродо.

— Смеагол, — неожиданно ясным голосом сказал Голлум и пристально посмотрел на Фродо, широко открыв глаза, — Смеагол поклянется на бесценности.

Фродо отшатнулся и тоже удивил Сэма своими словами и строгим голосом.

— На бесценности! А сможешь ли ты? Подумай. «Одно Кольцо — чтоб всеми управлять и в темноте навек связать». К этому ты стремишься, Смеагол? Оно более коварно, чем ты думаешь. Оно может исказить твои слова. Берегись!

Голлум повторял:

— На бесценности! На бесценности!

— И в чем ты поклянешься? — спросил Фродо.

— Быть очень, очень хорошим, — сказал Голлум. Потом подполз к ногам Фродо и распростерся перед ним, хрипло шепча. По его телу пробежала дрожь, как будто каждое слово до самых костей пронизало его страхом. — Смеагол поклянется никогда, никогда не позволять Ему овладеть им. Никогда. Смеагол поможет, Смеагол спасет. Но он должен поклясться на бесценности.

— Нет, не на ней, — сказал Фродо, глядя на него с жалостью. — Ты хочешь увидеть и, если удастся, притронуться к нему, хотя и знаешь, что оно сведет тебя с ума. Не на нем. Поклянись им, если хочешь, потому что теперь ты знаешь, где оно. Да, ты знаешь, Смеагол. Оно перед тобой.

На мгновение Сэму показалось, что его хозяин вырос, а Голлум съежился: высокая, строгая тень, могучий повелитель, скрывающий свою силу под серым одеянием, и у ног его маленький скулящий пес. Но эти двое были в чем-то подобны и не чужды друг другу. Голлум поднялся и попытался схватить Фродо руками, ласкаясь к нему.

— На колени! На колени! И подтверди свое обещание!

— Мы обещаем, да, мы обещаем! — сказал Голлум. — Я буду служить хозяину бесценности. Хороший хозяин, хороший Смеагол... Голлум, голлум!

Неожиданно он опять принялся плакать и кусать веревку.

— Развяжи его, Сэм! — сказал Фродо.

Сэм неохотно повиновался. Голлум немедленно встал и начал приплясывать вокруг, как побитая дворняжка, которую приласкал хозяин. С этой минуты в нем произошла заметная перемена. Он меньше свистел и хныкал и говорил со своими спутниками прямо, не обращаясь всякий раз к «своей прелести». Он раболепствовал и вздрагивал, если они подходили к нему или делали резкое движение, и избегал прикосновения эльфийских плащей. Но он был настроен дружелюбно и очень хотел услужить, хихикал и подпрыгивал при каждой шутке, если Фродо ласково говорил с ним, и плакал, если Фродо упрекал его. А Сэм мало разговаривал с Голлумом. Он подозревал его больше, чем раньше, и, если это возможно, новый Голлум — Смеагол — нравился ему еще меньше, чем старый.

— Ну, Голлум, или как вас теперь называть, — сказал Сэм, — вперед! Луна зашла, и ночь проходит. Нам пора в путь.

— Да, да, — согласился Голлум. — Мы идем! Есть только один путь с севера на юг. Я нашел его. Орки его не используют, они не знают его. Орки не ходят через болота, они их обходят кругом за многие мили. К счастью, вы нашли Смеагола, да! Следуйте за Смеаголом.

Он сделал несколько шагов и вопросительного оглянулся, как собака, приглашающая хозяина на прогулку.

— Погодите немного, Голлум! — воскликнул Сэм. — Не очень удаляйтесь! Я пойду у вас в хвосте и буду держать в руке веревку.

— Нет, нет! — сказал Голлум. — Смеагол же обещал.

Глубокой ночью под холодными яркими звездами они выступили и путь. Голлум повел их назад, на север, по пути, которым они пришли, потом повернул вправо от крутого обрыва Эмин-Муила, вниз по каменистому склону, к болотам. Путники быстро растворились во тьме. Над всем обширным пространством до ворот Мордора воцарилась черная тишина.

Глава II

Переход через болота

Голлум двигался быстро, вытягивая вперед голову и шею, часто используя при ходьбе руки. Фродо и Сэм с трудом поспевали за ним. Но он, по-видимому, больше не думал о бегстве и, если они отставали, поворачивался и ждал их. Через некоторое время он привел их на край узкого ущелья, которое они преодолевали раньше. На этот раз они были дальше от холмов.

— Вот! — воскликнул он. — Здесь путь вниз, по нему мы пойдем. Туда, туда! — Он указал на юго-восток через болота.

Болотные испарения, тяжелые и отвратительные даже в холодном ночном воздухе, ударили им в ноздри.

Голлум бегал взад и вперед по краю ущелья, наконец он подозвал их:

— Тут! Мы можем спуститься. Смеагол однажды проходил этим путем, я проходил вот здесь, прячась от орков.

Он пошел впереди, и хоббиты спустились за ним в полутьму. Спускаться было нетрудно, потому что ущелье здесь было всего около пятнадцати футов в глубину и двенадцати в ширину. По дну журчала вода: в действительности ущелье было руслом одной из многих речек, что сбегали с холмов и питали стоячие болота внизу. Голлум повернул направо, придерживаясь южного направления, послышался плеск его плоских ступней в ручье. Казалось, вода доставляет ему радость — он хихикал и иногда даже напевал что-то вроде песни:

Здесь камни — вот злюки! —

Кусают нам руки

И ноги грызут.

Утесы, как кости

На старом погосте,

Торчат там и тут.

Но влагу с прохладой,

Для ножек отрадой,

Теченья несут!

Теперь нам охота…

— Ха, ха! Чего ж нам охота? — прохрипел он, искоса поглядывая на хоббитов. — Мы вам растолкуем. Да он уж, верно, догадался... Бэггинс догадался...

Глаза его сверкнули, и Сэм, уловивший их блеск в темноте, решил, что приятного в нем мало. Между тем Голлум снова забормотал нараспев:

Бездыханно жива,

Холодна, как мертва;

Жажды не зная,

Без устали пьет,

Латы без звона На теле несет.

Островок для нее —

Словно в бок острие.

А родник иль ручеек —

Будто воздуха глоток.

Красавица гладкая —

Глаз не отнять!

И вот оттого-то

Ужасно охота

Нам сочную, сладкую

Рыбку поймать!

Эти слова лишь подчеркнули настоятельность проблемы, занимавшей Сэма с тех пор, как он понял, что хозяин собирается использовать Голлума в качестве проводника, — проблемы пропитания. Он не думал, что хозяин слишком ею озабочен, но понял, что она очень занимает Голлума. И действительно: чем кормился Голлум в своем долгом одиноком путешествии? «Не очень-то сытно кормился, — отметил Сэм про себя. — Выглядит изголодавшимся. Если не встретится рыба, он может захотеть попробовать, каковы на вкус хоббиты. Скажем, застигнув нас спящими. Но Сэм Гэмджи не дремлет!»

Они долго с трудом брели по длинному извивающемуся ущелью. Так, во всяком случае, казалось усталым ногам Фродо и Сэма. Ущелье повернуло на восток и постепенно становилось шире и мельче. Наконец в небе забрезжил свет: приближалось утро. Голлум не проявлял никаких признаков усталости, но сейчас он взглянул наверх и остановился.

— День близко, — прошептал он, как будто день был хищником, который мог услышать и прыгнуть на него. — Смеагол останется здесь, и Желтое Лицо не увидит меня.

— Мы были бы рады увидеть солнце, — сказал Фродо, — но мы тоже останемся здесь: мы слишком устали, чтобы идти дальше.

— Неразумно радоваться Желтому Лицу, — проговорил Голлум, — оно обжигает. Хорошие, чувствительные хоббиты остаются со Смеаголом. Орки и другие плохие существа вокруг. Они могут далеко видеть. Оставайтесь и прячьтесь со мной.

Втроем они сели возле стены ущелья. Теперь она была ненамного выше рослого человека и у ее основания лежали широкие, плоские и сухие каменные плиты, ручей бежал в углублении вдоль противоположной стены. Фродо и Сэм скинули мешки и устроились на одной из плит. Голлум возился и плескался в ручье.

— Нам надо перекусить, — сказал Фродо. — Хочешь есть, Смеагол? Правда, еды у нас немного, но мы разделим ее с тобой.

При слове «есть» зеленоватый свет вспыхнул в бледных глазах Голлума. Они еще больше выпучились на его худом болезненном лице. На какое-то время им овладела прежняя манера говорить.

— Да уж, нам оч-чень хоч-чется ес-сть, мы истощены, да уж, прелесть, — сказал он. — А что у них есть поес-сть? А рыбка ес-сть?

Он высунул язык из-за острых желтых зубов и облизал бесцветные губы.

— Нету у нас рыбы, — ответил Фродо. — Только это, — он показал кусок лембаса, — и вода, если только вода здесь пригодна для питья.

— Да уж, да уж, хорош-шая водиц-ца, — сказал Голлум. — Пить, пить что есть сил! Но что это у них, моя прелесть? Это съедобно? Это вкусно?

Фродо отломил кусочек и протянул его в обертке из листа. Голлум понюхал лист, и лицо его исказилось: на нем появилась гримаса отвращения и злобы.

— Смеагол чувствует это! — фыркнул он. — Лист из страны эльфов, фу! Он воняет. Смеагол взбирался на их деревья и потом не мог смыть запах с рук, с моих хорошеньких ручек.

Отбросив лист, он взял лембас, надкусил и сплюнул. Его сотрясал приступ кашля.

— Ах, нет! — плевался он. — Вы хотите задушить бедного Смеагола. Пыль и прах, он не может этого есть. Он умрет с голоду. Он не может есть еду хоббитов. Умрет с голоду. Бедный худой Смеагол!

— Мне жаль, — сказал Фродо, — но, боюсь, я ничем не могу тебе помочь. Я думаю, эта пища вполне тебя устроит, если ты распробуешь. Но ты, похоже, не желаешь даже попытаться.

Хоббиты молча жевали свой лембас. Сэм подумал, что теперь у него вкус лучше, чем раньше: поведение Голлума заставило его вновь обратить внимание на вкусовые качества эльфийского хлеба. Но он не испытывал удовольствия. Голлум следил за каждым куском, что они подносили ко рту, как голодный пес у стола обедающего. Только когда они поели и приготовились к отдыху, он поверил, что от него не утаили какого-нибудь лакомства. А убедившись в этом, отошел на несколько шагов, присел и немного поскулил.

— Послушайте! — прошептал Сэм, обращаясь к Фродо, но не слишком тихо: его на самом деле не заботило, услышит ли его слова Голлум. — Мы должны поспать, но не оба враз, пока этот несытый негодяй поблизости, чего бы он там ни обещал. Смеагол или Голлум, он не мог быстро изменить свои привычки. Вы спите, мастер Фродо, а я вас разбужу, как только почувствую, что мои глаза слипаются. Будем спать по очереди, пока он рядом.

— Возможно, ты и прав, Сэм, — громко ответил ему Фродо. — В нем есть перемена, но я еще не знаю, насколько она глубока и какого свойства, хотя я думаю, что сейчас причин для страха нет. Карауль, если хочешь. Дай мне два часа, не больше, потом разбудишь.

Фродо так устал, что не успел проговорить эти слова, как голова его упала на грудь и он уснул. Голлум, казалось, больше не боялся. Он свернулся калачиком и тоже быстро уснул. И вскоре его дыхание уже с тихим хрипом размеренно вырывалось сквозь сжатые зубы. Лежал он неподвижно, как камень. Через некоторое время, боясь, что он уснет, если и дальше станет прислушиваться к дыханию своих спутников, Сэм встал и тихонько притронулся к Голлуму. Руки Голлума разжались и задергались, но он не сделал других движений. Сэм наклонился и у самого его уха произнес: «Рыба». Ответа не было, и даже дыхание Голлума не изменилось.

Сэм почесал затылок.

— Должно быть, на самом деле спит, — пробормотал он. — И если бы я был подобен Голлуму, он никогда бы не проснулся.

Сэм отогнал мысли о мече и о веревке, встал и перешел к хозяину.

Когда он проснулся, небо над головой было тусклым, темнее, чем когда они завтракали. Сэм вскочил на ноги. Во многом благодаря сильному чувству голода, он понял, что проспал весь день, не менее девяти часов подряд. Фродо спал, лежа на боку. Голлума не было видно. Многочисленные подходящие названия для себя, заимствованные из обширного отцовского репертуара, пришли Сэму в голову. Потом он сообразил, что хозяин его прав: во всяком случае, сейчас им не надо было караулить. Оба они живы и невредимы.

— Бедняга! — сказал он с сожалением. — Интересно, куда он подевался.

— Недалеко, недалеко! — раздался голос над ним.

Сэм поднял голову и увидел на фоне вечернего неба большую голову и уши Голлума.

— Смеагол хочет есть, — сказал Голлум. — Он скоро вернется.

— Возвращайся немедленно! — закричал Сэм Голлуму. — Эй! Давай назад!

От крика Сэма Фродо проснулся и сел, протирая глаза.

— Привет! — сказал он. — Что случилось? Который час?

— Не знаю, — ответил Сэм. — Солнце уже закатилось, мне кажется. И он ушел. Сказал, что голоден.

— Не волнуйся! — успокоил его Фродо. — Тут уж ничем не поможешь. Но он вернется, вот увидишь. Обещание удержит его. И уж во всяком случае, он не захочет оставлять свою бесценность.

Фродо обрадовался, узнав, что они несколько часов спали рядом с Голлумом, с очень голодным Голлумом.

— Не думай о прозвищах, которые дал бы твой старик, — сказал он, — ты слишком устал, а обернулось это хорошо: мы оба отдохнули. Впереди у нас очень трудная дорога.

— Насчет еды, — сказал Сэм. — Долго ли нам придется выполнять нашу работу? А когда мы ее выполним, что тогда? Этот путевой хлеб отлично держит на ногах, хотя и не вполне удовлетворяет, — вы меня понимаете. Но есть нужно каждый день, а его запасы у нас, понятно, не растут. Я думаю, хватит его еще недели на три, да и то придется туго затянуть пояса. А там и вовсе ничего не будет.

— Не знаю, как долго нам придется идти до... до конца, — сказал Фродо. — Слишком мы задержались в холмах. Но, Сэмвайс Гэмджи, мой дорогой хоббит, мой лучший друг, я уверен, что нам не стоит думать о том, что будет после окончания нашей работы. Выполнить работу — есть ли у нас надежда на это? А если и есть, кто знает, что нас ждет потом? Если Оно отправится в Огонь и мы будем поблизости? Я спрашиваю тебя, Сэм, понадобится ли нам снова хлеб? Думаю, что нет. Если нам удастся живыми добраться до Горы Судьбы, это будет все, на что мы способны. Но боюсь, даже это превыше наших сил.

Сэм молча кивнул. Он взял руку хозяина и наклонился над ней. Не поцеловал, хотя на нее упали его слезы. Потом отвернулся, вытер нос рукавом, встал, принялся ходить вокруг, пытаясь насвистывать, и наконец с усилием выговорил:

— Где этот проклятый Голлум?

Голлум появился очень скоро, но передвигался так тихо, что хоббиты ничего не услышали, пока он не встал перед ними. Его пальцы и лицо были вымазаны тиной и грязью. Он что-то жевал, облизываясь. Они не спросили, что он жует, да и не хотели об этом думать.

«Черви, жуки или что-нибудь скользкое из нор, — подумал Сэм. — Брр! Отвратительное существо! Бедняга!»

Голлум ничего не говорил, пока не напился и не умылся в ручье. Потом подошел, облизывая губы.

— Теперь лучше, — сказал он. — Отдохнули? Готовы идти? Хорошие хоббиты, они прекрасно выспались. Поверили Смеаголу? Очень, очень хорошо.

Следующий этап путешествия почти ничем не отличался от предыдущего. Они шли по ущелью, которое становилось все мельче, а склоны его — более пологими. Дно сделалось менее каменистым, появилась живая почва, а края постепенно превращались в два обычных речных берега. Ущелье стало извилистым. Ночь подходила к концу, но луна и звезды скрывались за облаками, и путники догадывались о приближении дня только по слабо забрезжившему свету.

В холодный предрассветный час они подошли к устью ручья. Берега его превратились в поросшие мхом возвышения. Ручей журчал у последнего каменистого выступа и терялся в коричневом болоте. Сухие тростники шумели и шуршали, хотя путники и не чувствовали ветра.

С обеих сторон и впереди на юг и восток в сумеречном свете простерлись широкие болота. Туман поднимался завитками из темных зловонных омутов. Тяжелые испарения висели в воздухе. А очень далеко на юге виднелась черная стена Мордора, похожая на полосу разорванных туч над туманным морем.

Хоббиты были теперь полностью в руках Голлума. Они не знали и не могли догадаться в этом неверном свете, что находятся, в сущности, только на северной окраине болот, которые простираются далеко на юг. Если бы они знали местность, могли бы повернуть на восток и выйти на твердую дорогу в голых равнинах Дагорлада — поля Древней Битвы перед воротами Мордора. Но это очень опасный путь: на каменистой равнине не было никаких укрытий и по ней пролегала главная дорога орков и других вражеских солдат. Даже плащи из Лориена не скрыли бы там путников.

— Как мы выберем дорогу, Смеагол? — спросил Фродо. — Мы что же, пойдем напрямик через эти зловонные болота?

— Не хотите — не надо, — ответил Голлум — Нет и нет, если хоббитам не терпится достичь Темных Гор и побыстрее увидеть Его. Немного назад и немного вокруг, — его тощая рука показала на северо-восток, — и вы сможете выйти на холодную твердую дорогу к самым воротам Его страны. Множество Его слуг сторожат ее, они будут очень рады отвести гостей прямо к Нему, о да! И Его Глаз все время следит за этим путем. Он поймал там Смеагола очень давно. — Голлум задрожал. — Но с тех пор Смеагол использовал свои глаза. Да, я использовал свои глаза, и ноги, и нос, с тех пор я знаю другие пути. Более трудные, не такие короткие. Но они лучше, если вы хотите, чтобы Он не увидел вас. Идите за Смеаголом! Он проведет вас через болота, проведет и через туманы, через густые, хорошие туманы. Следуйте за Смеаголом очень осторожно — и вы пройдете долгий путь, очень долгий путь, прежде чем Он схватит вас, — да, может быть.

Было уже самое преддверие дня, безветренное и мрачное утро. Болотные испарения лежали тяжелым неподвижным покрывалом. Солнце не проникало сквозь низкие тучи, и Смеагол хотел отправиться немедленно. Поэтому после короткого завтрака они снова двинулись в путь и вскоре затерялись в тенистом безмолвном мире, потеряв из виду и холмы, с которых пришли, и горы, к которым направлялись. Они медленно шли цепочкой: Голлум, Сэм, Фродо.

Фродо выглядел самым усталым из всех троих и, хотя шли медленно, часто отставал. Хоббиты вскоре поняли: то, что казалось сплошным бескрайним болотом, на самом деле было бесконечной сетью омутов, кочек, луж и извивающихся, теряющихся ручьев. Среди них только острый глаз и опытная нога могли отыскать путь. Голлум обладал таким искусством, и оно потребовалось ему в полной мере. Голова его на длинной, тощей шее все время поворачивалась в разные стороны, он принюхивался и бормотал что-то про себя. Иногда поднимал руку, останавливая хоббитов, а сам продвигался вперед, съежившись, согнувшись, ощупывая почву кончиками пальцев рук и ног или даже прижимаясь ухом к земле.

Путешествие было тягостным и изнурительным. Холодная влажная зима еще сохраняла власть над этой забытой страной. Единственной зеленью была пена бледных водорослей на темной, грязной поверхности мрачной воды. Мертвые травы и гниющие тростники поднимались в тумане, как рваные тени давно забытого лета.

Постепенно становилось светлее, туман поднялся, стал тоньше и прозрачнее. Высоко над гнилью и мутью Мира катилось солнце, звонкое и золотое в безмятежном просторе многоярусной сверкающей пены, но снизу был виден лишь ускользающий призрак его, не дающий ни света ни тепла. Но даже это слабое напоминание о дневном светиле заставило Голлума скулить и дрожать. Он настоял на привале, и они устроились на краю коричневых зарослей камыша, свернувшись как маленькие зверьки. Стояла мертвая тишина, лишь изредка слышался шорох высохших стеблей и ломкие травинки вздрагивали от дуновения ветерка, которого хоббиты не ощущали.

— Ни одной птицы, — тоскливо сказал Сэм.

— Да, ни одной птицы, — согласился Голлум. — Хорошие птицы! Здесь нет птиц. Есть змеи, черви, существа в омутах. Много отвратительных существ. А птиц нет, — заключил он печально.

Сэм с отвращением посмотрел на него.

Так прошел третий день их путешествия с Голлумом. Прежде чем удлинились вечерние тени, они снова пустились в путь и шли, шли с короткими остановками. Эти остановки делались не столько для отдыха, сколько для того, чтобы помочь Голлуму: даже он теперь должен был идти с большой осторожностью и часто останавливался в затруднении. Они зашли в самое сердце Мертвых Болот, а уже стемнело.

Хоббиты шли медленно, наклоняясь, держась одной линии, внимательно следя за каждым движением своего проводника. Болото стало более влажным: часто встречались широкие стоячие омуты, среди них все труднее и труднее было находить твердые места, где нога не погружалась бы в булькающую грязь. К счастью, путешественники были легкими, иначе они вообще не смогли бы пройти.

Вскоре совсем стемнело: сам воздух казался черным, его трудно было вдыхать. Когда появились огни, Сэм потер глаза: решил, что зрение подводит. Сначала он краем глаза уловил слева бледное свечение, тут же рассеивающееся, но скоро появились и другие огни: одни — как тускло светящиеся дымы, другие — как туманные языки пламени, медленно поднимающиеся над невидимыми светильниками. Тут и там они извивались, как занавеси, разворачиваемые невидимками. Никто из путников не проронил ни слова.

Наконец Сэм не выдержал.

— Что это, Голлум? — шепотом спросил он. — Эти огни? Они вокруг нас. Мы в ловушке? Кто это?

Голлум поднял голову. Перед ним была темная вода, он делал шаг то в одну, то в другую сторону, сомневаясь в выборе пути.

— Да, они вокруг нас, — прошептал он. — Обманчивые огни. Светильники трупов, да, да. Не обращайте на них внимания! Не смотрите! Не идите к ним! Где хозяин?

Сэм обернулся и обнаружил, что Фродо снова отстал. Он не видел его. Тогда Сэм сделал несколько шагов назад во тьму, не осмеливаясь уходить слишком далеко, и позвал хриплым шепотом. Неожиданно он наткнулся на Фродо, который стоял, задумчиво глядя на бледные огоньки. Руки его повисли безвольно, с них стекали вода и ил.

— Идемте, мастер Фродо! — позвал Сэм. — Не смотрите на них. Голлум говорит, что на них нельзя смотреть. Нужно держаться ближе к нему и как можно скорее выбраться из этого проклятого места — если сможем!

— Хорошо, — сказал Фродо, как бы пробуждаясь ото сна. — Иду.

Рванувшись вперед, Сэм споткнулся, зацепившись ногой за какой-то старый корень или кочку. Он тяжело упал на руки, по локоть провалившись в липкий мягкий ил, и лицо его приблизилось к поверхности темного омута. Со слабым свистом поднялся отвратительный запах, огни мерцали, плясали, извивались. Вода на мгновение превратилась в подобие окна, затянутого грязным стеклом, сквозь которое он бросил невольный взгляд.

Выдернув руки из трясины, Сэм вскочил с воплем.

— Там что-то мертвое, мертвые лица в воде! — кричал он в ужасе. — Мертвые лица!

Голлум засмеялся.

— Мертвые Болота, да уж, да уж, так они называются, — хихикал он. — Лучше не смотреть, когда они зажигают свои светильнички.

— Кто они? — с дрожью спросил Сэм, обращаясь к Фродо, стоявшему теперь возле него.

— Не знаю, — каким-то безжизненным голосом ответил Фродо. — Я тоже их видел. В воде, когда загорелись огоньки. Они лежат на самом дне, с бледными лицами, глубоко-глубоко под темной водой. Я видел их: угрюмые, злые, благородные, печальные. Множество гордых и красивых лиц, и водоросли в их серебряных волосах. Но все мертвые, все разлагающиеся, все гнилые. В них есть что-то ужасное.

Фродо прикрыл глаза рукой.

— Я не знаю, кто они, но мне показалось, что я вижу людей и эльфов, и орков среди них.

— Да уж, да уж, — согласился Голлум. — Все мертвые, все изгнившие. И эльфы, и люди, и орки. Мертвые Болота. Давным-давно здесь была Великая Битва, да, так говорили, когда Смеагол был молод, когда я был молод, до того, как появилась бесценность. Была Великая Битва. Высокие люди с длинными мечами, и ужасные эльфы, и орущие орки. День и ночь сражались они в долине у Черных Ворот. С тех пор здесь выросли болота, поглотившие могилы.

— Но с тех пор целая эпоха прошла, и даже больше, — сказал Сэм. — Не может здесь быть никаких мертвецов! Это какая-то черная магия, придуманная в Темной Земле.

— Кто его знает? Смеагол не знает, — ответил Голлум. — Их не достанешь, к ним не прикоснешься. Мы пытались однажды, да уж, моя прелесть. Я пробовал, но их не достать. Только видеть, но не трогать. Нет, моя прелесть! Все мертвые.

Сэм мрачно взглянул на него и содрогнулся, смутно догадываясь, зачем Голлуму понадобилось дотрагиваться до них.

— Ну, я и не желаю их видеть, — сказал он. — Никогда! Может, пойдем отсюда поскорее?

— Да уж, да уж, — сказал Голлум, — но медленно, очень медленно. Очень осторожно! А не то хоббиты присоединятся к мертвецам и зажгут свои маленькие светильнички. Ступайте за Смеаголом! Не смотрите на огни!

Он побрел направо, ища дорогу вокруг озера. Хоббиты шли сразу за ним и часто, подражая ему, наклонялись и опирались на руки.

«Если так вообще пойдет и дальше, мы превратимся в трех прелестных маленьких Голлумов, идущих в ряд», — подумал Сэм.

Наконец они подошли к краю черного омута и пересекли его, прыгая с одной предательской кочки на другую. Часто спотыкались, падая вперед руками в зловонную, как в выгребной яме, воду, и вскоре с головы до ног были вымазаны грязью и воняли нестерпимо.

Глубокой ночью снова добрались до твердой земли. Голлум свистел и шептал что-то про себя, но было похоже, что он доволен: каким-то удивительным образом и благодаря какому-то невероятному чувству — запаху воспоминаний — он, казалось, твердо знал, где они находятся, и не сомневался в выборе пути.

— Мы идем дальше, — сказал он. — Хорошие хоббиты! Смелые хоббиты. Очень, очень усталые, — конечно, мы все устали, моя прелесть. Но мы должны увести хозяина от этих злых огней, да, мы должны...

С этими словами он снова двинулся, почти рысью, вперед по длинной полосе между высокими камышами. Хоббиты, спотыкаясь, брели за ним так быстро, как только могли. Но через некоторое время Голлум неожиданно остановился и с сомнением принюхался, свистя, как будто он был чем-то недоволен или встревожен.

— Что это? — проворчал Сэм, не понявший его действий. — Зачем принюхиваться? Вонь и так бьет мне в нос. Ты воняешь, и хозяин воняет, все это место воняет.

— Да, да, и Сэм воняет, — ответил Голлум. — Бедный Смеагол чувствует это, но хороший Смеагол терпит это. Помогает хорошему хозяину. Но дело не в этом. Воздух движется — что-то изменяется. Смеагол удивляется, ему это не нравится.

Голлум снова пошел, но его тревога росла: снова и снова он останавливался, выпрямляясь во весь рост и поворачивая голову и на восток, и на юг. Некоторое время хоббиты ничего не слышали и не понимали, что его тревожит. Затем неожиданно все трое остановились, принюхиваясь и прислушиваясь. Фродо и Сэму показалось, что они слышат доносящийся откуда-то издалека долгий, с завыванием, крик, высокий, пронзительный и бездушный. Они содрогнулись. В тот же миг движение воздуха коснулось их кожи. Стало очень холодно. Насторожившись, они услышали звук, похожий на шум далекого ветра. Тусклые огни задрожали и погасли.

Голлум не двигался. Он стоял, сотрясаясь всем телом и что-то бормоча. Наконец порыв ветра, свистя над болотами, обрушился на них. Ночь посветлела, они смогли видеть движущиеся клочья тумана. Подняв головы, увидели, что высоко в небе в разрыве туч появилась луна.

На мгновение ее свет вселил бодрость в сердца хоббитов. Голлум же закрыл лицо руками, бормоча проклятия Белому Лицу. А потом Фродо и Сэм, глядя в небо и глубоко вдыхая посвежевший воздух, увидели небольшое облако, летящее с проклятых холмов, кошмарного крылатого призрака, черную тень, выпущенную Мордором. Она пролетела на фоне луны и с мертвящим криком исчезла на западе, перегоняя быстрый ветер.

Путники повалились ничком, прижимаясь к холодной земле. Тень Ужаса развернулась и на этот раз неслась ниже, прямо над ними, пригибая болотные камыши своими крыльями. Потом она исчезла, убралась обратно в Мордор со скоростью гнева Саурона, а за ней умчался и ветер, оставив позади голые и мрачные Мертвые Болота. Лунный свет заливал теперь болотную пустошь вплоть до зловещих гор.

Фродо и Сэм поднялись, протирая глаза, как дети, разбуженные после кошмара и обнаружившие над миром обычную ночь. Но Голлум все лежал, как громом пораженный. Хоббиты с трудом подняли его, и некоторое время он стоял, не поднимая лица, нагнувшись и закрывая голову большими плоскими ладонями.

— Духи! — скулил он. — Духи на Крыльях! Бесценность — их хозяин! Они видят всё... Всё! Ничего от них не спрячешь. Будь проклято Белое Лицо! Они всё расскажут Ему. Он видит. Он знает. Ах, голлум, голлум, голлум!

Только когда луна далеко на западе закатилась за Тол-Брандир, он смог встать и идти.

С этого времени Сэму начало казаться, что и он заметил изменение в Голлуме. Голлум больше подлизывался и старался показать свое дружелюбие, временами Сэм ловил странные взгляды, которые тот бросал на Фродо. И Голлум все чаще и чаще обращался к своей прежней манере речи. У Сэма был и другой повод для беспокойства. Фродо казался слишком усталым, усталым до изнеможения. Он мало говорил, в сущности, он почти все время молчал, не жаловался, но шел, как тот, кто несет груз, тяжесть которого становится непосильной. Фродо тащился все медленнее и медленнее, так что Сэм часто просил Голлума подождать и не оставлять хозяина сзади.

С каждым шагом, приближавшим его к воротам Мордора, Фродо чувствовал, как тяжелеет Кольцо, висящее на цепочке у него на шее. Он буквально ощущал, как вес Кольца пригибает его к земле. Но еще больше его беспокоил Глаз — так он называл его про себя. Не тяжесть Кольца, а именно Глаз заставлял Фродо склоняться и укрывать голову при ходьбе. Глаз — это ужасное, растущее ощущение враждебной воли, которая со страшной силой стремится проникнуть сквозь облака, сквозь землю, сквозь тело, чтобы проткнуть тебя, неподвижного, обнаженного, пригвоздить смертоносным взглядом. Очень тонким и хрупким был покров, который еще как-то защищал Фродо. Он теперь знал, где обитает эта воля. Так человек с закрытыми глазами знает, где находится солнце. Он смотрел туда и всем своим существом ощущал ее мощь.

Голлум, вероятно, чувствовал что-то в том же роде. Но хоббиты не могли догадаться, что творится в его злобном сердце, разрывающемся между властью Глаза, стремлением к Кольцу, такому близкому теперь, и верностью принесенной клятве. Фродо не думал об этом. Мысли Сэма были заняты главным образом состоянием хозяина. Он почти не обращал внимания на тревогу, охватившую его собственное сердце, и шел теперь за Фродо, бдительно следя за каждым движением хозяина, поддерживая, когда он спотыкался, и неуклюже стараясь подбодрить его.

Наступил день, и хоббиты с изумлением увидели, насколько ближе стали зловещие горы. Воздух теперь был яснее и холоднее, и стены Мордора, хотя все еще далекие, теперь не казались облаком на краю земли.

Как черная угрюмая крепость, возвышались они на горизонте. Болота сменились торфяниками и обширными пустырями, сплошь покрытыми сухой растрескавшейся грязью. Земля впереди поднималась длинными и пологими склонами, голыми и жестокими, переходящими в пустыню, что расстилалась перед воротами Саурона.

Прежде чем установился серый свет, путники, как черви, заползли под большой черный камень и съежились там, чтобы Крылатый Ужас не приметил их своими злобными глазами. Всю оставшуюся часть дня они провели в нарастающем страхе.

Еще две ночи пробирались по унылому бездорожью. Воздух делался все более жестким и смешивался с едким дымом, забивающим рот и затрудняющим дыхание.

Наконец, на пятое утро после встречи с Голлумом, они остановились. Впереди, темные на рассвете, в дыму и облаках поднимали свои вершины большие горы. А из их подножия росли отроги, подобные громадным контрфорсам, и разломанные холмы, до которых было не больше дюжины миль. Фродо с ужасом огляделся. Страшна, как Мертвые Болота и безводные нагорья Номэна, и еще более отвратительна была страна, которую начинающийся день медленно открывал испуганному взору. Даже в Омуте Мертвых Лиц были видны жалкие остатки зелени. Но здесь никогда не бывало ни весны ни лета. Не было ничего живого, даже плесени, питающейся гнилью. Затхлые водоемы были набиты прахом и ползучей слякотью, тошнотворно белой и серой, будто горы извергли нечистоты из своих внутренностей на окружающие земли. Высокие насыпи из битого и толченого камня, большие конусы обожженной и отравленной земли, как непристойные надгробья, стояли бесконечными рядами, медленно открывавшимися в неохотно растущем свете.

Путники подошли к пустыне, лежащей перед Мордором, — монументу, увековечившему темный труд его рабов. Эти земли были осквернены и мертвы, и ничто не могло исцелить их, разве что Великое Море ворвалось бы сюда и все утопило в забвении.

— Меня сейчас вырвет, — заявил Сэм.

Фродо молчал.

Некоторое время стояли они словно во власти ночного кошмара, отшатнувшись от него, но зная при этом, что тени развеются не раньше, чем наступит утро. Свет ширился и креп. Зияющие ямы и ядовитые насыпи вырисовывались все более отчетливо. Пробираясь сквозь облака и длинные столбы дыма, взошло солнце, но даже солнечные лучи здесь были тронуты скверной. Хоббиты не радовались свету, он казался враждебным, подчеркивая их беспомощность — маленьких испуганных зверьков, блуждающих среди нагромождений праха во владениях Темного Лорда.

Слишком усталые, чтобы идти дальше, они принялись озираться в поисках места, где можно было бы отдохнуть. Долго молча сидели в тени насыпи, но отвратительный горький дым, поднимавшийся над грудами шлака, душил их. Голлум поднялся первым. Ни слова не говоря, даже не взглянув на хоббитов, он пополз на четвереньках. Фродо и Сэм потащились за ним и вскоре увидели широкую круглую яму с высокой насыпью на западном крае. В яме было холодно и мрачно, а на дне ее — клоака многоцветной грязи. В этой зловонной норе они спрятались, надеясь в ее тени укрыться от всевидящего Глаза.

День тянулся долго. Путников мучила сильная жажда, но они отпили лишь по несколько капель из своих фляжек, в последний раз наполненных в ущелье, которое сейчас, когда они мысленно оглядывались назад, казалось им царством мира и красоты. Хоббиты дежурили по очереди. Вначале, несмотря на усталость, никто из них не мог уснуть. Но когда солнце скрылось за медленно движущимся облаком, Сэм задремал. Теперь сторожил Фродо. Он прилег на склон ямы, но тяжесть, давившая на него, не отступала. Фродо смотрел в небо, и виделись ему странные призраки — темные движущиеся фигуры, лица из далекого прошлого. Он потерял счет времени, находясь между сном и явью, пока забытье не охватило его.

Сэм проснулся неожиданно: ему показалось, что его зовет хозяин. Был вечер. Но Фродо не мог звать его: он спал, соскользнув вниз почти на самое дно ямы. Рядом с ним был Голлум. На мгновение Сэм подумал, что Голлум хочет разбудить Фродо, но потом понял, что это не так. Голлум разговаривал сам с собой. Смеагол спорил с другим существом, которое скрывалось в нем, говорило его голосом, только более пронзительным и свистящим. Во время разговора в его глазах чередовались бледный и ярко-зеленый свет.

— Смеагол обещал, — сказал первый спорящий.

— Да уж, да уж, моя прелесть, — послышался ответ, — мы обещали спасти нашу бесценность, не позволить Ему овладеть ею — никогда. Но она идет к Нему, да, все ближе, ближе с каждым шагом. Мы не знаем, что хоббиты собираются с нею делать, да, не знаем.

— Я не знаю. И ничего не могу сделать. Бесценность у хозяина. Смеагол обещал помочь хозяину.

— Да, да, помочь хозяину — хозяину бесценности. Но если бы мы были хозяином этой бесценности, мы помогли бы себе и сдержали бы обещание.

— Но Смеагол сказал, что будет очень-очень хорошим. Хороший хоббит. Он снял жестокую веревку с ноги Смеагола. Он по-доброму разговаривал со мной.

— Очень, очень хорошо, да, моя прелесть. Мы будем хорошим, хорошим, как рыбка, сладким, но только по отношению к себе. И мы не будем вредить хорошему хоббиту, конечно нет, нет.

— Но бесценность — свидетель обещания, — возразил голос Смеагола.

— Тогда взять ее, — сказал другой голос, — и пусть свидетельствует! Тогда мы сами будем хозяином, голлум! Заставим другого хоббита, отвратительного, подозрительного хоббита, ползать в страхе, да, голлум!

— Но не тронем хорошего хоббита?

— О нет, нет, раз уж это нам не по душе. Но он Бэггинс, моя прелесть, да, Бэггинс. А Бэггинс украл ее. Нашел и ничего мне не сказал, ничего. Мы ненавидим Бэггинсов.

— Нет, не этого Бэггинса.

— Да, каждого Бэггинса. Всех, кто держит бесценность. Мы должны овладеть ею!

— Но Он увидит. Он узнает. Он слышит, как мы даем глупые обещания вопреки Его воле, да. Мы должны взять ее. Духи ищут. Должны взять ее.

— Не для Него!

— Нет, моя радость. Понимаешь, моя прелесть: если она будет у нас, мы сможем спастись, даже от Него. Может, мы станем очень сильными, сильнее, чем Духи. Повелитель Смеагол? Голлум великий? Будем есть рыбу каждый день, три раза в день, свежую морскую рыбу. Бесценнейший Голлум. Мы должны иметь её. Мы хотим ее, хотим её... Хотим!

— Но их двое. Они проснутся очень быстро и убьют нас, — в последнем усилии завывал Смеагол. — Не сейчас. Еще не время.

— Мы хотим её! Но... — Наступила долгая пауза, как будто говорившему пришла в голову новая мысль. — Еще не время? Может быть. Она поможет, да. Поможет нам.

— Нет, нет! Не нужно! — взвыл Смеагол.

— Да! Мы хотим её! Мы хотим её!

Каждый раз, когда раздавался второй голос, длинная рука Голлума медленно тянулась к Фродо и отдергивалась вновь, как только начинал говорить Смеагол. Наконец обе руки Голлума с согнутыми дергающимися пальцами сомкнулись на шее Фродо.

Сэм лежал неподвижно, ошеломленный этим спором, но из-под полуприкрытых век следил за каждым движением Голлума. Сэм рассуждал просто. Он считал, что главная опасность — это голод Голлума, его желание просто съесть хоббитов. Теперь он понял, что это не так: Голлум хотел вернуть себе Кольцо. Он — это, конечно, Темный Лорд. Но Сэму хотелось знать, кто такая «она», та, что должна помочь Голлуму. Вероятно, какой-нибудь отвратительный друг, найденный этим жалким отродьем в блужданиях, — решил Сэм. Он тут же забыл об этом, потому что дело зашло слишком далеко и положение стало опасным. Он ощущал тяжесть во всем теле, но с большим трудом проснулся окончательно и сел. Что-то подсказывало ему, что нужно быть осторожным и не раскрывать, что он слышал спор. И он громко вздохнул и зевнул.

— Который час? — сонно спросил он.

Голлум испустил сквозь зубы протяжный свист. Он застыл, напряженный и угрожающий, потом опустился на четвереньки и отполз к краю ямы.

— Хорошие хоббиты! Хороший Сэм! — прошипел он. — Сонные головы, да, сонные головы! Оставили хорошего Смеагола караулить! Уже вечер. Становится темно. Пора идти.

«Пора идти, — отметил Сэм про себя. — И пора расставаться». Но вздрогнул, подумав: а не станет ли Голлум еще опаснее, если пойдет сам по себе и без присмотра.

— Будь он проклят! Хоть бы он подавился! — пробормотал он и пополз по откосу будить хозяина.

Довольно странно, однако Фродо чувствовал себя лучше. Он хорошо поспал. Черная тень отступила, и во сне его посещали прекрасные видения. Он не помнил всего, но на сердце осталось ощущение радости и легкости. Ноша его теперь казалась не такой уж тяжелой. Голлум приветствовал его с собачьим восторгом. Он хихикал и бормотал, прищелкивая длинными пальцами и хватая Фродо за колени. Фродо улыбнулся ему.

— Ты хорошо и преданно вел нас, — сказал он. — Теперь уже недалеко. Приведи нас к воротам — и можешь идти куда хочешь, — только не к нашим врагам.

— К воротам? — пропищал Голлум, удивленный и напуганный. — К воротам, говорит хозяин! Да, он говорит так. И хороший Смеагол сделает то, о чем его просят, да. Но когда мы подойдем ближе, мы посмотрим, да, посмотрим. Это совсем нехорошо! О нет! О нет!

— Давай, веди! — сказал Сэм. — Скорей бы уж все это кончилось!

В наступивших сумерках они выбрались из ямы и медленно пошли по мертвой земле. Пройдя недалеко, путники снова почувствовали тот самый ужас, что охватил их, когда Крылатая Тень пролетала над ними в болотах. Они остановились, скрываясь в отвратительно пахнущих грудах камня и земли, но в сумрачном вечернем небе ничего не было видно и скоро угроза миновала. Тень пролетела высоко над их головами, видимо, по какому-то срочному поручению из Барад-Дура. Через некоторое время Голлум встал и снова двинулся вперед, бормоча и спотыкаясь.

Примерно через час после полуночи ужас вновь охватил их, но на сей раз тень пролетала в облаках с огромной скоростью, направляясь куда-то на запад. Голлум, однако, был совершенно убит страхом. Он не сомневался, что об их присутствии известно и что их разыскивают.

— Три раза! — скулил он. — Три раза этот Ужас. Они чувствуют нас, они чувствуют. Бесценность — их хозяин. Мы не можем дальше идти этим путем, нет. Это не годится, не годится!

Просьбы и уговоры на него больше не действовали. И только когда Фродо приказал ему гневным голосом, положив руку на рукоять меча, Голлум снова поднялся. Хныкая, он поплелся впереди, как побитая собака.

Так они ковыляли, пока не наступило унылое утро еще одного дня, полного страхов, — плелись молча, понурив головы, не видя ничего и не слыша ничего, кроме ветра, свистящего у них в ушах.

Глава III

Черные Ворота закрыты

До рассвета следующего дня их путешествие в Мордор окончилось. Болота и пустыни остались позади. Перед ними, бледнея на фоне темного неба, угрожающе воздели свои вершины большие горы.

На запад простирался угрюмый хребет Эффель-Дуат, Тенистые Горы, на север — неровные пики и черные линии Эред-Литуя, серые, как пепел. Все эти хребты смыкались, образуя гигантскую стену вокруг зловещих равнин Литлад и Горгорот и горького внутреннего моря Нурнен. Отроги хребтов тянулись далеко на север, между ними лежало глубокое ущелье. Это был Кирит-Горгор, Призрачный Путь, ведущий в землю Врага. По обе стороны ущелья возвышались большие утесы, а у входа в него стояли два крутых холма, угольно-черные и голые. На одном и другом торчали Зубы Мордора — две высокие мощные башни. В дни далекого прошлого гордые и сильные люди Гондора построили эти бастионы после свержения и бегства Саурона, чтобы он не мог вновь искать прибежища в своем королевстве. Но сила Гондора уменьшилась, люди бездействовали, и башни долго стояли пустыми. Потом Саурон вернулся. Зубы Мордора, тронутые временем, были восстановлены, наполнены оружием и заселены сильными гарнизонами. Каменнолицые, стояли эти башни с темными окнами на север, восток и запад, и за каждым окном скрывалось множество бессонных глаз.

Поперек входа в ущелье, от одного утеса до другого, Темный Лорд построил каменную стену. В ней были единственные железные ворота, над которыми вдоль укреплений непрерывно ходили часовые. За стеной в холмах были прорыты сотни пещер. Здесь находилось войско орков, готовое по сигналу ринуться вперед, как черные муравьи. Никто не мог миновать Зубы Мордора, не испытав их «укуса», разве что был вызван самим Сауроном или знал тайные слова, открывавшие Мораннон — Черные Ворота его владений.

Два хоббита в отчаянии смотрели на башни и стену. Даже издалека и в полумраке видно было движение черных стражников на стене и патрулей перед воротами. Путники лежали в тени самого северного отрога Эффель-Дуата. По прямой от этого места до основания ближайшей башни было не более четверти мили. Слабый дым поднимался над башней, как будто внутри холма горел огонь.

Наступил день, и коричневато-желтое солнце взошло над безжизненными хребтами Эред-Литуя. Внезапно завыли медные трубы — звук доносился из сторожевых башен, — и откуда-то из скрытых в холмах убежищ прилетел ответ и еще более мощное эхо труб и барабанов Барад-Дура. Еще один день страха и изнурительной работы пришел в Мордор. Ночные кошмары возвращались в свои подземелья, а дневные, со злыми и острыми глазами, занимали их посты. На укреплениях тускло блестела сталь.

— Ну, вот мы и на месте! — сказал Сэм. — Вот ворота, но мне кажется, что они так же далеки от нас, как и в начале пути. Старик нашел бы что сказать, если бы увидел меня сейчас! Он часто говорил, что меня ждет дурной конец, если я не буду следить за дорогой, по которой иду. Но теперь я уж и не надеюсь вновь увидеть старика. Жаль, но ему уже не представится возможность сказать: «Я ж те говорил, Сэм!» Увидать бы еще разок его старое лицо, а там пускай бы он говорил до последнего вздоха. Но пришлось бы прежде умыться как следует, а то он и не узнал бы меня... Вероятно, нет смысла спрашивать, куда мы пойдем дальше? Вперед — невозможно. Разве что вежливо попросим орков пропустить нас.

— Нет, нет! — крикнул Голлум. — Бесполезно. Мы не можем идти дальше. Смеагол говорил это. Он говорил: «Мы придем к воротам и тогда посмотрим» . И вот мы видим. Смеагол знает, что хоббиты не смогут пройти этим путем. О да, Смеагол знает.

— Тогда какая язва заставила тебя привести нас сюда? — рассвирепел Сэм, совершенно не расположенный быть справедливым или рассудительным.

— Хозяин так сказал. Хозяин сказал: «Ты приведешь нас к воротам». Хороший Смеагол так и сделал. Хозяин так сказал, мудрый хозяин.

— Да, это мои слова, — отозвался Фродо.

Лицо его было печальным и угрюмым, но решительным. Грязный, оборванный, он страшно устал, но больше не боялся, и глаза его глядели ясно.

— Я сказал так, потому что я должен войти в Мордор, а другого пути не знаю. Поэтому я пойду здесь.

— Нет, нет, хозяин! — взвыл Голлум, хватаясь в отчаянии за Фродо. — Бесполезно идти этим путем. Бессмысленно! Не отдавайте Ему бесценность! Он съест нас всех, если получит ее, съест весь Мир. Храните ее, хороший хозяин, и будьте добры к Смеаголу. Не позволяйте Ему завладеть ею. А лучше всего отдайте ее назад маленькому Смеаголу. Да, да, хозяин, отдайте ее назад, а? Смеагол сохранит ее в безопасности, он сделает много добра, особенно хорошим хоббитам. Хоббиты пойдут домой. Не ходите к воротам!

— Мне поручено пройти в Мордор, и я туда пройду, — сказал Фродо. — Если этот путь — единственный, придется идти по нему. А там — будь что будет.

Сэм ничего не сказал. Ему было достаточно взглянуть на лицо Фродо, чтобы понять: никакие слова не подействуют. В конце концов, с самого начала путешествия он ни на что не надеялся. Но будучи жизнерадостным хоббитом, он не нуждался в надежде, пока отчаяние не подступало вплотную. Теперь они подошли к горькому концу. Он не оставил своего хозяина. И он его не оставит. Его хозяин не пойдет в Мордор один. Сэм пойдет с ним, и, во всяком случае, они избавятся от Голлума.

Голлум, однако, не хотел, чтобы от него избавлялись. Он валялся у ног Фродо, протягивал руки и скулил:

— Не этим путем, хозяин! Есть другой путь! О да, он есть. Другой путь, более темный, более тайный, его трудно отыскать. Но Смеагол знает его. Смеагол знает!

— Другой путь? — с сомнением проговорил Фродо, вопросительно глядя на Голлума.

— Да! Да! Другой путь был! Смеагол проходил по нему. Давайте пойдем и посмотрим, есть ли он еще!

— Ты никогда не говорил о нем раньше.

— Нет. Хозяин не спрашивал. Хозяин не говорил, что он хочет делать. Он не говорил бедному Смеаголу. Он говорил: «Смеагол, отведи меня к воротам, и до свидания! Смеагол может уйти и быть хорошим». Но теперь хозяин говорит: «Я хочу войти в Мордор вот этим путем». Поэтому Смеагол очень боится. Он не хочет потерять хорошего хозяина. И он обещал, хозяин взял с него обещание спасти бесценность. Но хозяин доставит ее к Нему, прямо в черные руки, если пойдет этим путем. Смеагол должен спасти их обоих. Он вспомнил о другом пути, который был когда-то. Хороший хозяин. Смеагол очень хороший, всегда помогает.

Сэм нахмурился. Если бы он мог просверлить в Голлуме дыру своим взглядом, он бы сделал это. Его терзали сомнения. По всей видимости, Голлум был чрезвычайно обеспокоен и хотел помочь Фродо. Но Сэм, помнивший подслушанный спор, не мог поверить, что давным-давно задавленный Смеагол выбрался на поверхность и победил: второй голос не сказал последнего слова в споре. Сэм предположил, что половинки мерзкого существа — Смеагол и Голлум, или, как он про себя их называл, Воришка и Вонючка, — заключили перемирие и временный союз: ни та ни другая не желали, чтобы Кольцо досталось Врагу, обе хотели спасти Фродо от пленения и присматривать за ним, пока это возможно и пока Вонючка не ухитрится как-нибудь захватить Кольцо, вернуть «свою бесценность». Сэм очень сомневался, существует ли на самом деле другой путь в Мордор.

«Хорошо, что ни одна из половин старого негодяя не знает, что собирается делать мой хозяин, — подумал Сэм. — Если бы он узнал, что мастер Фродо собирается покончить с „его бесценностью“, не сомневаюсь, что у нас очень скоро возникли бы затруднения. Как бы то ни было, старый Вонючка так боится Врага, если не действует по его приказу, что скорее выдаст нас, чем будет захвачен, нам помогая. Вот мое мнение. И надеюсь, хозяин обдумает положение, и обдумает тщательно. Он мудр, но мягкосердечен».

Фродо ответил Голлуму не сразу. Пока мысли и сомнения мелькали в голове Сэма, его хозяин смотрел на темные утесы Кирит-Горгора. Углубление, в котором они скрывались, было вырыто на склоне низкого холма, стоявшего над долиной, что лежала наподобие рва между ними и внешними отрогами гор. В эту долину и выдвигалось черное основание западной сторожевой башни. В утреннем свете ясно были видны пыльные дороги, расходившиеся от ворот Мордора: одна поворачивала на север, другая уходила на восток и терялась в туманах у подножия Эред-Литуя, третья направлялась прямо к путникам. Обогнув башню, она входила в тесное ущелье и шла как раз под тем углублением, где скрывались они. Западнее, по правую руку, она поворачивала, огибая отроги, и направлялась на юг, в глубокую тень, скрывавшую западную часть Эффель-Дуата. Уже за пределами видимости сливалась она с узкой полоской земли между горами и Великой Рекой.

Фродо, глядя на равнину, заметил какое-то непрерывное перемещение. Казалось, в движение пришли целые армии, хотя большую часть их скрывали испарения и дымы, поднимавшиеся от болот и пустырей. Тут и там Фродо различал блеск копья или шлема, повсюду видны были группы всадников. Он вспомнил свое видение на Амон-Хене несколько дней назад — казалось, с тех пор прошло много лет. Теперь он понял, что надежда, на короткое время вспыхнувшая в нем, напрасна. Трубили не тревогу, а приветствие. Это не было нападением людей Гондора на Темного Лорда. Люди Гондора не восстали разгневанными призраками из древних могил. Это были представители иной расы, жители далеких равнин Востока, пришедшие по зову своего владыки. Их армии, разместившиеся на ночь лагерем перед воротами, теперь выступили для соединения с силами Тьмы. Фродо, почувствовав опасность быть замеченным в свете дня, быстро натянул на голову серый капюшон и сполз в углубление. Потом повернулся к Голлуму.

— Смеагол, — сказал он, — я еще раз поверю тебе. Похоже, ничего другого не остается и судьба предназначила мне получить от тебя помощь, а твоя судьба — помогать мне, тому, кого ты так долго преследовал со злыми намерениями. До сих пор ты верно служил мне и честно сдержал свое обещание. Я говорю «честно» и знаю, что говорю, — добавил он, бросив взгляд на Сэма, — потому что с тех пор дважды мы были в твоей власти и ты не причинил нам вреда. И ты не пытался взять у меня то, что однажды увидел. Но предупреждаю тебя, Смеагол: ты в опасности.

— Да уж, да, хозяин, — сказал Голлум. — Ужасная опасность! Смеагол весь дрожит при мысли о ней, но он не убегает. Он должен помочь хорошему хозяину.

— Я имею в виду не ту опасность, которой мы все одинаково страшимся, — возразил Фродо. — Я имею в виду опасность для тебя одного. Ты дал обещание на том, что называешь бесценностью. Помни это! Бесценность удержит тебя. Но она и попытается сбить тебя с верного пути. Ты уже сбит. Только что ты проговорился об этом. «Отдай ее назад Смеаголу», — сказал ты. Никогда не повторяй этого! Не позволяй этой мысли расти в тебе. Ты никогда не получишь бесценность назад. Но желание овладеть ею может привести тебя к горькому концу. Ты никогда не получишь ее. В самом крайнем случае я надену бесценность на тебя и прикажу тебе, и ты должен будешь повиноваться, даже если я прикажу прыгнуть в огонь. А это вовсе не исключено. Так что берегись, Смеагол!

Сэм смотрел на хозяина с одобрением, а вместе — с удивлением: что-то в его лице и голосе показалось ему совсем незнакомым. Раньше он был уверен, что доброта мастера Фродо так велика, что может ослепить его самого. Конечно, вместе с тем он считал мастера Фродо самым большим мудрецом в мире, возможно за исключением старого мастера Бильбо и Гэндалфа. Голлум тоже, с той лишь поправкой, что его знакомство с Фродо было непродолжительным, путал его доброту со слепотой. Во всяком случае, эта речь Фродо привела Голлума в замешательство и напугала. Он распростерся на земле и не мог выговорить ничего вразумительного, за исключением слов: «Хороший хозяин».

Фродо некоторое время терпеливо ждал, потом снова заговорил, на этот раз менее строго.

— А теперь, Голлум — или Смеагол — как тебе угодно, расскажи мне о другом пути: дает ли он надежду, достаточную для изменения моих планов. Я тороплюсь.

Но Голлум находился в жалком состоянии, слова Фродо совсем уничтожили его. Было очень трудно уловить что-либо вразумительное в его бесконечных завываниях, хныканье и даже в паузах, во время которых он ненадолго успокаивался. И все же Фродо постепенно понял, что если путешественник пойдет по дороге, уводящей на запад от Эффель-Дуата, он придет к перекрестку в кольце темных деревьев. Оттуда правая дорога пойдет к Осгилиату и к мостам через Андуин, средняя поведет на юг.

— Мы никогда не ходили по этой дороге, — сказал Голлум, — но говорят, она тянется на сотни лиг, пока не увидишь большую воду, которая никогда не успокаивается. Там очень много рыбы, и большие птицы едят эту рыбу, хорошие птицы. Но мы никогда не были там, увы, нет! У нас не было такой возможности. И там дальше обширные земли, но говорят, Желтое Лицо там очень горячее и на небе редко бывают облака, а люди там злые, и у них черные лица. Мы не хотим видеть эту землю.

— Нет! — сказал Фродо. — Но не сбивайся с пути. Куда ведет третья дорога?

— О да, да, есть и третья дорога, — сказал Голлум. — Это левая дорога. Она поднимается и поднимается, пока не войдет в тень. Когда она обогнет черную скалу, вы увидите это, неожиданно увидите это над собой и захотите спрятаться.

— Увидим «это»? Что «это»?

— Старую крепость, очень старую, а теперь очень страшную. Когда Смеагол был молод, очень давно, мы часто слышали рассказы о Юге. О да, мы слышали много рассказов по вечерам, сидя на берегах Великой Реки, в зарослях ив, когда Река тоже была моложе, голлум, голлум.

Он принялся всхлипывать и бормотать, а хоббиты терпеливо ждали.

— Рассказы с Юга, — продолжил наконец Голлум, — о высоких людях с сияющими глазами, чьи дома подобны каменным холмам, чей король увенчан серебряной короной, рассказы о Белом Дереве — удивительные рассказы. Эти люди строили очень высокие башни, и одна была серебряно-белой, и в ней находился камень, подобный Луне, и вкруг этой башни стояли высокие белые стены. Да, много было рассказов о Лунной Башне.

— Должно быть, это Минас-Итил, построенный Исилдуром, сыном Элендила, — сказал Фродо. — Это Исилдур отрубил палец Врагу.

— Да, у него было лишь четыре пальца на черной руке, но и этого достаточно, — сказал Голлум, содрогаясь. — И он ненавидел город Исилдура.

— А к чему он не испытывает ненависти? — заметил Фродо. — Но какое отношение к нам имеет Лунная Башня?

— Ну, хозяин, там они были и там они есть: высокая башня, и белые дома, и стена, но не хорошие теперь, не прекрасные. Он захватил их очень давно. Теперь это ужасное место. Путники дрожат, когда видят его, обходят стороной, избегают его тени. Но хозяин должен пройти этим путем, единственным, кроме ворот. Горы там ниже, а старая дорога идет вверх и вверх, пока не достигнет темного прохода на вершине, и потом спускается ниже, ниже — в Горгорот.

Голос его понизился до шепота, Голлум дрожал.

— Но чем это нам поможет? — спросил Сэм. — Разумеется, Враг все знает о своих горах, и та дорога охраняется не менее надежно, чем эта. Ведь башня не пустует?

— О нет, не пустует! — прошептал Голлум. — Она кажется пустой, а на самом деле не пустует. О нет! Страшные существа живут там! Орки, всюду орки, но и худшие, гораздо худшие существа. Дорога проходит как раз под башней и сворачивает к воротам. Никто не может пройти по дороге, чтобы они о нем не знали. Они в башне всё видят, молчаливые наблюдатели.

— Так ты советуешь нам проделать еще один долгий переход на юг, чтобы оказаться в трудном положении, может еще и похуже, чем здесь?

— Нет, честно, нет, — сказал Голлум, — хоббиты должны понять. Он не ждет нападения на том пути. Его Глаз устремлен повсюду, но одним местам Он уделяет больше внимания, чем другим. Он не может видеть все сразу — пока еще не может. Понимаете, он захватил всю землю к западу от Тенистых Гор вниз по реке и теперь удерживает мосты. Он считает, что никто не может подобраться к Лунной Башне без того, чтобы выиграть битву у мостов или переправиться на лодках через реку, а об этом Ему сразу стало бы известно.

— Ты что-то слишком много знаешь о Его делах и мыслях, — сказал Сэм. — Ты разговаривал с Ним недавно? Или просто подружился с орками?

— Плохой хоббит, бесчувственный, — сказал Голлум, бросая на Сэма гневный взгляд и поворачиваясь к Фродо. — Смеагол разговаривал с орками до того, как встретил хозяина, да и со многими другими тоже: он путешествовал очень далеко. И то, что он говорит сейчас, говорят многие. На севере самая большая опасность. Однажды Он выйдет из Черных Ворот, и этот день скоро наступит. Только по этому пути может пройти большая армия. Но за свою западную границу Он не опасается, и там есть молчаливые наблюдатели.

— Как просто! — сказал Сэм, не желая сдаваться. — Мы должны постучаться в ворота и спросить, где дорога в Мордор? Или они слишком молчаливы для ответа? В этом нет смысла. С таким же успехом можем сделать это и здесь. По крайней мере, избавимся от долгого изнурительного пути.

— Не шутите этим, — прошипел Голлум, — это не весело, о нет! Не забавно. Нет смысла в самом стремлении идти в Мордор. Но если хозяин говорит: «Я должен идти, и я пойду», — значит, ему придется испробовать какой-то путь. Но он не должен идти в ужасный город, о нет, конечно нет. Здесь-то и поможет Смеагол, хороший Смеагол, хотя никто его не ценит. Смеагол снова поможет. Он найдет это. Он знает это.

— Что ты знаешь? Что найдешь? — спросил Фродо.

Голлум скорчился, голос его снова перешел в шепот.

— Маленькую тропу, ведущую наверх в горы, и потом лестницу. О да, очень длинную и узкую. И очень много ступенек. А потом, — голос его стал еще тише, — туннель, темный туннель. А еще потом ущелье и проход, высоко над главным проходом. Этим путем Смеагол проходил во Тьму. Это было много лет назад. Тропа могла и исчезнуть. А может, и нет, а может, и нет.

— Мне это совсем не нравится, — сказал Сэм. — Уж слишком легко все получается. И если тропа еще сохранилась, она, конечно, тоже охраняется. Разве она не охранялась? — И, говоря это, он уловил — или ему показалось, что уловил, — зеленый свет в глазах Голлума.

Голлум пробормотал что-то, но не ответил.

— Тропа не охранялась? — строго спросил Фродо. — Ив самом ли деле ты сбежал из Тьмы, Смеагол? Или тебе позволено было уйти, чтобы исполнить какое-то поручение? Так, по крайней мере, думал Арагорн, отыскавший тебя у Мертвых Болот несколько лет назад.

— Это ложь! — прошипел Голлум, в чьих глазах при упоминании Арагорна появилось злое выражение. — Он лжет, он всегда лгал обо мне. Я бежал, бежал сам. Мне было приказано отыскать мою бесценность, и я искал ее, конечно искал. Но не для Черного. Бесценность наша, говорю вам. Я бежал.

Фродо почувствовал странную уверенность, что в данном случае Голлум не так уж далек от истины, как можно было подозревать, и что он каким-то образом отыскал путь из Мордора или верил, что сделал это, — благодаря своей хитрости. Фродо заметил, что Голлум употребил местоимение «я», а это было признаком того, что на какое-то мгновение в нем победили старая правда и искренность. Но, даже если в этом пункте Голлуму можно было доверять, Фродо не мог забыть об уловках Врага: «Побег мог быть разрешен или организован и хорошо известен в Башне Тьмы».

— Я спрашиваю тебя, — повторил Фродо, — охранялся ли этот тайный путь?

Но имя Арагорна привело Голлума в мрачное настроение. У него был вид оскорбленного лжеца, который единственный раз сказал правду или хотя бы часть ее, а ему не поверили. И он не ответил.

— Он не охранялся? — еще раз спросил Фродо.

— Да, да, возможно. В этой стране нет безопасных мест, — угрюмо сказал Голлум. — Нет безопасных мест. Хозяин может попытаться или пойти домой. Других путей нет.

Больше ничего от него не добились. Название опасного места и высокого прохода он не говорил или не мог сказать.

А название было Кирит-Унгол, и внушало оно ужас. Возможно, Арагорн сумел бы сказать им об этом и о смысле этого названия, Гэндалф мог бы предупредить о том, что их ждет. Но оба были далеко, они теперь стояли среди развалин Исенгарда, разговаривая с Саруманом. Но в ту минуту, когда Гэндалф произнес приговор Саруману и палантир ударился о ступени Ортанка, мысли волшебника устремились к Фродо и Сэмвайсу. Через множество лиг он, преисполненный надежды и жалости, пытался постичь, что же с ними происходит.

Может, Фродо почувствовал это, хоть и не догадывался о судьбе Гэндалфа, считая его навеки канувшим во тьму Мории. Он долго сидел молча, опустив голову, и старался припомнить все, что говорил ему старый волшебник. Но не смог вспомнить ничего, что помогло бы ему в выборе. Слишком недолгим было руководство Гэндалфа, слишком скоро прервалось, когда Земля Тьмы была еще так далеко. Каким способом они войдут в нее — он не говорил. Сам он некогда побывал в крепости Врага на севере, в Дол-Гулдуре. Но доводилось ли ему бывать в Мордоре, в Барад-Дуре, у Горы Огня, с тех пор, как вновь обрел силу Темный Лорд? Фродо полагал, что не доводилось. И теперь он, маленький халфлинг из Шира, простой хоббит из сельской местности, должен сделать то, чего не могли или не осмеливались сделать великие мудрецы и воины. Какая злая судьба! Но он сам принял ее на себя в собственной гостиной весной прошлого года, теперь такого далекого, что он казался главой из истории юной Земли, той поры, когда еще цвели Серебряное и Золотое Деревья. Ему предстоял трудный выбор. И какой путь предпочтительнее? Ведь оба они ведут к Ужасу и смерти.

День продолжался. Глубокая тишина царила в небольшом углублении, где скрывались путники, так близко от границ земли Ужаса, тишина, которая ощущалась так, словно толстая завеса отделила их от остального мира. Над ними был купол бледного неба со множеством дымовых полос. Он казался очень далеким и высоким.

Даже орел, пролетевший в небе, не смог бы заметить хоббитов, притихших, неподвижных, завернувшихся в тонкие серые плащи. Он мог бы задержаться на мгновение, чтобы получше разглядеть Голлума — крошечную фигурку, прижавшуюся к земле. Может, он принял бы его за отощавшего ребенка в изодранной одежке, худого — кожа да кости: мяса не хватит даже разок клюнуть.

Фродо понурил голову, а Сэм откинулся назад, заложив руки за голову, и смотрел в небо. Оно долго оставалось пустым. Но потом Сэму показалось, что он видит темное птицеподобное существо, парящее в воздухе кругами в пределах видимости. Пролетели еще два существа, потом еще четыре. Они были очень далеко, и их трудно было разглядеть, но почему-то Сэм точно знал, что они огромны, с большим размахом крыльев и летят на большой высоте. Он закрыл глаза и пригнулся, прячась. Тот же предостерегающий страх, что испытывал он в виду Черных Всадников, овладел им, тот же отчаянный ужас, подступавший вместе с криком, несущимся по ветру, и тенями на фоне луны. Но на сей раз он был не настолько оглушительным или неодолимым: слишком далека была угроза. Но ведь была! Фродо тоже ощутил ее. Мысли его прервались. Он пошевелился и задрожал, но не поднял головы. Голлум съежился рядом, как загнанный в угол паук. Крылатые существа покружились и с огромной скоростью улетели обратно в Мордор.

Сэм перевел дыхание.

— Всадники снова здесь, высоко в воздухе, — сказал он хриплым шепотом. — Я видел их. Как вы думаете, могли они увидеть нас оттуда? Они были очень высоко. И если это те же Черные Всадники, они ведь не могут видеть при дневном свете.

— Вероятно, нет, — отозвался Фродо. — Но зато могут видеть их кони. А у крылатых существ, на которых они теперь разъезжают, может быть особенно острое зрение. Они подобны большим птицам — пожирателям падали. Они ищут что-то — боюсь, что Враг настороже.

Чувство ужаса отступило, но тишина была нарушена. До этого они были как бы на невидимом острове, отрезанные от мира, — теперь же вернулись к реальности, одинокие, беззащитные. Опасность никуда не делась. Но Фродо по-прежнему молчал: он еще не сделал выбора. Глаза его были закрыты, словно он спал или прислушивался к себе, обращался к своей памяти.

Наконец он поднялся, будто собираясь объявить о своем решении. Но вместо этого сказал:

— Слушайте! Что это?

Новый страх был рядом с ними. Они услышали пение и хриплые крики. Вначале шум был далеко, но постепенно приближался. Путникам показалось, что Черные Всадники выследили их и послана армия солдат, чтобы схватить их: никакая скорость не казалась чрезмерной для этих ужасных Слуг Саурона. Хоббиты съежились и прислушались. Голоса и звон оружия звучали теперь совсем близко. Фродо и Сэм достали свои маленькие мечи. Бегство было невозможно.

Голлум медленно поднялся и, как насекомое, пополз к краю углубления. Он двигался очень осторожно, дюйм за дюймом, пока не смог взглянуть через щель между двумя камнями. Не двигаясь, не издавая ни звука, он некоторое время смотрел. Вскоре голоса вновь начали удаляться — и медленно затихли. Где-то в укреплениях Мораннона прозвучал рог. Голлум спокойно вернулся на дно углубления.

— Много людей идет в Мордор, — сказал он тихо. — Темные люди. Мы никогда не видели таких раньше, нет. Смеагол не видел их раньше. Они ужасны. У них черные глаза и длинные черные волосы, а в ушах золотые кольца, да, много прекрасного золота. На щеках красная краска, и плащи у них красные, и красные флаги и концы копий, у них круглые щиты, желтые и черные. Нехорошие, очень злые и жестокие люди. Такие же плохие, как орки, только выше ростом. Смеагол думает, что они пришли с юга, из-за устья Великой Реки. Они идут по Южной Дороге. Первые уже вошли в Черные Ворота, но за ними идут еще другие.

— А были у них олифаунты? — спросил Сэм, из-за любопытства забывший о своем страхе.

— Нет, не было олифаунтов. А кто такие олифаунты? — спросил Голлум.

Сэм встал, заложив руки за спину, как он всегда делал, читая стихи, и продекламировал:

Серый как мышь,

Ростом до крыш,

Нос как змея,

Трясется земля,

Ложится трава

И трещат дерева,

Когда я бреду,

С рогами во рту,

С большими ушами,

По югу кругами.

И стою без труда

На ногах я всегда!

Никогда не ложусь,

Умереть не боюсь.

Выше всех, старше всех,

Крепкий серый орех.

Кто встречал, подтвердит,

Что таков я на вид.

Кто не видел, — ну что ж, —

Скажет, все это ложь.

Но я Олифаунт, о да!

Не лежу и не лгу никогда!

— Это стихотворение хорошо известно у нас в Шире, — пояснил Сэм, закончив чтение. — Может, конечно, чепуха, а может, и нет. До нас тоже доходят рассказы и новости с юга. В старину хоббиты время от времени пускались в путешествия. Не многие возвращались назад, и не всё, о чем они рассказывали, достойно доверия. «Новости из Бри» или «верно, как в Шире», — так у нас говорят. Но я слышал рассказы о рослом народе в солнечных землях. Мы называем их свертингами. Рассказывают, что в сражения они едут на олифаунтах. На спинах олифаунтов они строят дома и башни, а олифаунты швыряют друг в друга скалы и деревья. Вот, когда ты сказал «люди с юга в красном и золотом», я и спросил, были ли с ними олифаунты. Потому что, если бы они были, я все равно взглянул бы на них, несмотря на риск. Но теперь я думаю, что никогда не увижу олифаунта. Может быть, такого зверя и вовсе нет на свете.

Он вздохнул.

— Нет, нет олифаунтов, — снова сказал Голлум. — Смеагол не слышал о них. Он не хочет их видеть. Он не хочет, чтобы они были, Смеагол хочет уйти отсюда и спрятаться в более безопасном месте. Смеагол хочет, чтобы хозяин тоже ушел. Хороший хозяин, разве он не пойдет со Смеаголом?

Фродо встал. Он смеялся про себя, слушая, как Сэм читает старую детскую присказку об олифаунтах, и смех развеял его сомнения.

— Хотел бы я, чтобы у нас была тысяча олифаунтов, а впереди на белом олифаунте ехал Гэндалф, — сказал он. — Тогда мы, возможно, и пробились бы в эту злую страну. Но все, что у нас есть, — это наши усталые ноги. Ну, Смеагол, третий раз может оказаться удачным. Я пойду с тобой.

— Хороший хозяин, мудрый хозяин! — радостно воскликнул Смеагол, хватаясь за колени Фродо. — Хороший хозяин! Тогда, хорошие хоббиты, сейчас отдыхайте в тени камней и прижимайтесь к ним. Отдыхайте и лежите тихо, пока не уйдет Желтое Лицо. Потом мы пойдем быстро. Мы должны быть быстрыми и тихими, как тени.

Глава IV

О травах и тушеном кролике

Оставшиеся несколько часов дневного света они отдыхали, переползая по мере движения солнца в тень от западного края углубления, пока наконец тень не стала настолько длинной, что темнота заполнила все их убежище. Тогда хоббиты немного поели и попили. Голлум ничего не ел, но с радостью принял воду.

— Скоро будет много воды, — сказал он, облизывая губы. — Хорошая вода бежит в ручьях к Великой Реке, хорошая вода в землях, куда мы идем. У Смеагола тоже будет там пища. Он очень голоден, да, голлум!

Он положил две большие широкие ладони на свой сморщенный живот, и бледный зеленый свет вспыхнул в его глазах.

Уже стемнело, когда они выбрались из углубления и затерялись, как призраки, в разбитой земле за обочиной дороги. До полнолуния оставалось всего три ночи, но луна не спешила показаться из-за гор, и до полуночи держалась густая темнота. В одной из башен горел одинокий красный огонь, и больше не было ни видно, ни слышно никаких признаков бессонной вахты в Моранноне.

Казалось, этот Красный Глаз сквозь многие мили следит за ними, спотыкающимися, преодолевающими неровную каменистую землю. Они не осмеливались идти по дороге и держались слева от нее на небольшом расстоянии. Наконец, когда ночь подходила к концу и они уже так устали, что разрешили себе короткий отдых, Глаз превратился в маленькую огненную точку, а там и вовсе исчез. Они обогнули темный северный отрог низких гор и двинулись на юг.

Отдыхали на удивление с легким сердцем, но недолго. Медленное передвижение не устраивало Голлума. По его расчетам, около тридцати лиг отделяло Мораннон от перекрестка дорог у Осгилиата, и он надеялся покрыть это расстояние за четыре перехода. Поэтому скоро снова двинулись в путь и шли, пока не начался рассвет. К этому времени они преодолели восемь лиг и уже не могли идти дальше, если бы даже осмелились.

Рассвет открыл перед ними местность, гораздо менее пустынную и разбитую. Горы по-прежнему зловеще маячили слева от них, но неподалеку путники видели Южную Дорогу, теперь отступившую от черного основания холмов и повернувшую на запад. За нею на пологих склонах росли одинокие деревья, подобные темным облакам, а между ними расстилались пустоши, покрытые вереском, ракитником, кизилом и другими кустарниками, хоббитам не известными. Несмотря на усталость, они немного приободрились: воздух сделался свежим и ароматным и напоминал равнины Нортфартинга. Эта земля лишь недавно попала под власть Темного Лорда и не успела прийти в полное запустение. Путники помнили об опасности и о Черных Всадниках, все еще слишком близких, хотя и скрытых горной грядой. Хоббиты принялись искать убежище, чтобы скрыться до темноты.

День тянулся бесконечно. Фродо, Сэм и Голлум лежали в зарослях и считали медленные часы, чье течение, казалось, ничего не меняло. Они все еще находились вблизи Эффель-Дуата, и солнце было затянуто дымкой. Фродо часто засыпал, и спал глубоко и мирно, то ли окончательно поверив Голлуму, то ли слишком утомленный, чтобы беспокоиться о чем бы то ни было. Но Сэм обнаружил, что способен лишь дремать, даже когда Голлум, по-видимому, крепко спал, всхлипывая и вздрагивая во власти своих темных видений. Голод, вероятно, больше, чем осторожность, мешал Сэму: он тосковал по хорошей домашней пище, чему-нибудь горячему из кастрюли.

Когда очертания местности начали погружаться в вечерние сумерки, снова двинулись в путь. Некоторое время Голлум вел хоббитов по Южной Дороге, хотя опасность была велика. Они все время ожидали услышать топот копыт на дороге впереди или сзади. Но миновала ночь, а они так и не встретили ни всадника, ни пешехода.

Дорога, проложенная в незапамятные времена, тем не менее, на протяжении тридцати миль от Мораннона подновлялась совсем недавно, но дальше на юг погружалась в нехоженые земли. Здесь по-прежнему попадались следы деятельности древних людей: дорога время от времени пересекала искусственные углубления в холмах, переваливала через ручьи по древним каменным мостам. Но постепенно такие следы становились все менее заметными, лишь изредка в кустах, среди мха и травы, можно было разглядеть старый плоский булыжник. Деревья и кусты с обочин протягивали ветви к дороге. Она теперь в точности походила на сельскую и редко используемую, но по-прежнему никуда не отклонялась и вела путников кратчайшим путем в северную часть Итилиена — так некогда называли эту прекрасную страну лесистых холмов и быстрых рек люди. Ночь под звездным небом и почти полной луной была восхитительна, и хоббитам казалось, что по мере продвижения вперед воздух становится все более ароматным. По фырканью и ворчанию было ясно, что и Голлум это почувствовал, но отнюдь не доволен. С первыми признаками утра они опять остановились — на краю длинного обрыва, глубокого и с отвесными стенами посредине. По нему дорога вела сквозь каменистый кряж. Теперь они взобрались на тот край, что глядел на запад, и как следует осмотрелись.

День развернулся в небесах, и взглядам путников открылось, что горы теперь гораздо дальше от них и стоят на востоке длинной туманной грядой, постепенно тающей вдали. Их пологие западные склоны, поросшие лесом, кое-где прореженным широкими полянами, терялись в мягкой дымке. В этих местах встречались смолистые пихты, кедры, кипарисы и другие деревья, не ведомые обитателям Шира. Всюду здесь в изобилии росли благоуханные травы и кустарники. Долгое путешествие из Ривенделла увело хоббитов далеко на юг от их земли, но только теперь они заметили перемену климата. Здесь уже вовсю царила весна: молодые побеги папоротника пронзали мох и плесень, зеленели кончики лиственничных ветвей, в траве светились маленькие цветы, пели птицы. Итилиен, сад Гондора, ныне запущенный, сохранял и в дикости свою прелесть.

С юга и запада этот край был открыт ласковому воздуху Андуина, с востока его прикрывал Эффель-Дуат, с севера, отделяя от тени гор, — Эмин-Муил. Теплые и влажные морские ветры свободно проникали сюда. Здесь росли многочисленные огромные деревья, посаженные много веков назад, погрузившиеся за минувшее время в буйные заросли своего беспорядочного потомства. Были здесь целые чащи тамариска и пахучего терпентинного дерева, оливы и лавра; а еще — можжевельник и мирт; и тимьян, растущий кустиками или покрывающий своими стелющимися ростками, словно ковром, невидимые камни; шалфей множества видов выбрасывал голубые, красные и бледно-зеленые цветы; и майоран, и свежая петрушка, и еще немало трав, находящихся за пределами садоводческих познаний Сэма. Гроты и скалистые стены густо заросли плющом и камнеломкой. В глубине лощины пробудились примулы и анемоны. Асфодели и разнообразные лилии кивали своими полуоткрытыми головками в густой темно-зеленой траве возле омутов, где быстрые ручьи отдыхали в прохладе на своем пути к Андуину.

Путешественники свернули с дороги и спустились по склону. Они прокладывали себе путь среди трав и кустов, и сладкий аромат разливался вокруг них. Голлум кашлял и сердито ворчал, а хоббиты глубоко, с наслаждением дышали. Сэм ни с того ни с сего захохотал — просто на сердце легко стало. Они шли по течению ручья, стремительно убегавшего вниз и вскоре приведшего их к маленькому чистому озеру в неглубокой лощине. Оно заполняло руины древнего каменного водоема, чьи резные края почти сплошь заросли мхом и розовыми кустами. Вокруг стройными рядами стояли клинки ирисов, и листья водяных лилий плавали на темной, слегка волнующейся поверхности. Озеро было глубоким и чистым и мягко плескалось о каменистые берега.

Здесь путники умылись и вдоволь напились из ручья. И приступили к поискам убежища: хоть земля эта была прекрасна, все же принадлежала Врагу. Они не далеко ушли от дороги, и уже здесь то и дело попадались следы былых сражений и более свежие раны, нанесенные орками и другими гадкими слугами Темного Лорда: ямы, полные грязи и нечистот, бесцельно срубленные и оставленные гнить деревья с вырезанными в коре изображениями Глаза.

Сэм бродил по берегу озера, нюхая и трогая незнакомые растения, и на время забыл о Мордоре. Неожиданно действительность напомнила ему о постоянной опасности. Он наткнулся на выжженный круг, посреди которого были свалены грудой расколотые кости и черепа. Свежая поросль шиповника и эглантерии и побеги ломоноса уже накинули свой покров на следы убийства и страшного пира. Но произошли они — это было ясно — не столь уж давно. Сэм поспешил к своим спутникам, но ничего им не сказал: костям будет лучше, если Голлум их не тронет.

— Давайте отыщем место, где можно полежать, — предложил Сэм. — Мне кажется, что лучше немного подняться.

Чуть поодаль, в стороне от озера, они нашли толстый коричневый слой прошлогоднего папоротника. Вокруг высилась чаща темнолиственных лавров, взбиравшихся по крутому откосу, увенчанному старыми кедрами. Здесь решили провести день, обещавший быть ясным и теплым. В такой денек прогуляться бы по рощам и долинам Итилиена! Но, хотя орки и не любят солнечного света, здесь было достаточно мест, где они могли затаиться, да и другие враждебные глаза были настороже: у Саурона слуг хватало. Кроме того, Голлум не желал двигаться под Желтым Лицом, которое вот-вот должно было подняться над темным хребтом Эффель-Дуата, и лежал, укрывшись от света и тепла.

Сэм все время думал о еде. Теперь, когда отчаяние, рожденное недоступностью Черных Ворот, отступило, он не был склонен, подобно своему хозяину, совсем не думать о том, что они станут есть на обратном пути, когда завершат свое дело. Во всяком случае, ему казалось разумным как можно экономнее расходовать эльфийский путевой хлеб. Миновало уже шесть дней с тех пор, как он подсчитал, что их скудных запасов едва хватит на три недели.

«Хорошо, если за это время мы доберемся до Горы Огня, — подумал он, — но ведь, добравшись, мы захотим вернуться назад. Обязательно захотим!»

После долгого ночного перехода, выкупавшись и напившись, Сэм чувствовал себя более голодным, чем обычно. Ужин или завтрак у огня в старой кухне на Бэгшот-Роу — вот чего ему не хватало. В голове мелькнула идея, и он повернулся к Голлуму. Тот как раз куда-то пополз на четвереньках.

— Эй, Голлум! — окликнул Сэм. — Ты куда это? На охоту? Послушай-ка, старая ты ищейка, тебе наша пища не нравится, да и я не возражал бы против перемены. Ты все твердишь: «Голлум всегда помогает». А можешь найти что-нибудь пригодное для голодного хоббита?

— Да, наверно, — отозвался Голлум. — Смеагол всегда помогает, если его просят, если просят по-хорошему.

— Ладно! — сказал Сэм. — Ля что делаю? Прошу. Если и это недостаточно хорошо, пожалуйста: я умоляю.

Голлум исчез и отсутствовал некоторое время. Фродо после нескольких кусочков лембаса устроился поудобнее на буром папоротнике и уснул. Сэм смотрел на него. Утренний свет только начал рассеивать тень под деревьями, но Сэм очень ясно видел лицо хозяина, видел его руки, неподвижно лежащие на земле. Сэм внезапно вспомнил, как Фродо лежал без памяти в доме Эльронда со своей ужасной раной. Тогда, сидя у постели хозяина, Сэм заметил, что временами в нем вспыхивает какой-то слабый свет. Теперь же этот свет сделался ясным и сильным. Лицо Фродо было спокойным, следы страха и тревоги исчезли, но он выглядел старым, старым и прекрасным, будто прошедшие годы обнажили скрытую ранее красоту, хотя черты и не изменились.

Сэм покачал головой, как бы обнаружив беспомощность любых слов, и пробормотал:

— Я люблю его. Он изменился, и в нем иногда светится что-то непонятное, а все-таки я люблю его.

Вернувшийся Голлум тронул Сэма за плечо, но взглянул на Фродо, закрыл глаза и беззвучно отполз. Минуту спустя Сэм присоединился к нему и обнаружил, что Голлум что-то жует и бормочет. На земле рядом с ним лежали два кролика, на которых он жадно поглядывал.

— Смеагол всегда помогает, — сказал он. — Вот, кроликов принес, хороших кроликов. Но хозяин уснул. Может, Сэм тоже хочет спать, а кроликов не хочет? Смеагол старается, но за одну минуту поймать кроликов ему не под силу.

Сэм, однако, ничего не имел против кроликов, о чем решительно заявил. Во всяком случае, против хорошо приготовленных кроликов. Все хоббиты умеют готовить, они начинают учиться этому искусству раньше, чем искусству чтения, которое, кстати, дается немногим. Сэм был хорошим поваром даже по представлениям хоббитов и только усовершенствовался в этом деле за время путешествия. Он все еще с надеждой таскал в своем мешке кронную утварь: маленькую трутницу, две небольшие кастрюли, одна внутри другой. А еще в них лежали деревянная ложка, короткая вилка с двумя зубцами и несколько небольших вертелов. И на самом дне мешка в плоском деревянном ящичке хранилось главное сокровище — соль. Но Сэму нужен был огонь и кое-что еще. Он немного подумал, потом вычистил и наточил свой нож и принялся потрошить кроликов. Он не собирался оставлять спящего Фродо в одиночестве даже на несколько минут.

— А теперь, Голлум, — сказал он, — у меня есть еще для тебя работа. Наполни эти кастрюли водой и принеси сюда!

— Смеагол принесет воду, да, — ответил Голлум. — Но для чего хоббиту нужна вода? Ведь он напился и умылся.

— Не твое дело, — ответил Сэм. — Если не можешь догадаться, то скоро увидишь. И чем скорее ты принесешь воду, тем скорее узнаешь. Не сломай мои кастрюли, а то превращу тебя в фарш.

Пока Голлум ходил за водой, Сэм еще раз подошел к Фродо. Тот по-прежнему спокойно спал, но на этот раз Сэм был поражен, насколько исхудали его лицо и руки.

— Слишком худой и изможденный, — пробормотал он. — Нехорошо для хоббита. Как приготовлю кролика, разбужу.

Сэм собрал груду сухого папоротника, а на склонах лощины — хворост и кору, и вдобавок поднял большую ветку кедрового валежника. Затем вырезал несколько квадратов дерна у подножия склона, на краю папоротниковых зарослей, в образовавшемся углублении сложил костер и запалил его, использовав кремень и трут. Дыма почти не было, зато распространился приятный запах. Сэм как раз склонился над костром, защищая его и подкладывая дрова, когда вернулся Голлум, осторожно неся кастрюли и что-то бормоча.

Освободившись от ноши и увидав, что делает Сэм, Голлум испустил резкий свистящий возглас, одновременно испуганный и сердитый.

— Ах! Ссс... Нет! — воскликнул он. — Нет! Безрассудный хоббит! Дурость, что за дурость! Нельзя, нельзя так делать!

— Чего нельзя делать? — удивленно поинтересовался Сэм.

— Нельзя делать эти мерзкие красные языки, — свистел Голлум. — Пожар, пожар! Он опасный, да, опасный! Он жжется, он убивает. И он приведет врагов. Да уж, приведет.

— Я так не думаю, — попытался успокоить его Сэм. — Разве что ты набросаешь в него сырой травы и задымишь все вокруг. В общем, я решил рискнуть. Хочу потушить этих кроликов.

— Потушить кроликов! — в отчаянии взвыл Голлум. — Сжечь прекрасное мясо, которое принес Смеагол, бедный, голодный Смеагол! И для чего? Зачем, безрассудный хоббит? Они молодые, они нежные, они вкусные. Ешь их, ешь!

Он схватил ближайшего кролика, уже выпотрошенного и лежавшего у огня.

— Но-но! — сказал Сэм. — У каждого свои привычки. Ты давишься от нашего хлеба, а я от сырого кролика. Если ты отдал кроликов мне, они мои, и я могу приготовить их, как хочу. И нечего следить за мной. Иди поймай другого кролика и лопай его так, как тебе нравится — только где-нибудь подальше, чтобы я не видел. Ты не будешь видеть огонь, а я не буду видеть тебя, и оба останемся довольны. Я прослежу, чтобы костер не дымил, если это тебя беспокоит.

С ворчанием Голлум отступил, присел и пополз в папоротники. Сэм занялся кастрюлями.

— Что нужно хоббиту к кроликам? — рассуждал он вслух. — Немного травы, кореньев и особенно картошки, — не говоря уж, конечно, о хлебе. Похоже, что траву здесь раздобыть легко. Голлум, — негромко позвал он. — Ну, третьего раза не миновать. Мне нужны травы.

Голова Голлума высунулась из папоротника, но смотрел он недружелюбно.

— Несколько лавровых листиков, немного чабреца и шалфея, — сказал Сэм, обращаясь к Голлуму, — и все это до того, как закипит вода.

— Нет, — заявил Голлум. — Смеаголу это не нравится. И Смеагол не любит запаха листьев. Он не ест траву и корни, нет, моя прелесть, не ест, даже если умирает с голоду, бедный Смеагол.

— Смеагол попробует на своей шкуре горячую воду, когда она закипит, если не будет делать то, о чем его просят, — проворчал Сэм. — Сэм клянется в этом головой, да уж, моя прелесть. И я заставил бы его копать репу, морковь и картошку, если бы время года было подходящее. Готов поручиться, тут немало добра в диком виде растет. Много бы я дал за полдюжины картофелин!

— Смеагол не хочет идти, о нет, моя прелесть, не сейчас, — захныкал Голлум. — Он боится, и он очень устал, а этот хоббит нехороший, совсем плохой. Смеагол не хочет рыться и корни искать, морковку и... картошку. Что такое картошка, моя прелесть, что такое картошка?

— Кар-то-фель, — сказал Сэм. — Деликатес Гаффера и отличное наполнение для пустого живота. Но ты все равно не найдешь, так что нечего и говорить. Будь хорошим, Смеагол: принеси мне трав, и я буду лучше думать о тебе. Больше того, если ты завернешь травы в свежий лист и так принесешь мне, я когда-нибудь сварю для тебя картошки и угощу жареной рыбой и цыплятами, приготовленными Сэмом Гэмджи. Тогда ты не откажешься.

— Нет, нет, мы откажемся! Варить хорошую рыбу, жечь ее. Дай мне рыбы сейчас и забери свою мерзкую картошку.

— Ты безнадежен, — заключил Сэм. — Иди спать!

В конце концов, Сэму ничего не стоило самостоятельно поискать все, что нужно, но не хотелось далеко уходить и терять из виду место, где спал хозяин. Некоторое время Сэм сидел, размышлял и подбрасывал ветки в костер, на котором закипала вода. Утро проходило, и становилось тепло, с травы и листьев исчезла роса. Немного погодя кролики тушились в кастрюлях с пучками зелени. Сэм очень хотел спать. Он готовил это блюдо около часа, время от времени трогая тушки вилкой и пробуя похлебку.

Решив, что все готово, он снял кастрюли с огня и пошел к Фродо. Фродо проснулся и приоткрыл глаза, когда Сэм наклонился к нему.

— А, Сэм, — сказал он. — Еще не отдыхал? Что-нибудь случилось? Который час?

— Несколько часов, как рассвело, — ответил Сэм, — вероятно, полвосьмого по часам Шира. Все в порядке. Хотя не хватает лука, картошки и других овощей. Я приготовил немного жаркого для вас. Можете его есть прямо из своей кружки или из кастрюли, когда немного остынет. У меня нет с собой тарелок.

Фродо зевнул и потянулся.

— Ты должен был отдохнуть, Сэм, — сказал он. — И опасно разжигать здесь костер. Но я голоден. Гмм! Я отсюда чувствую запах! Что ты приготовил?

— Подарок Смеагола, — ответил Сэм, — пара молодых кроликов. Мне кажется, сейчас Голлум жалеет о них. Но, увы, никакой приправы, лишь немного травы...

Сэм и его хозяин сели на краю папоротника и ели жаркое из кастрюль, передавая друг другу старые вилку и ложку. Они позволили себе съесть по полкусочка эльфийского путевого хлеба. Устроили настоящий пир!

— Эй! Голлум! — Сэм позвал и тихонько свистнул. — Давай сюда! Пора тебе менять свои привычки. Осталось немного, попробуй тушеного кролика, если хочешь.

Ответа не последовало.

— Наверно, пошел искать чего-нибудь для себя. Что ж, нам больше достанется, — сказал Сэм.

— А потом ты должен будешь немного поспать, — заметил Фродо.

— Так и быть, только вы уж не спите, мастер Фродо. Не доверяю я ему. Слишком большую часть занимает в нем Вонючка — плохой Голлум, если вы меня понимаете, — и эта часть становится все сильнее. Но, пожалуй, первым он попытается задушить меня. Мы еще не сталкивались с ним один на один, но Сэм ему очень не по душе, о нет, моя прелесть, совсем не по душе.

Друзья окончили трапезу, и Сэм спустился к ручью мыть посуду. Возвращаясь, он посмотрел вверх на склон. В этот миг солнце вышло из тумана, или дымки, или тени, или чего-то еще, что лежало к востоку от них, и позолотило своими лучами деревья и поляну вокруг него. И тут Сэм заметил тонкую спираль сине-серого дыма, ясно видимую в солнечных лучах, поднимающуюся из зарослей над ним. С ужасом он понял, что это дым от его собственного маленького костра, который он не удосужился погасить.

— А вот это я зря! Кто бы мог подумать, что так задымит! — бормотал Сэм, торопясь назад.

Неожиданно он остановился и прислушался. Слышал ли он свист, или это был крик какой-то незнакомой птицы? Если это был свист, он доносился не со стороны Фродо. Вот он снова, но из другого места! Сэм буквально полетел к костру. Там он увидел, что от ветки, сгоревшей до конца, загорелся папоротник, а от папоротника занялась трава. Сэм впопыхах затоптал костер, разбросал золу, уложил дерн обратно в яму. И только потом кинулся к Фродо.

— Вы слышали свист несколько минут назад и другой, ответный? — спросил он. — Надеюсь, это были птицы, но больше похоже на то, что кто-то подражал их свисту. И боюсь, мой костер все же немножко дымил. Если из-за меня у нас будут неприятности, я этого себе никогда не прощу.

— Тсс! — прошептал Фродо. — Мне кажется, я слышу голоса.

Хоббиты увязали свои маленькие мешки, подготовившись к бегству, и забрались в папоротники поглубже. Тут они затаились, прислушиваясь.

Сомнений не было: сквозь заросли доносились голоса. Звучали они приглушенно, но где-то неподалеку и с каждой минутой приближались. Потом один голос отчетливо и совсем рядом произнес:

— Здесь! Отсюда шел дым! Где-то здесь поблизости. В папоротнике, несомненно. Мы возьмем их, как кроликов в ловушке. Посмотрим, кто это такие.

— Да, и выпытаем, что им известно! — добавил второй.

С разных направлений через папоротник пробирались четыре человека. Поскольку дальше скрываться или бежать было невозможно, Фродо и Сэм вскочили на ноги, прижались спина к спине и обнажили свои маленькие мечи.

Если они удивились тому, что увидели, то еще больше удивились их противники. Двое из незнакомцев держали в руках копья с широкими сверкающими наконечниками. У другой пары были большие, почти в рост человека, луки и под стать им колчаны, полные длинных стрел с зеленым оперением. У каждого на боку висел меч. Все были одеты в зеленое и коричневое различных оттенков, чтобы оставаться незамеченными на полях Итилиена. Зеленые перчатки скрывали руки, а лица прятались в тени капюшонов и вдобавок были вымазаны зеленым, так что выделялись только пронзительно-яркие глаза. Фродо сразу вспомнил о Боромире, потому что эти люди походили на него сложением, ростом, оружием и манерой речи.

— Мы нашли совсем не то, что искали, — сказал один из них. — Но что именно?

— Не орков, — ответил другой, выпуская рукоять меча, за которую схватился было, увидев блеск Жала в руке Фродо.

— Эльфы, что ли? — с сомнением предположил третий.

— Какие же это эльфы! — возразил четвертый, самый высокий и казавшийся среди них главным. — Да и не ходят эльфы в Итилиен в наши-то дни. К тому же эльфы, я слышал, удивительно хороши собой.

— А мы, стало быть, не хороши, насколько я понимаю, — сказал Сэм. — Благодарю сердечно. А когда вы закончите обсуждение этого вопроса, может быть, скажете, кто вы такие и почему мешаете отдыхать двум усталым путникам?

Высокий зеленый человек угрюмо рассмеялся.

— Я Фарамир, капитан Гондора, — сказал он. — А в этой земле не бывает путников — только слуги Темной Башни или Белой.

— Мы — ни те, ни другие, — сказал Фродо. — Мы путники, чего бы там ни утверждал капитан Фарамир.

— Тогда поспешите рассказать о себе и о своем деле, — приказал Фарамир. — У нас хватает забот, и тут не место для разгадывания загадок или переговоров. Давайте! Где ваш третий?

— Третий?

— Да, то крадущееся существо, что мы видели внизу у озера. Он выглядел подозрительно. Я решил, что это какая-то разновидность орка, специально выведенная для шпионажа. Он ускользнул от нас точно лиса.

— Не знаю, где он, — сказал Фродо. — Он лишь случайный попутчик, встреченный по дороге, и я не отвечаю за него. Если он попадется вам, пожалейте его. И пошлите ко мне. Это жалкий уродец, но я забочусь о нем. Что же касается нас, то мы хоббиты из Шира, что далеко на северо-западе, за многими реками. Меня зовут Фродо, сын Дрого, а со мной Сэмвайс, сын Хэмфеста, достойный хоббит, у меня на службе. Мы пришли издалека — из Ривенделла, или Имладриса, как называют его некоторые... — При этих словах Фарамир насторожился и стал слушать внимательнее. — Нас было девятеро. Одного мы потеряли в Мории, с остальными расстались у Порт-Галена, над Рауросом. Среди них были Арагорн и Боромир, который говорил, что пришел из Минас-Тирита, города на юге.

— Боромир! — воскликнули все четверо.

— Боромир, сын Повелителя Денетора? — переспросил Фарамир, и странное суровое выражение появилось у него на лице. — Вы пришли с ним? Вот уж действительно новость, если только это правда. Знаете ли, маленькие незнакомцы, что Боромир, сын Денетора, был высоким лордом Белой Башни и нашим капитан-генералом. К несчастью, мы потеряли его. Кто вы и что у вас было общего с ним? Говорите быстрей: солнце заходит!

— Известны ли вам слова загадки, которые Боромир принес в Ривенделл? — спросил Фродо. — «Ищи разломленный Клинок, что Имладрис хранит...»

— Слова нам действительно известны, — в изумлении произнес Фарамир. — И они доказывают вашу правдивость.

— Арагорн, которого я упоминал, — владелец Сломанного Меча, — сказал Фродо. — А мы — халфлинги, о которых дальше говорится в стихе.

— Понятно, — задумчиво сказал Фарамир. — А что такое Яд Исилдура?

— Пока неизвестно, — ответил Фродо, — но, несомненно, со временем выяснится и это.

— Мы должны больше об этом узнать, — заметил Фарамир, — а также о том, что привело вас так далеко на юг, в тень... — Он указал, но названия не произнес. — Но не сейчас. У нас есть неотложное дело. Вы в опасности и сами далеко не пройдете. Еще до конца дня здесь будет битва. Потом — смерть или быстрое отступление к Андуину. Я оставлю двоих охранять вас для вашего и для моего блага. Мудрый человек не верит случайным встречам на дороге в этой земле. Если вернусь, поговорим более обстоятельно.

— Прощайте! — сказал Фродо, низко кланяясь. — Думайте что хотите, но я друг всех врагов Врага. Мы пойдем с вами, если халфлинги могут быть полезными таким отважным и сильным людям, какими вы кажетесь, и если мое дело позволит мне это. Пусть свет блестит на лезвиях ваших мечей.

— Халфлинги — вежливый народ, кем бы они ни были, — сказал Фарамир. — Прощайте!

Хоббиты опять опустились на траву, но ничего не сказали друг другу о своих мыслях и сомнениях. Поблизости от них, под пятнистой тенью темного лавра, стояли на страже два человека. Они сняли свои маски, чтобы освежиться: день становился по-настоящему жарким, и Фродо увидел, что это красивые люди, с бледной кожей, темными волосами, серыми глазами и печальными гордыми лицами. Они вполголоса разговаривали друг с другом, поначалу используя вестрон, но старомодный, пришедший из прошлого, затем перешли на другой язык, свой собственный. Но Фродо, вслушиваясь, с удивлением понял, что это эльфийский, может быть несколько измененный. Он посмотрел на них с удивлением, ибо теперь знал, что это дунаданы юга, люди, происходящие по прямой линии от повелителей Запада.

Через некоторое время он сам заговорил с воинами, но они были неспешны и осторожны в ответах. Они назвали себя Маблунгом и Дамродом, солдатами Гондора и рейнджерами Итилиена. Они были потомками народа, жившего в Итилиене до того, как эта местность была захвачена Врагом. Из таких людей Повелитель Денетора набирал свои передовые отряды, которые тайком пересекали Андуин — как и где, они не сказали — и беспокоили орков и других врагов, кишевших между Эффель-Дуатом и рекой.

— Восточный берег Андуина примерно в десяти милях отсюда, — сказал Маблунг, — и мы редко заходим так далеко. Но сегодня у нас особое дело: мы должны подстеречь в засаде людей Харада. Будь они прокляты!

— Да, будь прокляты южане! — подхватил Дамрод. — Говорят, в древности существовали сношения между Гондором и королями Харада на далеком юге, хотя никогда не было дружбы. В те дни наше влияние распространялось до устья Андуина и Умбар, ближайшее из южных государств, признавал нашу власть. Но это было давно. Уже много поколений между нами нет никаких связей. Теперь — увы, слишком поздно — узнали мы о том, что Враг побывал на юге и южане перешли на Его сторону или вернулись к Нему — они всегда охотно исполняли Его волю, как многие другие и на востоке. Настолько велики Его сила и злоба, что я не сомневаюсь: дни Гондора сочтены и стенам Минас-Тирита стоять осталось недолго.

— Но мы все же не станем сидеть сложа руки и не позволим ему так просто делать все, что он хочет, — сказал Маблунг. — Эти проклятые южане идут теперь по древним дорогам на соединение с войсками Башни Тьмы. Да, по тем самым дорогам, что созданы искусством Гондора. И мы узнали, что идут они без опаски, уверенные в силе своего Хозяина, как будто сама тень его холмов может защитить их. Мы хотим преподать им урок. Большие силы южан двигаются на север. Один из их отрядов, по нашим расчетам, сегодня в полдень должен пройти через это углубление. Так вот, они не пройдут! Не пройдут до тех пор, пока Фарамир остается капитаном. Он возглавляет все опасные вылазки. Но жизнь его зачарована, а может, судьба приготовила ему другой конец.

Разговор утонул в тревожном молчании. Все вокруг казалось спокойным, но настороженным. Сэм, пригнувшись у края зарослей, выглянул наружу. Своими острыми глазами он увидел множество людей. Они взбирались на склон по одиночке или группами, прячась в тени или в зарослях, переползая, едва видимые в своей коричневой и зеленой одежде на фоне травы и ветвей. Все они в капюшонах и масках, на руках перчатки, все вооружены, подобно Фарамиру и его товарищам. Вскоре они прошли и исчезли. Солнце поднималось. Тени становились короче.

«Интересно, где этот чокнутый Голлум? — подумал Сэм, забираясь обратно в глубокие заросли. — У него отличная возможность быть проткнутым в качестве орка и завялиться под Желтым Лицом. Но уж кто-кто, а он-то сумеет о себе позаботиться».

Сэм улегся рядом с Фродо и задремал.

Проснулся он оттого, что ему послышался рев рога. Сэм протер глаза и сел. Наступил полдень. Стражники настороженно застыли в тени деревьев. И внезапно снова послышался рог: трубили с вершины склона, громко и уверенно. Сэму послышались также шум и дикие возгласы, но эти звуки были так слабы, словно летели со дна глубокой пещеры. Потом гул битвы приблизился и раскатился уже над самой головой. Сэм ясно различал звон стали о сталь, удары меча о шлемы, глухой стук лезвий о щиты; и над всем этим — громкий и ясный клич: «Гондор! Гондор!»

— Звучит так, будто сто кузнецов разом ударяют молотами по наковальням, — сказал Сэм, обращаясь к Фродо. — Они близко, вот бы увидеть.

Шум нарастал.

— Они идут! — воскликнул Дамрод. — Смотрите! Некоторые южане вырвались из ловушки, они бегут с дороги. Они бегут сюда! За ними наши люди во главе с капитаном!

Сэм, стараясь увидеть как можно больше, вскочил и присоединился к стражникам. Он взобрался на ствол одного из деревьев. И оттуда увидел смуглых людей в красном, бегущих вниз по склону, за ними гнались воины в зеленом, настигали и рубили их на бегу. В воздухе свистели стрелы. Внезапно рядом с их убежищем, в нескольких футах, проламывая заросли, ничком упал человек. Он повалился в папоротник, из шеи над золотым ожерельем у него торчала стрела с зеленым опереньем. Алая одежда была разорвана, кольчуга из перекрывающих друг друга бронзовых колец помята и изрублена, темные волосы залиты кровью. Смуглые руки все еще сжимали рукоять сломанного меча.

Сэм впервые видел, как люди сражаются друг с другом, и зрелище ему не понравилось. Он радовался, что не видит мертвого лица, и подумал о том, как звали того человека и откуда он, и действительно ли он был злодеем или только поддавшись угрозам ушел в такую даль от дома. Все это мгновенно промелькнуло в голове Сэма. Не успел Маблунг наклониться к упавшему телу, как покатилась новая волна шума. Среди оглушительных воплей Сэм различил резкий трубный рев и глухой топот.

— Берегись! Берегись! — кричал Дамрод своему товарищу. — Да уведет его прочь Валар! Мумак! Мумак!

К своему изумлению и ужасу, Сэм увидел очертания исполинского существа, направлявшегося вниз по склону, ломающего деревья на своем пути. Существо показалось ему огромным, как дом, и даже еще больше — сорвавшийся с места серый холм. Страх и удивление, может быть, увеличили его в глазах хоббита, но мумак из Харада оказался действительно огромным зверем, и подобных ему не было и нет в странах Средиземья: его мощь и размеры стали легендой. Он двигался прямо на хоббитов и в мгновение ока промелькнул мимо, пробежав лишь в нескольких ярдах от них, разбрасывая землю из-под ног: толстые ноги как стволы деревьев, огромные парусообразные уши расставлены, длинный хобот поднят как змея, готовый схватить или ударить, маленькие красные глазки горят огнем. Его изогнутые рогоподобные клыки были перевиты золотыми лентами и испачканы кровью. Он топтал фигурки в алом и золотом, превращая их в кровавые лохмотья. На его горбатой спине качались остатки боевой башни, разбитой во время дикого бегства по лесу. К его шее все еще отчаянно прижималась крошечная фигурка, принадлежавшая могучему воину, гиганту среди свертингов.

Огромный зверь в слепом гневе несся через лес и озеро. Стрелы отскакивали от его толстой кожи, как соломинки. Люди разбегались перед ним, но многих он догонял и повергал на землю. Вскоре зверь исчез из виду, хотя долго еще слышался топот его ног. Что стало с ним — Сэм так никогда и не узнал: может, скрылся в пустыне, где умер вдали от дома, может, упал в какую-нибудь глубокую яму, а может, бежал до тех пор, пока не свалился в Великую Реку, которая и поглотила его.

Сэм перевел дыхание.

— Это был олифаунт! — сказал он. — Значит, олифаунты существуют, и я видел одного из них. Что за жизнь! Дома никто мне и не поверит. Ну что ж, поскольку все кончено, я бы поспал еще немного.

— Спи, пока можешь, — сказал Маблунг. — Но капитан вернется, если он жив и невредим. А когда он вернется, мы тут же уйдем. Ведь стоит известию о нашем нападении достигнуть ушей Врага — а этого долго ждать не придется, — и нас примутся преследовать.

— Идите, раз уж должны, только тихонько! — сказал Сэм. — Незачем тревожить мой сон. Я, между прочим, всю ночь был на ногах.

Маблунг рассмеялся.

— Не думаю, что капитан оставит вас тут, мастер Сэмвайс, — сказал он. — Но поживем — увидим.

Глава V

Окно на запад

Сэму показалось, что он спал лишь несколько минут, когда, проснувшись, обнаружил, что день уже подходит к концу и что вернулся Фарамир, который привел с собой много людей. Все, кому посчастливилось выжить после набега, собрались на склонах поблизости. Их было сотни две-три. Они расположились широким полумесяцем, а между его «рогами» сидел на земле Фарамир. Перед ним стоял Фродо. Все удивительно напоминало суд над пленником.

Сэм выбрался из папоротника, но никто не обратил на него внимания, и он протиснулся поближе, чтобы все видеть и слышать. Сэм внимательно следил за происходящим, готовый прийти на помощь, если понадобится. Он видел лицо Фарамира без маски: оно было строгим и властным, а взгляд — пронзительным и твердым. Однако сомнение тоже мерцало в его серых глазах, которые не отрывались от Фродо.

Скоро Сэм понял, что капитан не удовлетворен ответами Фродо в нескольких пунктах: какую роль он играл в отряде, вышедшем из Ривенделла, почему он оставил Боромира, куда он идет сейчас. Особенно часто он возвращался к Яду Исилдура. Он прекрасно понимал, что Фродо скрывает от него какое-то дело чрезвычайной важности.

— Но именно с приходом халфлинга может пробудиться Яд, или Проклятье, Исилдура, во всяком случае так можно понять загадку, — настаивал он. — Если вы  и есть тот самый халфлинг, о коем в ней речь, вы должны были принести эту вещь, чем бы она ни была, на Совет, о котором вы говорили, и Боромир должен был видеть ее. Станете отрицать?

Фродо не ответил.

— Вот! — воскликнул Фарамир. — Я хочу больше узнать от вас об этом. Все, что касается Боромира, касается и меня. Отравленная стрела орка убила Исилдура, как говорится в старых преданиях. Но оркских стрел множество, и вид одной из них не был бы принят Боромиром за знак судьбы. Вы сохранили эту вещь? Вы говорите, она спрятана, но не вас ли избрали, чтобы скрывать ее?

— Я не должен был скрывать ее, — ответил Фродо. — Она не принадлежит мне. Она не принадлежит никому из смертных — великих или малых. Хотя если кто-то и вправе претендовать на нее, то разве что Арагорн, которого я упоминал, предводитель нашего отряда от Мории до Рауроса.

— А почему не Боромир, принц Города, что основан сыновьями Элендила?

— Потому что Арагорн происходит по прямой линии, от отца к отцу, от Исилдура, сына самого Элендила. И меч, которым он владеет, некогда принадлежал самому Элендилу.

Ропот изумления пробежал по кольцу людей. Некоторые громко воскликнули:

— Меч Элендила! Меч Элендила идет в Минас-Тирит! Великое известие!

Но лицо Фарамира не дрогнуло.

— Может быть, — сказал он. — Но такое важное утверждение должно быть обосновано, и даже если бы Арагорн пришел в Минас-Тирит, ему пришлось бы предъявить неопровержимые доказательства. Но когда я выступил шесть дней назад, о нем не было и слуху и никто из вашего отряда не пришел.

— Боромира это утверждение убедило, — заметил Фродо. — И если бы сам Боромир был здесь, он ответил бы на все ваши вопросы. И поскольку он тоже был у Рауроса много дней назад и собирался идти прямо в ваш Город, вы, вернувшись туда, наверняка услышите ответы. Моя роль в отряде известна ему и остальным, потому что она была мне назначена самим Эльрондом в Имладрисе перед лицом Совета. По этому делу я и пришел в ваши края, но не имею права о нем говорить ни с кем, кроме участников нашего Товарищества. Те, кто объявляет себя противниками Врага, хорошо поступят, если не станут чинить мне препятствия.

Фродо говорил гордо, чего бы ни испытывал в этот момент, и Сэм одобрял такое поведение. Но Фарамир по-прежнему был недоволен.

— Так! — сказал он. — Значит, вы предлагаете мне заняться собственными делами и идти домой, оставив вас здесь. Боромир-де все расскажет, когда вернется! Но скажите прямо: вы Боромиру друг?

В памяти Фродо ярко всплыла картина нападения на него Боромира, и он смутился. А глаза Фарамира неотрывно следили за ним.

— Боромир был доблестным членом нашего отряда, — сказал наконец Фродо. — Да, я был ему другом.

Фарамир мрачно улыбнулся.

— Тогда вы должны опечалиться, узнав, что Боромир мертв.

— Я действительно опечалился бы, — начал Фродо, но, уловив взгляд Фарамира, запнулся. — Мертв? Вы хотите сказать, что он умер и вам доподлинно известно об этом? Вы хотите поймать меня на слове? Или заманить в ловушку с помощью лжи?

— Я не стал бы ложью заманивать в ловушку даже орка, — возразил Фарамир.

— Как же он умер и откуда вы знаете об этом? Вы же говорили, что до вашего выступления никто из нашего Товарищества не приходил в Город.

— Что касается его смерти, то я надеялся, что его товарищ и спутник расскажет мне, как это произошло.

— Но он был жив и в полном здравии, когда мы расстались. И он жив и сейчас. Хотя, конечно же, в Мире хватает опасностей.

— Верно, хватает, — согласился Фарамир, — и предательство — не последняя из них.

Сэм во время этого разговора испытывал все большее-нетерпение и гнев. Последних слов он уже не смог вынести и, ворвавшись в середину круга, подбежал к хозяину.

— Прошу прощения, мастер Фродо, — сказал он, — но дело зашло слишком далеко. Не имеет он права так разговаривать с вами. После всего, что вы перенесли ради всех нас, в том числе и ради него и всех этих здоровяков. Послушайте, капитан! — Он стоял перед Фарамиром, широко расставив ноги, уперев руки в бока и придав лицу выражение, с которым отваживал нахальных юных хоббитов, осмелившихся попросить разрешения пройти в его сад.

На лицах людей появились улыбки: для них непривычно было видеть своего капитана сидящим на земле лицом к лицу с разгневанным молодым хоббитом.

— Послушайте! — повторил Сэм. — Чего вы добиваетесь? Давайте доберемся до сути дела раньше, чем сюда соберутся все орки Мордора. Если вы думаете, что мой хозяин убил Боромира, а потом убежал, то вы сошли с ума. Но так и говорите, и покончим с этим! И мы хотим знать, что вы собираетесь делать с нами. Но как жаль, что народ, борющийся с Врагом, мешает бороться другим. Враг остался бы очень доволен, если бы теперь вас увидел. Он решил бы, что у него появился новый друг.

— Терпение! — воскликнул Фарамир без гнева. — Не вступайте в разговор раньше хозяина, у которого ума побольше, чем у вас. Я не нуждаюсь в поучениях. Даже в таком положении я могу уделить немного времени, чтобы справедливо решить дело. Если бы я торопился, как вы, то давно приказал бы убить вас, потому что мне приказано убивать всех, кого я встречу в этой земле и у кого не будет разрешения повелителя Гондора. Но я не убиваю ни людей, ни зверей без крайней необходимости, а когда приходится это делать, не испытываю радости. И я думаю, прежде чем говорить. Так что успокойтесь. Сядьте рядом с хозяином и помалкивайте!

Сэм тяжело опустился на землю. Лицо его пылало. А Фарамир вновь обратился к Фродо:

— Вы спросили, откуда я знаю, что сын Денетора мертв. Известия о смерти имеют много крыльев. Ночь приносит новости родственникам, как говорят у нас. Боромир — мой брат.

Тень печали легла на его лицо.

— Помните ли вы что-нибудь особенное, что было в снаряжении Боромира?

Фродо ненадолго задумался, опасаясь угодить в ловушку и гадая, чем может кончиться этот разговор. Он едва спас Кольцо от сильных рук Боромира и не знал, как уберечь его теперь среди стольких воинственных и сильных людей. Но чувствовал, что Фарамир, хотя и очень похож на брата, менее самоуверен и в то же время более сдержан и мудр.

— Я помню, что у Боромира был рог, — ответил он наконец.

— Верно. Похоже, вы действительно видели его, — сказал Фарамир. — Тогда мысленно вы можете представить его себе — большой рог дикого быка с востока, украшенный серебром и исписанный древними рунами. Много поколений в нашей семье этим рогом владеет старший сын. Говорят, если в минуту опасности в него затрубить в пределах Гондора, то в его старых границах звук рога обязательно будет услышан. Так вот, за пять дней до начала этого похода, или одиннадцать дней тому назад, примерно в этот же час дня, я услышал звук рога Боромира. Он донесся с севера, но звучал очень глухо, словно далекое эхо в горах. Мы, мой отец и я, сочли это дурным предзнаменованием, потому что с тех пор, как Боромир ушел, от него не было никаких известий и ни один наблюдатель на границах не сообщал о его возвращении. А на третью ночь после этого на мою долю выпало стать свидетелем другого, еще более странного явления.

Я сидел ночью на берегу Андуина, в серой мгле под бледной молодой луной, глядя на струящиеся воды Реки. Печально шуршали камыши. Мы всегда следим за берегом у Осгилиата: его частично удерживают наши враги и часто нападают оттуда на нас. Но этой ночью все было спокойно. И вот я увидел — или мне показалось, что вижу, — лодку, плывущую по воде, сверкающую, серебристую маленькую лодку необычного вида, с высокой кормой. В лодке никого не было.

Благоговейный страх охватил меня. Но я встал, подошел к берегу и вошел в воду: меня что-то притягивало к лодке. Лодка повернула ко мне и проплыла мимо в пределах досягаемости, но я не осмелился притронуться к ней. Она глубоко сидела в воде, как будто была тяжело нагружена. Мне показалось, что она вся была наполнена чистой водой, от которой исходило сияние. Погруженный в эту воду, лежал спящий воин. На коленях у него покоился сломанный меч. Я видел на воине множество ран. Это был Боромир, мой брат. Мертвый. Я узнал его одежду, его меч, его лицо. Я не видел только его рога. И одна вещь была мне незнакома: прекрасный пояс, сплетенный из золотых листьев.

«Боромир! — воскликнул я. — Где твой любимый рог? Куда ты плывешь, Боромир?»

Но он уже был далеко. Лодку развернуло течением, и она, сверкая, скрылась в ночи. Это было похоже на сон, но не было сном, потому что не было пробуждения. И я не сомневаюсь, что он мертв и что это он проплыл мимо меня по Реке к Морю.

— Увы! — сказал Фродо. — Это и в самом деле был Боромир. Золотой пояс ему подарила в Лориене Леди Галадриэль. Она же дала нам ту серую эльфийскую одежду, что вы на нас видите. И эта брошь тоже оттуда.

Он коснулся серебряного листа, скрепляющего ворот.

Фарамир внимательно осмотрел брошь.

— Она прекрасна, — сказал он. — Да, это та же работа.— Значит, вы проходили через Лориен? — добавил он негромко, с удивлением глядя на Фродо. — Лаурелиндоренан называли эту землю в старину, но уже давно люди ничего о ней не слыхали. Теперь я понимаю, что в вас показалось мне странным. Не расскажете ли мне больше об этом? Смерть Боромира — великое горе. И тем более горько сознавать, что погиб он вдалеке от родной земли.

— Я не могу сказать больше того, что уже сказал, — ответил Фродо. — Хотя ваш рассказ вызывает во мне дурные предчувствия. Я думаю, что все это могло быть лишь мороком, злым наваждением, уловкой Врага. Я видел лица прекрасных древних воинов, погруженных в сон под водой Мертвых Болот, — тоже наверняка Его гадкое дело.

— Нет, это не так, — возразил Фарамир. — Его работа наполняет сердца отвращением. Но мое сердце было исполнено горя и жалости.

— Но разве такое возможно на самом деле? — спросил Фродо. — Ни одна лодка не одолеет порогов после Тол-Брандира. А Боромир предполагал вернуться домой через Энтвош и поля Рохана. Как же она могла пройти пенные пороги и не утонуть в омутах, да еще и с грузом?

— Не знаю, — сказал Фарамир. — Но откуда эта лодка?

— Из Лориена, — ответил Фродо. — В трех таких лодках мы спустились по Андуину до порогов. Они тоже эльфийской работы.

— Вы прошли через скрытую землю, но так и не осознали, похоже, ее могущества. Тот, кто имел дело с Хозяйкой Магии, живущей в Золотом Лесу, должен ожидать удивительных происшествий на своем пути. Опасно для смертных проходить через эту землю, и мало кто из побывавших там в старину оставался неизменным. Боромир, о Боромир! — воскликнул он. — Что же сказала тебе бессмертная Леди? Что она увидела? Что проснулось тогда в твоем сердце? Зачем пошел ты в Лаурелиндоренан, а не воспользовался обычной дорогой и не прискакал домой утром на лошади Рохана?

Потом, вновь повернувшись к Фродо, заговорил более спокойным голосом:

— Я думаю, Фродо, сын Дрого, вы можете ответить на некоторые из этих вопросов. Не здесь и не сейчас. А для того, чтобы вы не считали мое видение ложным, я расскажу еще вот что. Рог Боромира на самом деле вернулся. Рог вернулся, но он был расколот надвое, как от удара мечом или топором, — обломки его по отдельности прибило к берегу. Один был найден в камышах, где скрывались стражники Гондора, на северной границе и ниже места, где впадает Энтвош. Другой был выловлен во время разлива Реки.

И теперь на коленях Денетора, сидящего в своем высоком кресле в ожидании новостей, лежат обломки рога, недавно принадлежавшего его старшему сыну. И вы ничего не можете рассказать мне о том, как был разбит этот рог?

— Нет, я не знаю об этом, — сказал Фродо. — Но день, в который вы слышали этот рог — если ваши подсчеты верны, — был днем нашего расставания, когда я и мой слуга оставили отряд. И теперь ваш рассказ наполняет меня ужасом. Ибо, если Боромир оказался в опасности и был убит, я боюсь, что и все остальные мои товарищи тоже погибли. А они были моими родственниками и друзьями.

Не отбросите ли вы ваши подозрения относительно меня и не позволите ли мне идти? Я устал, полон печали и страха. Но я должен выполнить — или попытаться выполнить — свой долг прежде, чем буду убит. И если мы, двое халфлингов, остались одни из всего отряда, нам тем более нужно торопиться.

Возвращайтесь, Фарамир, доблестный капитан Гондора, и защищайте свой город, пока можете, и позвольте мне идти навстречу своей судьбе.

— Для меня наш разговор не утешителен, — сказал Фарамир, — но вы преувеличиваете трагичность полученной вести. Если только не появились жители Лориена — кто нарядил Боромира для погребения? Не орки и не слуги Неназываемого. Я думаю, кто-то из вашего отряда еще жив.

Но что бы ни произошло на северных берегах, в вас, Фродо, я больше не сомневаюсь. Если в эти трудные дни я научился судить о людях по их словам и лицам, думаю, что могу судить и о халфлингах. Хотя, — тут он улыбнулся, — что-то есть в вас удивительное, Фродо, что-то эльфийское, может быть. Но у нас больше общего, чем показалось мне сначала. Надо бы отвести вас в Минас-Тирит, чтобы вы отвечали перед лицом Денетора: иначе я могу принести беду собственному городу. Но я не стану принимать опрометчивых решений. Однако отсюда мы должны уходить немедленно.

Он вскочил и отдал несколько приказов. Немедленно люди, собравшиеся вокруг него, разбились на группы и разошлись в разные стороны, быстро исчезнув среди деревьев и скал. Скоро с хоббитами остались лишь Маблунг и Дамрод.

— Вы, Фродо и Сэмвайс, пойдете со мной и с моими воинами, — сказал Фарамир. — Вы не можете идти одни по Южной Дороге, если такова ваша цель. В ближайшие дни она будет опасна, и после нашего набега за ней станут тщательно следить. К тому же сегодня вам не уйти далеко: вы устали. И мы тоже. Мы отправляемся в тайное убежище, менее чем в десяти милях отсюда. Орки и шпионы Врага до сих пор его не обнаружили, а если и обнаружат, мы сможем противостоять там целой армии. Там мы отдохнем. А наутро я окончательно решу, как поступить с вами.

Фродо ничего не оставалось делать, как выполнить эту просьбу, слишком похожую на приказ. Это казалось наиболее разумным, особенно теперь, когда нападение людей Гондора на южан сделало дальнейшее путешествие по Итилиену еще более опасным.

Они выступили немедленно: Маблунг с Дамродом немного впереди, а Фарамир с Фродо и Сэмом сзади. Обогнув тот край озера, где давеча хоббиты умывались, они перешли ручей, поднялись по длинному пологому склону и очутились в густом зеленом лесу, тянувшемся вниз по течению и на запад. Шагая так быстро, как только могут хоббиты, они разговаривали приглушенными голосами.

— Я прервал наш разговор не только потому, что время не ждет, — сказал Фарамир, — о чем напомнил мне мастер Сэмвайс, но также и оттого, что мы подошли к вопросу, который лучше не обсуждать открыто в присутствии многих людей. Именно поэтому я прервал разговор о Проклятии Исилдура и перевел его на брата. Вы были не вполне откровенны со мной, Фродо.

— Я не лгал и сказал всю правду, какую мог, — ответил Фродо.

— Я не виню вас. В трудном положении вы держались достойно и мудро, как мне кажется. Но я узнал из ваших слов или догадался о большем, чем вы сказали. Вы не были друзьями с Боромиром. У вас, да и у мастера Сэмвайса, я думаю, были какие-то огорчения. Я горячо любил своего брата и охотно отомстил бы за его смерть, но я хорошо знал его. Проклятие Исилдура! Я догадываюсь, что именно оно легло между вами, вызвало раздор в вашем отряде. Очевидно, это какое-то могущественное наследство, а такие вещи не приносят мира. Разве я не близок к истине?

— Близки, — ответил Фродо, — но не вполне. В нашем отряде не было раздора, хотя и были сомнения — сомнения в том, каким путем идти дальше после Эмин-Муила. Но древние сказания учат нас, что опасно говорить о таких вещах, как... наследство.

— Так я и думал: ваши тревоги были связаны с одним Боромиром. Он хотел доставить эту вещь в Минас-Тирит. Увы! Какая злая судьба запечатала уста свидетелю, видевшему его последним, и скрыла от меня то, что я жажду знать: что было в мыслях его и в сердце в последние часы. Но, допустил он ошибку или нет, в одном я уверен: он умер достойно, защищая доброе дело. Лицо у него было прекрасней, чем в жизни.

Однако, Фродо, я чересчур настойчиво расспрашивал вас о Проклятии Исилдура. Простите меня! Это было неразумно в таком месте и в такое время. Я не подумал. У нас была жестокая битва, и она еще заполняла мои мысли. Но уже когда я говорил с вами, я начал задумываться и поэтому сознательно увел разговор в сторону. Вы должны знать, что среди правителей Города сохраняются некоторые старинные предания, неизвестные другим. Мы, наш род, не происходим по прямой линии от Элендила, хотя есть в нас и кровь Нуменора. Но мы потомки Мардила, королевскою наместника, правившего страной, когда король отправлялся на войну. Королем был Эанур, последний и бездетный представитель линии Анариона, и он не вернулся. И с тех пор Городом правит наместник, хотя сменилось уже много поколений.

И я вспомнил, что с тех пор, как мы с Боромиром мальчиками узнали правду о своих отцах и истории Города, его всегда раздражало, что его отец не король. «Сколько столетий нужно, чтобы наместник стал королем, если король не возвращается?» — спрашивал он. «Вероятно, в других местах не много, — отвечал мой отец, — а в Гондоре недостаточно будет и десяти тысяч лет». Увы! Бедный Боромир... Разве это не говорит вам кое-что о нем?

— Говорит, — ответил Фродо. — Но Боромир всегда относился к Арагорну с уважением.

— Не сомневаюсь в этом, — кивнул Фарамир. — Если он поверил в утверждение Арагорна, как вы говорите, — он должен был проникнуться к нему глубоким уважением. Но ведь крайний случай еще не настал. Они не достигли Минас-Тирита и не стали соперниками в войне... Но я отвлекаюсь. Мы в доме Денетора знаем много преданий, и еще больше скрывается в наших сокровищницах: книги, свитки древнего пергамента, надписи на камне, на золотых и серебряных листах. Многие письмена загадочны — прочитать их невозможно. Многие свитки никогда не разворачивались. Я кое-что читал, потому что учился. Именно эти записи привели к нам Серого Пилигрима. Впервые я увидел его, когда был еще ребенком, и с тех пор он два или три раза бывал у нас.

— Серый Пилигрим? — переспросил Фродо. — У него было имя?

— Мы называли его Митрандиром, на манер эльфов, — сказал Фарамир, — и ему это нравилось. «У меня много имен в разных странах, — говорил он. — Митрандиром я зовусь среди эльфов, Таркуном — среди гномов. На Западе, в дни моей юности, теперь забытые, меня называли Олорином, на Юге хорошо помнят как Инкануса, на Севере прозвали Гэндалфом, а на Востоке я не бываю».

— Гэндалф! — воскликнул Фродо. — Я сразу подумал, что это он. Гэндалф Серый, лучший из советчиков. Предводитель нашего отряда. Он погиб в Мории.

— Митрандир погиб! — опечалился Фарамир. — Похоже, злая судьба преследует ваш отряд. Трудно поверить, что обладателя такой великой мудрости и могущества, свершившего множество удивительных дел, больше нет. Вы уверены в том, что он действительно погиб, а не ушел от вас куда-нибудь?

— Увы, да! — сказал Фродо. — Я видел своими глазами, как сорвался он в бездну.

— Я чувствую, что это ужасная история, — сказал Фарамир, — и, может, вы мне поведаете ее вечером. Митрандир, как я теперь догадываюсь, был не просто знатоком древних легенд. Он был могучим двигателем событий, свершающихся в наши дни. Если бы он был среди нас, он объяснил бы слова из нашего сна, и ни к чему было бы посылать вестника. Но, может, и ему это было не под силу, и путь Боромира был предопределен судьбой. Митрандир никогда не говорил нам о том, что будет, и не открывал своих целей. Он получил разрешение Денетора — каким образом, я не знаю — искать тайны в нашей сокровищнице, и я немного узнал от него, когда он склонен был учить меня — а это случалось редко. Он разыскивал сведения и расспрашивал обо всем, что касалось Великой Битвы у Дагорлада при основании Гондора, когда был свергнут тот, кого мы не называем по имени. И он особенно интересовался Исилдуром, хотя о нем мы меньше могли рассказать: никто из нас не знал ничего определенного о его кончине.

Фарамир перешел на шепот:

— Но я узнал кое-что и с тех пор храню эту тайну в моем сердце: Исилдур что-то снял с руки Неназываемого и ушел из Гондора, а после его не видел никто из смертных. Именно это что-то и интересовало Гэндалфа больше всего. Но казалось, эта история касается лишь любителей древних преданий. Потом, когда мы обсуждали значение загадочных слов из нашего сна, я впервые подумал: может быть, Яд, или Проклятие, Исилдура и есть та самая вещь. Ибо Исилдур попал в засаду и был убит оркской стрелой, в соответствии с единственной известной нам легендой, а Митрандир никогда не рассказывал мне больше.

Я не могу догадаться, что это была за вещь. Вероятно, наследие Великой Власти и опасности. Страшное оружие, может быть изобретенное Темным Лордом. Если эта вещь дает преимущества в битве, я легко могу поверить, что Боромир, гордый и бесстрашный, часто безрассудный, всегда стремившийся к победе Минас-Тирита и тем самым к собственной славе, мог пожелать ее для себя, мог поддаться ее искушению. Какая жалость, что именно он отправился с таким поручением! Я был избран для этого отцом и старейшинами, но он выступил вперед и заявил, что, как старший и более решительный, берет это дело на себя.

Но не страшитесь впредь! Я не взял бы эту вещь, даже если бы она валялась на дороге. Пускай Минас-Тириту судьба лежать в руинах, я не взял бы и ради его спасения оружие Темного Лорда. Нет, я не хочу такого триумфа, Фродо, сын Дрого.

— Этого не хотел Совет, — заметил Фродо. — Не хочу и я. Я вообще не хотел иметь дела с такими вещами.

— Что касается меня, — продолжал Фарамир далее, — больше всего на свете я желаю увидеть Белое Древо цветущим во дворце королей, возвращение Серебряной Короны и мирный Минас-Тирит, вновь превратившийся в древнюю твердыню Минас-Анос, полную света, прекрасную, как королева среди других королев: не хозяйка многочисленных рабов, нет, ни даже госпожа рабов добровольных. Война идет, поскольку нам приходится защищать свою жизнь от разрушителя, стремящегося поглотить все. Не любы мне ни острота сверкающего меча, ни свист стрелы, ни слава воина. Я люблю только то, что они защищают: Город людей Нуменора, его древность, его память, его красоту и мудрость.

Поэтому не страшитесь впредь. Я больше ни о чем не прошу вас рассказывать. Я даже не прошу сказать, близок ли я в своих догадках к истине. Но если вы поверите мне, то я, может быть, сумею дать вам совет и даже оказать помощь.

Фродо не отвечал. Он боролся с желанием получить помощь и совет, со стремлением все рассказать этому справедливому молодому человеку, чьи слова казались такими мудрыми и прекрасными, рассказать все, что было у него на уме. Но что-то удерживало его. На сердце было тяжело от страха и печали: если из девяти остались только он и Сэм, значит, он один отвечает за сохранность тайны их дела. Лучше незаслуженное недоверие, чем опрометчивая искренность. И воспоминание о Боромире, об опасной перемене, вызванной в нем искушением Кольца, было живо в его памяти, когда он смотрел на Фарамира и слушал его голос: братья отличались друг от друга и в то же время были так похожи...

Некоторое время все шли молча, как серо-зеленые тени под старыми деревьями; шаги их были бесшумны; над ними пели птицы, солнце отражалось в глянцевой темной листве вечнозеленых лесов Итилиена.

Сэм не принимал участия в разговоре, хотя слушал внимательно. В то же время его острые хоббичьи уши ловили все негромкие звуки вокруг. Он заметил, что в разговоре ни разу не возникло имя Голлума. И радовался этому, хотя чувствовал, что не следует надеяться на то, что никогда не услышит его снова. Вскоре он убедился в том, что, хотя они шли отдельно, вокруг них передвигалось множество людей — не только Дамрод и Маблунг, шагавшие впереди на расстоянии полета стрелы, но и другие, со всех сторон. Все они скрытно пробирались к какому-то тайному месту.

Однажды, будто почувствовав чей-то взгляд и оглянувшись, Сэм вроде бы уловил перемещение маленькой темной фигурки, скользнувшей за дерево. Он открыл рот, чтобы заговорить, и закрыл его снова. «Я в этом не уверен, — сказал он себе, — почему же я должен напоминать о старом негодяе, если они предпочитают забыть о нем? Я и сам хочу о нем забыть!»

Так они шли, пока деревья не поредели и тропа не пошла круто вниз. Здесь повернули направо и вскоре вышли к небольшой речке, бывшей продолжением того самого ручья, что вытекал из круглого озера, но теперь он быстро прыгал с камня на камень по уступам русла, затененного ветвями падуба и бука. На западе в дымке виднелись низины и широкие луга, а дальше широкий Андуин отражал заходящее солнце.

— Увы! Здесь я должен поступить с вами невежливо, — сказал Фарамир. — Надеюсь, вы простите недостаток учтивости тому, кто сохранил вам жизнь. По строжайшему приказу никто, кроме наших воинов, не должен видеть тропу, по которой мы пойдем. Придется завязать вам глаза.

— Как хотите, — ответил Фродо. — Даже эльфы поступают так при необходимости, и мы с завязанными глазами пересекли границу прекрасного Лориена. Гном Гимли был этим недоволен, но хоббиты отнеслись спокойно.

— Место, куда я вас отведу, не так прекрасно, — сказал Фарамир. — Но я рад, что вы соглашаетесь добровольно и нам не нужно применять силу.

Он тихонько позвал — и немедленно из-за дерева показались Маблунг и Дамрод.

— Завяжите глаза нашим гостям, — сказал Фарамир. — Тщательно, но так, чтобы не причинять им неудобства. Не связывайте им руки. Они дают слово, что не попытаются увидеть что-нибудь. Я поверил бы их обещанию идти с закрытыми глазами, но, споткнувшись, они могут невольно открыть глаза. Впрочем, и так ведите их осторожно, чтобы не спотыкались.

Охранники зелеными шарфами завязали хоббитам глаза и надвинули капюшоны чуть ли не до подбородка, потом каждого взяли за руки и быстро повели вперед. Все, что узнали Сэм и Фродо об этой последней миле их пути, было лишь догадками. Через некоторое время они почувствовали, что тропа круто спускается. Вскоре она стала такой тесной, что пришлось идти цепочкой, задевая каменные стены с обеих сторон. Охранники не отставали ни на шаг и направляли движение, держа свои руки у хоббитов на плечах. Иногда тропа немного поднималась и становилась неровной, потом опять опускалась. Шум воды неизменно раздавался справа и все нарастал. Наконец они остановились. Маблунг и Дамрод несколько раз крутанули хоббитов на месте, и те совершенно утратили представление о направлении. Они еще немного прошли в гору: стало холоднее и шум воды несколько утих. Потом их бережно подняли и понесли вниз по длинной лестнице со множеством ступеней и несколькими поворотами. Внезапно опять зашумела вода, громко бурлящий поток. Шум окружал их, и хоббиты ощутили брызги на щеках и руках. И вновь их поставили на ноги. Несколько мгновений они не двигались, немного испуганные, ослепленные, не представляющие, где находятся. Но не произнесли ни слова.

Наконец поблизости раздался голос Фарамира:

— Развяжите им глаза!

Капюшоны с них сдернули, шарфы сняли, и хоббиты, моргая, осмотрелись.

Они стояли на влажной поверхности большого отполированного камня рядом с грубо высеченными в скале проходом и воротами, распахнутыми в темноту. Перед ними висела тонкая водяная завеса, так близко, что Фродо мог коснуться ее рукой. Ворота выходили на запад, так что сквозь водопад было видно садящееся солнце, и его красные лучи распадались в водяных струях на бесчисленное множество разноцветных лучиков. Люди и хоббиты стояли будто перед окном башни, занавешенным нитями жемчуга, серебра, золота, рубина, сапфира и аметиста, горевшими негасимым огнем.

— А вот и награда за терпение, — сказал Фарамир. — Это Окно Солнечного Заката, Хеннет-Аннун, прекраснейший из всех водопадов Итилиена, земли множества водопадов. Мало кто из чужеземцев видел его. Но зал за ним по красоте уступает Окну. Входите и увидите сами!

Не успел он закончить свою речь, как солнце скрылось и блеск падающей воды померк. Они повернулись, миновали низкую арку ворот и очутились в просторном помещении, грубо высеченном прямо в скале, с неровным наклонным потолком. Здесь горело несколько факелов, бросавших тусклый свет на блестящие стены, и толпилось множество людей. По двое и по трое через темный вход прибывали все новые воины. Когда глаза привыкли к полумраку, хоббиты увидели, что на самом деле пещера еще просторнее, чем показалось им сначала, и что в ней размещаются большие запасы вооружения и продовольствия.

— Вот наше убежище, — сказал Фарамир. — Не очень удобное место, зато здесь можно спать спокойно. А кроме того, нет недостатка в еде, тепло и сухо, хотя огонь и не разводится. Когда-то вода заполняла пещеру и вытекала через эту арку, но потом русло отвели в сторону, и все входы в этот грот, за исключением одного, были закрыты. Теперь сюда можно попасть лишь двумя путями: тем, которым вы пришли, и через водяной занавес Окна — внизу находится глубокий омут с острыми камнями на дне. Теперь отдыхайте, пока готовится ужин.

Хоббитов отвели в угол и показали низкие кровати, чтобы они могли лечь, если захотят. Между тем люди в пещере спешно, но организованно занимались разными делами. От стен были принесены легкие столы, установлены на козлах и накрыты. Посуда была простой, без всяких украшений, но искусно и добротно сработанной: круглые тарелки, чашки и подносы из глазурованной бурой глины или точеного самшита, ровные и гладкие. Попадались также чашки и чаши из полированной бронзы. На самом большом столе против сиденья капитана был поставлен кубок из чистого серебра.

Фарамир ходил среди людей, негромко расспрашивая их о чем-то. Многие вернулись после преследования южан. Некоторые, остававшиеся наблюдать за дорогой, пришли позже всех. Все южане были сосчитаны, неизвестно лишь, что произошло с мумаком. Никаких передвижений врага не было видно, даже оркских шпионов не было.

— Ты что-нибудь слышал или видел, Анборн? — спросил Фарамир у прибывшего последним.

— Пожалуй, нет, господин, — ответил тот, — по крайней мере, орков не было. Но я видел нечто довольно странное. А может, мне показалось. В темноте предметы кажутся больше, чем они есть на самом деле. Может, то была просто белка, — при этих словах Сэм навострил уши, — но если белка, то черная, и что-то никакого хвоста я у нее не заметил. Вроде как тень шевельнулась за деревом, а когда я подошел поближе, скользнула вверх по стволу быстро, как белка. Вы приказали нам не убивать диких зверей без надобности, поэтому я не пустил стрелу. К тому же было очень темно для меткого выстрела, а это существо в мгновение ока скрылось в листве. Я постоял там немного, потом поспешил назад. Когда оглянулся, мне показалось, что сверху донесся свист. Должно быть, большая белка. Может, спасаясь от Тени Неназываемого, некоторые звери из Мерквуда переселяются сюда. Говорят, в том лесу водятся черные белки.

— Возможно, — сказал Фарамир. — Но это было бы нехорошим предзнаменованием. Мы не хотим нашествия Мерквуда на Итилиен.

Сэму показалось, что при этих словах Фарамир бросил быстрый взгляд на хоббитов, но Сэм ничего не сказал. Некоторое время они с Фродо лежали, глядя на факелы и на людей, расхаживающих, разговаривающих между собой негромкими голосами. Потом Фродо неожиданно уснул.

Сэм спорил с собой. «Может, все хорошо, — думал он, — а может, и нет. Красивая речь может скрывать подлое сердце. — Он зевнул. — Я мог бы целую неделю проспать. Да и что сделаешь в одиночку, когда вокруг столько рослого народу. Ничего, Сэм Гэмджи; и все-таки спать ты не должен».

Свет еще потускнел, серый занавес падающей воды сделался невидимым в надвигающейся тьме. Вода продолжала журчать, неизменно, непрерывно: днем, утром и ночью. Она навевала сон. Сэм принялся тереть глаза кулаком.

Зажгли еще несколько факелов. Распечатали бочку вина. Люди набирали воду из водопада. Некоторые мыли руки. Фарамиру принесли широкий медный таз и белое полотенце, и он умылся.

— Разбудите наших гостей, — сказал он, — и принесите им воды. Пора ужинать.

Фродо сел, зевнул и потянулся. Сэм, которого не понадобилось будить, с некоторым удивлением смотрел на высокого человека, который, наклонившись, протянул ему таз с водой.

— Поставьте на землю, мастер, пожалуйста! — сказал он. — Так легче для меня и для вас.

Затем, к удивлению людей, он сунул голову в холодную воду и вымыл шею и уши.

— Это обычай вашей земли — мыть голову перед ужином? — спросил человек, принесший хоббитам воду.

— Нет, перед завтраком, — ответил Сэм. — Но если клонит в сон, нужно плеснуть на голову воду, как на вянущий лопух. Ну вот! Теперь я могу бодрствовать достаточно времени, чтобы поесть.

Их провели к сиденьям рядом с Фарамиром. Для удобства хоббитов посадили на бочки, накрытые шкурами: они были более высокими, чем скамьи людей. Перед едой Фарамир и все его люди повернулись на запад и молчали несколько мгновений. Фарамир знаком показал, чтобы Фродо и Сэм сделали то же самое.

— Так мы всегда делаем, — объяснил он, когда все сели, — смотрим туда, где находился Нуменор. У вас есть такой обычай?

— Нет, — ответил Фродо, чувствуя себя невежей. — Но когда мы в гостях, мы кланяемся хозяину, а уже поев, встаем и благодарим его.

— Мы тоже поступаем так, — сказал Фарамир.

После долгого путешествия в дикой пустыне ужин показался хоббитам пиром — пить бледно-желтое вино, холодное и ароматное, есть хлеб с маслом, соленое мясо, сухие фрукты и добрый красный сыр, чистыми руками и на чистых тарелках! Ни Фродо, ни Сэм не отказались от добавки ни во второй, ни в третий раз. Вино заиграло в их усталых телах, они почувствовали легкость в сердцах и радость, которой не испытывали с самого Лориена.

Когда поели, Фарамир отвел их в укромный уголок в глубине пещеры, прикрытый занавеской. Сюда принесли стул и две табуретки. В нише горела маленькая глиняная лампа.

— Вы, вероятно, скоро захотите спать, — заметил Фарамир, — особенно добрый Сэмвайс, который не сомкнул глаз до еды, то ли боясь притупить благородный голод, то ли из страха передо мной. Но нехорошо спать сразу же после трапезы. Давайте поговорим немного. Вероятно, вам есть что рассказать о своем путешествии из Ривенделла. И вы, может быть, захотите что-нибудь узнать о нас и о тех землях, где вы теперь находитесь. Расскажите мне о моем брате Боромире, и о старом Митрандире, и о прекрасных жителях Лориена.

Фродо больше не чувствовал сонливости и охотно откликнулся на просьбу. Но, хотя еда и питье привели его в хорошее настроение, он не утратил осторожности. Сэм иногда что-то бормотал себе под нос, но в общем удовлетворялся слушанием, лишь изредка издавая одобрительные возгласы.

Фродо рассказывал о многом, но постоянно уводил рассказ в сторону от цели похода и от Кольца, подчеркивая доблестное участие Боромира в приключениях: в битве с волками, в снегах под Карадрасом и в подземельях Мории, где погиб Гэндалф. Фарамира глубоко взволновал рассказ о битве на мосту.

— Боромиру, верно, была противна необходимость бежать от орков, — сказал он, — и даже от этого страшилища, от Балрога, хотя бы он шел последним.

— Он шел последним, — сказал Фродо, — но Арагорн вынужден был увести нас. Он один, зная дорогу, мог возглавить отряд после гибели Гэндалфа. Когда бы не забота о спасении других, я думаю, ни Арагорн, ни Боромир не побежали бы.

— Может быть, для Боромира было бы лучше, если бы он пал с Митрандиром, — сказал Фарамир, — и не пошел бы навстречу тому, что поджидало его у водопада Раурос.

— Может быть. Но расскажите мне теперь о вашей собственной судьбе, — попросил Фродо, снова уводя разговор в сторону. — Я хочу больше узнать о Минас-Итиле, Осгилиате и Минас-Тирите. Какая надежда у вашего города в этой долгой войне?

— Какая надежда? — переспросил Фарамир. — У нас давно уже нет никакой надежды. Меч Элендила, если он действительно вернется, может ее оживить, но думаю, что ему под силу лишь отсрочить злой день, — разве что придет неожиданная помощь от эльфов или людей. Ибо силы Врага растут, а наши — тают. Мы обречены.

Люди Нуменора расселились далеко и широко по берегам великих земель, но большей частью они впали во зло. Многие полностью предались безделью и лени, некоторые сражались друг с другом, пока их, ослабевших, не победили дикари.

Никто не может сказать, что черные искусства когда-либо использовались в Гондоре или же что здесь когда-нибудь почитали Неназываемого. Древние мудрость и красота, принесенные с Запада, долго оставались в королевстве сыновей Элендила Прекрасного и до сих пор известны здесь. Но даже с этим богатством Гондор сам избрал свою участь, постепенно впадая в старческое слабоумие, уверенный, что Враг спит. Однако Враг был лишь изгнан, но не уничтожен.

Больше внимания уделялось смерти, потому что нуменорцы тосковали по бесконечной и неизменной жизни, как во времена старого королевства, утраченные навсегда. Короли сооружали гробницы, более великолепные, чем дома живых, и охотнее перечитывали имена предков в свитках, чем произносили имена своих сыновей. Бездетные Повелители, сидя в своих обветшалых залах, размышляли о генеалогии. В тайных кабинетах увядшие старики составляли сильнодействующие эликсиры или в высоких и холодных башнях вопрошали о вечности звезды. А последний король по линии Анариона не имел наследника.

Но наместники были разумнее и счастливее, мудрее, потому что они объединили силы своих людей с силами крепкого народа с морских берегов, с силами суровых горцев из Эред-Нимрайса. Они заключили перемирие с гордыми людьми Севера, которые раньше часто нападали на нас, людьми воинственными и доблестными, нашими древними родственниками.

И вот во дни Кириона, двенадцатого наместника — а мой отец — двадцать шестой, — эти люди пришли нам на помощь, и на большом поле Келебранта они уничтожили наших врагов, захвативших северные области. Это были рохирримы, как мы называем их, хозяева лошадей, и мы уступили им поля Каленардона, которые с тех пор называют Роханом: эти области тогда были почти не заселены. Они стали нашими союзниками и были верны нам, помогая в случае необходимости и охраняя наши северные границы и проход Рохана.

Из наших сказаний они узнали о нас и о собственном происхождении, и их повелители при случае говорят на нашем языке. Но по большей части они придерживаются образа жизни своих ближайших предков и говорят между собой на северном наречии. Мы любим их: высоких мужчин и прекрасных женщин, доблестных, златовласых, ясноглазых и сильных. Они напоминают нам человечество в юности, каким оно было в Давние Дни. В древних сказаниях говорится, что эти люди — наши родственники, что они происходят от тех же трех родов, что и нуменорцы: может, и не от Хадора Золотоволосого, друга эльфов, но от кого-то из его людей — тех, что ушли не к Морю, а на Запад.

Согласно преданиям мы различаем высоких людей, или людей с Запада, — это нуменорцы; средних людей, людей сумерек, — это рохирримы и их родичи, все еще живущие на далеком Севере; и диких людей, людей Тьмы.

— Вы мало говорите в своих сказаниях об эльфах, сэр, — внезапно заметил Сэм, набравшись храбрости.

Он понял, что Фарамир к эльфам относится с почтением, и это больше, чем его вежливость, еда и питье, вызвало уважение Сэма и рассеяло его подозрения.

— Вы правы, мастер Сэмвайс, — сказал Фарамир, — я не искусен в сказаниях об эльфах. Но тут вы касаетесь другой темы, от которой мы отклонились, перейдя от Нуменора к Средиземью. Поскольку Митрандир был вашим товарищем и вы разговаривали с Эльрондом, вы, вероятно, знаете, что Эдайн, древнейший из нуменорцев, сражался рядом с эльфами в первых войнах и в награду получил королевство в середине Моря, вне пределов эльфийского дома. Но в Средиземье пути людей и эльфов из-за козней Врага и перемен в годы Тьмы разошлись; и люди теперь боятся эльфов, не веря им и мало что о них зная. И мы в Гондоре похожи на остальных людей, похожи на людей Рохана: те, будучи противниками Темного Лорда, все же сторонятся эльфов и со страхом говорят о Золотом Лесе.

Однако и теперь среди нас есть такие, кто время от времени имеет дело с эльфами. Впрочем, мало кто из тех, кто тайно уходит в Лориен, возвращается назад. Мне кажется, что смертным в наши дни опасно говорить со старшим народом. И все же я вам завидую: вы разговаривали с Белой Леди!

— Леди Лориена! Галадриэль! — воскликнул Сэм. — Вы должны увидеть ее, сэр! Я всего лишь хоббит, и мое занятие дома — садоводство, сэр; если вы меня понимаете, я не очень силен в поэзии, ну, разве что смешное стихотворение, да и то не часто, вы понимаете, а не настоящая поэзия, поэтому я не могу сказать вам, что я имею в виду. Это должно быть песней. Для этого нужен Скороход — это Арагорн — или старый мастер Бильбо. Но я хотел бы сложить песню о ней. Как она прекрасна, сэр! Иногда она напоминает большое дерево в цвету, иногда белый нарцисс, маленький и хрупкий. Тверда, как алмаз, нежна, как лунный свет, тепла, как свет солнца, холодна, как звездный мороз, горда и далека, как снежная гора, и весела, как ребенок с маргаритками в волосах в разгар весны. Я говорю чепуху и никак не могу выразить то, что хочу.

— Должно быть, она действительно хороша, — сказал Фарамир, — опасно прекрасна.

— Ничего не знаю об опасности, — сказал Сэм. — Мне кажется, люди берут опасность в Лориен и находят там то, что сами принесли с собой. Но может быть, и правильно называть ее опасной, потому что сила ее велика. Можно разбиться об нее, как корабль о скалу, и можно утонуть в ней, как хоббит в реке. Но ни скала, ни река не виноваты в этом. Боро... — Тут он остановился и покраснел.

— Да? Вы сказали «Боромир»? — спросил Фарамир. — О чем вы? Он принес с собой опасность?

— Да, сэр, прошу прощения, хороший человек был ваш брат, если я могу так сказать. Я присматривал за Боромиром и держал с ним ухо востро все время от самого Ривенделла — заботился о хозяине, как вы понимаете, и не хотел Боромиру никакого вреда, — и мое мнение таково, что в Лориене он впервые ясно понял то, о чем догадывался раньше, он понял, чего хочет. С того мгновения, как он увидел его, он его захотел — Кольцо Врага.

— Сэм! — в ужасе воскликнул Фродо. Он на некоторое время задумался, но пришел в себя слишком поздно.

— Ну вот! — Сэм побледнел, а потом вспыхнул. — «Когда откроешь свой большой рот, засунь туда ногу» — так всегда говаривал мой старик, и он был совершенно прав. Дурень я, дурень! Послушайте, сэр! — И он повернулся к Фарамиру, собрав всю свою храбрость. — Не причиняйте вреда моему хозяину только потому, что его слуга — дурак. Вы очень хорошо говорили все время и своими разговорами об эльфах и о прочем заставили меня проболтаться. Но теперь время показать, так ли вы хороши, как ваши слова.

— Похоже на то, — сказал Фарамир, медленно, негромко и со странной улыбкой. — Так вот разгадка всех загадок! Одно Кольцо, которое считалось исчезнувшим из Мира! И Боромир пытался силой овладеть им? А вы бежали? И бежали все время — ко мне! И вот здесь, в Дикой земле, я встретил вас: двое халфлингов, а рядом — сотни людей, готовых выполнить мой приказ, и Кольцо Колец. Какая ирония судьбы! Какая возможность для Фарамира, капитана Гондора! Ха!

Он выпрямился во весь рост, серые глаза его сверкали.

Фродо и Сэм вскочили со своих табуреток и прижались спинами к стене, готовые вытащить мечи. Наступило молчание. Люди в пещере прекратили разговоры и с удивлением смотрели на них. Но Фарамир снова сел на стул и тихонько рассмеялся. Потом опять стал серьезным.

— Увы, Боромир! Слишком тяжелое испытание! — сказал он. — Как умножили вы мою печаль, странники из далекой земли, носители смертельной угрозы человечеству! Но вы меньше знаете людей, чем я халфлингов. Мы, люди Гондора, верны своему слову. Мы редко хвастаем, но зато выполняем свои обещания или погибаем в попытке их выполнить. «Даже если бы оно лежало на дороге, я не подобрал бы его» — так я сказал. Но и знай я в точности, о чем идет речь, когда произносил эти слова, я все равно счел бы их клятвой и сдержал ее.

Впрочем, я достаточно мудр, чтобы понять: есть такие опасности, от которых человек должен бежать. Успокойтесь! Успокойтесь, Сэмвайс! Если вы и ошиблись, считайте, что такова судьба. Сердце у вас правдивое и преданное, оно видит лучше ваших глаз. Может, вам это покажется странным, но для вас безопаснее открыть мне вашу тайну. Это поможет вашему хозяину, которого вы так любите. Я постараюсь обратить вашу ошибку в преимущество, поскольку это в моей власти. Поэтому не волнуйтесь. Но больше не называйте эту вещь вслух. Одного раза достаточно.

Хоббиты снова сели. Люди вернулись к своим напиткам и разговорам, решив, что капитан пошутил над своими маленькими гостями и что теперь шутка исчерпана.

— Ну, Фродо, наконец-то мы поняли друг друга, — сказал Фарамир. — Если вы взяли эту вещь на себя, не желая ее, по просьбе других, тогда я еще больше жалею и уважаю вас. Вы для меня совершенно новые существа из нового мира. Все ли хоббиты таковы? Ваша земля должна быть царством мира и довольства, и садовники должны пользоваться там почетом.

— Не все ладно и у нас, — заметил Фродо, — хотя садовники, конечно, в почете.

— Но можно устать даже в собственном саду, как устают все существа под солнцем в нашем мире. А вы далеко от дома, и за спиной у вас трудный путь. Хватит на сегодня. Спите спокойно. Не бойтесь! Я не хочу видеть Его, или прикасаться к Нему, или знать о Нем больше, чем знаю. Отдыхайте, но прежде скажите мне, куда вы собираетесь идти и что делать. Ибо я должен следить, предугадывать и думать. Время не ждет. Утром мы должны, не мешкая, пойти назначенными нам путями.

Фродо после первого приступа страха чувствовал, что он весь дрожит. Огромная усталость опустилась на него как облако. Он не мог больше притворяться и сопротивляться.

— Я должен найти путь в Мордор, — сказал он слабо. — Я иду к Горгороту. Мне нужно найти Гору Огня и бросить эту вещь в Ущелье Судьбы. Так говорил Гэндалф. Не думаю, что сумею выбраться оттуда.

Фарамир серьезно и изумленно смотрел на него. Фродо покачнулся, но Фарамир подхватил его, осторожно поднял, отнес к кровати, уложил на нее и тепло укрыл. Фродо немедленно уснул.

Рядом была поставлена другая кровать для слуги. Сэм поколебался немного, потом низко поклонился.

— Доброй ночи, капитан, — сказал он. — Вы хорошо использовали свою возможность, сэр.

— Неужели? — улыбнулся Фарамир.

— Да. Вы проявили себя — и проявили с лучшей стороны.

Фарамир улыбнулся.

— Дерзкий слуга, мастер Сэмвайс. Но нет: оценка эта выше, чем я заслуживаю. Я не испытываю никакого искушения или желания, которые приходилось бы преодолевать.

— Ну, сэр, — сказал Сэм, — вы говорили, что мой хозяин чем-то напоминает вам эльфов. Это верно. Но могу сказать: вы тоже напоминаете мне кое-кого. Ну... в общем, Гэндалфа, из волшебников.

— Возможно, — сказал Фарамир. — Возможно, вы принесли издалека воздух Нуменора. Спокойной ночи!

Глава VI

Запретное озеро

Проснувшись, Фродо увидел над собой склонившегося Фарамира — и отшатнулся: на мгновение в нем ожил былой страх.

— Бояться нечего, — успокоил Фарамир.

— Уже утро? — спросил Фродо, зевая.

— Еще нет, хотя ночь подходит к концу и полная луна садится. Не могли бы вы пойти со мной? Есть дело, в котором мне нужен ваш совет. Жаль будить вас, но откладывать это нельзя.

— Иду, — сказал Фродо, вставая и немного дрожа после теплого одеяла и шкур.

В пещере без огня было холодно. Шум падающей воды в тишине казался громче. Фродо надел плащ и последовал за Фарамиром.

Сэм, вдруг проснувшись от какого-то внутреннего толчка, обнаружил, что постель хозяина пуста, и вскочил на ноги. Потом заметил в арке прохода, уже наполненной бледным светом, две темные фигуры: Фродо и человека. Он поспешил за ними мимо людей, спящих на циновках вдоль стен. Выйдя из пещеры, он увидел, что занавес вновь превратился в ослепительную пелену шелковых, серебряных и жемчужных нитей — тающих сосулек лунного света. Но он не замер в восхищении, а повернулся и кинулся за хозяином сквозь тесный проход в стене пещеры.

Сперва они шли по длинному черному коридору, затем вверх, по множеству влажных ступенек, на маленькую каменистую площадку, освещенную бледным небом, мерцающим с высоты сквозь глубокую шахту. Дальше отсюда вели два пролета: один, по-видимому, уходил на высокий берег потока; другой терялся, повернув куда-то влево. По нему они и направились. И двигались вверх как по винтовой лестнице.

Наконец они выбрались из каменной темноты и осмотрелись по сторонам. Они находились на широкой плоской скале — ни перил, ни заграждения. Справа, на востоке, стремительный поток падал, переваливая многочисленные террасы, и затем, завершив эту скачку внизу, струился по гладкому каналу с темной силой воды, пенящейся, вращающейся и бурлящей почти у самых ног, и нырял отвесно с обрыва по левую руку. Там, на самом краю, стоял человек и пристально глядел вниз.

Фродо, поворачиваясь, проследил за всеми изгибами и прыжками блестящих водных потоков, затем поднял глаза и поглядел вдаль. Мир был тих и прохладен, как всегда перед рассветом. Далеко на западе медленно опускалась полная луна, круглая и белая. Ниже, в глубокой долине, мерцал бледный туман: широкая пропасть серебряной пены, под которой Андуин катил остывшие за ночь волны. Черная тьма нарастала вдали, а в ней вспыхивали, тут и там, холодные, острые, далекие, белые, словно зубы призраков, пики Эред-Нимраиса, Белых Гор Гондорского королевства, увенчанные вечными снегами.

Некоторое время Фродо стоял на высокой скале, и дрожь пронизывала его вместе с мыслями о том, что где-то теперь в этих ночных просторах бродят, или спят, или замертво лежат, навсегда погребенные в тумане, его старые товарищи... Зачем привели его сюда, вырвав из сонного забвения?

Сэм тоже хотел получить ответ на этот вопрос и не смог удержаться от ворчания, надеясь, что его услышит только хозяин.

— Вид, конечно, отменный, мастер Фродо, но промораживает до самого сердца, не говоря уж о костях. И зачем все это?

Но Фарамир услышал его.

— Луна заходит над Гондором. Прекрасный Итиль, уходя из Средиземья, глядит на белые локоны Миндолуина. Это зрелище стоит того, чтобы немного померзнуть. Но не ради него я привел вас сюда — кстати, мастер Сэмвайс, вам вовсе не обязательно было идти за нами, вы сами наказали себя за чрезмерную бдительность. Но смотрите!

Он подошел к человеку, застывшему на краю, и Фродо последовал за ним. Сэм отшатнулся. Он чувствовал себя неуверенно на этой высокой влажной платформе. Фарамир и Фродо посмотрели с обрыва. Далеко внизу они увидели белую воду, падающую в глубокое овальное озеро среди скал, откуда она находила выход через тесную расщелину, в брызгах и пене, с шумом вырываясь оттуда на более ровное место. Лунный свет все еще достигал основания водопада и отражался в озере. Внезапно Фродо заметил маленькое черное существо на ближнем берегу, но оно в тот же миг нырнуло и скрылось недалеко от водопада, разрезав черную гладь без шума и брызг, будто стрела или ребром пущенный камень.

Фарамир повернулся к стоявшему рядом человеку.

— Ну, Анборн, что ты теперь скажешь? Белка? А может, зимородок? Встречаются ли черные зимородки в реках Мерквуда?

— Это не птица, — ответил Анборн. — У него четыре конечности, и ныряет как человек, очень хорошо владеющий этим искусством. Что у него на уме? Ищет ход наверх за занавес, в наше убежище? Да, похоже, нас обнаружили. У меня с собой лук, и поблизости я разместил еще несколько таких же метких стрелков, как я. Мы ждем только вашей команды, капитан.

— Должны ли мы стрелять? — спросил Фарамир, быстро поворачиваясь к Фродо.

Фродо ответил не сразу, но решительно:

— Нет! Прошу вас, не надо.

Если бы Сэм осмелился, он сказал бы Фарамиру «да», быстрее и громче. Он не видел ничего, но по их словам догадался, на кого они смотрят.

— Так вам известно, кто это? — спросил Фарамир. — В таком случае объясните, отчего мы не должны стрелять. В наших разговорах вы ни разу не упоминали о своем спутнике, а я пока оставлял это без внимания. Можно было подождать, пока его поймают и приведут ко мне. Я послал своих лучших охотников на поиски, но он ускользнул от них. Его никто не видел, кроме Анборна — вчера, в сумерках. Но теперь он совершил большую ошибку — осмелился явиться в Хеннет-Аннун, и поплатится за это жизнью. Удивляюсь я этому созданию — такое хитрое, такое ловкое, и вздумало искупаться прямо у нас под окном. Неужели он думает, что люди ночью спят без охраны. Зачем он так поступил?

— Я думаю, на это есть два ответа, — заметил Фродо. — Во-первых, он мало знает о людях, и хотя он ловок и хитер, но ваше убежище так скрыто, что он, вероятно, не подозревает о том, что здесь есть люди. Во-вторых, я думаю, его привело сюда могучее искушение, более сильное, чем осторожность.

— Вы говорите «искушение»? — тихо сказал Фарамир. — Значит, он знает про вашу Ношу?

— Знает. Он сам носил ее много лет.

— Он носил ее? — переспросил Фарамир с удивлением. — Все новые и новые загадки. Значит, он за ней охотится?

— Может быть. Она для него — драгоценность. Но я говорю не об этом.

— Тогда что же ищет это создание?

— Рыбу, — ответил Фродо. — Смотрите!

Они посмотрели вниз, в темное озеро. На дальнем его краю, на кромке густой тени скал, вынырнула маленькая черная голова. Блеснуло серебро, вода слегка зарябила. Существо поплыло к берегу и затем с удивительным проворством выбралось из воды. Лягушачья фигура немедленно села и начала грызть маленький серебряный предмет, блестевший, когда его поворачивали: последний свет луны падал теперь на скалистый берег озера.

Фарамир тихонько рассмеялся.

— Рыба! — сказал он. — Это менее опасное стремление. А может, и нет: рыба из озера Хеннет-Аннун может дорого ему обойтись.

— Он в пределах выстрела, — сказал Анборн. — Прикажете достать его, капитан? По нашему закону, явившийся сюда незваным обречен на смерть.

— Подождите, Анборн: дело сложнее, чем кажется. Что вы теперь скажете, Фродо? Почему мы должны пощадить его?

— Это существо голодно и несчастно, — ответил Фродо. — Оно не подозревает об опасности. Гэндалф, по-вашему Митрандир, попросил бы вас не убивать его по этой причине и еще по другим. Он и эльфов просил не делать этого. Почему — точно не знаю, а о своих догадках не могу говорить открыто. Но это существо каким-то образом связано с моим поручением. Пока вы не отыскали и не схватили нас, оно было нашим проводником.

— Вашим проводником? — удивился Фарамир. — Дело становится все более странным. Я многое сделаю для вас, Фродо, но не могу позволить этому скользкому бродяге свободно уйти отсюда, с тем чтобы после присоединиться к вам, если ему так захочется, или попасть к оркам в лапы и под пыткой выложить все, что он знает. Его необходимо убить или схватить. Да, убить, если не удастся схватить немедленно. Но что может удержать это скользкое существо, кроме меткой стрелы?

— Позвольте мне спуститься к нему, — сказал Фродо. — Можете натянуть свои луки и выстрелить в меня, если я вас обману. Но поверьте, я не собираюсь бежать.

— Идите, и побыстрее! — согласился Фарамир. — Если выберется отсюда живым, он должен оставаться вашим верным слугой до конца дней. Отведи Фродо вниз, Анборн, и поживее. У этого существа есть нос и уши. Дай мне твой лук.

Анборн провел Фродо по извилистой лестнице к площадке, затем по другой лестнице — до тесного лаза, прикрытого густым кустарником. Молча миновав заросли, Фродо очутился на южном берегу озера. Было темно, водопады казались бледно-серыми, отражая лишь лунное зарево западного края неба. Фродо не видел Голлума. Он пошел вперед. Анборн бесшумно крался следом.

— Ступайте! — прошептал Анборн ему на ухо. — Только осторожно: справа обрыв. Если сорветесь в озеро, никто, кроме вашего друга-рыболова, не сможет вас вытащить. И не забывайте о лучниках: они вас видят, а вы их — нет.

Фродо пополз вперед, нащупывая путь руками, подобно Голлуму. Скалы были по большей части ровные и плоские, и притом, конечно, скользкие. Он замер, прислушиваясь. Сначала не слышал ни звука, кроме непрерывного шума воды за спиной. Потом разобрал неподалеку впереди знакомое бормотание с присвистом:

— Рыбочка, хорош-шая рыбочка. Наконец-то Белое Лицо исчезло, моя прелесть. Теперь можно спокойно съесть рыбочку. Нет, не спокойно, моя прелесть. Ведь бесценность исчезла, да уж, исчезла. Мерзкие хоббиты, да уж, гадкие хоббиты. Ушли и брос-сили нас, голлум. И бесценность исчезла. Бедный Смеагол остался один. Нет бесценности. Мерзопакос-стные люди, они забрали ее, стащили мою бесценность. Ненавис-стные! Рыбочка, хорошая рыбочка. Делает нас сытыми. Делает глаза яс-сными, пальцы цепкими, да уж. Задуш-шить их, моя прелес-сть. Задушить их вс-сех, да уж, если выдастся возможность. Хорошая рыбочка. Хорош-шая!

Голлум бормотал непрестанно. Фродо слушал с жалостью и отвращением. Ему очень хотелось прервать его и никогда больше не слышать этого голоса. Анборн рядом. Ничего не стоит вернуться к нему и попросить выстрелить. Они наверняка смогут подобраться близко, пока Голлум занят своей рыбой. Один меткий выстрел — и Фродо навсегда избавится от этого жалкого голоса. Но нет, у него есть неоплаченный долг перед Голлумом. У хозяина всегда бывает долг по отношению к слуге, даже когда тот служит из страха. Если бы не Голлум, они погибли бы в Мертвых Болотах. К тому же Фродо каким-то образом точно знал, что Гэндалф не захотел бы этого.

— Смеагол! — тихонько позвал он.

— Рыба, хорош-шая рыбочка, — послышалось в ответ.

— Смеагол! — повторил Фродо немного громче.

Голлум перестал бормотать.

— Смеагол, хозяин отыскал тебя. Хозяин здесь. Иди сюда, Смеагол!

Ответа не было, слышался лишь тихий свист сквозь сжатые губы.

— Иди, Смеагол! — сказал Фродо. — Мы в опасности. Люди убьют тебя, если застанут здесь. Иди быстрее, если не хочешь умереть. Иди к хозяину!

— Нет! Хозяин плохой... Оставил бедного Смеагола и ушел с новыми друзьями. Хозяин может подождать. Смеагол еще не доел рыбочку.

— Не время для еды, — сказал Фродо. — Возьми рыбу с собой. Быстрее!

— Нет! Должен доес-сть рыбку!

— Смеагол! — в отчаянии воскликнул Фродо. — Бесценность рассердится. Я возьму бесценность и скажу: «Пусть он проглотит кости и подавится. Пусть больше никогда не почувствует вкуса рыбы». Иди, бесценность ждет.

Послышался резкий свист, и из темноты на четвереньках выполз Голлум, как провинившийся пес, которого позвали к ноге. Во рту он держал недоеденную рыбу, другая была у него в руке. Он подошел к Фродо почти нос к носу и обнюхал его. Его бледные глаза светились. Потом он вынул рыбу изо рта и встал.

— Хороший хозяин! — прошептал он. — Хороший хоббит, вернулся к бедному Смеаголу... Хороший Смеагол ждет. А теперь идем, быстро идем, да уж. Под деревья, пока Лиц нет. Идем!

— Да, скоро пойдем, — согласился Фродо. — Но не сейчас. Я пойду с тобой, сдержу слово. Подтверждаю. Но не теперь. Ты здесь в опасности. Я спасу тебя, но ты должен мне поверить.

— Должны ли мы верить хозяину? — с сомнением произнес Голлум. — Почему? И почему не идти сейчас же? Где второй, сердитый, грубый хоббит? Где он?

— Он наверху, — сказал Фродо, указывая на водопад. — Я не пойду без него. Мы должны вернуться к нему.

Сердце его сжалось. Все это слишком походило на предательство. Он не боялся, что Фарамир прикажет убить Голлума, но, вероятно, его сделают пленником и свяжут. И то, что делал Фродо, весьма походило на предательство по отношению к несчастному существу. Вероятно, тот даже не поймет, что Фродо спас ему жизнь единственно возможным способом. Что еще он может сделать? Как еще поладить с обеими сторонами?

— Идем, — сказал он. — Или бесценность рассердится. Мы должны подняться наверх. Иди вперед!

Голлум немного прополз вперед, потом подозрительно принюхался. Вдруг он остановился и поднял голову.

— Кто-то здесь ес-сть! — зашипел он. — И не хоббит.

Неожиданно он повернул назад. Зеленый свет вспыхнул в его выпуклых глазах.

— Хозяин, хозяин! — шипел он. — Злой! Предатель! Обманщик!

Он плюнул и протянул длинные руки с белыми скрюченными пальцами.

В то же мгновение на него обрушилась темная фигура Анборна. Большая сильная рука схватила Голлума за горло и прижала к земле. Он метнулся, как молния, влажный и скользкий, извиваясь ужом, кусаясь и царапаясь, как кошка. Но еще два человека выскочили из тени.

— Лежи спокойно, — сказал один из них. — Или будешь утыкан стрелами, как еж иголками.

Голлум перестал сопротивляться и захныкал. Его связали, не церемонясь.

— Полегче, полегче, — попросил Фродо. — Все-таки он много слабее вас. Не повредите ему чего-нибудь. Смеагол! Они не причинят тебе вреда. Я иду с тобой. Они не сделают тебе ничего плохого — сначала им придется убить меня. Верь хозяину!

Голлум повернулся и плюнул. Люди подняли его, накинули на голову капюшон и понесли.

Фродо пошел за ними, чувствуя себя отвратительно. Они прошли через лаз за кустами, потом по лестницам и переходу в пещеру. Зажгли два или три факела. Все зашевелились. Сэм был здесь, он бросил странный взгляд на то, что несли люди.

— Поймали? — спросил он Фродо.

— Да. Точнее, нет, он сам пришел, потому что поверил мне. Я не хотел, чтобы его связывали. Надеюсь, это к лучшему, но все это дело мне не нравится.

— Мне тоже, — сказал Сэм. — Мне вообще не нравится все связанное с этим жалким типом.

Подошел человек и отвел хоббитов в убежище в глубине пещеры. Здесь сидел Фарамир, в нише над его головой горел фонарь. Он знаком предложил хоббитам садиться.

— Принесите вина гостям, — сказал он. — И приведите сюда пленника.

Принесли вина, потом Анборн притащил Голлума. Он снял капюшон с его головы, поставил его на ноги и стал сзади, чтобы поддерживать его. Голлум прищурился, скрывая злость в глазах под тяжелыми бледными веками. Выглядел он жалко — мокрый, с каплями воды, пахнущий рыбой, которую все еще сжимал в руке, редкие волосы прилипли ко лбу, нос морщился.

— Развяжите нас! Развяжите нас! — захныкал он. — Веревка делает нам больно, да, нам больно, а мы ничего не сделали.

— Ничего? — спросил Фарамир, пронзительно глядя на жалкое существо, но на лице у него не было никакого выражения: ни гнева, ни жалости, ни удивления. — Ничего? Неужели ты никогда не совершал ничего, достойного наказания ? К счастью, не мне судить об этом. Но сегодня ночью ты пришел в место, где тебя ждет смерть. Рыба в этом озере смертельно опасна.

Голлум выронил рыбу из рук.

— Не хотим рыбы, — пробормотал он.

— Дело не в самой рыбе, — сказал Фарамир. — Но тот, кто пришел сюда и увидел озеро, должен быть наказан смертью. Пока я пощадил тебя по просьбе Фродо, который сказал мне, что ты ему служил. Но ты должен отвечать мне. Как тебя зовут? Откуда ты пришел? Куда идешь? В чем твоя цель?

— Мы пропащие, пропащие, — сказал Голлум. — Ни имени, ни цели, ни бесценности — ничего. Одна пустота. Один голод. Да, мы хотим есть. Несколько маленьких рыбочек, жалких костлявых рыбешек для бедного голодного существа, и они говорят: «Смерть». Они так мудры, так справедливы.

— Не очень мудры, — сказал Фарамир, — но справедливы, насколько позволяет наш разум. Освободите его, Фродо!

Фарамир вынул из-за пояса нож и протянул его Фродо. Голлум, не поняв его намерений, взвыл и упал на пол.

— Ну что ты, Смеагол! — сказал Фродо. — Ты должен мне верить. Отвечай точно и правдиво. Тебе не причинят вреда.

Он перерезал веревку и помог Голлуму встать.

— Иди сюда! — приказал Фарамир. — Смотри на меня! Ты знаешь название этого места? Ты был здесь раньше?

Голлум медленно поднял голову и неохотно взглянул в глаза Фарамиру. В его взгляде вспыхнул свет, его пустые бледные глаза на мгновение встретились с ясным немигающим взглядом человека из Гондора. Наступило тягостное молчание. Затем Голлум опустил голову и начал сгибаться, пока не оказался на полу, весь дрожа.

— Мы не знаем и не хотим знать, — бормотал он. — Никогда здесь не были, никогда не придем опять.

— В твоей голове есть закрытые двери и окна, а за ними темные комнаты, — сказал Фарамир. — Но я считаю, теперь ты говоришь правду. Это хорошо для тебя. Чем ты поклянешься не возвращаться и никогда ни одному живому существу ни словом, ни знаком не указывать этого места?

— Хозяин знает, — сказал Голлум, искоса взглянув на Фродо. — Да, он знает. Мы обещаем хозяину, если он спасет нас. Мы поклянемся на ней, да.

Он подполз к ногам Фродо.

— Спасите нас, хороший хозяин! — хныкал он. — Смеагол клянется на бесценности, клянется искренне. Никогда не возвращаться, никогда не говорить, никогда! Нет, моя прелесть, нет!

— Вы удовлетворены? — спросил Фарамир.

— Да, — ответил Фродо. — Можете удовлетвориться этим обещанием или исполнить ваш закон. Большего вы не добьетесь. Но я обещал ему, что, если он подойдет ко мне, ему не причинят вреда. И не хотел бы оказаться обманщиком.

Фарамир некоторое время сидел задумавшись.

— Хорошо, — сказал он наконец, — я передаю тебя твоему хозяину, Фродо, сыну Дрого. Пусть он объявит, что собирается делать с тобой.

— Но, повелитель Фарамир, — сказал Фродо, кланяясь, — вы еще сами не сказали, что собираетесь делать с Фродо, а пока это не известно, я не могу строить планы, касающиеся меня и моих товарищей. Ваш суд был отложен на утро. Утро наступило.

— Тогда я объявляю вас свободными в королевстве Гондор до самых древних его границ. Но ни вы, ни ваши спутники не имеют права являться в это место незваными. Это решение действительно в течение года и одного дня, потом действие его прекращается, если только вы за это время не явитесь в Минас-Тирит и не предстанете перед Повелителем-наместником Города. Тогда я попрошу его утвердить и сделать пожизненным мое решение. Тем временем все, кого вы берете под свою защиту, находятся и под моей защитой и покровительством Гондора. Вы удовлетворены?

Фродо низко поклонился.

— Вполне, — ответил он, — и всецело отдаю себя в ваше распоряжение, если только могу чем-либо быть полезным такому благородному человеку.

— Можете, — подтвердил Фарамир. — А теперь скажите: берете ли вы под свою защиту этого Смеагола?

— Я беру Смеагола под свою защиту, — ответил Фродо.

Сэм громко вздохнул.

— Теперь я скажу тебе, — Фарамир обернулся к Голлуму, — тебе грозит смерть. Но пока ты идешь с Фродо, ты в безопасности. Однако если хоть кто-нибудь из людей Гондора застанет тебя одного, судьба твоя будет решена. Если ты будешь верно служить Фродо, все будет в порядке. В противном случае смерть быстро найдет тебя и за пределами Гондора. Теперь отвечай: куда ты пойдешь? Фродо сказал, что ты был его проводником. Так куда же ты его поведешь?

Голлум не ответил.

— Отвечай, или я изменю свое решение, — сказал Фарамир. Но Голлум продолжал молчать.

— Я отвечу за него, — вмешался Фродо. — Он провел меня к Черным Воротам, как я и просил, но они непроходимы.

— В Неназываемую землю нет открытых дверей, — сказал Фарамир.

— Поняв это, мы повернули и пошли по Южной Дороге, — продолжал Фродо. — Судя по тому, что он нам сказал, есть или может быть проход вблизи Минас-Итила.

— Минас-Моргула, — поправил Фарамир.

— Не знаю точно, — согласился Фродо, — но, по-видимому, тропа поднимается в горы в северной части долины, где стоит старый город. Она поднимается на высокий утес и потом спускается на ту сторону гор.

— Вы знаете название этого перехода? — спросил Фарамир.

— Нет, — ответил Фродо.

— Его называют Кирит-Унгол.

Голлум резко свистнул и что-то пробормотал про себя.

Фарамир обернулся к нему и спросил:

— Разве не так?

— Нет, — буркнул Голлум — и вдруг взвыл так, будто кто ударил его. — Да, да, мы слышали однажды это название. Но какое вам дело до названия? Хозяин говорит, что он должен пройти. Поэтому мы должны найти проход. Другого пути нет.

— Нет другого пути? — спросил Фарамир. — Откуда ты это знаешь? И кто изучал все уголки Темного королевства?

Он долго в задумчивости смотрел на Голлума. Потом снова заговорил:

— Уведи это существо, Анборн. И обращайся с ним вежливо, но стереги его. А ты, Смеагол, не пытайся нырнуть в водопады. Там внизу у скал такие зубы, так что они убьют тебя раньше, чем настигнет стрела охранника. Ступай и забери с собой свою рыбу!

Анборн ушел. Перед ним, согнувшись, тащился Голлум. Занавес в убежище был задернут.

— Фродо, я считаю, что на этот раз вы поступаете неразумно, — сказал Фарамир. — И вы не должны идти с этим существом. Оно злое.

— Ну, не совсем злое, — возразил Фродо.

— Может быть, и не совсем, — согласился Фарамир, — но зло ест его, как язва, и зло это растет. Он не приведет вас к добру. Если вы согласитесь расстаться с ним, я дам ему охранную грамоту и прикажу отвести к любой точке границ Гондора, какую он назовет.

— Он не пойдет туда, — сказал Фродо. — Он последует за мной, как делает уже давно. И я много раз обещал взять его под защиту и идти туда, куда он ведет. Вы ведь не посоветуете мне нарушать обещания?

— Нет, — вздохнул Фарамир, — но на сердце у меня тяжело. Кажется, легче посоветовать другому нарушить обещание, чем самому это сделать. Но нет... Если он пойдет с вами, вам придется терпеть его присутствие. Но не нужно идти с ним к Кирит-Унголу. Он сказал вам о нем меньше, чем знает. Это я ясно прочел в его глазах. Не ходите к Кирит-Унголу!

— Куда же мне идти? — спросил Фродо. — Назад к Черным Воротам, чтобы добровольно сдаться их охране? Что вы имеете против этого места, почему его название вызывает ужас?

— Ничего определенного, — сказал Фарамир. — Мы, в Гондоре, не ходим восточнее дороги, и никто из нас, молодых, не бывал в Тенистых Горах. Все, что мы о них знаем, — старые легенды и молва давно минувших дней. Но в переходах у Минас-Моргула живет какой-то темный Ужас. Когда произносится название Кирит-Унгол, старики и знатоки сказаний бледнеют и умолкают.

Долина Минас-Моргула очень давно попала под власть Зла и сделалась угрозой и ужасом еще в ту пору, когда изгнанный Враг находился далеко, а Итилиен входил в наше королевство. Как вы знаете, этот город некогда был гордой и прекрасной крепостью, Минас-Итилом, близнецом нашего родного города. Но он был захвачен злыми людьми, которыми командовал Враг и которые после Его поражения бродили бездомными и безначальными. Говорят, их господами были люди Нуменора, впавшие во тьму Зла: им Враг дал Кольца Власти и поработил их, они стали живыми привидениями, ужасными и злыми. После ухода Врага они захватили Минас-Итил и жили в нем, предав гибели и распаду все живое в долине: город казался пустым и в то же время не пустым, потому что в его разрушенных стенах жил бесформенный Ужас. Там жили Девять Повелителей, и после возвращения их Хозяина, которое они втайне подготовили, они вновь обрели силу. Девять Всадников выехали из Ворот Ужаса, и мы не могли противостоять им. Не приближайтесь к их крепости! Вас выследят. Это место бессонной злобы, полное глаз, не смыкающихся ни днем ни ночью. Не ходите туда!

— Но куда же вы направите меня? — спросил Фродо. — Вы говорите, что сами не можете привести меня к горам и тем более перевести через них. Но я дал торжественное обещание Совету найти путь через горы или погибнуть в поисках пути. И если поверну назад, испугавшись опасностей, как стану я смотреть в глаза людям и эльфам? Вы хотите, чтобы я пошел с этой вещью в Гондор? Ведь она свела с ума вашего брата. Что же она натворит в Минас-Тирите? Неужели должно быть два Минас-Моргула, скалящихся друг на друга через мертвые земли, полные гнили и смерти?

— Я не хочу этого, — сказал Фарамир.

— Что же мне делать?

— Не знаю. Но я не хочу, чтобы вы шли на смерть или на пытки. И не думаю, что Митрандир выбрал бы этот путь.

— Но он погиб, и путь приходится выбирать мне. И времени для долгих раздумий нет, — сказал Фродо.

— Тяжкая у вас судьба и поручение безнадежное, — сказал Фарамир. — Помните по крайней мере мое предупреждение: берегитесь этого проводника, Смеагола. Он — убийца. Я прочел это у него в глазах.

Он вздохнул:

— Ну вот, мы только что встретились — и уже пора расставаться, Фродо, сын Дрого. Вы не нуждаетесь в словах утешения. Я не надеюсь вновь увидеть вас под солнцем. Но вы пойдете с моим благословением вам и всему вашему народу. Отдохните немного, пока для вас готовится еда.

Я с радостью послушал бы, как этот ползучий Смеагол стал обладателем вещи, о которой мы говорим, и как он потерял ее, но не стану беспокоить вас теперь. Если, вопреки всем опасениям, вы вернетесь в землю живых и мы будем сидеть, греться на солнце и смеяться над былыми горестями, вы расскажете мне и об этом. А до тех пор — прощайте!

Он встал, низко поклонился Фродо и, удалившись в пещеру, задернул за собой занавес.

Глава VII

Путешествие к Перекрестку

Фродо и Сэм вернулись к своим постелям и немного полежали в тишине, пока люди в пещере не зашевелились и не занялись обычными дневными делами. Вскоре хоббитам принесли воду, а потом отвели их к столу, где был приготовлен завтрак на троих. Фарамир разделил его с ними. Он так и не сомкнул глаз после вчерашней битвы, но усталым не выглядел.

Закончив трапезу, все поднялись.

— Не хотелось бы, чтоб голод беспокоил вас в дороге, — сказал Фарамир. — У нас не так уж много провизии, но я приказал уложить в ваши мешки небольшой запас. В Итилиене вы не будете нуждаться в воде, но не пейте из ручьев, текущих из Имлад-Моргула — Долины Живой Смерти. И вот еще что. Вернулись мои разведчики, даже те, что пробирались к самому Мораннону. И все отмечают одно и то же странное явление: земля опустела. Нет никого на дороге, не слышно ни топота ног, ни звука рогов, ни звона тетивы. Тревожная тишина опустилась на Неназываемую землю. Не знаю в точности, что она предвещает. Но приближается что-то значительное. Надвигается буря. Поторопитесь, пока есть возможность! Если вы готовы, пойдем. Скоро взойдет солнце.

Хоббитам принесли их мешки, заметно потяжелевшие, и два крепких посоха из полированного дерева, с железными наконечниками и резными рукоятями, причем каждая была снабжена плетеным кожаным ремешком.

— У меня нет подарков, достойных вас, — сказал Фарамир, — но возьмите эти посохи. Они могут пригодиться тому, кто путешествует в пустынном краю или взбирается по склонам. Люди Белых Гор используют их. Эти посохи специально подрезаны для вашего роста и заново обиты железом. А изготовлены они из прекрасного дерева лебетрон, излюбленного древоделами Гондора, и помогают возвращаться и не заблудиться. Только бы это их свойство не исчезло в Тени, куда вы направляетесь!

Хоббиты низко поклонились.

— Благородный хозяин, — сказал Фродо. — Эльронд Полуэльф говорил, что на пути я встречу друзей, тайных и неожиданных. И я искал именно такой дружбы, которую вы проявили. Такая дружба помогает преодолеть любое зло.

Теперь они были готовы к продолжению похода. Из какого-то угла пещеры вывели Голлума, и тот казался довольным, хотя старался держаться поближе к Фродо и избегал взглядов Фарамира.

— Вашему проводнику завяжут глаза, — заметил Фарамир, — но вас и вашего слугу Сэмвайса я освобождаю от этого.

Голлум завизжал и вцепился в Фродо, когда к нему подошли, чтобы завязать глаза.

Фродо сказал:

— Завяжите глаза нам всем, и мне первому — тогда, может быть, он поймет, что ему не хотят причинить вреда.

Так и поступили, и вывели их из пещеры Хеннет-Аннун. Пройдя по коридору и лестницам, хоббиты почувствовали холодный утренний воздух, свежий и ароматный. Все еще с завязанными глазами, они шли некоторое время вверх, потом немного вниз. Наконец Фарамир приказал снять повязки.

Они снова очутились в лесу. Водопадов не было слышно; между ними и ущельем, где протекала река, был теперь длинный склон, опускавшийся к югу. На западе сквозь деревья пробивался свет, как будто там земля внезапно обрывалась и небо полностью заполняло окоем.

— Здесь наши пути расходятся, — сказал Фарамир. — Если угодно, послушайтесь моего совета — поворачивайте на восток не сразу. Идите прямо: так вы на протяжении многих миль останетесь под защитой леса. К западу от вас находятся места, где земля обрывается в большие долины, иногда внезапно и отвесно, иногда пологими склонами. Держитесь ближе к этим местам и окраине леса. Я думаю, в начале вашего путешествия вы можете идти днем. Зло ненадолго отступило, и землей овладело обманчивое спокойствие. Счастливого вам пути, насколько возможно!

Он обнял хоббитов по обычаю своего народа — кланяясь, возлагая руки им на плечи и целуя каждого в лоб.

— Ступайте, и да пребудут с вами добрые пожелания всех добрых людей! — сказал он.

Они поклонились до земли. Фарамир повернулся и, не оглядываясь, ушел в сопровождении двух стражников, ожидавших его поблизости. Хоббитов поразила скорость, с которой передвигались эти одетые в зеленое люди. Почти мгновенно они скрылись из виду. Лес, где только что стоял Фарамир, казался пустым и печальным, а все, что произошло за эти два дня, — словно привидевшимся во сне.

Фродо вздохнул и повернулся к югу. Как бы для того, чтобы выразить свое презрение ко всем этим прощальным любезностям, Голлум ковырялся в плесени у подножия дерева. «Опять проголодался», — подумал Сэм.

— Ушли наконец? — справился Голлум. — Мерзопакостные люди! Шея Смеагола до сих пор из-за них болит, да уж, болит. Пошли, что ли?

— Да, пойдем! — согласился Фродо. — Но если ты не можешь говорить без злобы о тех, кто проявил к тебе милосердие, лучше молчи!

— Хороший хозяин! — сказал Голлум. — Смеагол просто пошутил. Он все всегда прощает, да уж, даже маленькие хозяйские хитрости. Да уж, хороший хозяин, хороший Смеагол!

Фродо и Сэм не ответили. Вскинув мешки на плечи и поудобнее перехватив посохи, они углубились в леса Итилиена.

Дважды за этот день они отдыхали и ели то, чем снабдил их Фарамир. Сушеных фруктов и соленого мяса должно было хватить на много дней. Был и хлеб, который лучше было съесть, пока он не зачерствел. Голлум от этой еды отказался.

Солнце поднялось, невидимо прошло над головами и уже клонилось к закату. Западная часть неба в просветах между деревьями сделалась золотой. Хоббиты шли в прохладной зеленой тени, и все вокруг них молчало. Птицы, казалось, все улетели отсюда или враз онемели.

Тьма стремительно обняла безмолвный мир, и перед наступлением ночи путники остановились, утомленные переходом больше чем в семь лиг, считая от Хеннет-Аннуна. Фродо лег и проспал до рассвета под старым деревом. Сэм провел ночь не так спокойно: он просыпался много раз, но Голлума не видел. Тот исчез, как только они остановились. Скрывался в одной из нор поблизости или рыскал в темноте по лесу — было неясно, но с первыми лучами утра он вернулся и разбудил своих спутников.

— Нужно спешить, да уж, спешить! — сказал он. — Идти еще далеко — на юг и восток. Хоббиты должны поторопиться!

Следующий день прошел так же, как предыдущий, только лесная тишина сделалась еще более глубокой. Воздух потяжелел, и особенно душно было под деревьями. Ощущалось приближение грозы. Голлум часто останавливался и принюхивался, а затем начинал бормотать и требовать, чтобы хоббиты поторопились.

После полудня лес поредел и деревья стали большими. Огромные падубы с темными стволами, толстые и торжественные, стояли на широких полянах. Попадались и седые ясени, и гигантские дубы, только что выпустившие свои буро-зеленые почки. Широкие зеленые лужайки были покрыты розами и анемонами, белыми и голубыми, свернувшими лепестки перед сном. Целые акры заросли лесным гиацинтом: его гладкие стебли уверенно пробивались сквозь почву. Ни зверя, ни птицы не было видно, но Голлум в этих открытых местах пугался, и они шли осторожно, перебегая от одной тени к другой.

Когда подошли к краю леса, уже вечерело. Тут хоббиты сели под старым искривленным дубом, чьи корни, как змеи, спускались с откоса. Глубокая туманная долина лежала перед ними. На дальнем склоне вновь начинался лес — голубой и серый, в сгущающихся сумерках он уходил на юг. Справа, далеко на западе, под залитыми огненным заревом небесами стояли горы Гондора. Слева — тьма, укрепленные стены Мордора, и из этой тьмы, извиваясь, выходила долина и направлялась к Андуину. По ней бежал торопливый ручей, и Фродо слышал в тишине его журчание. По берегу ручья дорога бледной лентой уходила в холодный серый туман, недоступный лучам заката. Фродо показалось, что он различает как бы плывущие в туманном море вершины и зубцы старых башен.

Он повернулся к Голлуму.

— Ты знаешь, где мы находимся?

— Да, хозяин. Опасные места. Это дорога от Лунной Башни, хозяин, вниз, к разрушенному городу у берегов реки. Разрушенный город.. Да уж, мерзопакостное место, полное врагов. Не нужно было слушаться совета людей. Хоббиты далеко ушли с правильного пути. Теперь нужно идти на восток, туда, — он махнул тощей рукой в сторону темнеющих гор, — и мы не можем пользоваться той дорогой. О нет! Жестокие люди из башни ходят по этой дороге.

Фродо посмотрел вниз на дорогу. Сейчас, во всяком случае, на ней никакого движения не наблюдалось. Но какое-то злое, тревожное напряжение висело в воздухе, как будто на дороге действительно могли находиться невидимые существа. Фродо поежился и снова взглянул на далекие башни, погруженные в ночь. Журчание ручья казалось теперь холодным и жестоким — голос Моргулдуина, оскверненного ручья, вытекающего из Долины Духов.

— Что же делать? — спросил Фродо. — Мы шли долго. Может, поищем убежище на ночь?

— Нечего прятаться в темноте, — ответил Голлум. — Днем хоббиты должны теперь прятаться, да уж, днем.

— Послушай, — сказал Сэм. — Мы должны немного отдохнуть. Даже если нам придется встать среди ночи — и тогда еще останется достаточно темных часов, чтобы совершить длинный переход, если ты знаешь дорогу.

Голлум нехотя согласился, но потянул их обратно в лес. Он ни за что не хотел отдыхать на земле возле такой «злой дороги», и после недолгого спора они все взобрались на большой дуб, чьи толстые ветви давали достаточно надежное и удобное убежище. Опустилась ночь — под кронами деревьев стало совершенно темно. Фродо и Сэм немного попили, пожевали хлеба с сухими фруктами, а Голлум немедленно свернулся в комок и уснул. Хоббиты не сомкнули глаз.

Было, должно быть, около полуночи, когда Голлум проснулся: внезапно они увидели, что он смотрит на них своими бледными светящимися глазами. Он прислушался и принюхался, что, очевидно, было его обычным способом определять время ночью.

— Мы отдохнули? Мы хорошо выспались? — сказал он. — Теперь пошли!

— Мы не отдохнули и не выспались, — проворчал Сэм, — но, если нужно, мы пойдем.

Голлум соскочил с ветки, приземлившись на все четыре конечности, хоббиты не спеша последовали за ним.

Спустившись, они двинулись за Голлумом на восток, вверх по темному склону. Ночь была темная, и они с трудом различали стволы деревьев. Идти по неровной земле было труднее, да только Голлума, похоже, это не смущало: он вел через чащобу и заросли ежевики, иногда огибал утес или темную яму, иногда спускался в заросшие кустарником овраги — и выходил из них. Но после каждого спуска противоположный склон оказывался длиннее и круче. И вообще, в основном приходилось двигаться в гору. Когда они во время первого привала оглянулись на лес, который только что прошли, то с трудом различили кроны деревьев, лежавшие чуть более светлой тенью на фоне кромешной ночной тьмы, что медленно наползала с востока, пожирая слабые пятнышки звезд. Позднее заходящая луна вырвалась из-за облака, но ее окружало слепое болезненно-желтое свечение.

Наконец Голлум повернулся к хоббитам.

— Скоро день, — сказал он. — Хоббиты должны поспешить. Плохо оставаться на открытых местах. Торопитесь!

Он пошел быстрее, и они едва поспевали за ним. Начался новый подъем — по склону, заросшему утесником, черникой и низкими колючими кустами. Кое-где встречались гари — следы лесных пожаров. Чем ближе они подходили к вершине, тем чаще и гуще становился утесник. Кусты ею были старыми и высокими, внизу — длинные голые стволы, а вверху — сгустки запутанных ветвей, на которых уже появились желтые цветы, издававшие слабый сладковатый запах. Кусты были такими высокими, что хоббиты не сгибаясь могли пройти под ними. Они шли по длинным сухим проходам.

На противоположном склоне хоббиты остановились и забрались под колючие кусты. Их кривые ветви опускались до самой земли, где через них переваливала цепкая путаница старого вереска. Глубоко внутри здесь было пустое пространство в стропилах мертвых ветвей и стеблей ежевики, под крышей первых листьев и свежих побегов. Здесь они какое-то время лежали, от усталости не способные даже перекусить, и сквозь щели своего убежища наблюдали, как медленно занимается день.

Но наместо дня пришли какие-то коричневые мертвые сумерки. На востоке под низко нависшими облаками виднелось тусклое багровое свечение, меньше всего походившее на алый свет утренней зари. Через кроваво-красную холмистую землю на них хмуро глядели горы Эффель-Дуата: в их подножии лежала густая ночь, а на фоне светлого неба вырисовывались резкие очертания вершин. Справа возвышался большой горный кряж. Черный и мрачный, он уходил на запад.

— Каким путем мы пойдем дальше? — спросил Фродо. — Вон там, за этой черной массой, выход из... из долины Моргула?

— Стоит ли думать об этом сейчас? — заметил Сэм. — Мы ведь не собираемся двигаться днем?

— Может быть, нет, может быть, нет, — сказал Голлум. — Но мы должны поспешить к Перекрестку. Наш путь лежит к Перекрестку, да уж, хозяин.

Красный свет над Мордором погас. Полумрак сгущался, как будто все туманы востока поднялись и клубились вокруг башни. Фродо и Сэм немного поели, потом легли, но Голлум не отдыхал. Он отвергал их пищу, но выпил немного воды и принялся ползать под кустами, принюхиваясь и бормоча. Потом вдруг исчез.

— Охотится, наверное, — сказал Сэм и зевнул.

Была его очередь спать, и скоро он погрузился в глубокий сон. Ему снилось, что он что-то ищет в саду Бэг-Энда, на спине у него тяжелый груз, пригибающий к земле. Вокруг все выглядело заросшим и запущенным, колючие кусты и сорные травы захватили грядки у ограды.

— Работы для меня хватает, но я так устал...

И тут он вспомнил, что ищет.

— Моя трубка! — воскликнул он — и с этими словами проснулся.

Открыв глаза, Сэм удивился, почему лежит под изгородью. В голове мелькнуло: «Трубка все время у тебя в мешке!» Потом он понял, во-первых, что, хотя трубка, возможно, и лежит в мешке, листа все равно нету, а во-вторых, что он в сотнях миль от Бэг-Энда. Сэм сел и огляделся: было темно. Почему хозяин позволил ему спать без очереди до вечера?

— Вы не спали, мастер Фродо? — спросил он. — Который час? Уже поздно.

— Еще нет, — ответил Фродо. — Просто темно. День становится все темнее и темнее. Насколько я могу судить, ты спал около трех часов.

— Интересно, отчего это, — сказал Сэм. — Буря приближается? Если так, то она будет очень сильной. Мы пожалеем, что сидим под изгородью, а не прячемся внизу, в какой-нибудь яме.

Он прислушался.

— Что это? Гром или барабаны?

— Не знаю, — ответил Фродо. — Слышно уже довольно давно. Иногда кажется, что земля дрожит, а иногда просто гудит в ушах.

Сэм оглянулся.

— Где Голлум? — спросил он. — Он не возвращался?

— Нет, — ответил Фродо. — Его не видно и не слышно.

— Терпеть его не могу, — сказал Сэм. — Вот уж с ним я охотно расстался бы! На него было бы очень похоже — пройти столько миль и исчезнуть, когда он нам больше всего нужен. Впрочем, если он вообще может быть чем-нибудь полезен...

— Ты забыл про болота, — сказал Фродо. — Надеюсь, с ним ничего не случилось.

— А я надеюсь, что он ничего не замышляет. И надеюсь, что он не попал в чьи-то руки. Потому что, если это случится, нам неприятностей не долго ждать.

В тот же миг снова послышался раскатистый рокот, еще громче, еще глубже. Земля под ногами задрожала.

— Я думаю, неприятности уже начались, — сказал Фродо. — Боюсь, наше путешествие подошло к концу.

— Вполне возможно, — ответил Сэм, — но где жизнь — там надежда, как говорит мой старик. И обычно добавляет: и естественные нужды. Покушайте, мастер Фродо, а потом поспите.

Миновал полдень. Выглядывая из убежища, Сэм видел лишь серовато-коричневый, лишенный теней мир, быстро терявший очертания и цвет. Было душно, но не тепло. Фродо спал беспокойно, ворочаясь и время от времени бормоча во сне. Дважды Сэму показалось, что он слышит имя Гэндалфа. Часы тянулись бесконечно.

Внезапно Сэм услышал у себя за спиной свист — и обернулся. Сзади стоял на четвереньках Голлум, глядя на него светящимися глазами.

— Проснитесь, проснитесь! Вставайте, засони! — прошептал он. — Вставайте. Нет у нас лишнего времени. Нужно идти, да уж, мы должны идти дальше!

Сэм подозрительно уставился на него: Голлум выглядел испуганным и возбужденным.

— Идти сейчас? В чем соль этой шутки? Еще не время. Еще даже не время чаепития, а в приличных местах очень редко не соблюдают времени чаепития.

— Глупости! — свистел Голлум. — Мы не в приличных местах. Время бежит быстро, да уж, быстро. Нет ни секунды. Мы должны идти. Вставайте, хозяин, вставайте!

Он потянулся к Фродо. Тот, неожиданно вырванный из объятий сна, сел и схватил Голлума за руку. Голлум отдернул ее и попятился.

— Оставьте глупости! — свистел он. — Нужно идти. Нет ни секунды!

Больше ничего существенного они от него не добились. Он не сказал, где был и что заставило его так торопиться. Сэма мучили подозрения, и он этого не скрывал, но Фродо ничем не выдавал своих мыслей. Он вздохнул, приладил свой мешок и приготовился идти в сгущающейся тьме.

Голлум очень осторожно повел их вниз по склону. При этом он держался в тени, где это было возможно, и перебегал, согнувшись в три погибели, открытые участки. Но свет был теперь настолько слаб, что даже дикий зверь своим острым глазом скорее всего не приметил бы хоббитов в их серых плащах с капюшонами и не услышал бы их, идущих так тихо, как могут только эти маленькие существа. Ни разу не хрустнув сучком, не прошелестев ни единой травинкой, они прошли и скрылись во мгле.

Около часа молча двигались они цепочкой, угнетенные сумраком и абсолютной неподвижностью и тишиной, лишь изредка прерываемой слабым раскатом грома или боем барабанов в какой-то далекой горной долине. Шли вниз от своего последнего убежища, а потом, повернув на юг, — самым прямым курсом, какой мог выбрать Голлум на пересеченном склоне, простирающемся до самых гор. Вскоре они увидели полосу деревьев, вздымающуюся как черная стена. Приблизившись, невозможно было не понять, что деревья очень старые. Но они по-прежнему тянулись вверх, несмотря на то, что многие вершины были сломаны или засохли, словно буря с ударами молний пронеслась через них, но не сумела ни убить их, ни расшатать их безмерно глубокие корни.

— Вот он и есть, Перекресток, — прошептал Голлум. Это были первые слова, произнесенные с тех пор, как оставили убежище. — Мы должны идти туда.

Повернув на восток, он повел их вверх — и вот она лежит перед ними, Южная Дорога, огибающая внешний край гор и уводящая в большое кольцо деревьев.

— Это единственный путь, — шептал Голлум, — никаких дорог, кроме этой. Нет дорог. Мы должны идти к Перекрестку. Но быстро! И тихо!

Крадучись, как разведчики в лагере неприятеля, они пробрались к дороге и двинулись вдоль нее под серым каменистым откосом. Наконец достигли деревьев и обнаружили, что стоят в широком круге под куполом мрачного неба. Пространство между стволами напоминало широкие арки какого-то разрушенного зала. В самом центре круга сходились четыре дороги. За спиной у хоббитов лежала дорога к Мораннону, дорога перед ними вела далеко на юг, справа была дорога со старого Осгилиата, а за Перекрестком она уходила на восток, во Тьму. По этой, четвертой, дороге им и предстояло идти.

Пронизанный страхом, Фродо остановился здесь на мгновение и вдруг заметил, что стало светлей. Он увидел отблеск на лице стоящего рядом Сэма; повернувшись, обнаружил за арками деревьев дорогу на Осгилиат, прямой лентой убегающую на запад. Там, далеко за печальным Гондором, теперь покрытым тенью, заходило солнце. Его лучи упали на большую сидящую фигуру, неподвижную и торжественную, как большие каменные Короли Аргоната. Годы изъязвили ее, а злобные руки искалечили. Голова исчезла, а на ее место был посажен в знак насмешки округлый, грубо обтесанный камень, на котором рукой дикаря было намалевано улыбающееся лицо с единственным красным глазом в центре лба. На коленях, на высоком троне, по всему пьедесталу было нацарапано множество каракулей — тех, что подлый народ Мордора использует для письма.

Фродо, чье внимание привлек еще один луч, вдруг увидел голову старого короля: она откатилась в сторону от дороги.

— Смотри, Сэм! — удивленно воскликнул он. — Смотри! Корона вернулась к королю!

Глазницы были пусты, борода разбита, но вкруг высокого лба сверкала корона из серебра и золота. Ползучие растения с маленькими белыми цветами, подобными звездам, как бы в знак почтения к павшему королю обвили его голову над бровями, а в расщелинах каменных волос сверкал желтый колосник.

— Их невозможно победить навсегда! — сказал Фродо.

Так же внезапно, как появилось, видение исчезло. Солнце опустилось и пропало — и сразу, будто задули лампу, на землю обрушилась ночь.

Глава VIII

Лестницы Кирит-Унгола

Голлум, ухватившись за плащ Фродо, со страхом и нетерпением свистел:

— Идти, идти, нужно идти! Мы не должны стоять здесь. Торопитес-с-сь.

Фродо неохотно повернулся спиной к западу и позволил проводнику вести себя во тьму на востоке. Они миновали кольцо деревьев и пошли вдоль дороги к горам. Эта дорога тоже некоторое время шла прямо, но скоро начала отклоняться к югу, пока не привела прямо под большую скалу, которую они видели на расстоянии. Темная и неприступная, возвышалась она над ними. Обогнув скалу, дорога опять повернула на восток и круто пошла в гору.

Фродо и Сэм с тяжелым сердцем тащились вперед, больше не в силах думать об опасности. Фродо понурил голову: Ноша вновь тянула его вниз. Как только Перекресток остался позади, тяжесть Кольца, почти забытая в Итилиене, вновь начала прирастать. Теперь, ощутив, как круто поднимается дорога под ногами, Фродо устало посмотрел вверх. И тут он увидел то, о чем предупреждал Голлум, — город Духов Кольца, до сих пор скрывавшийся за каменным отрогом.

Вытянутая под уклон долина, заполненная тенью, глубоко врезалась в горы. На дальнем ее краю, высоко на скалистой площадке у черных склонов Эффель-Дуата, стояли стены и башня Минас-Моргула. Вокруг него все было темно — и земля, и небо, но сам он был залит светом. И не пойманным лунным светом, испокон веков пробивавшимся сквозь мраморные стены Минас-Итила, Лунной Башни, прекрасной и сияющей в окружении холмов. Свет города был теперь бледнее света луны, пораженной каким-то медленным затмением, он дрожал и колыхался, как зловонное испарение распада, трупный свет, свет, льющийся из небытия. Окна в стенах и башне выглядели бесчисленными черными дырами, глядящими в пустоту; но верхняя часть башни медленно поворачивалась, сперва в одну сторону, потом в другую: громадная призрачная голова, злобно пялящаяся в ночь. На несколько мгновений трое спутников застыли, съежившись, и глядели вверх, не в силах отвести глаза. Голлум первым пришел в себя. Он снова нетерпеливо потянул хоббитов за плащи, не говоря ни слова. Он чуть ли не волоком тащил их вперед. Каждый шаг они делали неохотно, и время, казалось, течет еле-еле, и для того, чтобы опустить уже поднятую ногу, требуется несколько утомительных минут.

И все же так они в конце концов добрались до белого моста. По нему дорога, слабо поблескивая, преодолевала поток, бегущий посреди долины, и вела, извиваясь, к городским воротам — черному зеву, отверстому во внешнем круге северной стены. По обе стороны от дороги лежали тенистые луга, усыпанные мертвенно-белыми цветами. Они светились в темноте, очертаниями прекрасны и вместе ужасны, как порождения тягостного сна; и от них исходил приторный склепный запах: в воздухе стоял аромат разложения.

Мост был перекинут с одного луга на другой. Во главе его стояли изваяния людей и животных, искусные, но изуродованные и отталкивающие. Внизу бесшумно бежала вода, чьи испарения, клубясь, обволакивали мост смертельным холодом. Фродо почувствовал, что теряет сознание, голова у него кружилась. Внезапно, как будто сдавшись чужой воле, он начал торопиться, спотыкаясь при ходьбе, вытянув руки и раскачиваясь из стороны в сторону. Сэм и Голлум побежали за ним. Сэм схватил своего хозяина за руку, когда тот споткнулся и чуть не упал в начале моста.

— Не сюда! Нет, не сюда! — шептал Голлум, и дыхание, вырывавшееся сквозь его зубы, как хлыстом разрывало тишину.

В ужасе он упал на землю.

— Держитесь, мастер Фродо! — бормотал Сэм на ухо Фродо. — Назад! Не сюда. Голлум так говорит, и впервые я согласен с ним.

Фродо провел рукой по лбу и с усилием оторвал взгляд от города на холме. Светящаяся башня зачаровывала его, и он боролся с охватившим ею желанием кинуться по блестящей дороге к воротам. Наконец с усилием он повернул назад — и тут же почувствовал сопротивление Кольца, тащившего его за цепь, обвившуюся вкруг шеи. Глаза Фродо, когда он отвел их в сторону, в первое мгновение ничего не видели. Тьма вокруг была непроницаемая. Голлум почти совершенно растворился в ней, прижавшись к земле, словно испуганный зверек. Сэм, поддерживая и ведя своего спотыкающегося хозяина, шел рядом с ним быстро, как только мог.

Неподалеку от берега ручья в каменной стене у дороги нашелся проем. Они вошли в него, и Сэм увидел под ногами узкую тропку, которая вначале так же блестела, как главная дорога, а затем, миновав луга смертоносных цветов, темнела и терялась в северной части долины.

По этой тропе и поплелись хоббиты. Они шли рядом и не видели впереди Голлума. И только когда он оборачивался и манил их, вспыхивали зеленым его глаза — то ли отблеском кошмарного свечения Моргула, то ли отражением собственных замыслов Голлума. Фродо и Сэм все время чувствовали мертвящий свет башни и устремленные на них темные дыры, то в ужасе оглядываясь на них, то вновь опуская глаза в поиске темной тропы. Еле-еле продвигались они вперед и вверх. И только когда зловоние и пары отравленного потока остались позади, дышать стало легче и в головах прояснилось. Но в теле ощущалась страшная усталость, словно ночь напролет они таскали тяжести или долго плыли против сильного течения. Идти дальше без передышки уже не было сил.

Фродо остановился и сел на камень. Они только что взобрались на вершину голого скалистого пригорка. Перед ними был проем в хребте, окаймлявшем долину, а вокруг его вершины, по самому краю зияющей справа пропасти, проходила тропа: она взбиралась по крутому южному склону и терялась во тьме наверху.

— Я должен немного отдохнуть, Сэм, — прошептал Фродо. — Оно тяжелое, Сэм, сынок, очень тяжелое. Долго ли я смогу его нести? Я должен отдохнуть перед этим. — И он указал на поднимающуюся впереди тропу.

— С-с-с! С-с-с-с! — свистел Голлум, торопливо возвращаясь к ним. — С-с-с!

Пальцы его были прижаты к губам, он яростно мотал головой. Ухватив Фродо за рукав, он указал на тропу, но Фродо не двинулся.

— Не сейчас, — сказал он. — Не сейчас..

Усталость и нечто большее, чем усталость, овладели им: казалось, могучее заклинание наложено на его тело и душу.

— Я должен... должен отдохнуть, — пробормотал он.

Тут гнев и возбуждение Голлума настолько возросли, что он снова заговорил, зажимая в то же время рот рукой как бы для того, чтобы не выпустить слова в воздух:

— Не здесь, не здесь! Нельзя отдыхать здесь. Большая глупость! Глаза могут увидеть нас. Когда они придут на мост, они обязательно увидят нас. Прочь отсюда! Наверх, наверх! Пошли!

— В самом деле, мастер Фродо, — умолял Сэм. — Он опять прав. Не надо бы нам здесь оставаться.

— Хорошо, — сказал Фродо слабым голосом, как будто во сне, — я попробую... — И он тяжело поднялся.

Но было уже поздно. В то же мгновение скала под ними задрожала. Громкий рокочущий гул прокатился над землей и эхом отозвался в горах. С ужасающей внезапностью вспыхнуло красное зарево. Далеко за восточными горами оно поднялось в небо и окрасило облака в алый цвет. В этой долине теней и холода блеск зарева казался невыносимо ярким. На фоне пламени Горгорота из тьмы появились острые, как ножи, пики.

Раздался сильный удар грома.

И Минас-Моргул ответил. Над ним вспыхнул пучок багрово-синих молний: языки пламени взметнулись из башни и окружающих холмов, пронзив мрачную толщу туч. Земля застонала, а из города донесся вой, смешанный с хриплыми высокими воплями, похожими на крики хищников, и резким ржанием лошадей, одичавших от гнева и страха, — дрожащий, переходящий в тонкий ужасающий визг, стремительно выходящий за порог восприятия. Хоббиты упали на землю, зажимая уши руками.

Когда ужасный вопль оборвался и на них снова обрушилась тишина, Фродо медленно поднял голову. На другой стороне узкой долины, теперь почти на уровне его глаз, возвышались стены злого города. Его резные ворота, сделанные в виде рта со сверкающими зубами, были широко открыты. Из ворот выходила армия.

Все воины были в траурном облачении, темном, как ночь. Фродо видел их на фоне бледных стен и светящейся дороги — маленькие черные фигуры за рядом ряд, бесконечным потоком, быстро и безмолвно выходили из ворот. Впереди двигался, подобно тени, подгоняемой ветром, большой отряд кавалерии во главе со всадником огромного роста, абсолютно черным, лишь на голове у него зловещим светом блестела корона. Всадник направлялся к мосту, и Фродо следил за ним, не в силах моргнуть или оторвать взгляд. Несомненно, это был предводитель Девяти Всадников, вернувшийся на землю, чтобы вести свое призрачное войско на битву. Да, он был здесь, наяву, тот самый бесплотный Король, чья ледяная рука, вооруженная смертоносным лезвием, повергла Хранителя Кольца на пути в Ривенделл. Старая рана запылала болью, и страшный холод простерся внутри, подбираясь к самому сердцу Фродо.

Это открытие поразило ужасом и сковало его. А всадник вдруг замер у въезда на мост, и все войско остановилось. Воцарилась мертвая тишина. Может, предводитель Духов почувствовал зов Кольца и насторожился, ощутив присутствие какой-то иной силы в своей долине? Медленно, из стороны в сторону, поворачивалась голова в темном шлеме с короной, пронзая тьму невидящими глазами. Фродо ждал, не способный двигаться, как птица ждет приближения змеи. И, ожидая, чувствовал, как более властно, чем прежде, кто-то приказывает ему надеть Кольцо. Но как бы ни велико было это давление, нежелание сдаваться казалось сильнее. Он знал теперь, что Кольцо предаст своего Хранителя и что, даже если надеть Его, сил для того, чтобы одолеть Короля Моргула, не хватит — пока не хватит. Но его собственная воля все слабее сопротивлялась приказу, и он ощущал огромную силу, нависшую над ним. Эта сила взяла его за руку — и Фродо, как посторонний, следил за тем, как рука его дюйм за дюймом подбиралась к цепочке. Собрав всю свою волю в кулак, Фродо овладел рукой, отдернул ее и заставил искать другую вещь, спрятанную у него на груди. Когда он коснулся этой вещи, она показалась холодной и твердой. Это был фиал Галадриэли, почти забытый до этого часа. Коснувшись драгоценного сосуда, Фродо почувствовал, что впервые за много часов забыл о Кольце, вздохнул и склонил голову на грудь.

В ту же секунду Король повернулся и, пришпорив лошадь, въехал на мост. Его темное войско последовало за ним. Может, эльфийский плащ обманул его невидящие глаза, а может, сознание его маленького противника, собравшись с силами, отразило внушения Короля. К тому же он торопился. Пробил час, и, подчиняясь приказу своего великого Хозяина, он шел войной на Запад.

И он промчался, как тень, дальше, во тьму, вниз по извивающейся дороге, а за ним прошли по мосту бессчетные темные ряды. Такое огромное войско не выходило из этой долины со времен могущества Исилдура, и никогда столь сильная и злобная орда не нападала на броды через Андуин. А ведь это была лишь одна, и не самая большая, армия Мордора.

Фродо пошевелился. Сердце его устремилось к Фарамиру. «Вот и грянула буря, — подумал он, — страшный ураган мечей и копий движется к Осгилиату. Успеет ли Фарамир перейти Реку? Он догадывался об угрозе, но знает ли о том, насколько она близка? И кто сможет удержать броды, когда идет сам Король Девяти Всадников? А за ним придут другие армии. Я опоздал. Все потеряно, я слишком медлил в пути. Все погибло. Даже если я выполню свое задание, никто и не узнает об этом. Не будет никого, кому я мог бы рассказать. Все напрасно». Побежденный слабостью, он всхлипнул. А войско Моргула продолжало двигаться через мост.

Потом из дальней дали, словно из воспоминаний о Шире, из залитого солнцем раннего утра, когда день зовет и все двери открыты, донесся голос Сэма:

— Вставайте, мастер Фродо! Вставайте!

Если бы этот голос добавил: «Ваш завтрак готов», Фродо не удивился бы.

Сэм настаивал:

— Очнитесь, мастер Фродо! Они ушли.

С глухим лязгом ворота Минас-Моргула затворились. Последний ряд копий скрылся, скользнув по дороге вниз. Башня по-прежнему скалилась на долину, но свет в ней потух. Город разом погрузился обратно в тягостную тень и безмолвие, но при этом по-прежнему был настороже.

— Очнитесь, мастер Фродо! Они ушли, и нам тоже лучше уйти. Что-то живое есть в этом месте, что-то с глазами или зрячий ум — надеюсь, вы меня понимаете, — и чем дольше мы остаемся на одном месте, тем легче оно обнаружит нас. Уходим, мастер Фродо!

Фродо поднял голову, потом встал. Отчаяние не оставило его, но слабость отступила. Он даже невесело улыбнулся, ясно чувствуя, как чувствовал за мгновение до схватки с чуждой силой: то, что он должен сделать, он должен сделать, даже если Фарамир, или Арагорн, или Эльронд, или Гэндалф, или кто-нибудь еще об этом так и не узнают. Фродо взял в одну руку посох, в другую — фиал. Увидев чистый свет, пробивающийся сквозь пальцы, он сунул фиал за пазуху и прижал к сердцу. Затем, повернувшись спиной к Моргулу — теперь всего лишь серому пятну на черном фоне ущелья, — приготовился дальше подниматься по дороге.

Голлум, как только ворота Минас-Моргула открылись, уполз во тьму, оставив хоббитов одних. Теперь он вернулся: зубы его стучали, пальцы щелкали.

— Глупости! Вздор! — свистел он. — Торопитесь! Напрасно кто-то считает, что опасность иссякла. Опасность осталась. Быстрее! Быстрее!

Хоббиты не ответили, но последовали за ним по извилистой тропе. Вскоре тропа повернула и нырнула в узкий проход в скале. Путники подошли к первой лестнице, о которой говорил Голлум. Тьма сгустилась настолько, что они ничего не видели на расстоянии вытянутой руки. Но глаза Голлума бледно светились в нескольких футах впереди, когда он повернулся к ним.

— Осторожно! — прошептал он. — Ступеньки. Масса ступенек. Нужно осторожно!

Осторожность действительно была необходима. Вначале Фродо и Сэм почувствовали облегчение, когда оказались между стенами, но лестница была очень крутой, и чем выше они поднимались, тем сильнее ощущали у себя за спиной черную пропасть. Ступеньки были узкими, местами неровными и опасными, они были истерты, некоторые разбиты, другие ломались, когда на них ставили ногу. Хоббиты карабкались, цепляясь за верхние ступени и с трудом заставляя свои больные ноги сгибаться и разгибаться, и, хотя лестница все глубже уходила в скалы, стены над их головами вздымались все выше и выше.

Наконец они почувствовали, что больше не выдержат, и тогда увидели устремленные на них глаза Голлума.

— Мы поднялись, — прошептал он, — первую лестницу прошли. Умные хоббиты поднялись легко, очень умные хоббиты. Еще немного ступенек — и все, да.

Сэм, из последних сил преодолевая головокружение, взобрался на последнюю ступеньку, за ним — Фродо. Они сели и принялись растирать ноги. Путники находились в глубоком темном проходе, который, по-видимому, тоже шел вверх, хотя и не так круто, без ступенек. Голлум не позволил им долго отдыхать.

— Есть другая лестница, — сказал он. — Гораздо выше. Отдохнете, когда подниметесь еще и по ней. Не сейчас.

Сэм застонал.

— Выше, говоришь?

— Да уж, да уж, выше, — сказал Голлум. — Но не такая трудная. Хоббиты поднялись по Прямой Лестнице. Дальше идет Вьющаяся Лестница.

— А еще дальше? — спросил Сэм.

— Посмотрим, — негромко ответил Голлум. — Да уж, посмотрим!

— Мне показалось, ты говорил о туннеле, — сказал Сэм. — Разве здесь нет туннеля?

— Есть, есть туннель, — сказал Голлум. — Но хоббиты смогут отдохнуть, прежде чем войдут в него. Если они пройдут туннель, они окажутся почти на вершине. Очень близко, если они пройдут. Да уж!

Фродо дрожал. Подъем заставил его вспотеть, теперь он замерз: в проходе гулял холодный сквозняк, дующий с невидимых высот. Фродо поднялся.

— Ну, идем! — сказал он. — Это действительно неподходящее место для отдыха.

Казалось, проход протянулся на многие мили, и все время дул холодный ветер, да еще и усиливался постепенно. Горы стремились своим смертоносным дыханием задержать путников, повернуть их назад, сдуть вниз, во тьму. Конец прохода обнаружили внезапно, увидев, что стены справа нет. Хоббиты мало что сумели разглядеть. Большие, черные, бесформенные массы и глубокие серые тени возвышались впереди и вокруг, а над низкими облаками время от времени вспыхивало тусклое красное зарево, и тогда на мгновение открывались высокие пики, как могучие столбы, поддерживающие проседающую Крышу Мира. Хоббиты поднялись на много сотен футов и оказались на широком выступе. Слева от них был утес, справа — пропасть.

Голлум повел их рядом с утесом. Сначала они не поднимались, но поверхность была очень неровной и опасной для ходьбы в темноте, часто путь преграждали груды камней и обломки скал. Продвигались вперед медленно и очень осторожно. Сколько часов прошло с тех пор, как они вошли в долину Моргула, — ни Сэм, ни Фродо не могли определить. Ночь казалась бесконечной.

Наконец они снова разглядели поднимающуюся стену, и перед ними открылась еще одна лестница. Опять остановились и опять приступили к подъему, долгому и утомительному. Но эта лестница не углублялась в скалу. Поверхность утеса здесь отклонялась назад, и лестница извивалась в разных направлениях, словно змея. В одном месте она подползала к самому краю черной бездны, и Фродо, заглянув вниз, увидел глубоко под собой вход в долину Моргула. Блестела дорога Духов из Мертвого города. Он поспешил отвернуться.

Все выше и выше поднималась Извивающаяся Лестница, пока наконец последним пролетом, прямым и коротким, не взобралась на следующий уровень. Теперь тропа проходила по дну небольшого ущелья в высокогорных районах Эффель-Дуата. Хоббиты смутно видели с обеих сторон изломанные пики и каменные башни, между которыми зияли большие щели темнее самой ночи, где нескончаемые зимы грызли и язвили бесконечно долго не видевший солнца камень. Теперь красное зарево в небе горело ярче, но хоббиты не могли решить, то ли это страшное утро пришло в землю Тени, то ли они видят пламя от какого-то яростного ухищрения Саурона, предающего пыткам Горгорот. Фродо, подняв голову, разглядел далеко и высоко впереди, как он предположил, конец тропы: на фоне тусклого багрянца восточного неба виднелся проход, узкий, глубоко врезавшийся в черную скалу, с обеих сторон его возвышались каменные рога.

Фродо остановился и пригляделся. Рог слева был высоким и стройным, и в нем горел красный свет, или что-то красное сияло сквозь отверстие в нем. Теперь он видел — это черная башня возвышалась над тропой. Фродо тронул Сэма за руку и указал.

— Не нравится мне это! — сказал Сэм. — Значит, и твой тайный проход все же охраняется? — Он обернулся к Голлуму. — И ты, конечно, знал об этом заранее?

— Все ходы охраняются, да уж, — сказал Голлум, — конечно охраняются. Но хоббиты должны попытаться пройти. Этот путь, возможно, охраняется хуже. Может, все стражники ушли на большую битву!

— Может быть, — проворчал Сэм. — Ну что ж, до того места еще далеко. И еще туннель. Мне кажется, теперь вы должны отдохнуть, мастер Фродо. Не знаю, какое сейчас время дня или ночи, но мы идем уже много часов.

— Да, нужна передышка, — согласился Фродо. — Давайте найдем какой-нибудь безветренный уголок и наберемся сил для последнего броска.

Он чувствовал, что так должно быть. Ужас земли внизу и дело, предстоящее ему, казались далекими, слишком далекими, чтобы беспокоиться из-за них. Все его силы были направлены на преодоление горной стены и охраны. Если он совершит невозможное, тогда каким-нибудь образом выполнит и свое дело. Так думал он в темный час усталости в каменных лабиринтах Кирит-Унгола.

В темном углублении между двумя скалами они сели на камень: Фродо и Сэм в глубине, Голлум у самого входа. Здесь хоббиты перекусили, предполагая, что это их последняя трапеза перед спуском в Неназываемую землю и, может быть, последний ужин вдвоем. Они поели немного из гондорских припасов, немного эльфийского хлеба. Но поскольку вода была на исходе, они позволили себе лишь слегка промочить пересохшее горло.

— Интересно, где мы снова найдем воду, — сказал Сэм. — Ведь должны они пить, орки-то.

— Да, орки пьют, — сказал Фродо. — Но не будем об этом. Их питье не для нас.

— Тем более необходимо наполнить фляжки, — настаивал Сэм. — Но здесь, наверху, нет воды — я бы услышал. К тому же Фарамир предупредил, чтобы мы не пили воду Моргула.

— Не пить воду, текущую из Имлад-Моргула, — таковы были его слова, — сказал Фродо, — но мы теперь не в той долине, и если встретим ручей, он будет течь в долину, а не из нее.

— Я все равно не доверял бы ему, — сказал Сэм, — даже если бы умирал от жажды. Что-то злое чувствуется в этом мире. — Он принюхался. — И запах. Заметили? Страшный запах. Мне он не нравится.

— Мне здесь вообще все не нравится, — сказал Фродо, — камень, скалы, тропа, сам воздух — все кажется проклятым. Но другого пути у нас нет.

— Да, это так, — согласился Сэм. — И мы не были бы здесь, если бы знали побольше с самого начала. Но мне кажется, так бывает. В старых сказках и песнях говорится о приключениях, мастер Фродо. Я привык считать, что волшебный народ сам искал приключений, он хотел их, потому что они возбуждали, а жизнь была скучноватой. Приключения были для них чем-то вроде спорта, если можно так выразиться. На самом деле, наверное, все было не так. Просто попадали они в переделки, и другого пути у них не было, как вы справедливо заметили. Я думаю, в действительности им не однажды представлялась та же возможность, что и нам, — повернуть назад. Однако они не поворачивали. А если бы повернули, мы не знали бы об этом, потому что повернувшие не остались бы в памяти. Мы знаем только о тех, кто продолжал идти — и вовсе не к счастливому концу, прошу заметить. Во всяком случае, не к тому, что обычно называют счастливым концом. Знаете, как это: прийти домой и обнаружить, что все в порядке, хотя все уже не то, — как старый мастер Бильбо. Такие сказания хорошо слушать, но еще лучше в них очутиться! Интересно, в каком сказании очутились мы?

— Мне тоже интересно, — сказал Фродо. — Но не знаю. И так бывает в действительности. Возьми любое сказание, какое тебе понравится. Ты можешь знать или предполагать, что конец у него будет хорошим или плохим, но те, кто находится в нем, об этом не знают. И ты не знаешь. И не хочешь, чтобы они знали.

— Нет, сэр, конечно нет. Верен, к примеру, никогда не думал, что получит Сильмарил из Железной Короны в Тангородриме, и, однако, он получил его, а ведь его подстерегали более свирепые опасности, чем нас. Но это долгая история, счастье в ней сменяется горем, и Сильмарил уходит от него и приходит к Эарендилу. Да, сэр, я никогда не думал об этом раньше! Мы видели ведь кое-что из будущего в звездном зеркале Леди. И мы всё еще в этом сказании. Оно продолжается. Неужели великие сказания не кончаются никогда?

— Нет, они не кончаются как сказания, — сказал Фродо. — Но герои их уходят, завершив свою роль. Наша роль тоже кончится — рано или поздно.

— И тогда мы сможем отдохнуть и вдоволь поспать, — заключил Сэм и угрюмо усмехнулся. — Я именно это имею в виду, мастер Фродо. Я имею в виду обычный отдых, сон и утреннюю работу в саду. Боюсь, что я все время только на это и надеюсь. Все эти большие и важные планы не для меня. Но все же интересно, попадем ли мы когда-нибудь в песню или сказание. Мы и сейчас, конечно, в сказании, но я имею в виду сказание в словах, знаете, рассказанное у очага или прочитанное в большой книге с красными и черными буквами годы и годы спустя. И все будут говорить: «Давай-ка послушаем о Фродо и о Кольце!» И еще скажут: «Да, это мое любимое сказание. Фродо был очень храбрый, верно?» — «Да, мой мальчик, он славнейший из всех хоббитов, и этим все сказано!»

— Этим сказано слишком многое, — сказал Фродо и засмеялся.

Это был чистый, ясный смех от всей души. Такого звука здесь не слыхали с тех пор, как Саурон пришел в Средиземье. Сэму вдруг показалось, что камни прислушиваются и высокие скалы тянутся к ним. Но Фродо ничего не замечал — он просто смеялся.

— Ну, Сэм, — сказал он, — твои слова развеселили меня так, будто сказание уже написано. Но ты пропустил одного из главных героев — твердого сердцем Сэмвайса. «Я хочу еще послушать о Сэме, папа. Почему о нем так мало говорится в сказании? Я его очень люблю. А Фродо не ушел бы так далеко без Сэма, верно, папа?»

— Ну, мастер Фродо, — смутился Сэм, — не смейтесь надо мной. Я ж говорил серьезно.

— Я тоже, — сказал Фродо. — Но мы пытаемся заглянуть в конец. Мы с тобой в самом опасном месте из всего сказания, и весьма вероятно, что здесь кто-нибудь скажет: «Закрой книгу, папа, я не хочу дальше слушать...»

— Может быть, — вздохнул Сэм, — но я бы так не говорил. Роли бывают разные. Даже Голлум может быть героем сказания. Он, наверное, и считает себя им. Интересно, представляет он себя героем или злодеем? Голлум! — позвал Сэм. — Тебе хочется быть героем? Но куда он опять подевался?

Голлума не было видно у входа в углубление. Он, как обычно, отказался от их пищи, но принял немного воды, затем свернулся калачиком, чтобы поспать. Хоббиты считали, что его долгое отсутствие в предыдущий день объяснялось охотой, а теперь он, очевидно, опять ускользнул, пока они разговаривали. Но куда же на этот раз?

— Мне не нравится эта его привычка уходить не сказав ни слова, — заявил Сэм. — И меньше всего сейчас. Он не может искать здесь пищу, разве что тут есть особые скалы, которые он считает деликатесом. Тут нет даже мха!

— Не стоит беспокоиться, — ответил Фродо. — Без него мы не зашли бы так далеко, мы даже не разглядели бы тропу. Поэтому приходится доверять его выбору.

— Все равно я не хотел бы упускать его из виду, — сказал Сэм. — Вы помните, он ни разу не говорил, что эта тропа охраняется. А теперь мы видим башню — может, покинутую, а может, и нет. Как вы считаете? Не пошел ли он за ними — за орками или кем-нибудь похуже?

— Нет, я так не думаю, — ответил Фродо. — Даже если он склонен к какому-то злу — что очень вероятно, — все же вряд ли он пошел за орками или другими слугами Врага. Зачем ему было ждать столько, зачем приближаться так близко к земле, которой он боится? Много раз он мог выдать нас оркам с тех пор, как встретился с нами. Нет, если в этом что-то и кроется, то это какое-нибудь личное дело, которое он считает тайной.

— Наверно, вы правы, мастер Фродо, — согласился Сэм. — Я не ошибаюсь в нем: он охотно отдал бы меня оркам. Но я забыл о «его прелести». Вероятно, он все время думает о ней как о бесценности для бедного Смеагола. Это его главная мысль, если у него вообще есть таковые. Но чем поможет ему наш приход сюда — не знаю.

— Вероятно, он и сам не знает, — сказал Фродо. — И не думаю, что в его путаном сознании есть только один план. Я считаю, что он прежде всего старается спасти свою бесценность от Врага. Если бы Враг получил ее, это означало бы гибель и для Голлума. С другой стороны, он, возможно, ждет своего времени.

— Да, Воришка и Вонючка, как я уже говорил, — сказал Сэм. — Но чем ближе к земле Врага, тем увереннее Вонючка одолевает Воришку. Запомните мои слова: если мы только пройдем эту тропу, он не даст нам спокойно унести через границу эту драгоценную вещь.

— Мы еще не прошли тропу, — заметил Фродо.

— Да, но лучше смотреть в оба. Если Вонючка застанет нас спящими, то может окончательно победить. Но вам нужно немного вздремнуть, хозяин. Ложитесь рядом со мной. Я посторожу, и если я обниму вас, никто не сможет коснуться вас так, чтобы Сэм не узнал об этом.

— Спать! — решил Фродо и вздохнул, как будто увидел мираж в пустыне. — Даже здесь я не лишился сна.

— Ну так и спите себе, хозяин! Положите голову ко мне на колени.

Так и застал их Голлум, когда вернулся час спустя. Сэм сидел, прижавшись спиной к скале, голова его свесилась набок, он тяжело дышал. Голова Фродо покоилась у него на коленях, одна рука Сэма лежала на белом лбу Фродо, вторую он положил хозяину на грудь. Лица их были спокойны.

Голлум посмотрел на них. Странное выражение промелькнуло на его худом, голодном лице. Свет в его глазах погас, и они стали тусклыми и серыми, старыми и усталыми. Он дернулся, казалось, от боли, потом отвернулся и посмотрел на тропу, тряся головой так, будто спорил сам с собой. Затем, медленно протянув дрожащую руку, очень осторожно коснулся колена Фродо — и это прикосновение было почти лаской. На краткое мгновение, если бы один из спящих мог увидеть это, то подумал бы, что видит старого, усталого хоббита, сморщенного от бесчисленных лет, которые унесли его далеко от его времени, от друзей и родственников, от полей и ручьев его юности, — старое, жалкое и измученное существо.

От этого прикосновения Фродо пошевелился и негромко вскрикнул во сне. Мгновенно проснулся Сэм. Первое, что он увидел перед собой, был Голлум, трогающий хозяина.

— Эй, ты! — грубо сказал Сэм. — Чего тебе надо?

— Ничего, ничего, — тихонько ответил ему Голлум. — Хороший хозяин.

— Ты прав, — согласился Сэм. — Но где ты был, старый негодяй? Где шлялся?

Голлум отодвинулся, и зеленый огонь вспыхнул под его тяжелыми веками. Теперь он был похож на паука, скорчившегося на согнутых лапах, с выпуклыми глазами. И ясное мгновение  шло безвозвратно.

— Шлялся, шлялся! — свистел он. — Хоббиты всегда так вежливы, да уж. О, хорошие хоббиты! Смеагол провел их тайной тропой, никому не известной. Он устал, он хочет пить, да уж, пить. И он ведет их и ищет путь дальше, а они говорят «шлялся, шлялся». Ничего не скажешь, хорошие друзья, да уж, моя прелесть, очень хорошие!

Сэм почувствовал укол раскаяния, хотя и не очень сильный.

— Прошу прощения, — сказал он. — Мне жаль, но ты так неожиданно разбудил меня, а я не должен был спать. Это сделало меня немного резким. Но мастер Фродо устал, и я уговорил его вздремнуть. Так вот и получилось. Извини. Но где же ты был?

— Шлялся, — ответил Голлум, и зеленый огонь в его глазах продолжал гореть.

— Ладно, — сказал Сэм, — будь по-твоему. В конце концов, это не так уж далеко от истины. Теперь нам предстоит шляться вместе. Который час? Еще сегодня или уже завтра?

— Завтра, — ответил Голлум, — или было завтра, когда хоббиты легли спать. Очень глупо, очень опасно, если бы Голлум не шлялся поблизости на страже.

— Мне кажется, это слово уже становится для нас утомительным, — сказал Сэм. — Но не важно. Я разбужу хозяина.

Он осторожно убрал волосы со лба Фродо и, наклонившись, тихо сказал:

— Вставайте, мастер Фродо! Вставайте!

Фродо пошевелился, открыл глаза и улыбнулся, увидев склонившееся над ним лицо Сэма.

— Рано поднимаешь меня, Сэм, — заметил он. — Еще темно.

— Здесь всегда темно, — сказал Сэм. — Но Голлум вернулся, мастер Фродо, и говорит, что уже завтра. Пора идти. Последний переход.

Фродо глубоко вздохнул и сел.

— Последний переход! — взбодрился он. — Привет, Смеагол! Нашел еду? Отдохнул?

— Ни пищи, ни отдыха, ничего для Смеагола, — проворчал Голлум. — Шлялся он.

Сэм прикусил язык и промолчал.

— Не говори о себе так, Смеагол, — заметил Фродо. — Это неразумно, даже если это правда.

— Смеагол повторяет то, что услышал, — ответил Голлум. — Так сказал ему добрый мастер Сэмвайс, который так много знает.

Фродо взглянул на Сэма.

— Да, сэр, — сознался тот, — у меня вырвалось это слово, когда неожиданно проснулся и увидел его рядом. Я уже сказал ему, что жалею об этом, но скоро перестану жалеть.

— Давайте оставим это, — сказал Фродо. — Мне кажется, мы с тобой, Смеагол, должны принять решение. Скажи мне: сможем ли мы найти дорогу дальше. Ты сделал, что обещал, и ты свободен: можешь искать еду и отдых, можешь идти куда угодно, только не к Врагу. И однажды ты получишь награду от меня или от тех, кто будет обо мне помнить.

— Нет, нет, еще нет, — завыл Голлум, — о нет! Разве они смогут найти путь? Нет, не смогут! Скоро будет туннель. Смеагол должен идти. Нет отдыха. Нет пищи. Пока еще нет.

Глава IX

Логово Шелоб

Наверное, Голлум был прав и действительно наступил день, но хоббиты не видели никакой разницы, разве что тяжелое небо стало менее черным и похожим на гигантский дымный купол. Взамен мрака глубокой ночи, оставшегося теперь в расщелинах и ямах, мир окутала серая мерцающая тень. Они направились — Голлум впереди, хоббиты бок о бок сзади — вверх по длинному ущелью между обветренными скалами и колоннами, стоявшими с обеих сторон, словно громадные бесформенные статуи. Не было слышно ни звука. Впереди, на расстоянии примерно в милю, высилась огромная серая стена, последняя на их пути горная преграда. По мере приближения она становилась все темнее и выше, пока не закрыла собой весь горизонт. Глубокая тень лежала у ее подножия.

Сэм принюхался.

— Ух! Этот запах! — проворчал он. — Он становится все сильнее и сильнее.

Скоро они вошли в тень и посреди стены увидели вход в пещеру.

— Путь ведет туда, — тихо сказал Голлум. — Это вход в туннель.

Он не назвал его. Это был Торех-Унгол — логово Шелоб. Оттуда доносилось зловоние — не смертоносный запах распада с лугов Моргула, а грязные испарения, как будто внутри были нагромождены горы отбросов.

— Это единственный путь, Смеагол? — спросил Фродо.

— Да, да, — ответил тот. — Да, мы должны идти этим путем.

— Ты хочешь сказать, что бывал в этой дыре? — поинтересовался Сэм. — Фу! Но, может быть, ты не чувствителен к дурным запахам.

Глаза Голлума блеснули.

— Откуда ему знать о нашей чувствительности, не так ли, моя прелесть? Неоткуда ему знать. Но Смеагол способен многое вынести. Да, он был там, да уж, прошел насквозь. Это единственный путь.

— А что это за вонь? — снова спросил Сэм. — Похоже... м-да, хотя, признаться, мне не доставляет ни малейшей радости говорить об этом, похоже на какую-то оркскую нору, из которой лет сто не выгребали отбросов.

— Ну, — произнес Фродо, — орки не орки, а если это единственный путь, мы должны им воспользоваться.

Сделав глубокий вдох, они вошли внутрь. Через несколько шагов их окружила непроницаемая тьма. После подземелий Мории Фродо и Сэм не встречали такой тьмы, и — если такое возможно — здесь она была еще глубже и плотнее. Там ощущалось движение воздуха, раздавалось эхо, чувствовалось пространство — здесь воздух был неподвижным, тяжелым и затхлым. Они двигались будто в черном тумане, производном подлинной тьмы, тьмы как таковой, выдыхаемом ею, ослепляющем не только глаза, но и сознание, так что таяла даже память о красках и формах и о самом свете. Здесь всегда была ночь, всегда будет ночь, и ночь была всем.

Однако какое-то время они еще сохраняли чувствительность, и осязание их обострилось, сделавшись почти болезненным. Стены были на удивление ровными, под ногами тоже, за исключением изредка встречавшихся ступенек, было ровно и гладко, и путь постепенно поднимался в гору. Туннель оказался высоким и довольно просторным, настолько просторным, что хоббиты, вытянув руки, не могли коснуться обеих стен одновременно.

Голлум шел впереди. Казалось, всего в нескольких шагах. Пока хоббиты еще не утратили способности обращать внимание на такие вещи, они слышали его свистящее дыхание. Но вскоре чувства их притупились, осязание и слух ослабли, и они продолжали брести, спотыкаясь, вперед и вперед, главным образом благодаря силе воли и желанию добраться наконец до выхода.

Они прошли, должно быть, немало, но время и расстояние совершенно не поддавались оценке. Сэм, двигавшийся справа, нащупал в стене отверстие. Оттуда метнулось слабое дуновение менее тяжелого воздуха, но они уже прошли мимо.

— Здесь не один туннель, — прошептал он с усилием: трудно было не то что говорить, даже дышать. — Поганое местечко!

После этого сначала он справа, потом Фродо слева заметили еще три-четыре таких отверстия, широких и узких, но сомнений в главном пути не было: туннель не сворачивал и по-прежнему вел в гору. Но какой он длины, как долго еще предстоит им по нему тащиться, смогут ли они это выдержать? По мере продвижения воздух становился все тяжелее. И хоббиты чувствовали в кромешной тьме какое-то слабое сопротивление, словно что-то задевает их головы и руки, какие-то мягкие щупальца. Может, подземные растения? Определить в точности было невозможно. Зловоние тоже нарастало, и в конце концов хоббитам стало казаться, что обоняние, к несчастью, единственное оставшееся у них чувство. Час, два, три часа — сколько они провели в этой лишенной света дыре? А может, несколько дней или даже недель? Сэм оторвался от стены и прижался к Фродо, руки их встретились и сплелись, и они продолжали идти вместе.

Наконец Фродо, по-прежнему касавшийся рукой левой стены, обнаружил боковой ход, который был гораздо шире, чем все пройденные ими, и оттуда неслась такая отвратительная вонь и такое ощущение затаившейся угрозы, что Фродо невольно отшатнулся. И Сэм едва не упал, споткнувшись.

Борясь с тошнотой и страхом, Фродо схватил Сэма за руку.

— Наверх! — чуть слышно прохрипел он. — Здесь пахнет хуже всего! Скорее!

Собрав остаток сил и решительности, он потащил Сэма за собой. Тот, спотыкаясь, держался рядом. Один, два, три, шесть шагов... Может, они миновали это ужасное невидимое отверстие, и потому двигаться стало легче, словно чья-то враждебная воля на мгновение отпустила их. Держась за руки, они с трудом продвигались вперед.

Но тут же возникла новая трудность. Туннель раздваивался, и в темноте невозможно было определить, какой проход более широкий и прямой. По которому идти дальше: по левому или правому? Неверный выбор мог означать смерть.

— Куда пошел Голлум? — тяжело дыша, спросил Сэм. — И почему он не подождал нас?

— Смеагол! — попытался позвать Фродо. — Смеагол! — Но голос его замирал, как только слова срывались с губ.

Ответа не было, не было даже эха или малейшего дрожания воздуха.

— На сей раз он ушел насовсем, — пробормотал Сэм. — Я думаю, что именно сюда он и хотел нас привести. Голлум! Если ты когда-нибудь снова окажешься у меня в руках, ты об этом пожалеешь.

Вскоре они обнаружили на ощупь, что левый проход закрыт: то ли это был тупик, то ли его загородил упавший сверху большой камень.

— Здесь нет пути, — прошептал Фродо. — Нужно идти по правому.

— И побыстрее! — задыхался Сэм. — Здесь имеется кое-что похуже Голлума. Я чувствую чей-то взгляд.

Они не прошли и нескольких ярдов, как позади раздался шум, особенно ужасный в тяжелой тишине: бульканье, журчание и протяжный зловещий свист. Хоббиты обернулись, но ничего не увидели. Они застыли, как изваяния, вперившись во тьму, и ждали неизвестно чего.

— Это ловушка! — сказал Сэм и положил руку на рукоять меча. Делая это, он подумал о тьме могилы, в которой раньше лежал этот меч. — Хотел бы я, чтоб старина Том оказался поблизости, — прошептал он.

И вот, в темноте, охваченному черным отчаянием и гневом, нарастающим в сердце, ему показалось, что он видит свет, сперва нестерпимо яркий, как солнечный луч, ударивший в глаза узнику, долго томившемуся в темнице без окон. Потом появились цвета: зеленый, золотой, серебряный и белый. Далеко, как на маленькой картине, нарисованной мастером-эльфом, он увидел Леди Галадриэль, стоящую на траве Лориена, и подарки в ее руках. «А теперь вы, Хранитель Кольца, — услышал он ее голос, отдаленный, но ясный. — Для вас я приготовила это».

Булькающий свист приближался, послышался треск, будто разгибались суставы какой-то твари, медленно двигавшейся в темноте к своей цели.

— Хозяин, хозяин! — закричал Сэм, и жизнь вернулась в его голос. — Подарок Леди! Звездный сосуд! Она сказала, что это будет для вас свет в темных местах. Звездный сосуд!

— Звездный сосуд? — пробормотал Фродо — и как бы очнулся от сна. — Да! Почему я забыл о нем? Свет, когда все остальные огни погаснут! А здесь только свет способен нам помочь.

Медленно рука его протянулась к груди, медленно извлек он хрустальный сосуд Галадриэли. Сначала мерцание было слабым, как восходящая на небе звезда, пробивающаяся сквозь тяжелый восточный туман, но свет его нарастал, и надежда ожила в сердце Фродо. Сосуд вспыхнул, испуская лучи серебряного пламени, словно сам Эарендил спустился сюда с высокого солнечного пути с последним Сильмарилом во лбу. Тьма расступилась, и скоро он сверкал как бы в центре хрустального шара, и даже рука, державшая его, наливалась белым холодным светом.

Фродо изумленно глядел на этот чудесный дар, который он так долго носил с собой, не подозревая о его могуществе. Редко вспоминал он о нем в пути, пока не пришли они в долину Моргула, и никогда не использовал его, опасаясь быть обнаруженным.

— Эйя Эарендил эленион анкалима! — воскликнул Фродо, не понимая смысла произнесенных слов: ему показалось, что в нем заговорил чей-то другой голос, ясный, не тронутый гнилым воздухом подземелья.

Но в Средиземье есть и иные силы — силы ночи, древние и беспощадные. И одна из них, та, что ходит во тьме, услышала эльфийский возглас, прилетевший из глубины времен, и не пропустила его мимо себя, но на сей раз он не заставил ее отступить. Произнося эти слова, Фродо почувствовал навалившуюся на него чью-то злобу, чье-то враждебное внимание. И в тот же миг увидел заслонившие то отверстие, которое только что с трудом они миновали, две большие грозди фасеточных глаз — надвигающаяся угроза наконец-то утратила невидимость. Сияние звездного сосуда, преломляясь, отразилось в тысячах фасеток, но из них полыхнул бледный смертоносный огонь, пламя, разожженное в глубокой яме, наполненной злобными помыслами. Чудовищными и отвратительными были эти глаза, звериные и в то же время полные воли, светящиеся страшной радостью хищника, загнавшего жертву в тупик, откуда той уже не спастись.

Фродо и Сэм, ошеломленные ужасом, медленно попятились, не отрывая взгляда от зловещих глаз, но, как только они шевельнулись, глаза двинулись прямо на них. Рука Фродо дрогнула, сосуд опустился. И тут, будто освободившись от чар, они оба повернулись и побежали. Но, оглянувшись, Фродо похолодел: глаза рванули следом. Запах смерти облаком окружил его.

— Стой! Стой! — отчаянно закричал он. — Бежать бесполезно.

Глаза продолжали надвигаться.

— Галадриэль! — закричал Фродо и, собрав все свое мужество, снова поднял сосуд.

Глаза остановились и на мгновение потускнели, как будто в них появился слабый намек на сомнение. Сердце у Фродо загорелось, и, не думая о том, что делает, глупость это, отчаяние или храбрость, он взял фиал в левую руку, а правой выхватил меч. Жало вспыхнуло в серебряном свете, острое эльфийское лезвие испускало искры, края его горели голубым пламенем. Держа сосуд как можно выше, а меч — прямо перед собой, Фродо, хоббит из Шира, пошел страшным глазам навстречу.

И они дрогнули. Сомнение нарастало в них от приближавшегося света. Один за другим они потускнели и медленно начали отступать. Никогда еще их не поражала такая смертоносная яркость. В своем подземелье они не видели ни солнца, ни луны, ни звезд — и вот звезда сама спустилась в туннель. Она приближалась, и глаза струсили. Один за другим они потемнели, повернули, и огромное туловище, едва различимое во тьме, тяжело двинулось назад по туннелю. Чудовище бежало!

— Хозяин! Хозяин! — воскликнул Сэм. Он шел за Фродо, держа наготове свой меч. — Звезды и слава! Эльфы сочинили бы об этом песню, если бы только узнали! Я хочу жить, чтобы рассказать им об этом и услышать их песню. Но не ходите туда, хозяин! Не ходите к логову! Попытаемся выбраться из этой подлой норы!

Они повернули назад и пошли, а потом побежали. С каждым шагом запах логова становился слабее и сила возвращалась в их тела. Пол туннеля круто поднимался. Но ненависть подземного логова летела за ними — на некоторое время ослепшая, но непобежденная, жаждущая их смерти. Навстречу подул холодный ветер. Отверстие — и вот конец туннеля перед ними. Тяжело дыша, стремясь поскорее добраться до открытого места, они бежали вперед — и, в изумлении попятившись, остановились. Выход был закрыт какой-то преградой, но не из камня: вначале она казалась мягкой и слегка поддающейся, но на самом деле была непроходимой — сквозь нее проникал воздух, но не свет. Они попытались прорваться, но были отброшены назад.

Подняв фиал, Фродо посмотрел вперед и увидел серую пелену, которую не могло пробить даже сияние звездного сосуда. Поперек туннеля была натянута паутина, похожая на обычную, но гораздо более плотная, и каждая паутинка была толщиной с веревку.

Сэм угрюмо рассмеялся.

— Паутина! — фыркнул он. — Всего-навсего? Паутина! Значит, это паук!

В ярости он ударил по ближайшей нити мечом, но не смог перерубить ее. Она немного подалась и сразу же распрямилась, как натянутая тетива, отбросив меч и державшую его руку. Трижды Сэм бил изо всей силы, и наконец одна-единственная прядка из всех бесчисленных прядей щелкнула, лопнула и свилась в воздухе. Один ее конец ударил Сэма по руке, и тот поднес ее ко рту, вскрикнув от боли.

— Тут и за несколько дней не управишься, эдак-то расчищая дорогу, — сказал он. — Что же делать? А глаза, часом, не возвращаются?

— Нет, пока не видно, — ответил Фродо. — Но я по-прежнему чувствую, что они смотрят на меня или думают обо мне — может быть, составляют новый план. Если этот свет ослабеет, они быстро окажутся здесь.

— Попались в самом конце! — горько произнес Сэм. Гнев победил в нем усталость и отчаяние. — Мушки в ловушке. Пусть проклятие Фарамира падет на Голлума, и побыстрее!

— Это нам теперь не поможет, — заметил Фродо. — Посмотрим, на что способно Жало. Все-таки эльфийское лезвие. В темных лощинах Белерианда, где оно было выковано, тоже висели паутины ужаса. А ты будь начеку и гляди назад. Вот, держи звездный сосуд. Да не бойся. Держи его высоко и не зевай!

Фродо подошел к огромной серой сети, размахнулся, нанес свистящий удар по целой пряди нитей — и тут же отступил. Голубое сверкающее лезвие прорезало их: как трава под косой, они дернулись и повисли. Появилось большое отверстие.

Удар за ударом наносил Фродо, пока вся сеть в пределах его досягаемости не была разрублена и концы ее не повисли, раскачиваясь, словно от легкого ветерка. Ловушка была разорвана.

— Идем! — воскликнул Фродо. — Скорее вперед!

Радость освобождения из самой отчаянной ситуации мигом заполнила все его существо. Голова закружилась, как от глотка крепкого вина. Он подпрыгнул и закричал.

Темная земля показалась ему светлой, когда взгляд его вырвался из подземной ночи. Большие столбы дыма поднимались и становились тоньше, заканчивался последний час унылого дня. Красное зарево Мордора превратилось в тяжелый полумрак. Но Фродо казалось, что он видит утро ожившей надежды. Он почти достиг вершины стены. Осталось немного. И ущелье Кирит-Унгол явилось перед ним всего лишь зазубриной в черном хребте, и каменные рога возвышались с обеих его сторон. Еще один короткий рывок — и он пройдет между ними!

— Тропа, Сэм! — воскликнул Фродо, не замечая высоты своего голоса, который, вырвавшись из удушающей атмосферы туннеля, звенел резко и чисто. — Тропа! Беги, беги, и мы вырвемся, прежде чем кто-нибудь сумеет остановить нас!

Сэм шел за ним так быстро, насколько позволяли его негнущиеся ноги. Но, радуясь свободе, он не успокоился и все время поглядывал назад, на темную арку туннеля, опасаясь увидеть глаза или какую-нибудь невообразимую фигуру, преследующую их. Слишком мало он и его хозяин знали о коварстве Шелоб. А у нее было много выходов из логова.

Здесь проживала она долгие века, злая паукообразная тварь, одно из тех чудовищ, что водились в земле эльфов на Западе, той, что ныне затоплена Морем. С такими чудовищами давным-давно сражался Верен в Горах Ужаса в Дориате, прежде чем встретился с Лютиен на зеленой лужайке, поросшей болиголовом и освещенной лунным светом. Как появилась здесь Шелоб, как спаслась — не говорит ни одно сказание, потому что мало сказаний дошло из Темных Лет. Но она была здесь до Саурона и до первых камней Барад-Дура. Она не служила никому, только себе, пила кровь эльфов и людей, раздувалась и жирела от своих бесконечных пиров, плела повсюду свои сети. Любое живое существо годилось ей в пищу. Далеко разбросала она свое отродье — выродков от встреч с собственными потомками, которых она потом убивала. Ее отпрыски пробирались от ущелья к ущелью, от Эффель-Дуата на востоке до Дол-Гулдура и бастионов Мерквуда. И никто не мог соперничать с ней, с Великой Шелоб, последним отпрыском Унголианта, призванным не давать покоя несчастному Миру.

Много лет назад увидел ее Голлум-Смеагол, бродивший по темным норам и лазам, увидел и преклонился перед нею, и чернота ее злобы победила его, оторвала от света и радости. Он обещал приводить к ней добычу. Но то, к чему он стремился, ее не интересовало. Ничего или почти ничего она не знала о башнях, о Кольцах, о том, что создано руками, — она хотела только убивать и поглощать своих жертв, жиреть и раздуваться, пока земля не сможет больше выдерживать ее.

Однако теперь она давно уже мучилась от голода, скрываясь в своем логове, ибо сила Саурона росла и жизнь бежала от его границ. Город в долине умер, и ни люди, ни эльфы больше не приходили сюда; лишь изредка попадались несчастные орки — плохая еда, и к тому же очень осторожная. Но Шелоб должна была чем-то питаться, и по мере того, как подневольные орки прорывали все новые пути из башен и от тропы, она ловила их. Но ей хотелось более сладкого мяса. И Голлум привел к ней добычу.

«Посмотрим, посмотрим, — часто говорил он себе на опасных дорогах от Эмин-Муила к башне Моргула, — посмотрим. Может быть так, да уж, может быть, когда она отбросит кости и одежду, мы найдем ее, найдем бесценность, награду бедному Смеаголу, который привел хорошую еду. И мы спасем бесценность, как мы и обещали. Да уж. А когда мы найдем ее, она об этом узнает, она за все заплатит, о да, моя прелесть. Все тогда заплатят!»

Так думал Голлум, в надежде скрыть от нее свои мысли, даже когда он снова появился перед ней, низко кланяясь. Спутники его в это время спали.

Что касается Саурона, он, разумеется, знал, где скрывается Шелоб. Ему нравилось, что она живет здесь, голодная и неизменная в своей злобе, надежный страж древней тропы в его землю. А орков, хоть они и верные рабы, у него предостаточно. Если Шелоб время от времени ловит их, чтобы утолять голод, — что ж, на здоровье: он поделится с нею. Так человек бросает лакомство своей кошке. Саурон так и называл ее — «моя кошка», хоть она и не принадлежала ему, и время от времени посылал ей пленников, тех, что ему были уже не нужны. Он велел отводить их к ее логову, а после с наслаждением выслушивал рассказы о ее играх.

Так жили они оба, не опасаясь ни нападения, ни гнева, способного положить конец их злобе. И никогда ни одна муха не спасалась из паутины Шелоб. Тем более ее голод и ярость сильны были теперь.

Ничего об этом не знал бедный Сэм, но чувствовал, как растет его ужас перед невидимой угрозой. И так была она тяжела, что мешала ему бежать: ноги его будто свинцом налились.

Ужас окружал его, враги были впереди, и хозяин беззаботно бежал им навстречу. Посмотрев вперед, Сэм заметил две вещи, усугубившие его отчаяние. Он обратил внимание на то, что меч, который Фродо по-прежнему держит в руке, светится синим пламенем, и что, хотя небо стало темным, окно в башне остается красным.

— Орки! — пробормотал он. — Тут повсюду орки и кое-что похуже орков.

Мгновенно вспомнив свою привычку к скрытности, он заслонил рукой драгоценный фиал, который все еще нес. Рука его, красная от просвечивающей живой крови, осветилась внутренним светом, и он сунул выдававший его свет в карман, закрыв плащом. Теперь Сэм постарался бежать быстрее. Хозяин опередил его шагов на двадцать и летел как стрела. Скоро он исчез из виду, погрузившись в серую мглу.

Едва Сэм спрятал свет звездного сосуда, как вновь появилась она. Он увидел ее внезапно — немного впереди и слева от себя, выползающую из черной норы в тени утеса, — самую отвратительную тварь из всех, что он когда-либо видел, такую, что не привидится и в самом кошмарном сне. Она походила на паука, но размером превосходила огромных хищников и была страшнее их из-за ужасных, не знающих жалости глаз. Те глаза, что он считал побежденными, отступившими, теперь снова горели злым огнем, выпирая из отвратительной головы. У нее были большие рога, а за короткой стеблеобразной шеей — огромное раздувшееся туловище, громадный мешок, покачивающийся между ногами. Туловище было черным, а нижняя часть живота, бледная и светящаяся, испускала зловоние. Ноги, согнутые в больших узловатых суставах, торчали высоко над спиной, а из спины, как стальные копья, торчала щетина. Каждая нога оканчивалась когтем.

Протолкнув свое мягкое хлюпающее тело и согнутые ноги сквозь внешний выход из логова, Шелоб двинулась с ужасающей скоростью, быстро шевеля конечностями и время от времени подпрыгивая. И очутилась между Сэмом и его хозяином. То ли она не заметила Сэма, то ли избегала его как носителя огня, но сосредоточила свое внимание лишь на одной добыче — Фродо, лишившемся своего фиала и не подозревавшем об опасности. Фродо бежал быстро, но Шелоб была быстрее, и в несколько прыжков она догнала его.

Сэм, задыхаясь, собрал все свои силы.

— Назад! — закричал он. — Оглянитесь, хозяин! Я... — Но тут крик его прервался.

Длинная тощая рука зажала ему рот, другая вцепилась в горло, и вдобавок что-то обвилось вокруг его ног. Застигнутый врасплох, он оказался в руках противника.

— Схватили его! — свистел Голлум ему на ухо. — Наконец, моя прелесть, мы схватили его, да уж, мерзкого хоббита. Мы схватили этого. Она схватит другого. Да уж, Шелоб возьмет его, не Смеагол: он обещал, он совсем не причинит вреда хозяину. Но он схватил тебя, тебя, мерзопакостного, грязного, маленького хоббита! — И он плюнул Сэму на шею.

Ярость от этого предательства, отчаяние от задержки в то время, как хозяин находится в смертельной опасности, придали Сэму такую силу, какой Голлум не ожидал от «нерасторопного глупого хоббита». Сам Голлум не смог бы вырваться так быстро и яростно; рука его, зажимавшая Сэму рот, соскользнула, Сэм попытался освободиться и от второй руки, вцепившейся ему в горло. Меч он по-прежнему держал в правой руке, а левой за петлю нес посох Фарамира. В отчаянии он пытался ударить своего врага. Но Голлум был слишком проворен. Вытянув длинную правую руку, он впился Сэму в запястье — пальцы его были как тиски; медленно и безжалостно сгибал он руку, пока, вскрикнув от боли, Сэм не выпустил меч, тут же упавший на землю, а между тем вторая рука Голлума все крепче сжимала Сэму горло.

И тогда Сэм использовал последнюю хитрость. Изо всех сил он метнулся назад, прочно встал на ноги и сразу же, оттолкнувшись, прыгнул ногами вперед.

Не ожидавший этого, Голлум упал, и Сэм оказался на нем. Послышался резкий свист, и на мгновение рука Голлума выпустила горло Сэма. Пальцы его еще сжимали правую руку Сэма, но и они ослабли. Сэм рванулся вперед и встал, затем быстро повернулся направо, выворачивая запястье, которое сжимал Голлум. Подняв в левой руке посох, он изо всех сил опустил его, ударив Голлума чуть ниже локтя.

С криком Голлум выпустил Сэма, и тот, не перекладывая из левой руки посох, нанес жестокий удар. Стремительно, как змея, Голлум скользнул в сторону, и удар, нацеленный ему в голову, пришелся по спине. Посох треснул и сломался. Это было слишком для Голлума. Его старая игра заключалась в том, чтобы хватать сзади, и редко она ему не удавалась. Но на сей раз, обманутый собственной злобой, он допустил ошибку — позволил себе заговорить, прежде чем обе его руки сомкнулись на шее жертвы. Его прекрасный план не удался, все расстроилось, когда во тьме так неожиданно вспыхнул этот проклятый свет. Такая борьба не для него. Сэм нащупал на земле свой меч и поднял его. Голлум закричал и большими прыжками, как лягушка, поскакал прочь на четвереньках и, прежде чем Сэм кинулся вдогонку, набрал поразительную скорость.

Сэм с мечом наперевес бежал следом, но Голлум нырнул в туннель, и он невольно остановился перед темным отверстием. В лицо ударила уже знакомая вонь. И тут Сэм вспомнил о Фродо и о чудовище. Он обернулся и в отчаянии побежал по тропе, призывая хозяина. Но опоздал. В этой части замысел Голлума удался.

Глава X

Выбор мастера Сэмвайса

Фродо лежал на земле лицом вверх, а чудовище склонилось над ним, настолько увлеченное своей жертвой, что не обращало внимания на крики Сэма и на него самого, пока он не оказался рядом. Подбежав, Сэм увидел, что Фродо обмотан паутиной от лодыжек до плеч и чудовище передними лапами тащит его тело прочь.

Рядом с Фродо на земле лежал, сверкая, эльфийский меч, выпавший из его ослабевших рук. Сэм не останавливался, чтобы подумать о том, что он делает и делает ли он это из храбрости, преданности или в приступе гнева. С криком прыгнул он вперед и схватил в левую руку Жало. И сразу же сделал выпад. Более яростной атаки не бывало даже в свирепом мире диких зверей, где иной раз отчаянное маленькое существо, вооруженное лишь слабыми зубами, кидается на башню из рогов и шкуры, стоящую над его павшей подругой.

Встревоженная его криком, Шелоб устремила на Сэма свой злобный взгляд. Но, прежде чем она что-то успела сообразить, на нее обрушилась ярость более страшная, чем всё, с чем она встречалась за бесчисленные годы, — сияющий меч ударил ее по ноге и отсек коготь. Сэм прыгнул под арку ее ноги и вторым ударом дотянулся до грозди глаз на ее опущенной голове. Один большой глаз потемнел.

Теперь это ничтожное создание оказалось под нею, вне досягаемости ее страшного жала или когтей. Обширное брюхо со своим отвратительным свечением раскачивалось над Сэмом, а зловоние чуть не сбивало его с ног.

Ярость поддержала его и позволила нанести еще один удар. Прежде чем Шелоб успела схватить его, раздавить, задушить вместе с его дерзкой храбростью, Сэм с отчаянной силой ударил ее сверкающим эльфийским мечом.

Но Шелоб не была похожа на драконов: на теле ее, кроме глаз, не было мягких мест. Ее древняя шкура была шишковатой и с каждым годом становилась все толще. Меч с силой ударился в нее, но этих отвратительных складок было не пробить, даже если сталь клинка выкована эльфами или гномами, даже если бы рука самого Берена или Турина сжимала меч. Шелоб взревела от удара и обрушила свой живот на голову Сэму. Яд брызнул из образовавшейся раны. Расставив ноги, она снова ударила животом. Но Сэм устоял на ногах, держа поднятый меч обеими руками, отражая удары этой падающей махины. И вот Шелоб, со всей своей ужасной силой — большей, чем сила самого великого воина, сама нанесла себе страшный удар. Меч глубоко вонзился в ее тело, а Сэма отбросило на землю.

Никогда не испытывала Шелоб ничего подобного, даже представить себе не могла, что такая боль существует. Ни один самый смелый солдат древнего Гондора, ни один самый свирепый орк, пойманный в ловушку, не касался мечом ее тела. Дрожь пробежала по ней. Вновь поднявшись, дергаясь и корчась от боли, на подгибающихся ногах она отскочила в сторону в конвульсивном прыжке.

Сэм упал на колени рядом с головой Фродо и почти потерял сознание от зловония; руки его все еще сжимали рукоять меча. Сквозь дымку, застилающую глаза, он смутно видел лицо Фродо и, чтобы защитить хозяина, отчаянно сопротивлялся обмороку. Сэм медленно поднял голову и увидел Шелоб всего в нескольких шагах от себя. Она смотрела на него: из ее клюва тянулась ниточка ядовитой слюны, зеленая густая жидкость текла из раненого глаза. Ее содрогающийся живот лежал на земле, ноги дрожали, как будто она собирала силы для нового прыжка.

Сэм скорчился, глядя на нее и видя в ее глазах свою смерть. И тут в голову ему пришла мысль, как будто чей-то отдаленный голос подсказал ее. Левой рукой он проворно порылся у себя на груди и нашел то, что искал, — хрустальный сосуд Галадриэли, казавшийся таким холодным, твердым и надежным в этом призрачном мире Ужаса.

— Галадриэль! — слабо произнес он и услышал голоса, далекие, но ясные, — голоса эльфов, шагающих под звездами в любимых лесах Шира, музыку эльфов, раздававшуюся в зале Огня в доме Эльронда:

— Гильтониэль и Эльберет!

Сэм взбодрился и закричал на языке, которого никогда не знал:

А Эльберет Гильтониэль,

О менел палан-дириель,

Оле маллон си дингурутос!

А тиро ни Фанулиос!

С этими словами он встал и выпрямился. Он снова был хоббитом Сэмвайсом, сыном Хэмфаста.

— Ну, иди, падаль! — закричал он. — Ты ранила моего хозяина, тварь, и ты поплатишься за это. Мы уйдем, но прежде рассчитаемся с тобой. Иди и снова попробуй вот это!

И словно его неукротимый дух передал свою энергию звездному сосуду, тот белым факелом вспыхнул у него в руке. Он сиял, как звезда на небосклоне, пронзающая темный воздух своим нестерпимо ярким светом. Никогда не видела Шелоб подобного небесного ужаса. Лучи проникали в ее израненную голову и жгли мучительной болью, ужасное действие света мгновенно перебегало от глаза к глазу. Она осела назад, дергая в воздухе передними лапами, она полностью ослепла, она билась в агонии. Отвернув искалеченную голову, она откатилась назад и начала шаг за шагом отступать к отверстию в темном утесе.

Сэм шел за ней. Он шатался как пьяный, но шел за ней. И Шелоб наконец признала свое окончательное поражение: съежилась и побежала. Добравшись до отверстия, она протиснулась в него, оставляя след желто-зеленой слизи, прежде чем Сэм успел нанести последний удар по ее дергающимся ногам. И тут Сэм замертво повалился на землю.

Шелоб ушла. В этом сказании больше ничего о ней не говорится. Возможно, она укрылась в логове, лелея свою злобу и ничтожество, и долгие годы тьмы залечили ее раненые глаза, вернув способность находить новые жертвы в ущельях Тенистых Гор.

Сэм остался один. Когда вечерние сумерки Неназываемой земли спустились на место битвы, он, выбиваясь из сил, подполз к хозяину.

— Хозяин, дорогой хозяин! — позвал Сэм, но ничего не услышал в ответ.

Быстро, как мог, перерезал он путы и прижимался ухом то к груди, то к губам Фродо, но не мог уловить ни звука, ни единого удара сердца. Он растирал хозяину руки и ноги, притронулся к его лбу, но тот был холоден.

— Фродо, мастер Фродо! — звал он. — Не оставляйте меня одного. Ваш Сэм зовет вас. Не уходите туда, куда я не могу за вами последовать! Очнитесь, мастер Фродо! Очнитесь, Фродо, мой дорогой! Пожалуйста, очнитесь!

Сэма охватил гнев: в приступе ярости он принялся бегать кругами, нанося удары в воздух, разбрасывать камни и выкрикивать проклятия. Потом вернулся и, склонившись, долго смотрел в неподвижное, побелевшее лицо Фродо. И вдруг понял: он видит то, что открылось ему в Лориене, в зеркале Галадриэли, — Фродо с бледным лицом крепко спит под большим темным утесом.

— Он умер! — воскликнул Сэм. — Он не спит, он умер! — И когда он произнес это, его слова будто привели в действие яд: лицо Фродо показалось ему бледно-зеленым.

Черное отчаяние овладело хоббитом, Сэм склонился к земле, набросил на голову капюшон — ночь стиснула его сердце, и больше он ничего не чувствовал.

Когда наконец тьма отступила, Сэм огляделся: все вокруг покрывала тень. Сколько минут или часов прошло — он не мог сказать. Он находился на том же самом месте, и мертвый хозяин лежал рядом с ним. Горы не обрушились, и земля не покрылась руинами.

— Что мне делать? Что мне делать? — сетовал Сэм. — Неужели я проделал с ним весь этот путь напрасно?

И тут он вспомнил свои собственные слова, сказанные в начале путешествия, хотя тогда он и сам не понял их: «Мне нужно что-нибудь довести до конца. Я должен посмотреть, чем это кончится, сэр, если вы меня понимаете».

— Но что я вообще могу? Оставить мастера Фродо мертвым, не погребенным на вершине гор и идти домой? Или продолжать наш путь? Продолжать? — повторил он, и на миг сомнение и страх охватили его. — Да, продолжать! Именно так мне следует поступить! И оставить его?

Слезы брызнули у него из глаз; он вновь склонился над Фродо, сложил его холодные руки на груди, поправил и завернул тело в плащ. Свой меч он положил с одной стороны, посох Фарамира — с другой.

— Если я пойду, — сказал он, — тогда, с вашего разрешения, я должен взять ваш меч, мастер Фродо, но я оставлю вам свой, тот, что лежал у старого короля в могиле. И на вас ваша прекрасная кольчуга из митрила, подаренная старым мастером Бильбо. А ваш звездный сосуд, мастер Фродо, вы одолжите мне? Здесь всегда так темно. Он слишком хорош для меня, и Леди дала его вам, но, наверное, она поймет. А вы понимаете, мастер Фродо? Я пойду дальше.

Но он не сдвинулся с места. Опять наклонился, взял руки Фродо и не мог выпустить их. Время шло, а Сэм все стоял, сжимая руки хозяина, и сердце его разрывалось.

Он пытался найти в себе силы, чтобы оторваться от дорогого тела и уйти в свой одинокий путь — ради мести. Если бы он только смог уйти, гнев пронес бы его по дорогам Мира и он настиг бы его — Голлума. Голлум умрет, загнанный в угол. Но не это предстоит ему сделать. Ради этого не стоило оставлять хозяина. Хозяина не вернешь. Ничто его не вернет. Лучше бы им было умереть вместе.

Он посмотрел на яркое лезвие меча. Подумал о пройденных местах, где были черные пропасти и пустые провалы в ничто. И туда не было пути.

Не туда он должен направиться.

— Но что же мне делать? — воскликнул Сэм, уже зная ответ.

Надо идти до конца. Ему предстоит продолжить путешествие в одиночестве.

— Что? Мне, в одиночку, идти к Ущелью Судьбы? — Он дрожал, но решимость его росла. — Что? Мне взять у него Кольцо? Да ведь Совет доверил Кольцо ему...

Но немедленно пришел ответ и на это возражение:

— Совет дал ему и товарищей, чтобы дело его не пропало. И ты — последний из Товарищества Кольца. Ты должен довершить начатое.

— Я не хотел быть последним, — простонал он. — Я хотел бы, чтоб здесь был старый Гэндалф или кто-нибудь еще. Почему я остался один? Как мне выбрать правильное решение? Я обязательно ошибусь. Не для меня это Кольцо, да и все это дело. Меня не выбирали для него.

— Но ты и не пытался взять его на себя. Что же касается подходящей личности, то с уверенностью можно сказать: ни мастер Фродо, ни мастер Бильбо не были такими. Ни тот, ни другой не выбирали себе роль.

— Что ж, я должен принять решение. И я принимаю его. Но оно наверняка окажется неправильным, ведь я — Сэм Гэмджи.

— Посмотрим. Если нас найдут здесь, если здесь найдут мастера Фродо, а эта вещь будет на нем, ее получит Враг. Это будет конец всему: Лориену, Ривенделлу и Ширу — всему. Нельзя терять ни минуты. Война началась, и более чем вероятно, что побеждать в ней будет Враг. У меня нет возможности вернуться за советом или за помощью. Нет. Или сидеть здесь и ждать, пока они не придут, чтобы убить меня над телом хозяина и забрать Кольцо. Или взять его самому.

Он глубоко вздохнул.

— Решено: я беру его!

Сэм наклонился, очень осторожно расстегнул на шее Фродо воротник и просунул руку под рубашку. Потом, другой рукой приподняв голову, поцеловал хозяина в холодный лоб, снял цепь и бережно опустил голову. В лице Фродо ничего не изменилось, и это больше всех других признаков убедило Сэма в том, что Фродо мертв и путь его, увы, завершен.

— Прощай, дорогой хозяин! — заплакал он. — Прости своего непутевого Сэма. Он вернется на это место, закончив дело, — если сможет. И тогда уж больше не покинет тебя. Отдыхай до моего возвращения, и пусть никакое подлое существо не бродит поблизости. Если бы Леди могла услышать меня и выполнить одно мое желание, я пожелал бы вернуться назад и найти тебя здесь. Прощай!

Опустив голову, он надел цепь на себя, и немедленно тяжесть Кольца потянула его к земле, будто на шею повесили большой камень. Медленно, с большим усилием, словно тяжесть постепенно уменьшалась или в нем просыпались новые силы, Сэм распрямился, встал на ноги и понял, что может идти и нести свою Ношу. На мгновение он поднял хрустальный сосуд и посмотрел на хозяина. Теперь сосуд горел мягким светом, как вечерняя звезда, и лицо Фродо показалось Сэму прекрасным. Бледным, но по-эльфийски прекрасным. И с горьким чувством от этого зрелища Сэм повернулся, спрятал сосуд и побрел в сгущающихся сумерках.

Однако ушел не далеко. Туннель остался сзади, выход из ущелья находился впереди, в нескольких сотнях ярдов. В сумерках виднелась тропа — глубокая, проложенная за долгие века, постепенно уходящая в гору по впадине, обставленной с обеих сторон утесами. Впадина быстро сужалась. Скоро Сэм подошел к длинному пролету широких низких ступеней. Теперь башня орков чернела справа над ним, и ее Красный Глаз по-прежнему горел в вышине. Сэм укрылся в тени под башней. Он поднялся по ступеням и наконец очутился у выхода из ущелья.

— Все-таки что-то не то я делаю, — опять заговорил он сам с собой. И не нашел возражений.

Хотя он выбрал лучшее из всего, что пришло в голову, все же то, что он собирался сделать, полностью противоречило его натуре.

— Неужто ошибся? — пробормотал он. — Как же мне надо-то было?

Когда крутые стены ущелья сомкнулись над ним, Сэм, прежде чем действительно ступить на вершину, прежде чем взглянуть на тропу, спускающуюся в Неназываемую землю, обернулся. На мгновение, неподвижный и погруженный в сомнения, он оглянулся назад. Еще можно было видеть вход в туннель — маленькое черное пятнышко в собирающейся тьме. Он подумал, что может различить даже место, где лежит Фродо. Что-то блеснуло там, а может, это блеснули слезы в глазах, когда он смотрел на каменную площадку, где вся его жизнь превратилась в руины.

— Если бы только исполнилось мое желание, — вздохнул он, — если бы мог я вернуться и найти его!

Наконец он ступил на дорогу и сделал несколько шагов, самых тяжелых шагов во всей своей жизни.

Всего лишь несколько шагов, потом еще сколько-нибудь — и он спустится вниз и впредь никогда не увидит этого места. И тут он внезапно услышал голоса и крики. Сэм остановился и застыл как камень. Голоса орков. Они были впереди и сзади. Топот ног и пронзительные крики — орки шли по ущелью с дальнего конца, может быть из башни. Топот и крики сзади. Он обернулся и увидел маленькие красные огоньки и факелы, появляющиеся из туннеля. Охота началась. Красный Глаз башни не был слепым. Попался...

Блеск факелов сзади и звон стали впереди усилились. Через минуту орки достигнут вершины и увидят его. Он слишком медлил, принимая решение, и это не привело к добру. Как ему бежать, как спастись самому, спасти Кольцо? Кольцо! Он не принимал никакого решения, не думал. Он просто снял цепь и надел Кольцо на палец. В ту же секунду голова колонны орков появилась на вершине перед ним.

Мир изменился. Слух Сэма обострился, зато зрение ослабло, но иначе, чем в логове Шелоб. Все предметы вокруг стали не темными, но смутными. Он находился в сером туманном мире, один, как маленький серый камешек, а Кольцо тянуло вниз его левую руку и обжигало ее, как полоска горячего золота. Сэм не чувствовал себя невидимым, — напротив, ему казалось, что его теперь видно со всех сторон, и он знал, что Глаз его ищет.

Сэм слышал треск камней и журчание воды в долине Моргула, слышал в глубине скалы жалкое ворчание Шелоб, ворочавшейся в своем мрачном логове, голоса в подземельях башни, крики тех орков, что выходили из ущелья, и оглушающие вопли тех, что находились прямо перед ним. Он прижался к утесу. Они прошли мимо, как толпа призраков, серые растрепанные фигуры в тумане, как в кошмарном сновидении, с бледными факелами в руках. Сэм старался найти какую-нибудь щель и спрятаться.

Он прислушался. Орки, выступившие из туннеля, и те, что шли им навстречу из башни, увидели друг друга, и оба отряда, остановившись, принялись перекрикиваться. Он ясно слышал их голоса и знал, о чем они говорят. Возможно, Кольцо давало способность понимать языки или даже мысли, особенно слуг Саурона. Могущество Кольца, несомненно, возросло, когда оно приблизилось к месту, где было выковано, но храбрости Кольцо не придавало. Сэм по-прежнему думал о том, как бы спрятаться и затаиться до тех пор, пока все не утихнет. Он с тревогой прислушивался. Он не мог сказать, близко ли голоса: слова звучали, как ему казалось, прямо у него в ушах.

— Хола! Горбаг! Вы чего это здесь? Устали уже воевать?

— Приказ выполняем, болван! А ты сам-то что тут делаешь, Шаграт? А? Спрятаться решил? Только и думаешь, как бы бежать от драки?

— Тоже приказ. Я командую этой тропой. Так что говори вежливо. Есть о чем доложить?

— Ничего.

— Хай! Хай! Йой! — раздались новые крики.

Суматоха прервала разговор начальников отрядов.

Орки неожиданно что-то увидели. Побежали.

— Хай! Хола! Тут есть что-то! Лежит прямо на дороге. Шпион, шпион!

Раздалось рычание рогов, поднялся ужасный галдеж.

Страшная мысль вывела Сэма из состояния, в котором он думал лишь об укрытии. Они заметили его хозяина. Что они с ним сделают? Он слыхал про орков такое, что кровь стыла в жилах. Ему этого не вынести. Он выпрыгнул из щели. Отбросил все свои сомнения и страхи. Он знал теперь, где его место — рядом с хозяином, хоть ему и не ясно было, что можно сделать. Он побежал по ступенькам, вниз по тропе, по направлению к Фродо.

«Сколько их? — думал он. — Тридцать или сорок из башни и, вероятно, еще больше из подземелья. Скольких я сумею убить, прежде чем они до меня доберутся? Они увидят блеск меча, как только я вытащу его, и рано или поздно схватят меня. Будет ли когда-нибудь сложена песня, как Сэмвайс пал на высокой тропе и устроил стену из тел орков вокруг своего товарища? Нет, не песня, конечно нет: если Кольцо будет найдено, больше не будет никаких песен. Мое место рядом с мастером Фродо. Они должны понять — Эльронд, Совет, великие лорды и леди со всей их мудростью. Я не могу помочь им. Планы рухнули. Я не могу быть Хранителем Кольца. Не могу без мастера Фродо».

Но орки не были видны его затуманенным глазам. Ему некогда было прислушиваться к себе, но он понял, что очень устал, устал до изнеможения: ноги больше не держали его. Он двигался слишком медленно. Казалось, что тропа вытянулась на много миль. Куда они все подевались в этом тумане?

Вот они! Далеко впереди. Столпились вокруг чего-то лежащего на земле. Некоторые наклонились. Сэм старался сделать рывок.

— Вперед, Сэм, — говорил он себе, — или ты опять опоздаешь.

Он нащупал рукоять меча. Еще минута и...

Послышался дикий рев, выкрики, смех, когда что-то подняли с земли.

— Йа хой! Йа харри хой! Выше! Выше!

Затем голос рявкнул:

— Коротким путем! Назад, к нижним воротам! Сегодня она, по всему видать, нас не тронет!

Все орки пришли в движение. Четверо в середине несли на плечах тело.

— Йа хой!

Они унесли тело Фродо. Ушли. Он не сможет догнать их. Сэм продолжал бежать. Орки достигли входа в туннель. Те, что несли тело, прошли первыми. Сэм с трудом поспевал следом. Он вытащил меч, сверкнувший в его руке голубым пламенем, но они не заметили этого. Когда он, тяжело дыша, остановился у туннеля, последние орки уже исчезли в нем.

Несколько мгновений он стоял, схватившись за грудь. Потом провел рукавом по лицу, вытирая грязь, пот и слезы.

— Будь проклята эта грязь! — выдохнул он и прыгнул вслед за орками во тьму.

Но теперь туннель не казался ему темным. Было такое впечатление, будто вокруг него сгустился туман.

Усталость все росла, но воля крепла. Он подумал, что видит впереди огни факелов, и постарался догнать их, но не смог. Орки быстро шли пещерными тропами, отлично известными им, — несмотря на Шелоб, они были вынуждены часто пользоваться этим туннелем как кратчайшим путем из Мертвого города. Они не знали, когда был построен туннель и вырыта глубокая круглая яма, где впоследствии поселилась Шелоб, но сами они прорыли с обеих сторон множество боковых ходов для того, чтобы подальше обходить логово при выполнении приказов своих начальников. Сегодня, однако, они торопились найти боковой ход, ведущий к башне на утесе. Большинство из них веселились, радуясь находке; по своему обыкновению все галдели и тараторили. Сэм слышал шум их хриплых голосов и вскоре смог отличить от остальных два голоса: они были громче и ближе к нему. Начальники двух отрядов, по-видимому, споря на ходу, шли последними.

— Ты не можешь заставить свой сброд прекратить этот шум, Шаграт? — проворчал первый. — Я не хочу привлекать внимание Шелоб.

— Ладно, Горбаг! Твои шумят больше моих, — сказал второй. — Но пусть парни порадуются! Теперь можно не беспокоиться из-за Шелоб. Похоже, она напоролась на гвоздь. А мы не заплачем. Разве ты не видишь грязный след на всем пути к ее проклятой яме? Так пусть веселятся. Наконец-то нам хоть малость повезло: поймали кое-что, нужное Лугбурцу.

— Нужное Лугбурцу? А кто это, как ты думаешь? Похож на эльфа, но меньше ростом. Какая опасность может быть в таком существе?

— Откуда мне знать?

— Ого! Значит, тебе не сказали, чего ожидать? Нам не говорят всего, что знают. Даже половины не говорят. Но и они могут совершать ошибки, даже Самый Главный.

— Тсс, Горбаг! — Шаграт заговорил тихо, так что даже при своем удивительно обострившемся слухе Сэм с трудом разбирал слова. — Могут конечно, но у них повсюду есть глаза и уши, даже среди моих парней. Одно ясно: что-то им не так. И назгулам внизу, и Лугбурцу тоже. Что-то почти проскользнуло.

— Почти, говоришь? — удивился Горбаг.

— Точно, — ответил Шаграт, — но об этом после. Когда до ворот доберемся. Там есть место, где можно поговорить, как только парни пройдут.

Вскоре Сэм заметил, что факелы исчезли. Послышался грохот и звон. Он понял, что орки повернули и ушли в то самое отверстие, которое они с Фродо сочли закрытым. Оно и теперь было закрыто.

На пути лежал большой камень, но орки каким-то образом прошли через него, потому что их голоса теперь доносились из-за камня. Они продолжали углубляться в гору, двигаясь по направлению к башне. Сэм почувствовал отчаяние: враги унесли тело хозяина с какой-то гнусной целью и он не смог этому помешать. Он толкал камень, бил и пинал его, но тот не поддавался. Потом Сэм опять услышал голоса двух начальников. Он постоял, прислушиваясь, в надежде узнать что-нибудь полезное. Может, Горбаг, принадлежавший, кажется, Минас-Моргулу, немного погодя выйдет, и Сэм сможет проскользнуть внутрь.

— Не, не знаю, — прозвучал голос Горбага. — Вести, как правило, приходят быстрее, чем кто-нибудь может прилететь. Но я не спрашиваю, как это делается. Лучше не спрашивать. Брр! От этих назгулов меня в дрожь бросает. Они, не моргнув, сдерут с тебя кожу и скажут: так и было. Но Он их любит, они у Него нынче в милости, так что ворчать бесполезно. Говорю тебе: они там, в городе, не в игры играют.

— Можешь попытаться начать игру прямо сейчас, за компанию с Шелоб, — сказал Шаграт.

— Я согласен быть где угодно, лишь бы их не было поблизости. Но война началась, а вот закончится — и, может, нам полегче станет.

— Говорят, все пока в порядке.

— Говорят, — согласился Горбаг. — Но посмотрим. Если все пойдет хорошо, появится много свободных земель. Что скажешь? Если будет возможность, мы с тобой ускользнем и заживем где-нибудь по-своему с несколькими верными парнями — где-нибудь, где много хорошей добычи и нет больших начальников.

— Эх! — вздохнул Шаграт. — Как в старые добрые времена..

— Ну, — подтвердил Горбаг. — Только на многое не рассчитывай. Это нелегко сделать. Говорю ж, даже большие начальники, да, — голос его опустился почти до шепота, — даже самый большой... могут ошибаться. Ты говоришь, что-то почти проскользнуло. А мы не должны были допускать этого. Бедные урук-хай: делают много, а получают мало. Но не забудь: враги любят нас не больше, чем Его, так что если победят Его, нам тоже придется туго. Послушай, когда ты получил приказ?

— Примерно час назад, как раз перед тем, как ты нас увидел. Пришло сообщение: «Назгулы встревожены. Шпионы на лестницах. Удвоить бдительность. Патруль к выходу с лестниц». Я сразу отправился.

— Плохо дело, — сказал Горбаг. — Слушай сюда. Наши немтыри чего-то дергались два дня назад — это я точно знаю. Но мой отряд не выслали, и никаких сигналов в Лугбурц не посылали. А Высокий Назгул отправился на войну, и все такое. И они долго не могли добиться, чтобы Лугбурц обратил внимание — так мне сказали.

— Глаз как пить дать занят где-нибудь в другом месте, — сказал Шаграт. — Слыхать, на Западе что-то крупное творится.

— А тем временем враг пробирается по лестницам, — проворчал Горбаг. — Зачем ты вышел? Тебе ж приказано было выход стеречь? А ты?

— Хорош! Не учи ученого. Мы начеку. Мы знаем, что внизу происходят забавные вещи.

— Очень забавные!

— Да, очень забавные — огни, крики и все такое... Но Шелоб-то была на посту. Мои парни видели ее и ее Гаденыша.

— Гаденыша? Это кто еще такой?

— Да ты его видел, поди. Маленький черный мозгляк, сам-то на паука смахивает, а еще больше на лягушку заморенную. Он здесь и раньше бывал. Первый раз много лет назад из Лугбурца пришел, и нам был высочайший приказ — пропустить. С тех пор он сколько раз поднимался по лестницам, но мы его не трогали. Похоже, они с Шелоб столковались, или он просто невкусный: плевала Шелоб на высочайшие приказы. Но отличную стражу поставили вы в долине: он же был здесь прошлой ночью. И мы видели его. Мои парни доложили, что Шелоб возбуждена и готовится к веселью, и мне это понравилось. Я не вмешиваюсь в ее игры. Шелоб ничем не собьешь, когда она охотится.

— Ничем, говоришь? Ослеп ты, что ли? Слушай меня: кто поднялся по лестнице, тот и сделал это. Прорубил паутину. Есть о чем подумать!

— Но ведь она в конце концов поймала его.

— Поймала! Кого? Этого мальца? Да если б он один был, она уж давно его поймала бы и он бы у ней в логове мариновался. И если он нужен Лугбурцу, тебе пришлось бы туда за ним отправиться. Вот бы ты обрадовался! Но в том-то и штука, что он был не один!

Тут Сэм затаил дыхание и прижался ухом к камню.

— Кто на нем паутину перерезал? — спросил Горбаг. — Тот же, кто большую порубил. Смекаешь? А кто в нее булавку засадил? Ясно, тот же самый. И где он теперь? А, Шаграт?

Шаграт ничего не ответил.

— Пошевели мозгами, Шаграт. Тут не до смеха. Никто, никто и никогда не пытался насадить Шелоб на булавку, ты и сам знаешь. В этом нет беды, но подумай: поблизости свободно бродит опасный мятежник, поопаснее любого из тех, что жили в дурные Давние Времена, с самой Великой Осады. Кто-то сюда проскользнул! И не почти!

— И что с того? — проворчал Шаграт.

— По всем признакам, капитан Шаграт, это великий воин, скорее всего эльф, и уж точно с эльфийским мечом, а может, и с топором. Он прошел здесь, а ты и не заметил. Очень весело!

Горбаг сплюнул. Сэм мрачно улыбнулся, услышав такое описание самого себя.

— Ну, ты всегда ожидаешь худшего, — сказал Шаграт. — Ты хочешь так объяснить следы, но их можно объяснить и по-другому. Во всяком случае, я расставил часовых во всех пунктах. Когда мы обыщем этого мальца, я займусь чем-нибудь другим.

— Помяни мое слово, немного вы у него найдете, — сказал Горбаг. — Да он, поди-ка, ничего общего с главным противником и не имеет. Большой воин с острым мечом не очень ценит его, а то не бросил бы вот так валяться.

— Там видно будет. Пошли! Поговорили — и хватит. Пойдем посмотрим на пленника.

— Что ты хочешь с ним делать? Не забудь, я первый его заметил. Если начнется игра, мы с парнями должны в ней участвовать.

— Ну, ну! — проворчал Шаграт. — У меня есть приказы. Ни мне, ни тебе нельзя их нарушать. Любой нарушитель, задержанный стражей, должен находиться в башне. Пленников следует раздевать. Должно быть сделано подробное описание каждого предмета одежды, вооружения. Любое украшение — кольцо там и прочее — следует немедленно отсылать в Лугбурц, и только в Лугбурц. А пленника трогать не моги, под угрозой смерти, пока не поступит приказ от Самого или не явится Он собственной персоной. Это совершенно ясно, так я и намерен поступить.

— Раздевать? — спросил Горбаг. — А что снимать-то? Все? Зубы, волосы, когти?

— Нет. Он для Лугбурца, я сказал тебе. Он должен быть в целости и сохранности.

— Трудновато будет, — засмеялся в ответ Горбаг. — Он же теперь просто падаль. Не знаю, на кой Лугбурцу падаль?

— Дурак ты, — фыркнул Шаграт. — Иногда говоришь очень разумно, а другой раз не знаешь того, что всем известно. «Падаль»! Ты ничего не знаешь о Шелоб. Когда она связывает кого-то, это значит, она сыта. Она не ест мертвое мясо, не сосет холодную кровь. Этот пленник не мертв!

Сэм пошатнулся, ухватившись за камень. Он почувствовал, как весь темный мир поворачивается вокруг него. Так велико было потрясение, что он едва не лишился чувств; но, пока боролся с обмороком, внутренний голос сказал: «Ты глупец, он жив, и ты в глубине сердца знал это. Не доверяй своей голове, Сэмвайс, это не лучшее, что у тебя есть. Что же делать?»

Он снова прижался к камню, вслушиваясь в голоса орков.

— Запасы! — сказал Шаграт. — У нее есть разные яды. Когда охотится, она жалит жертву в шею, и та становится как сонная рыба, и тогда Шелоб уносит добычу с собой. Помнишь старого Уфтака? Мы потеряли его. Потом нашли в углу: он висел в паутине, но был жив и смотрел на нас. Как мы ржали тогда! Должно быть, она забыла о нем, но мы его трогать не стали — кому охота вмешиваться в ее дела? А этот маленький сопляк очухается через часок-другой. И хотя некоторое время будет не в себе, но скоро это пройдет. Поправится, если, конечно, Лугбурц позволит. Когда узнает о том, кто он такой и что здесь делает.

— Что с ним будет! — расхохотался Горбаг. — Надо рассказать мальцу пару историй, если уж больше ничего нельзя сделать. Не думаю, что он когда-нибудь бывал в Лугбурце, и наверняка живо заинтересуется тем, что его там ожидает. Будет забавнее, чем я ожидал. Пошли!

— Никакого веселья, сказано тебе! — рявкнул Шаграт. — Он будет в целости и сохранности, или все мы подохнем.

— Ладно, чего ты? Но на твоем месте я постарался бы поймать большого воина, прежде чем посылать доклад в Лугбурц. Не шибко-то хорошо прозвучит, что ты, изловив котенка, позволил удрать коту.

Голоса быстро удалялись. Сэм слышал и затихающий шум шагов. Он очнулся от потрясения, и дикая ярость вспыхнула в нем.

— Я ошибся! — неистовствовал он. — Я знал, что ошибусь. Эти грязные твари схватили его! Никогда не оставлять хозяина, никогда, никогда — таково было мое правило. Я знал это сердцем. Можно ли простить такое? Как мне вернуться к нему?

Он выхватил меч и бил по камню рукояткой, но камень лишь издавал глухой звук. Меч, однако, теперь сверкал так ярко, что Сэм смутно мог кое-что видеть в его свете. К своему удивлению, он разглядел, что камень вырезан в виде тяжелой двери и был всего раза в два выше его. Между ним и потолком туннеля оставалось пустое черное пространство. Вероятно, камень должен был лишь задерживать вторжение Шелоб. Из последних сил Сэм подпрыгнул и ухватился за верхнюю кромку, потом подтянулся, вскарабкался на него и спрыгнул по ту сторону. Со сверкающим мечом в руке он побежал быстро, как мог, по извивающемуся туннелю.

Мысль о том, что хозяин жив, придавало ему сил. Он ничего не видел впереди, поскольку туннель часто поворачивал, но был уверен, что вот-вот догонит орков: их голоса звучали совсем рядом.

— Вот что я собираюсь сделать! — говорил Шаграт. — Помещу его в верхнюю комнату.

— Зачем? Разве нет темницы внизу?

— Говорю тебе, нельзя ему причинять вред, — ответил Шаграт. — Он драгоценен. Я не доверяю ни одному из своих парней и ни одному из твоих. Не доверяю даже тебе. Он будет находиться там, куда никто не проберется. На самый верх — и все. Там он будет в безопасности.

— Неужто? — фыркнул Сэм. — Но вы забыли большого воина-эльфа! — С этими словами он обогнул последний поворот туннеля и обнаружил, что ошибся в оценке расстояния.

Орки были все еще далеко впереди. Теперь он их видел на фоне красного зарева. Туннель шел прямо и вверх и упирался в массивные двустворчатые двери — вероятно, вход в подземные помещения башни. Орки со своей ношей уже прошли внутрь. Горбаг и Шаграт приближались к дверям.

Сэм слышал пение, рычание рогов и удары в гонг. Орки были уже на пороге.

Сэм закричал, размахивая Жалом. Но его слабый голос потонул в общем шуме. Никто его не услышал.

Большие двери захлопнулись. Бум! Внутри железный брус опустился на место. Кланг! Вход закрыт. Сэм ударился о бронзовые плиты и без чувств повалился на землю. Он остался снаружи во тьме. И Фродо был жив, но захвачен Врагом.

Здесь кончается вторая часть истории Войны Кольца.

Третья часть, «Возвращение Короля», повествует о последней битве против Тьмы и о завершении миссии Хранителя Кольца.

Примечания

1

От англ. horn — рог. — Примеч. ред.

2

Каждый месяц в календаре Шира насчитывает тридцать дней. — Примеч. автора.

3

Элл — старинная мера длины, приблизительно 113 см. — Примеч. авт.

Content

Властелин Колец II
Две крепости

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава I Уход Боромира

Глава II Всадники Рохана

Глава III Урук-хай

Глава IV Древобородый

Глава V Белый Всадник

Глава VI Король Золотого зала

Глава VII Пропасть Хельма

Глава VIII Дорога на Исенгард

Глава IX Обломки крушения

Глава X Голос Сарумана

Глава XI Палантир

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Глава I Приручение Смеагола

Глава II Переход через болота

Глава III Черные Ворота закрыты

Глава IV О травах и тушеном кролике

Глава V Окно на запад

Глава VI Запретное озеро

Глава VII Путешествие к Перекрестку

Глава VIII Лестницы Кирит-Унгола

Глава IX Логово Шелоб

Глава X Выбор мастера Сэмвайса

Примечания