Фиона Макинтош

Храню тебя в сердце моем

© Скурлатова В., перевод на русский язык, 2017

© ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Глава 1

Ноябрь 1919 года

Он резко проснулся и уставился на знакомый потолок, где пузырилась краска, но чем сильнее он пытался зацепиться за призрачные воспоминания, тем дальше они ускользали, точно осенняя паутинка, уносимая ветром. Ночные кошмары все же оставили после себя след: резкий привкус во рту. Это был металлический вкус крови, отвратительное зловоние гниющей плоти и экскрементов, всепроникающий запах пороха или старого табака, пота… но в основном кислый, леденящий кровь привкус страха. Врачи уверяли, что он просто заново переживает время, проведенное в окопах.

«Такое бывает довольно часто, все пройдет», – говорили ему, однако подобные увещевания не помогали положить конец повторяющимся кошмарам.

Он дрожал под больничным одеялом, на уголке которого стояла голубая печать его нынешнего пристанища, Эдмонтонского военного госпиталя. Одеяло было слишком тонким и не грело, но маленькая железная кровать стояла рядом с древней батареей, чье легкое гудение успокаивало. Он лежал и думал о том, сколько людей лежало на этой кровати до него. Для стороннего наблюдателя он выглядел довольно неплохо. Раны уже успели зажить, и теперь только хромота напоминала о том, что он побывал на фронте. Гораздо серьезнее был невидимый шрам у него внутри.

Он не мог вспомнить, как его ранили, а поскольку его доставили в госпиталь как неизвестного солдата, врачи тоже этого не знали. Они пришли к выводу, что, исходя из давности его ранений и из того, что перевязки были сделаны крест-накрест, он, должно быть, провел какое-то время в полевом госпитале во Фландрии, а затем – в базовом госпитале, скорее всего, в Руане, во Франции. Поэтому он пришел к заключению, что, видимо, участвовал в битве при Ипре.

Несколько месяцев назад его привезли на родину – сюда, в Лондон. Большую часть времени он пролежал без сознания из-за серьезной контузии и безостановочно бредил в лихорадке, появившейся из-за инфекции. Он не мог вспомнить ничего из случившегося до июня 1918 года, кроме ярких образов, которые видел во сне и которые исчезали, стоило ему проснуться. Первым четким воспоминанием было пробуждение на борту корабля, двигавшегося к Англии через Ла-Манш. Он помнил, что было лето – июль. Мужчины пели, курили, тихо переговаривались по углам, некоторые стонали от полученных ран. Всем было так же жарко, как и ему, и люди предпочитали оставаться на палубе, но никто не жаловался. Все они прошли через ад и выжили. Он помнил, как растерянно смотрел вокруг, испытывая только замешательство, – у него не получалось воскресить в памяти то, что другие пытались забыть.

– Доброе утро, Джонси. – Отчаянные попытки вспомнить хоть что-то прервал звонкий голос, вернувший его к реальности. – Бррр… холодно сегодня.

– И вам доброе утро, Нэнси. – Он улыбнулся медсестре, которая, казалось, всегда была в приподнятом настроении.

– Как у нас дела? – Она начала измерять его пульс.

– У нас все хорошо, – ответил он, находясь под впечатлением от ослепительной белизны ее накрахмаленного передника, который контрастировал с темно-синей униформой под ним. И передник, и униформа создавали однотонный фон для ее огненно-рыжих волос. Нэнси сдвигала свою шапочку медсестры как можно дальше на затылок, и из-под нее выбивались золотистые завитки волос. Она не была головокружительно красива, но вела себя так, словно не счесть ее привлекательной мог только слепой. Ее самоуверенность была очаровательной. И проявлялась, даже когда она считала, глядя на циферблат своих карманных часов.

– Вы определенно хорошо выглядите, – наконец проговорила она. – И, смею добавить, весьма привлекательно, несмотря на эту бороду. – Она подмигнула.

Он почесал подбородок, с которого все еще отказывался сбрить густую темную щетину без единого седого волоска.

– Возможно, вас кто-нибудь узнает, если побреетесь, – насмешливо сказала Нэнси, взбивая его подушки. – Вы собираетесь одеваться?

– А в этом есть какой-то смысл? – спросил он, передразнивая ее веселый тон.

Она игриво его шлепнула.

– Да, мистер Джонс. Для начала я бы хотела узнать ваше настоящее имя. Вы разговариваете так, словно совсем не отсюда.

– А откуда же я? – спросил он, вставая, чтобы она могла поменять постельное белье. Он подошел к окну, пытаясь скрыть, что тапка на левой ноге тащится по полу с легким шорохом.

– О, думаю, из какого-нибудь шикарного местечка на юге, – ответила она.

Он задумался.

– Может быть, я известный актер.

– Я бы вас узнала. – Она покачала головой и нахмурилась. – Думаю, вы были адвокатом или банкиром, – сказала она. – Тогда бы я точно пошла с вами на свидание.

– Разве я вас приглашал? – удивился он, смущенно отворачиваясь от окна и принимаясь возиться с поясом своего халата.

– Нет, но я жду приглашения, поскольку вы уже можете ходить и у нас наконец-то наступил мир. – Она снова оценивающе посмотрела на него.

Мир. Он не знал, что это значит.

– Какое сегодня число, Нэн?

– Девятнадцатое ноября, хотя уверена, вы не первый, кто задал сегодня этот вопрос. Думаю, вся страна еще в состоянии похмелья. – Она засмеялась и тряхнула головой. – Мне постоянно хочется себя ущипнуть, чтобы убедиться, что все это закончилось. Четыре года… – Нэн вздохнула и щелкнула пальцами. – И все закончилось вот так. Из-за чего вообще воевали?

Нашла у кого спросить. Он снова посмотрел на ухоженную территорию госпиталя – говорят, у главного входа раньше росли великолепные цветы, но последние несколько лет на их месте выращивали овощи. Следующей весной свежие лепестки сотрут эту печальную страницу истории, и на клумбах снова распустятся цветы. Он находился в отдаленном крыле госпиталя, которое пациенты между собой называли «санаторием» – тут было довольно весело, когда их было четверо в палате. Но трое его соседей вернулись к своим семьям, и теперь отдаленное расположение комнаты лишь усугубляло его одиночество.

Еще один небольшой садик за окном все еще был покрыт голыми колючими розовыми кустами. Лужайка выглядела жесткой от изморози, он заметил малиновку на почти безлистном кустарнике, где та мелодично щебетала, пристроившись среди темно-оранжевых ягод шиповника. Джонс предположил, что певуном был самец, судя по подковообразной отметине на лбу зеленовато-коричневой птички. «Откуда я это знаю?» – подумал он. Малиновка казалась такой же одинокой, как он сам, а ее песня, доносившаяся через окно, звучала печально – под стать его настроению. Он понял, что этой птице тишина нравится не меньше, чем ему самому.

– Ладно, Джонси. Я скоро вернусь. Вы к тому времени уже примете душ? – поинтересовалась Нэнси.

– Конечно. Не хочу вас разочаровывать.

Она сжала его руку.

– Вот бы все пациенты были такими же хорошими, как вы. Если хотите, оставайтесь тут навсегда.

От ее слов он похолодел. Он знал, что она не хотела ничего плохого, но ее шутка его возмутила.

– Вы один из счастливчиков, – добавила Нэн. – Видите вон ту хорошенькую женщину? – Она кивнула на окно, и он увидел темноволосую незнакомку в темно-синем костюме и бежевых перчатках, которая шла по дорожке мимо здания. – Я сегодня узнала, что она потеряла брата – примерно вашего возраста. Ему было тридцать три. Она была так подавлена… словно это случилось вчера.

– Потеряла?

– Он погиб на войне, но о нем нет никаких сведений – тела не нашли, и в 1915 году его похоронили как безымянного солдата. Вроде бы она упоминала Ипр.

Он моргнул.

– Ипр – там, где был ранен я?

– Мы только предполагаем, что вы там были, – напомнила она, помахав перед ним пальцем.

Пока они говорили, женщина исчезла за живой изгородью.

– Кого она навещает?

– В общем-то, никого. Знаете, там, где вы любите сидеть – чаще всего насупившись, – расположен служебный вход. – Он кивнул, и Нэнси пожала плечами. – Она что-то привозила для начальника госпиталя. Наверное, ждала его в кафетерии. Я слышала, как она рассказывала о своем брате. – Нэн снова вернулась к бытовым вопросам. – Так, давайте-ка в душ, а потом сможете пойти на общий завтрак…

– О, я бы лучше…

– Да, мистер Джонс, я знаю, что бы вы лучше, но… таковы правила госпиталя.

– А что насчет «испанки»?

Она моргнула, мгновенно расстроившись.

– Ночью умерли еще двое. И еще две медсестры – уже в общей сложности четыре из наших девочек.

– Нэн, мне так жаль, – сказал он, чувствуя угрызения совести, что испортил ей настроение.

– Это ужасная болезнь, от нее никому не скрыться. Бет Черчер была отличной медсестрой, мы все ее любили. Сгорела за два дня. За каких-то два дня. В одну минуту ты здоров, а в следующую кожа приобретает лиловый оттенок, равносильный смертному приговору. – Он с сожалением покачал головой. Джонс не был знаком с Бет, но видел, что Нэн убита горем. – И молодой Джоуи Несбитт. Должен был уехать домой через неделю. Я не знала второго пациента и сестру, но нам сообщили о них сегодня утром. И это не последние, – горестно подытожила она.

– Тем больше у меня оснований оставаться здесь. – Он попытался подбодрить ее.

К его удивлению, Нэн согласилась:

– В этом крыле госпиталя почти никого нет. Наверное, тут вы в безопасности, к тому же я не работала в палатах Бетти – там, где умерли Томми и второй парень. – Она снова улыбнулась. – Хорошо, оставайтесь здесь. Я скоро принесу поесть. Но не забудьте, завтра – вечеринка в честь мира. Я отнесла вашу запасную рубашку в стирку: все собираются принарядиться. Я оставлю вам бритву. – Она еще раз подмигнула и ушла.

Он не понимал, как можно устраивать вечеринку, когда в стране бушует смертельная эпидемия. Только на прошлой неделе, сидя в саду, он сквозь кусты услышал проходящую мимо семью. Одна из девочек что-то напевала, и ему подумалось, что она вряд ли понимает ужасные слова:

У меня была птичка

По имени Энца.

Я открыла окошко –

И вот ин-флу-Энца[1].

«Испанка», как называли этот грипп, разошлась не на шутку, и ей было наплевать, что Европа только что потеряла целое поколение молодых мужчин. Теперь она собиралась уничтожить всех: бабушек и дедушек, сестер и братьев, тетушек и дядюшек, кузин и кузенов… друзей.

Некоторые говорили, что испанка страшнее чумы и убивает быстрее, чем любая война. Он читал, что она началась в окопах. Солдаты, выжившие в бою, принесли болезнь на родину – кто-то считал, что она началась в Шотландии и оттуда распространилась на юг, кося людей тысячами на своем смертоносном пути. Писали, что к октябрю более четверти миллиона британцев, большинство из которых до этого были здоровы, скончались от испанского гриппа.

Теперь начали умирать и здесь, в госпитале.

Он снова посмотрел на дорожку, по которой прошла одинокая молодая женщина. Стук ее каблуков по брусчатке тихим эхом отдавался у него в голове, и он позавидовал тому, что она может беспрепятственно уйти отсюда.

* * *

Кошмары становились все ужаснее. Ему снился желто-зеленый ядовитый туман и испуганные люди, слепо мечущиеся в агонии, гибнущие от удушья. Их мертвые, перепачканные предсмертными испражнениями тела падали в грязевое месиво по колено глубиной. Он не знал их имен, их военная форма ни о чем не говорила, и лиц их он тоже не видел: они были либо до неузнаваемости обезображены, либо просто неразличимы.

Сегодня он проснулся злым и раздраженным из-за того, что его так никто и не узнал. Ну хоть кому-нибудь в этом мире он должен быть нужен!

Джонс быстро принял душ, все еще испытывая восторг от возможности помыться в одиночестве. Сначала намочил кусок мыла, который оставила Нэн вместе с бритвой, в нее было вставлено новое лезвие – это подсказал ему большой палец. И можно было лишь догадываться, где он научился это определять. Мыло оказалось сухим и потрескавшимся из-за того, что им долго не пользовались. Однако эти недостатки устранились после контакта с водой, и, когда он намылил бороду, небольшую ванную комнату наполнил резкий лекарственный запах дегтя. На миг острый запах перенес его в прошлое, и он стал ребенком, сидящим в ванной, которому одобрительно улыбалась пожилая женщина в форменном платье, заворачивая его в большое белое полотенце. Потом видение пропало, в памяти не сохранилось даже ее лица – только большие, до боли знакомые руки с толстыми, как сосиски, пальцами без колец и далекий родной голос. Затем воспоминания испарились, и, сколько бы он ни вдыхал резкий маслянистый запах, снова услышать ее нежное бормотание не удавалось.

Джонс схватил тряпку, чтобы протереть запотевшее зеркало. Старое стекло было покрыто пятнами, амальгама стерлась по краям, особенно там, где были отверстия для креплений. Мелкие темные точки покрывали одну сторону отражения, которое угрюмо смотрело на него. Почти половина его лица была скрыта в тени, и отражение, казалось, издевательски ухмыляется ему. Он был человеком только наполовину, вторая часть – та, которая знала, кто он такой и откуда, – была призраком, бродившим по полям сражений Ипра… если его и в самом деле привезли оттуда.

Почему он не узнает человека с мрачным взглядом и шапкой блестящих, почти черных волос, который смотрит на него из зеркала? «У тебя школьный пиджак под цвет глаз», – в голове крутились слова, но кто их произнес? В какую школу, где ученики носили темно-синюю форму, он ходил? Трубы в ванной громко зашумели, и он швырнул бритву в раковину, где металл звонко ударился об эмаль, отколов несколько кусочков. Именно так он себя чувствовал. Сломленным. Разбитым.

Он не стал бриться, только умылся и небрежно вытер лицо, стараясь побороть раздражение. Борода по-прежнему пахла дегтярным мылом. Нэнси будет недовольна. Он послушно надел постиранную и выглаженную рубашку, которую она принесла. Единственный костюм, поношенный и неизвестно откуда взятый, был старый, с вытертыми коленями, вылинявшими локтями и двумя обтрепанными петлями для пуговиц. В каком-то смысле этот костюм казался ему оскорбительным, но, по правде говоря, он выполнял свою функцию и неплохо на нем сидел. У него не было серьезных поводов жаловаться, особенно с учетом того, что большинство раненых получали сразу узнаваемый ярко-синий костюм со странными белыми лацканами и ярко-красным галстуком. Нэн, которую он чем-то заинтересовал, принесла ему этот костюм из дома. Он был уже не нужен другу ее кузины. Джонс не стал задавать очевидный вопрос, но поморщился от едва уловимого запаха нафталина.

– Носи его почаще и вешай проветриться, – предложила Нэнси, легко пихнув его в бок. Он знал, что ей нравится игриво прикасаться к нему. – Тогда запах улетучится.

«Возможно, нафталин отпугнет вирус испанки», – невесело подумал он, поправляя пиджак.

После ванны Джонс сразу же направился в небольшой сад рядом с его палатой. Он надеялся, что свежий воздух поднимет настроение и развеет запах дегтя. Сегодня на улице было теплее, возможно, дело шло к дождю. Хмурые тучи заволокли небо, но он все равно решил выйти, оставив теплое пальто висеть на крючке у двери. Он ненавидел это пальто. Его почистили, но от него все равно несло смертью. Вместо этого он надел под пиджак шерстяной свитер, который связала для него одна из сестер милосердия. Ему нравился его болотный цвет, и он надеялся, что женщина наконец увидит, что он его надел.

Он помахал одной из медсестер, проходившей неподалеку. Она была старше его, но ему нравилась ее серьезность.

– Как вы себя сегодня чувствуете, мистер Джонс?

– О, хорошо, хорошо, – дежурно ответил он. – Похоже, собирается дождь, – добавил он, переходя к следующей стандартной теме разговора.

Она посмотрела вверх.

– Вам не стоит задерживаться на улице.

– Не буду. Все, похоже, заняты, – заметил он, радуясь, что удалось повернуть беседу в нужное русло.

– Это вечеринка в честь мира – наконец-то мы ее дождались. Можно готовиться к самому счастливому Рождеству.

– В этом году много поводов для праздника, – согласился он и тут же пожалел об этом, поняв, что многие будут горевать по погибшим родственникам.

– Да, это правда, – ответила сестра Болтон, жизнерадостно махнув на прощание рукой. – Увидимся на вечеринке. Пришла новая посылка с «Таксидо» от наших американских друзей. Кстати, вам не мешает побриться.

Он кивнул и помахал ей в ответ. Ему бы пригодился новый запас табака. «Воспоминания могут покинуть тебя, – подумалось ему, – а вот вредные привычки почему-то останутся». Ему срочно нужно было ощутить вкус сигареты, потому что от одного лишь упоминания «Таксидо» захотелось курить. Он раскурил одну из последних самокруток, глубоко затянулся и почувствовал, как никотин достиг горла. Землистый вкус напомнил ему – всего на мгновение – о могиле. Но пытаться распутывать эту цепочку ассоциаций было бесполезно. Он знал, что бессмысленно зацикливаться на кусочке воспоминания, и заставил себя последовать совету врача, который считал, что разум сам восстановит воспоминания, когда полностью исцелится.

– Это как с твоей раненой ногой, Джонс. Просто нужно время.

Какой-то остряк – ему помнилось, что это как будто была Нэнси, – предположил, что вернуть ему память поможет еще один удар по голове. Он вздохнул, представив, как легко это было бы, и задумался, не попросить ли Нэнси принести ему хоккейную клюшку, чтобы проверить ее теорию на практике.

Свежий воздух потихоньку улучшал его состояние. По крайней мере, у него поднялось настроение. Врачи уверяли, что раненые, испытавшие то, что называется «контузия», нередко страдают потерей памяти. Частью его восстановительной терапии было общение с психиатром, и доктор Вон сказал, что такие провалы в памяти, как у него, хотя вообще встречаются редко, в последнее время участились, и это неудивительно, если учесть рассказы о том, что приходилось переживать на фронте солдатам союзных войск.

Так почему же он чувствует себя каким-то симулянтом? Он бы вспомнил, если бы мог, черт побери! Ему не нужно сочувствие. Он не сомневался, что не стал бы прикрываться потерей памяти, чтобы выбраться из ада, откуда его предположительно привезли. Что ж, больше он ни дня не проведет в этом месте, где на него смотрят с жалостью и общаются как со слабоумным, в ожидании того, что кто-нибудь его узнает – найдет и заберет, как потерянный багаж. Пришло время принять решение.

Когда он окончательно укрепился в этой мысли, неподалеку мелодично запела малиновка, возможно, та самая, и в этот момент из-за кустов неожиданно появилась та самая красивая женщина, которую он видел вчера. Он непроизвольно потянулся за карманными часами, которых у него при себе не было, а потом прикинул, что время было примерно то же. Сегодня она была в сером, но этот мрачный цвет отнюдь не выглядел на ней угрюмо. Костюм был идеально скроен и сидел великолепно. На ней была не та пышная юбка, как у большинства женщин, которых он видел здесь без больничной униформы. Ее юбка была довольно строгой и достаточно длинной, с аккуратным плиссе для удобства при ходьбе, но удачный фасон позволял представить форму ее ног, которые не были ни особенно длинными, ни короткими. Он не очень понимал, почему обращает такое внимание на ее одежду или почему так хорошо запомнил, во что она была одета вчера. Возможно, он работал с одеждой или тканями до войны? До пропасти, как он теперь это называл, в которую провалились все его воспоминания и были похоронены там вместе с трупами погибших солдат.

Не дав себе ни секунды на раздумья, он окликнул ее:

– Э… прошу прощения, мисс?

Она остановилась и повернулась к нему. Отступать было поздно.

– Простите, что задерживаю вас.

– Да? – откликнулась она. Ему понравился ее чуть хрипловатый голос.

– У вас огонька не найдется? – спросил он, радуясь, что его сигарета потухла.

Она покачала головой.

– Мне очень жаль, но нет.

«Нет, он не хриплый, – подумал Джонс. – Он сексуальный». Теперь, когда он видел ее губы, ее голос нравился ему еще больше. Ее губы были яркими и очерченными так же четко, как ее костюм.

Он пожал плечами.

– Тогда, может быть, вы уделите мне минуту своего времени?

Губы, которыми он любовался, слегка улыбнулись.

– Я не кусаюсь, честное слово, – добавил он.

– Чем я могу вам помочь?

– Не могли бы вы посидеть со мной несколько минут?

Она склонила голову набок, словно взвешивая его просьбу, потом посмотрела вокруг, проверяя, есть ли кто-нибудь рядом. Наверное, она пыталась решить, симпатичный он или просто странный. Решение, видимо, было принято в его пользу, потому что она подошла поближе. Либо это, либо ее охватила жалость.

– Я могу постоять с вами несколько минут, – предложила она. – Вы выбрали прекрасное место среди розовых кустов.

– Всего несколько месяцев назад здесь был душистый уголок, – признался он. – Но я между тем предпочитаю зиму, поэтому, возможно, голые кусты роз больше мне подходят. – Он протянул руку. – Меня зовут Джонс, – сказал он, внезапно испытав редкое чувство благодарности за возможность быть живым в присутствии столь ослепительной красавицы.

Темные глаза, казавшиеся черными в тусклом свете, заинтересованно блестели. Она мягко пожала его руку.

– Просто Джонс?

Ее лицо не было ни бледным, ни смуглым – где-то посередине, – а ее щеки очаровательно разрумянились от холода. Волосы цвета безлунной ночи во Фландрии[2] были заколоты сзади, а голову украшала небрежно сдвинутая набок шляпа с полосатым пером, торчащим назад из-под ленты.

– Боюсь, что да, – сказал он, с огромной неохотой отпуская ее руку. – Знаете, мне нравится ваше перо.

Она усмехнулась. Это подействовало на него так, словно он зашел с мороза в теплую комнату.

– Вы потеряли свое имя? – спросила она с легким недоверием.

– И вместе с ним и память, – ответил он и тут же пожалел об этом. Ему хотелось, чтобы это прозвучало как веселое, остроумное замечание. Вместо этого в его словах сквозила беспомощность.

– Вот как. – Теперь она выглядела расстроенной. – Мне очень жаль, я не хотела…

– Прошу вас, не извиняйтесь. – Он поежился. – Я уже устал от того, что все меня жалеют. Мне есть за что быть благодарным, – сказал он, солгав самому себе. Но тут же решил, что в это краткое мгновение своей жизни он не должен ей лгать. – На самом деле это не совсем правда. Я не чувствую никакой благодарности, но вот сейчас я рад, что выжил.

Она кивнула, как будто сразу поняв, в чем дело, и присела рядом с ним на скамейку, которую они теперь делили на двоих, и это его порадовало.

– Мой брат, к сожалению, не выжил.

– Я слышал.

– Прошу прощения?

Он стряхнул пепел и еще одним, казалось, привычным движением убрал почти целую сигарету обратно в карман, предусмотрительно оставив ее на потом.

– Одна из медсестер слышала, как вы говорили о своем брате в кафетерии.

Она моргнула.

– Его звали Дэниел.

– Искренне соболезную.

– Да, это горе. Мне ужасно его не хватает, и наш отец отчаянно тоскует по сыну. Мне кажется, что одной меня ему недостаточно.

– О, трудно в это поверить. Мне было бы достаточно вас.

Она посмотрела на него испуганно.

– Еще раз извините. Сам не знаю, почему это сказал. Я очень долго не бывал в обществе красивых молодых женщин, или это ранения повлияли на мои манеры…

Его признание снова заставило ее улыбнуться, и он увидел, что ее взгляд потеплел. Он заметил, что ее глаза цвета темного шоколада, а вовсе не черные, как ему показалось сначала.

– Итак, что же с вами теперь будет? – спросила она.

Он пожал плечами.

– Как знать? У меня есть только прозвище – и никакой информации о том, где я служил, в каких боях участвовал и даже где именно воевал. Как я понимаю, когда меня нашли, на мне не было шинели, иначе они что-нибудь узнали бы. Я просто надеюсь, что сюда зайдет какая-нибудь семья и ахнет от радости, увидев меня.

– И вы совсем ничего не помните?

Он покачал головой.

– Я не помню, кем я был. Даже не знаю, сколько мне лет. Зато я помню собаку – фокстерьера, кажется.

– Ну, это уже кое-что, – сказала она, немного приободрившись.

– Мне сказали, что я могу помнить собаку, которая разносила сигареты в окопах или даже крысолова, которым мы, судя по всему, все были дико благодарны, так что это на самом деле вряд ли ключ к моему прошлому.

– Ах, боже мой, – сказала она, и почему-то – наверное, из-за неловкости – его объяснение заставило обоих рассмеяться. – Есть другие варианты?

– Ясное дело, я не хочу дожидаться, пока кто-нибудь явится меня искать, – сказал он с ироничной улыбкой. Она ждала. – Могу ли я попросить вас об одолжении? – добавил он, снова не давая себе времени пойти на попятную.

– Смотря о чем.

– Не могли бы вы помочь мне бежать?

Ее лицо снова стало встревоженным, а во взгляде читалось беспокойство.

– Но вы же должны…

– Тут не имеют ни малейшего представления, что со мной делать. Я пробыл здесь почти пять месяцев, и никому не удалось обнаружить даже моих дальних родственников или знакомых.

– Еще рано. Война только…

Он покачал головой.

– Мне кажется, что просто сойду с ума, если мне придется остаться здесь еще на одну ночь. Я решил уйти и сделаю это сегодня во что бы то ни стало. Но я и понятия не имею, куда идти. Я даже не уверен, что знаю, как сесть на автобус или поезд. И у меня даже нет на это денег.

– Но что я могу сделать?

– Просто укажите мне правильное направление. Если вы поможете мне оказаться хотя бы за несколько километров отсюда, со мной все будет в порядке. Мне просто нужно выбраться из госпиталя, чтобы здесь могли забыть обо мне. Об одной из жертв войны.

– Мне очень жаль, мистер Джонс, но мне как-то не кажется…

– Пожалуйста. – Ему было неловко просить. – Сомневаюсь, что у меня когда-нибудь будет больше шансов, чем сегодня.

Он видел, как в ее добрых глазах поубавилось решимости. Может быть, она думала о Дэниеле.

– Я все-таки взрослый человек, если вы не заметили, – добавил он, и это снизило напряжение. Она посмотрела на свои руки в перчатках, но он заметил усмешку, когда она опускала голову. – Я уверен, что был способен позаботиться о себе до войны, так что мне просто нужно снова научиться это делать. Я знаю, что небеспомощен, но здесь именно таким себя и чувствую.

Она снова посмотрела на него, и он не увидел жалости в ее взгляде. Вместо этого он ощутил ее собственное мужество и силу, и ему показалось, она почувствовала, что у него тоже есть право на самостоятельность.

– Хорошо. Думаю, что помочь солдату, прошедшему войну, – не преступление.

– Правда?

Она кивнула.

– Как мы это сделаем?

– Сегодня будет вечеринка в честь мира.

Она кивнула, ожидая дальнейших инструкций.

– Так вот, когда начнется праздник, все отвлекутся. Просто возьмите меня за руку и выведите с территории. Мы доберемся до конца этой тропы, и больше я вас не побеспокою. Если бы вы указали мне, в каком направлении двигаться дальше, я также был бы очень вам благодарен. – Его внимание привлек золотистый проблеск в кустах. Порыв ветра сорвал несколько листьев. – Подождите минутку, – попросил он, вставая и хромая по лужайке, и тут понял, что это была монета, которая закатилась под голый розовый куст.

– Ого! – воскликнул он. – Полсоверена. Теперь у меня есть средства. Это судьба. – Он вернулся. – Я знаю, кто-то ее потерял, но, как говорится, все возвращается на круги своя.

Она насмешливо посмотрела на него.

– Так же и я в один прекрасный день отплачу вам за вашу доброту. Если вы поможете осуществить мою мечту, когда-нибудь я сделаю то же самое для вас…

Обещаю.

Она покачала головой, удивляясь его фантазии, но протянула руку.

– Договорились. Я Иден. Иден Валентайн.

Даже ее имя было прекрасно.

– Спасибо, мисс Валентайн, – пробормотал он и поцеловал мягкую замшу ее перчатки.

Глава 2

Иди Валентайн пребывала в веселом недоумении из-за того, что незнакомец – без памяти, без имени – взял ее за руку и вместе с ней двинулся по дорожке к боковым воротам больницы.

– Мне кажется, лучше будет разговаривать, – пробормотал он. – Это отвлекает людей, они подумают, что нет ничего странного в том, что мы идем куда-то вместе.

– О чем же мы будем говорить? – спросила она, все еще недоумевая.

– Ну, – бодро начал он, – почему бы вам не рассказать, зачем вы приехали в госпиталь? Этого должно хватить, пока дойдем до ограды, а там вы сможете избавиться от меня. – Он ободряюще улыбнулся и даже похлопал ее по руке, словно они были чрезвычайно близкими друзьями.

– Ладно, – сказала Иди. – Вчера приехала сюда забрать деньги, а сегодня кое-что привезла начальнику госпиталя.

– И что же вы привезли? – Когда дорожка сузилась, он жестом вежливо пропустил ее вперед.

Иди слегка расслабилась, очарованная его манерами.

– Костюм. Начальнику… Ну, мой отец – портной, и мистеру Донегалу нравятся костюмы, которые он шьет. – Она откашлялась и указала направление.

– Мистер Донегал был слишком занят, чтобы… э… мы почти пришли.

Внезапно ожил граммофон, заиграла музыка – это явно было отправной точкой для настоящего веселья, потому что ветер стал доносить до них голоса. Какая-то женщина громко засмеялась.

– Похоже на курицу, которая хочет снести яйцо, – заметил он.

Иди усмехнулась, снова услышав похожий на кудахтанье смех, и представила себе больничный курятник.

– Приятно слышать счастливые голоса, – призналась она, и ее слова прозвучали печальнее, чем ей хотелось.

– У вас очень хорошо получается, мисс Валентайн, – заверил он ее таким нежным тоном, что она ответила ему не менее милой улыбкой.

– Меня интриги не увлекают. А вы, кажется, ничего против них не имеете.

– Ну, может быть, я был шпионом во время войны, – подмигнул он.

– О, вы действительно так думаете?

Он покачал головой.

– Нет. Как зовут вашего отца?

– Эйбрахам. Эйб.

– У него есть магазин?

– Да. Называется «Валентайн и сын». О, смотрите! – воскликнула Иди, с восторгом глядя на серое лондонское небо, которое теперь закрывали яркие шары, поднимавшиеся над больничной крышей. Постепенно некоторые шары отделялись от остальных, и ветер уносил их навстречу неизвестности. Она видела, что ее спутник сначала посмотрел туда же, куда и она, а затем быстро опустил голову, когда из-за живой изгороди появился какой-то человек, который вел рядом с собой велосипед.

Она сразу почувствовала себя виноватой, у нее внутри все сжалось при мысли, что мальчик-посыльный из магазина может внезапно проявить интерес к ее новому хобби – помощи в организации побега. Иди напомнила себе, что мистер Джонс – не преступник. И встретила взгляд молодого человека бодрым приветствием.

– Смотри, какие воздушные шары, – сказала она, заставляя его поднять взгляд вверх и надеясь, что он не запомнит человека, идущего рядом с ней. – Это в честь праздника. Там есть торт. – Она улыбнулась.

Они прошли мимо подростка, который вежливо прикоснулся к своей кепке.

– И сын? – непринужденно спросил мистер Джонс.

Она моргнула, мысленно возвращаясь к тому, о чем они говорили. Иди кивнула, пожав плечами.

– Извините, я не хотел…

– Нет, все в порядке. Дэниела с детства готовили к этой работе. Отец всегда хотел, чтобы он унаследовал магазин.

– Конечно. И вы тоже изучали семейное дело, да?

Она тихо вздохнула.

– Я швея, да.

– Вы можете раскроить и сшить костюм?

– Разумеется, – подтвердила она, жалея, что это прозвучало почти с вызовом.

Он остановился, позволив ей первой пройти сквозь проем в ограждении между внешним миром и территорией госпиталя. Они сразу же услышали шум машин, но главным источником звука по-прежнему оставался праздник.

– Тогда семейному бизнесу ничего не грозит? – Он нахмурился, следуя за ней.

Иди пожала плечами. Разговаривать на эту тему не имело смысла.

– Вот мы и пришли, мистер Джонс, – сказала она, когда они вышли на тротуар из-под небольшой арки ворот, почти спрятанной за высокой изгородью, поросшей бирючиной.

Она увидела на его лице облегчение. Он явно был изумлен: после стольких месяцев в госпитале ему, должно быть, казалось, что он попал в параллельный мир.

– Так и есть, – согласился он, и Иди на миг смутилась, догадавшись, что случайно произнесла эту мысль вслух.

Веселая танцевальная музыка теперь казалась далекой из-за высокой зеленой изгороди, но ей вдруг на минутку захотелось, чтобы Джонс пригласил ее на танец. Она слышала, что целые кварталы выходили на улицу, чтобы отпраздновать окончание войны и порадоваться, что молодым смельчакам больше не придется отдавать жизнь за призрачную надежду на мир. Она отбросила эту мысль, переключив внимание на красочную патриотическую растяжку между фонарными столбами на улице сбоку от госпиталя.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она, когда ей вдруг пришло в голову, что она, возможно, только что помогла сбежать больному человеку.

– Свободным, – признался он. – Как один из тех разноцветных шаров. – Он на секунду глянул вверх, а затем радостно посмотрел на нее, и она пожалела, что не может увидеть его мальчишескую улыбку, которая, она была в этом уверена, скрывалась под его бородой. – Спасибо, мисс Валентайн. Я не забыл о своем обещании. Я у вас в долгу.

Она улыбнулась и откашлялась, чтобы отделаться от неловкого ощущения, которое незаметно охватило ее. Они незнакомы. Она не должна чувствовать такую связь с ним.

– Итак, куда вы теперь?

Он пожал плечами.

– Как можно дальше отсюда. Что бы вы посоветовали?

– Позвольте предположить, что, судя по акценту, вы, скорее всего, с юга. Но в то же время я бы не советовала вам ехать в Лондон – может быть, стоит начать путешествие с какой-нибудь деревеньки неподалеку от него.

– Прекрасно, – сказал он. – И мне пора в путь, потому что мне кажется, что скоро пойдет дождь.

– Вот, – сказала она, роясь в своей матерчатой сумке. – Возьмите мой зонтик.

– На вас прольется тот же дождь, что и на меня, мисс Валентайн.

– Но мне ехать гораздо ближе.

– А вам куда?

– Голдерс-Грин. – Она видела, что название ничего ему не говорит.

– Можно я провожу вас до автобусной остановки?

Иди посмотрела вверх, почувствовав, как на плечо с глухим хлопком упала первая капля. Она раскрыла зонтик.

– Почему бы и нет, и заодно оба не промокнем. – Она не обращала внимания на исполненное чувством вины удовольствие от возможности провести в его компании еще несколько минут. – Жаль гуляк на празднике.

Когда капли дождя застучали громче и чаще, он инстинктивно взял ее за руку, притянув их тела ближе друг к другу, чтобы оба могли поместиться под зонтиком. Они смеялись и бежали рядом, пока не добрались до укрытия, слегка запыхавшись.

– Не очень-то помогло, – усмехнулась Иди, стряхивая воду с жакета.

– А вот и он, – кивнул Джонс в сторону медленно громыхающего вдалеке автобуса. Автобус был с открытым верхом, и пара стойких пассажиров на втором ярусе промокли насквозь, как и водитель внизу, который тоже не был защищен от стихии. Однако, в отличие от своих пассажиров, он был в непромокаемой одежде. – Мы пришли как раз вовремя. Полагаю, это ваш?

– Да, – нахмурилась она. – С вами все будет в порядке?

– У меня есть счастливые полсоверена.

– О, подождите, пожалуйста, – сказала она, снова роясь в сумке в поисках кошелька. – Я хотела сказать, что вы не должны тратить эти полсоверена.

– Почему?

– Это слишком. Вот, – сказала она, вкладывая серебряный трехпенсовик ему в руку. – Сохраните свою счастливую монету. Она еще пригодится.

– Я не могу взять у вас деньги…

– Прошу вас, берите. Совесть не позволит мне оставить вас здесь без денег. В любом случае вы сами сказали – все возвращается на круги своя. Уверена, однажды кто-нибудь поможет и мне. Кроме того, если бы Дэниел… – Она замолчала и покачала головой. Не надо было упоминать Дэниела. Прошло уже целых четыре года. Пора бы его отпустить.

Он вложил монету обратно в ее руку в перчатке, качая головой и печально улыбаясь.

– Я буду в… – Автобус внезапно издал громкий хлопок и завернул к тротуару. И тут Джонс вдруг присел и закрыл голову руками.

Иди наклонилась к нему.

– Мистер Джонс? – Тот ничего не ответил, но она услышала, что он стонет. Ее охватила жалость к нему. Иди поняла, что это произошло из-за хлопка в двигателе автобуса. – Мне кажется, вам лучше поехать со мной. – Когда он поднял на нее непонимающий взгляд, она добавила: – Пожалуйста. Я не могу оставить вас здесь.

Джонс позволил ей взять себя за руку и завести в автобус. Несмотря на то, что ей не очень хотелось мокнуть под дождем, Иди решила, что ему будет лучше вдали от остальных пассажиров.

– Пойдемте наверх?

Он кивнул, его лицо приобрело серый оттенок. Иди провела его вверх по лестнице под дождь, в заднюю часть автобуса, где они были одни.

– Сделайте несколько глубоких вдохов, – посоветовала она, догадавшись, что его лоб взмок от волнения, а не от дождя.

– Мне очень жаль, – пробормотал он, глядя на сиденье перед собой. – Я думал, что готов. Даже не знаю, что меня так напугало. Память ничего не подсказывает. Просто я вот так отреагировал. Видимо, по привычке.

Дождь стих, а затем прекратился почти так же быстро, как начался.

– В этом нет ничего удивительного, – заверила она, отряхивая и закрывая зонтик. – И хотя я не очень много знаю об этом, мы все слышали, как ужасно было в окопах и на линии фронта. Думаю, вам постоянно приходилось укрываться от пуль. Вам нужно время, чтобы восстановиться и чтобы ваш разум и тело могли привыкнуть к тому, что война закончилась. Возможно, какое-то время каждый хлопок, каждый громкий звук или голос будет вас беспокоить. – Она сжала его руку, которой он опирался на нее. – С вами все будет в порядке, – успокаивала его Иди под шум трогающегося автобуса.

– Я чувствую, что стал обузой для вас, мисс Валентайн.

– Вовсе нет, – сказала она, беспомощно глядя в его печальные темно-голубые глаза. Она и представить не могла, что ей теперь с ним делать, но знала, что не может просто взять и бросить Джонса. Ей пришлось признаться себе, что она не хочет уходить от этого привлекательного и несколько беспомощного человека. – Вам будет легче, если мы поговорим об этом?

– Не знаю. Мне кажется, я только и делаю, что разговариваю. Но все это бессмысленно.

– Ну, если вас это утешит, я бы все отдала, чтобы снова поговорить с Дэниелом. И есть люди, которые то же самое думают о вас. Прошу вас, не надо отчаиваться.

Он наконец повернулся, чтобы посмотреть на нее.

– Спасибо, мисс Валентайн. Не буду.

– Зовите меня Иди.

– Тогда и вы должны называть меня Джонс.

Они весело посмотрели друг на друга.

Иди пришла в голову мысль.

– Почему бы тебе просто не взять первое мужское имя, которое придет тебе в голову?

Он колебался лишь одну секунду.

– Томас, – сказал он, а затем нахмурился.

– Томас? – повторила она, словно примеряя это имя на него. – Интересно, почему?

Он пожал плечами.

– Ты не похож на Томаса, но думаю, что Том тебе подходит.

– Том, – повторил он. – Почему бы и нет, хорошее имя – мне нравится.

– Звучит знакомо?

Он покачал головой.

– Звучит? Нет. – Иди тихо вздохнула от разочарования. – Но есть в нем что-то отдаленно знакомое.

– Правда? – Она просияла и улыбнулась.

– Да. Но не проси меня объяснить почему.

– Тогда ты будешь Томом, по крайней мере в неформальной обстановке, и возможно, если мы будем использовать это имя, ты вспомнишь, почему оно пришло тебе в голову. Это начало, понимаешь?

– Ты очень помогла мне, Иди. И почему никто в госпитале мне этого не предложил?

– Я не врач. – Она наклонилась к нему и шепотом добавила: – Но, наверно, дело в том, что женщины более практичны.

Он улыбнулся.

– Где ты планируешь меня высадить?

– Я не собираюсь нигде тебя высаживать. Я отвезу тебя домой, чтобы познакомить с отцом. – Она произнесла это прежде, чем успела обдумать свои слова. Том был словно потерявшийся беспомощный щенок. Если она не поможет ему, то кто? В конце концов, она сама согласилась вытащить его из больницы.

«А почему еще?» Этот вопрос прозвучал у нее в голове голосом отца. Она оставила его без внимания.

Том посмотрел на нее так, словно она вдруг заговорила за незнакомом языке.

– Но почему?

Она пожала плечами.

– Я чувствую свою ответственность.

– Ты не должна. Я тебя вынудил. Ты уже и так достаточно сделала.

– Нет, я не могу оставить тебя одного, пока ты хоть немного не адаптируешься к… э… внешнему миру. Эйб… мой отец – мудрый человек. Он придумает, как лучше поступить. Думаю, тебе нужно остаться с друзьями хотя бы на эту ночь. Он не будет возражать.

– Друзья. Это звучит так здорово и нормально.

– С тобой и так все нормально, Том. Просто ты был ранен. Твой рассудок пострадал так же, как у других солдат – руки или ноги.

Подошел кондуктор.

– Добрый день. – Затем он нахмурился. – Сейчас день? С этими серыми тучами не поймешь.

– Два, пожалуйста, – сказала Иди, передавая свои три пенса.

– Спасибо, дорогуша. – Передавая Иди билеты, кондуктор задержал на ней взгляд и только потом отошел от них.

– Как считаешь, мне стоит разбить ему нос?

Она застенчиво улыбнулась.

– Всего год назад на месте этого кондуктора была бы женщина. Уверена, что женщины скучают по должностям, которые они занимали, пока не вернулись мужчины.

– Да, они наверняка почувствовали большую свободу, а теперь должны вернуться к роли домохозяек.

Она кивнула: он был прав. Но у себя в голове вместо «роли» она услышала слово «тюрьма».

– Он выглядит как бывший солдат – опустошенный и затравленный, – добавил Том.

– Откуда ты знаешь… я хочу сказать, как ты определил это, если ничего не помнишь?

– Логичный вопрос. Возможно, просто потому, что униформа кондуктора ему велика, и из этого я сделал вывод – не знаю, правильный или нет. – Он прищурился. – Но разве ты не заметила его взгляд?

Она покачала головой.

– Отчаянно ищущий общения, но отстраненный… и беспокойный?

Иди пожала плечами.

– Должна признаться, не заметила.

– Мне кажется, я видел этот взгляд тысячу раз, или же так мне подсказывает мое нутро. Наверное, у меня самого такой же взгляд.

– Ты очень красивый и совсем не отстраненный, – заверила она и тут же почувствовала, как к щекам прилила кровь. Он покосился на нее, но ничего не сказал и стал глядеть на проезжающие машины, которых становилось все больше по мере того, как они приближались к центральному вокзалу Лондона, а затем миновали его.

– Вечерние новости, «Швепс», точилки для ножей «Оуки», виски «Клеймор», витамины «Айрон Джеллоидз»… – тихо перечислял он.

– Что, прости?

Он покачал головой.

– Просто читаю рекламные объявления на других автобусах. Трудно поверить, что война только что закончилась. Все такое красочное и яркое.

Иди ничто не казалось красочным в середине ноября, но, возможно, после окопов для него все выглядело именно таким.

– Что-то кажется знакомым?

– Разве что виски. – Он обезоруживающе улыбнулся, и Иди поняла, что за короткий промежуток времени, который она провела с этим человеком, она успела поддаться его обаянию. Что-то в его прямой осанке, осторожных, вежливых манерах и тихом голосе казалось ей привлекательным.

– Ну, Голдерс-Грин – это конечная, так что просто смотри по сторонам. Мало ли что.

– Не возражаешь, если я закурю?

Она улыбнулась и покачала головой, и он полез в карман за сигаретой.

– Но моему отцу это может не понравиться.

Он чиркнул спичкой и зажег сигарету, которую щелчком достал из небольшой пачки. Она была последней.

– Тогда эта будет для меня последней, – сказал он без тени сожаления.

– Почему?

– Новое начало. Все в сегодняшнем дне кажется новым, и я хочу чувствовать себя так, словно начал новую жизнь. – Он глубоко затянулся напоследок и непринужденно выбросил окурок.

До конечной остановки они ехали молча, хотя Иди ощущала тепло, соединявшее их сквозь его дешевый шерстяной костюм и ее дорогую, шитую на заказ одежду. Между ними будто сверкал огненный фейерверк, только его невидимые искры попадали к ней внутрь. Возбуждение, которое она испытывала, ее пугало.

* * *

Миниатюрная женщина, которая выглядела просто изумительно в темно-красном пальто, вышла из такси у главного входа Эдмонтонского госпиталя и попросила водителя подождать. Когда она подошла к входу, случайные наблюдатели могли заметить, что не только цвет, но и фасон пальто был смелым – на самом деле это была накидка, застегнутая сбоку на крупную пуговицу. Узкая темно-синяя юбка достигала щиколоток, а рука в перчатке машинально поднялась к широкополой шляпе, когда порыв ветра чуть не сорвал ее с копны золотистых волос, аккуратно разделенных на пробор и заколотых по бокам.

В приемной госпиталя ей собщили, что она пришла в разгар праздника в честь окончания войны, устроенного для пациентов. Когда же она сказала, что ей нужен один из них, а именно – некий джентльмен, вернувшийся на родину с фронта, – ей предложили подождать.

Сестра Болтон как раз подносила к губам стакан бузинного ликера, когда ее позвали в сестринскую. Она изо всех попыталась не закатить в ответ глаза.

– Кто меня спрашивает?

– Найти вас просила мисс Фэрвью.

– Зачем?

Девушка, казалось, хотела пожать плечами, но вовремя спохватилась.

– Не знаю, сестра. Кажется, она говорила про какого-то важного пациента.

– Ладно, хорошо. Ну, беги, Смит.

Болтон зашагала к приемной, сурово сжав губы из-за того, что ее оторвали от праздника, который, как она надеялась, должен был вдохнуть счастье в однообразную жизнь вернувшихся с войны солдат – лечащихся, выздоравливающих и пытающихся забыть пережитое на европейских полях сражений. Многие все еще не восстановили здоровье после серьезных увечий, а большинство вело еще более тяжелый бой, стараясь залечить куда более глубокие раны, которые, возможно, не удастся исцелить даже врачам, твердо намеренным им помочь.

Она пришла в главный вестибюль, где ее ждала молодая женщина, от которой пахло изысканными цветочными духами с пряной ноткой. Она была одета так дорого, что сестра задумалась, не надо ли сделать реверанс.

– О, здравствуйте, сестра Болтон, – сказала женщина, и ее простое приветствие убедило сестру, что посетительницу не заботит ее социальный статус. – Мне посоветовали поговорить именно с вами. – Ее лучезарная улыбка растопила холодность, которую испытывала к ней Эмилия Болтон. – Я Пенелопа Обри-Финч.

– Мисс Обри-Финч. – Сестра Болтон кивнула и пожала руку в перчатке темно-синего цвета, почувствовав прикосновение мягчайшей кожи к своей ладони. – Чем могу помочь? – Ее взгляд метнулся к молодому человеку, который почти целиком лишился обеих ног – их ампутировали в полевом госпитале во время битвы на Сомме. Сестра посмотрела, как пациента везут в инвалидном кресле, чтобы он мог тоже принять участие в празднике, а затем снова повернулась к мисс Обри-Финч, напомнив себе, что не стоит позволять себе так невежливо отвлекаться.

– …и я искала во всех военных госпиталях и больницах, куда привозили раненых, – сказала она.

Сестра Болтон поняла.

– Конечно. Ваш отец? Брат? – спросила она.

– По правде говоря, ни то, ни другое. Очень дальний родственник, – сказала она, а затем добавила: – Настолько дальний, что скорее друг, чем родственник… очень дорогой друг.

Сестра – она была старше посетительницы – одарила ее ободряющей улыбкой, сразу же догадавшись, как тяжело семье вести подобные поиски. Столько надежд, и каждая новая попытка заканчивается разочарованием.

– Разумеется, он вам дорог, раз вы через столько прошли, чтобы его отыскать. – Она увидела, как девушка вздрогнула. Пенелопа Обри-Финч была поразительно хороша – точно хрупкая бабочка, – и сестра Болтон задалась вопросом, почему эта молодая женщина приехала в госпиталь одна. – Вас кто-нибудь сопровождает?

Мисс Обри-Финч улыбнулась и покачала головой:

– Нет. Я взяла на себя ответственность самостоятельно найти своего кузена Лекса. Меня ждет автомобиль.

– Лекса? – Она нахмурилась. – Можете поставить свой зонтик здесь, чтобы он обсох. Пойдемте со мной. – Она попросила в приемной маску и передала ее богатой посетительнице. – Это всего лишь мера предосторожности, но не могли бы вы это надеть? В стране эпидемия гриппа, и мы просим об этом всех гостей.

Женщина кивнула.

– Спасибо. Я уже привыкла прикрывать лицо, – сказала она, совершенно не обеспокоенная этой предусмотрительной просьбой.

– Из вас получилась бы прекрасная медсестра, – заметила сестра Болтон, жестом приглашая гостью следовать за собой.

Пенелопа Обри-Финч двинулась за ней следом, и пока они шли, двигаясь по коридорам, обсуждали ее возвращение из Белгравии, где ее родители проводили праздничный сезон.

– Моя семья живет в Йорке, но я училась в Лондоне и в Швейцарии и, похоже, лучше всего чувствую себя на юге.

– Конечно, – ответила сестра Болтон, представляя себе привилегированную жизнь этой молодой женщины, которой едва ли было за двадцать, но испытывать неприязнь к мисс Обри-Финч и ее пьянящему аромату, безупречной одежде, изящным манерам и особенно ее жизнерадостному обаянию было практически невозможно.

– …отказались все, кроме меня. Я верю всем сердцем, что он все еще жив. Возможно, ранен.

– Я понимаю.

Она провела посетительницу в «столовую», как медсестры называли помещение, в котором сейчас проходила основная часть праздника, хотя народу стало поменьше: дождь прекратился, и люди вышли в сад, чтобы посмотреть на выпущенные в небо воздушные шары.

– Вот, моя дорогая. Здесь все, кроме самых тяжелобольных. Вы не видите своего кузена? Хотя должна предупредить, что у нас нет никого по имени Лекс.

Мисс Обри-Финч останавливалась перед каждым из пациентов и обменивалась с ним парой вежливых фраз, а потом переходила к следующему. На сестру Болтон произвело впечатление самообладание девушки и в особенности – ее великодушие, когда та говорила что-нибудь ободряющее каждому солдату, а ведь у некоторых все еще были перебинтована рука, нога или голова. Она заметила, что посетительница ни разу не дрогнула, разговаривая с ранеными. Мужчины продолжали улыбаться, когда гостья вернулась к сестре Болтон, пожав плечами. Да, действительно, из нее получилась бы прекрасная медсестра.

– Мне очень жаль, – сказала сестра, когда стало понятно, что родственника Пенелопы среди пациентов нет.

– Ну что вы! Вы были так добры, что позволили мне прервать ваш праздник, – ответила мисс Обри-Финч. Ее глаза были полны слез, но голос по-прежнему звучал ровно. Она сняла свою маску.

– Поверьте мне, дорогая, мы не против таких перерывов. Если бы сегодня я могла отправить любого из этих людей с вами домой, это был бы для меня лучший рождественский подарок.

Ее спутница улыбнулась.

– Спасибо. Жаль, что я не могу забрать всех и увидеть, как они снова смеются.

– Мы можем зайти в соседнее отделение. Там еще двое… нет, трое, которые еще недостаточно окрепли, чтобы участвовать в празднике.

Лицо мисс Обри-Финч прояснилось.

– Благодарю вас. – Она снова надела маску и последовала за сестрой Болтон.

Ее ждало еще большее разочарование, когда среди троих оставшихся пациентов предсказуемо не оказалось кузена, которого она искала.

– И все же примите мою искреннюю благодарность, – сказала она и снова пожала руку сестры Болтон, на этот раз сняв перчатки, и та заметила, что рука ее спутницы мягкая и нежная, с идеальными и до блеска отполированными ногтями.

– Мне правда жаль, что я не смогла порадовать вашу семью на Рождество, мисс Обри-Финч.

Пенелопа грустно улыбнулась.

– Это был бы идеальный рождественский подарок.

– Не унывайте. Я восхищаюсь вашей решимостью. Если он жив, вы обязательно его найдете. – И не удержалась от вопроса: – Это ваш жених?

Пенелопа Обри-Финч покачала головой:

– Нет, сестра, но я не стану врать и говорить, что не испытывала подобной надежды. – Сестра Болтон заметила, как потемнело милое лицо посетительницы. – Для меня никогда не существовало никого, кроме него.

– Ну, может быть, вам стоит оставить описание и фотографию или…

– О боже! Я ведь принесла снимок. Совсем забыла. – Она порылась в атласном боковом кармане небольшой кожаной сумочки темно-синего цвета, в которую бросила свои перчатки. – Вот, – со вздохом сказала она. – Это он. – Она улыбнулась. – Снимок сделан несколько лет назад, а Лекс всегда терпеть не мог фотографироваться…

Сестра Болтон взяла фото и всмотрелась в фигуру, на которую указала посетительница. Она моргнула и нахмурилась, а затем покачала головой.

– Мне очень жаль, но… – Она заколебалась.

– В чем дело? Вы его знаете? – взмолилась девушка.

Выражение лица сестры стало задумчивым, но затем она разочарованно покачала головой.

– Говоря по правде, я не узнаю этого человека… но в нем есть как будто что-то знакомое. Не знаю что – то ли форма головы, то ли то, как он склонил ее набок. Я… – Она тихонько вздохнула. – Я действительно не знаю.

Гостья издала тихий стон.

– Я понимаю, что это маленькая фотография, и она сделана издалека, да еще все здесь в белой теннисной форме. – Она пожала плечами. – Счастливые времена.

– Вы побывали уже во всех военных госпиталях?

– Почти. Но написала во все и приложила самое подробное описание Лекса.

– Ну, вы определенно делаете все возможное. Хм… а вы не связывались с какими-нибудь психиатрическими больницами?

Мисс Обри-Финч тихонько ахнула.

– Нет. А стоит?

Сестра Болтон приподняла одно плечо.

– Многие из наших солдат вернулись домой не только с физическими, но и с психическими травмами. Например, наш мистер Джонс. Это не настоящее его имя. Просто мы его так называем.

Мисс Обри-Финч посмотрела на нее с недоумением.

– Почему?

– Он пострадал от контузии и не помнит ничего, даже собственного имени. Пациенты с амнезией в Эдмонтоне получают произвольные фамилии – у нас их было четыре. Смит, Грин, Браун и Джонс. Это по-разному влияет на солдат. Некоторые становятся капризными, другие целиком уходят в себя. Им снятся ужасные кошмары, и я слышала, что некоторые, обычно мирные, спокойные люди неожиданно становятся агрессивными. – Она печально покачала головой.

– Их никто не забрал?

– О, напротив. Смит, Грин и Браун уже вернулись к своим любящим семьям.

– А мистер Джонс?

– Совершенно потерян. Он совсем не помнит, кто он такой. – Она моргнула, глядя куда-то вдаль. – Как ни странно, именно о нем я и подумала, глядя на вашего симпатичного друга. – Она улыбнулась молодой женщине, которой, казалось, польстил этот комплимент. – Могу я взглянуть на фотографию еще разок?

Мисс Обри-Финч протянула ей снимок, сестра Болтон долго всматривалась в него, а затем прикусила губу.

– Знаете, а может, это и он. Тот же рост, телосложение…

Сестра Болтон услышала, как посетительница издала легкий вздох надежды.

Она продолжала:

– Придя в сознание, он уже ничего не помнил. Мы считаем, что он был ранен в конце 1917 года в Ипре, затем его возили по разным местам и госпиталям, пока несколько месяцев назад он наконец не поступил к нам.

– Последний раз он написал мне из Фландрии! Лекс здесь? – воскликнула молодая женщина, не в силах сдержать слезы. Она прижала руку к маске. – Неужели? – добавила она дрожащим голосом.

Сестра Болтон выпрямилась.

– Нет, я вовсе не уверена в этом, мисс Обри-Финч. Пожалуйста, не обнадеживайте себя. Но в этом человеке на фотографии есть что-то знакомое. Джонс по какой-то причине отказывается брить бороду. Я говорила с ним всего час назад. Нам стоит найти Нэн, она знает его получше. Подождите здесь, дорогая. Не понимаю, почему его нет на вечеринке. – Она повернулась к столовой и увидела, что Нэнси потягивает имбирный лимонад и смеется вместе с двумя пациентами.

Сестра Болтон подошла к веселой троице.

– Извините. Нэн, где мистер Джонс?

На лице Нэн отразилось недоумение. Сестра Болтон ждала ответа.

– Э, я оставила его в саду. – Нэн нахмурилась. – Он был хорошо одет, – продолжала она, пытаясь вспомнить, что произошло утром.

– Да, я говорила с ним. Он сказал, что мы увидимся на празднике. – Изумленное выражение исчезло с лица Нэнси. – Он у себя в палате?

– Иди сейчас же проверь. У меня тут посетительница с фотографией человека, который очень на него похож. Нельзя упускать возможность найти его семью.

* * *

Сестра Болтон вернулась, чтобы успокоить взволнованную Пенелопу Обри-Финч, а Нэн поспешила в палату, где в последнее время жил один Джонси, и ее худшие опасения оправдались – там было пусто. Сегодня он пребывал в несколько странном настроении: кошмары ухудшились, и он показался ей слишком тихим и задумчивым, когда она разговаривала с ним утром.

Он обещал станцевать с ней на импровизированной танцплощадке в столовой, если она поставит что-нибудь веселое на граммофоне. Неужели он намеренно ввел ее в заблуждение? Ей не верилось, что он мог ей солгать прямо в глаза – не верилось, что он вообще может врать. Но почему он исчез именно сегодня? Что такого особенного произошло сегодня, что он решился сбежать из госпиталя? Она заглянула во все ванные и свободные палаты, даже обошла сад на тот случай, если он грустит в одиночестве под дождем в каком-нибудь укромном уголке, но нигде его не обнаружила. Нэнси вернулась к ожидавшим ее женщинам обеспокоенной и почувствовала неловкость, увидев, как на лице прекрасной посетительницы вспыхнуло нетерпение.

– Ну? – спросила сестра Болтон.

– Нигде не могу его найти, сестра. Похоже, Джонс покинул территорию больницы.

Сестра Болтон на секунду прикрыла от разочарования глаза.

– Боковые ворота. Мы держали их открытыми для мелких поставок. Ими редко пользуются.

Нэн кивнула.

– Думаю, именно так все и было, сестра. Окна его палаты выходят как раз туда. Он несколько месяцев мог наблюдать, как через них приходят и уходят.

– Что вы хотите сказать? – спросила гостья, потрясенно переводя взгляд с одной сестры на другую. – Он сбежал?

– Сбежал? – повторила сестра Болтон, не в силах до конца скрыть сомнение. – Нет, моя дорогая. Наши пациенты – не заключенные. Я полагаю, он воспользовался своим правом выписки и решил усложнить нам жизнь, не став заполнять документы.

– Куда же он мог отправиться?

Нэн покачала головой.

– Насколько мне известно, он никогда даже носа не высовывал за живую изгородь. Он был травмирован, мисс, он потерял память, и его постоянно преследовали кошмары. Никогда бы не подумала, что Джонси… э, мистер Джонс мог покинуть территорию больницы без чьей-то помощи или поддержки. – «И не попрощавшись», – горестно добавила про себя она, стараясь не думать о надеждах, которые на него возлагала.

– Вы сказали, что он был контужен. Вы использовали именно это слово, так ведь, сестра Болтон? – спросила посетительница.

Она кивнула.

– Да. Видимых повреждений у него, может, и нет, но он все же травмирован.

– И еще он слегка прихрамывает, – добавила Нэн. – Осколочное ранение зажило, но остался шрам.

– Но он может быть где угодно! – воскликнула мисс Обри-Финч, и они заметили, как трудно ей дается держать себя в руках.

– Пойдемте со мной, дорогая. Что вам сейчас нужно, так это чашечку чая, чтобы прийти в себя, а там и подумаем, что можно сделать. – Сестра Болтон отвела элегантно одетую женщину в сторону, и Нэн осталась одна, чувствуя себя совершенно опустошенной. Она понятия не имела, кем приходится Джонсу эта плачущая красавица – женой или еще кем-то, одно она знала наверняка: пациент, в которого она влюбилась, не обычный солдат.

Глава 3

Они вышли из автобуса на конечной остановке и двинулись в направлении городка Голдерс-Грин.

– Какой приятный запах, – заметил Том, принюхиваясь.

– Бублики, – ответила Иди.

– Что такое бублик?

Она рассмеялась.

– Что-то подсказывает, скоро узнаешь. Пусть это будет сюрприз. – Она махнула рукой. – Нам сюда.

– Где твоя мать, Иди?

– Умерла.

– Мне очень грустно это слышать.

Иди пожала плечами.

– Ничего страшного. Я никогда не знала ее, так что, по сути, мне повезло, что не приходится горевать по ней так, как мы горюем по Дэниелу.

– Судя по твоим словам, вы с отцом очень близки.

– Это верно. А теперь, – сказала она, – осталось только перейти Хай-стрит, и мы дома.

– Дома? – удивился он, глядя на шикарные квартиры над магазинами.

– У нас довольно большая квартира над магазином.

Иди двинулась вперед, а Том отстал, все еще разглядывая квартиры, когда вдруг рядом по большой луже проехал грузовик. Спину Тома щедро окатило водой. Он вскрикнул, и Иди не смогла удержаться от смеха.

Том усмехнулся.

– Не очень героически для бывшего солдата, да?

– Нужно спешить, чтобы ты мог переодеться. Иначе замерзнешь.

Они торопливо шли, снова держась друг за друга, когда облака надумали еще раз разразиться дождем. Открывать зонтик не было никакого смысла. Почти зажмурившись от дождя, они побежали и наконец добрались до Хай-стрит, на которой было много народу, несмотря на ненастье. Она втолкнула его в темный магазин, и вдалеке прозвенел звонок.

– Папа?

Из дверного проема за прилавком показался невысокий полный человек. Седой старик с пышной бородой улыбнулся с ног до головы промокшей дочери, однако лицо его омрачилось, когда он увидел ее спутника.

– У нас гость?

Задыхаясь, Иди поспешила поцеловать отца.

– Папа, это мистер Томас Джонс. Он… военнослужащий, вернувшийся с фронта. – Воспитанность заставила старика скрыть недовольство, и он подошел пожать гостю руку.

– Здравствуйте. Я Эйбрахам Валентайн.

– Очень рад знакомству, – ответил Том, слегка поклонившись, пожимая руку старшему. Он сразу же почувствовал неловкость и потребность уберечь Иди от любого конфликта с отцом. – Простите меня, сэр. Дело в том, что ваша милосердная дочь сжалилась над бродягой, мокнущим под дождем. Обещаю, что отниму всего несколько минут вашего времени, мне нужно всего лишь немного обсохнуть.

– Папа, я объясню. Я только хочу дать мистеру Джонсу переодеться в сухое и…

Ошеломление на лице Валентайна стало еще более откровенным.

– Иди, дорогая, давай-ка я помогу нашему промокшему гостю, а ты пока сделаешь нам чаю?

– Конечно, – сказала Иди, бросив Тому извиняющийся взгляд.

– Пойдемте со мной, – позвал старик. Том проследовал за ним в заднюю часть магазина, где на крючках висели лекала с написанными на них именами клиентов, и все было завалено отрезами ткани и коробками с пуговицами. Нитки, пряжа и странные инструменты висели на крючках рядом с набором огромных ножниц. Том почувствовал запах шерсти, и он неожиданно успокоил его, хотя он сам не понимал почему. – Так, посмотрим. Что у меня есть для вас? – Валентайн махнул рукой. – Снимите свои мокрые вещи вон там, пока я ищу вам одежду. Думаю, что обычно объем талии у вас 34 дюйма, хотя подозреваю, что сейчас вам до этого требуется набрать еще несколько фунтов. Поищу что-нибудь на размер меньше. А пиджак? Хм-м, сейчас разберемся. – Он исчез за углом, и дверь тихо закрылась. Том услышал скрип половиц наверху, видимо, Иди ходила по квартире.

Затем он услышал приглушенные голоса: Иди, казалось, упрашивала отца, а его голос звучал довольно мрачно. Судя по всему, ему не удалось спасти Иди от допроса.

* * *

Наверху Эйбрахам Валентайн уставился на дочь в полном изумлении.

– Вы с ними совершенно незнакомы, и ты обручена!

– Ему нужна была помощь, папа, – возразила Иди.

– Но он был в больнице. Хуже того, он, как выяснилось, психически болен!

– Нет, это не то, что я…

– И почему ему потребовалась именно твоя помощь?

– Ему нужно было сбежать. – Иди понимала, что это звучит странно. Но было уже слишком поздно. Отец вытаращил глаза.

– Сбежать?

– Я имела в виду, что он попал в ловушку из-за потери памяти. Он говорит, что ему нужно выяснить, кто он такой, может быть, узнать, откуда он, найти свою семью.

– Что военный госпиталь, скорее всего, и так пытается за него сделать!

– Он провел там пять месяцев и не получил никаких новостей! – воскликнула она, возвращаясь к завариванию чая, чтобы отец не заметил, как она расстроена. Она надеялась, что Том не слышит, о чем они говорят.

– Дочка, почему ты уверена, что можешь помочь тому, кому не могут помочь все военные чиновники Великобритании?

Она повернулась к нему, но постаралась сохранить самообладание. Отец всегда плохо реагировал на раздражение. Спокойствие было ее единственным союзником. Иди тихо заговорила:

– Я не ставила перед собой цели помочь ему докопаться, кто он. Ты сам учил меня, что, если кто-то просит о помощи, надо помочь. Он попросил. Я лишь позволила ему выйти вместе со мной за территорию больницы.

Она заметила, что выражение лица отца смягчилось, и продолжала:

– Шел дождь. Мотор автобуса издал громкий хлопок, – сказала она, вспомнив, как это подействовало на Тома, как его взгляд на миг стал отстраненным. – Ты слышал о контузиях?

Отец кивнул.

– Это то, от последствий чего страдает Том, насколько я понимаю.

Она увидела, как отец поднял бровь, услышав уменьшительное имя гостя.

– И этот звук так его напугал, что я просто не смогла оставить его там, съежившегося, промокшего и несчастного. Я пригласила его к нам, потому что надеялась, что ты придумаешь, как нам поступить. Я сказала ему, что ты поможешь.

Отец кивнул.

– И я помогу, как ты и надеялась. Отнеси поднос с чаем в гостиную. Я его приведу.

Она подошла, чтобы обнять отца.

– Спасибо. Он ужасно благодарен и воспитан, папа.

– Они все такие, дорогая, – пробормотал он и поцеловал ее в макушку. Она нахмурилась, глядя, как он идет по коридору в сторону старой комнаты Дэниела, где он не стал задерживаться, понимая, что слишком надолго оставил Тома одного.

* * *

Внизу, чувствуя себя слегка нелепо, Том стоял в одной рубашке, которая не успела промокнуть, больничных носках и трусах. И то и другое было колючим. Наконец Валентайн вернулся с двумя костюмами.

– Они оба вам подойдут. Какой предпочитаете? – спросил он.

Том слегка опешил от возможности выбора.

– Э, наверно, тот, что потемнее.

– У вас хороший вкус, мистер Джонс. Он сделан из лучшей шерсти мериноса, которую только можно купить.

Том предположил, что Валентайн хочет, чтобы он оценил материал, поэтому коснулся рукава и почувствовал мягкую, тонкую пряжу.

– Отличный материал. Сто завитков на дюйм?

Валентайн удивленно посмотрел на него, и Том пожал плечами.

– Не имею ни малейшего представления, почему задал этот вопрос. Я сказал что-то не так?

– Вовсе нет. На самом деле это довольно любопытная информация. Вот, пожалуйста, примерьте. – Он протянул костюм.

Брюки подошли идеально, только оказались слегка коротковаты.

– Я подгоню длину для вас за пару минут. Мне сказали, что вы восстанавливаетесь после ранений, полученных на войне, – сказал он, осторожно поворачивая Тома, чтобы оценить, как сидят брюки.

– Да, это так.

– Ну, пока они отлично подошли в талии, но станут маловаты, когда ваше здоровье поправится. Я могу судить об этом по обхвату груди.

– Не знаю, – признался Том, продевая руку в рукав пиджака, который Валентайн мастерски накинул ему на плечи, по привычке поднимая обе руки, чтобы разгладить ткань и удалить какую-нибудь прилипшую нитку.

– Да, отлично, как я и предполагал, – заметил Валентайн. – Он был сшит для человека с 32-дюймовой талией и 37-дюймовым обхватом груди. У вас 34 и 40 дюймов, на будущее.

– Я страшно благодарен за возможность походить в этом костюме, пока моя одежда не высохнет.

– Я хочу, чтобы вы оставили его себе. Будем считать, что это подарок от благодарного семейства храброму солдату, который, возможно, даже воевал рядом с моим любимым сыном.

Том моргнул.

– Он поможет вам в путешествии, вы будете выглядеть элегантным и готовым к любым испытаниям. А теперь идемте, моя дочь приготовила нам чай.

Том был удивлен такой щедростью, но у него не было сил спорить, поэтому он покорно проследовал за Валентайном наверх в полутемную, но со вкусом обставленную гостиную, где Иди подняла взгляд от подноса. Приветственная улыбка на ее лице сменилась удивлением, и он понял, что это из-за его новой одежды.

– Папа… Ты уверен? – спросила она, бросая тревожный взгляд на отца, который уже усаживался к столу.

– Дэниелу он больше не понадобится, – ответил тот. – Итак, как я понял, Джонс не ваше настоящее имя, – сказал он, жестом приглашая его располагаться поудобнее.

– Нет.

– Иди рассказала мне, что могла, о вашей ситуации, но почему бы вам не объяснить все самому? – спросил он, приветливо глядя на Тома, но не в силах скрыть недоверие. Он жестом показал Иди, чтобы она начинала разливать чай, и, когда та занялась этим, Тому ничего не оставалось, кроме как рассказать Валентайну историю своей жизни, которая состояла всего из пяти месяцев унылых дней и тоскливых ночей, проведенных на больничной койке в мучительных попытках вернуть утраченные воспоминания.

Глава 4

Валентайн сидел и молча слушал человека, нарушившего размеренное существование, однообразие которого Эйб изо всех сил поддерживал минута за минутой с того ужасного дня четыре года назад, когда до них дошла весть о гибели Дэниела. Его прекрасный, талантливый, умный сын, который и мухи никогда не обидел, все же посчитал своим долгом взять в руки оружие, чтобы защищать страну, которая стала домом для его семьи два поколения назад.

«Сэр, мой тяжкий долг – уведомить вас, что мы получили рапорт из военного ведомства о смерти…» Он не стал читать дальше и уже не обращал внимания на светлоглазого парня, который доставил телеграмму им с Иди. Дочь и парень с телеграммой стояли по разные стороны двери и смотрели на него, а он повернулся к ним спиной.

Он вспомнил теперь, как не удавалось – без сомнения, просто не хотелось – осознать всю чудовищность того, что он прочел в этой первой фразе, и в результате он молча направился прямо в рабочую комнату, чтобы начать раскройку ткани по лекалу, чем потряс Иди. Возможно, если ему удастся забыться в успокаивающем скрежете ножниц, разрезающих дорогую ткань по белым меловым линиям, вместе с мелом исчезнет и правда той телеграммы. Эти линии никогда не подводили – он всегда руководствовался ими, на них можно было положиться. А потом он услышал тихий голос. «Их можно стереть, – сказал голос. – Как Дэниела».

Дэниел был таким же надежным и твердым, как белый мел Эйба, и оказался таким же уязвимым, когда немецкая пуля при обстреле попала ему в шею, как они узнали потом. В те дни, когда Эйб ощущал прилив оптимизма, он думал о том, что Дэниелу повезло – он умер мгновенно: не было ни боли, ни оторванных конечностей, ни кровотечения, ни пустых утешений товарищей, пока жизнь постепенно уходит. В одно мгновение его мальчик был здоровым и полным сил, а через секунду его уже не было, его тело превратилось в пустой сосуд, как стреляные гильзы, валяющиеся на поле боя.

– Хм? – промычал он, очнувшись от воспоминаний и отрываясь от тарелки.

– Отец, ты слушаешь? – повторила Иди, тревожно хмурясь.

– Да… Да, конечно, – подтвердил он. Потом допил остатки чая и, поставив чашку и блюдце обратно на маленький столик рядом с креслом, убрал чаинку с языка. И сразу же пожалел, что это сделал. Его давно умершая супруга, Нина, считала это дурным предзнаменованием. По ее уверениям, старшая из ее теток была наделена «шестым чувством» и всегда предостерегала, что вынимать чаинку изо рта – не к добру. Ему вспомнились странные слова Нины: «Эстер сказала бы, что тот, кто вошел в вашу жизнь, или то, что вы делаете в данный момент, будет иметь большое значение. Имейте это в виду».

Зачем только он убрал эту чаинку с языка? Теперь получалось, что он должен или внимательнее изучить таинственного Тома, или пойти наперекор Нине. А Нину все и всегда слушались. «Но почему именно сейчас, любовь моя?» – молча взмолился он. Почему с этим незнакомым иноверцем, который для его почти уже помолвленной дочери явно имеет такое же значение, как несчастный бездомный щенок?

– Почему вас не оставили в психиатрической клинике Фриерн Барнет? – вдруг спросил Эйб.

Он знал, что дочь будет возмущена этим вопросом, но увидел, что гость улыбнулся, по-видимому, не обидевшись, и начал спокойно отвечать. Эйб посмотрел на человека, сидящего напротив. Он был выше Дэниела, которому всего дюйма не хватало до шести футов. Хотя Джонс утверждал, что потерял память, самообладание явно осталось при нем. Он сидел прямо, но в какой-то степени расслабленно, ни капли не тушуясь перед слушателями. Он вел себя с подчеркнутым уважением, но Эйб решил, что это скорее уважение к пожилому человеку, чем признание его превосходства.

Больше всего его беспокоила заинтересованность дочери. В свои двадцать три года она не проявляла склонности к театральности, как юные дочери его друзей, но тем не менее была уязвима. Потеря брата очень повлияла на нее. Его любовь к Иди, единственному оставшемуся члену его небольшой семьи, была безгранична, и будь он проклят, если позволит какому-то привлекательному саперу, вернувшемуся с фронта с осколочным ранением и печальной историей, похитить ее сердце, которое не просто несвободно, ведь она еще и обручена.

Для дочери Эйб Валентайн спланировал этот брак сам. Сын Леви, Бенджамин, был для нее идеальной парой.

– Простите, но вы сказали, что были в психиатрической клинике? – переспросил Эйб.

– Да, именно так, сэр. Но меня перевели, потому что это учреждение предназначено для умалишенных, а что касается вернувшихся с фронта солдат, там в основном занимаются людьми с психологическими проблемами.

– К вам это не относится, насколько я понимаю? – спросил Эйб, старательно пряча сухость своего вопроса.

Том поставил чашку и блюдце на столик, благодарно улыбаясь Иди.

– Потеря памяти, возможно, сделала меня ворчливым, даже раздражительным, но я не стал враждебным или опасным ни для кого и ни для чего вокруг себя, сэр. Проще говоря, мне кажется, что я оказал военному ведомству услугу, избавив его от своего присутствия.

– И что же вы намерены делать дальше?

Он увидел, как Джонс надул щеки, и заранее знал ответ.

– Точно не знаю. Сегодня утром я просто хотел оказаться как можно дальше от госпиталя. Я устал расхаживать перед исполненными надежд семьями, а потом смотреть, как они все вместе разочарованно качают головами.

– Это, должно быть, унизительно, – пробормотала Иди.

– Совершенно верно. И ужасно печально. Я больше не мог смотреть на отчаяние очередной семьи, потому что я оказался не тем, кто им нужен, и каждое покачивание головы терзало мне сердце. Кроме того, я хочу сам принимать решения – уверен, именно так и было в моей гражданской жизни до войны. И я не вижу оснований, почему это должно измениться сейчас. Я не болен. Я просто потерял память.

– Неужели власти не могут воссоединять семьи менее болезненным путем? – спросил Эйб, по привычке промокая бороду большим белым платком.

– Возможно, и могут, но, учитывая обстоятельства, подозреваю, что они делают все возможное. Столько солдат все еще числится пропавшими без вести и столько пытается вернуться домой. Я не хочу никого критиковать или показаться неблагодарным. Как только я узнал, что испанка добралась до больницы, я решил уйти.

Заметив испуг на лице Эйба, Том поднял руки, показывая, что им нечего его бояться.

– Я находился в полностью изолированном крыле, но не хотел ждать, пока болезнь найдет меня, сэр. Уверяю вас, я совершенно здоров.

Эйб заморгал.

– Меня беспокоит, что вы уговорили мою дочь нарушить закон.

– Ни один закон не был нарушен, мистер Валентайн. Меня отпустили из армии. Я свободный человек со свободной волей. Просто до нынешнего дня я не пользовался своим правом выбора. Ни я, ни мои действия не подвергают Иди опасности.

– Очень рад это слышать, мистер Джонс, потому что Иди скоро выходит замуж. – Он счел, что это самый подходящий момент, чтобы выложить карты на стол.

Иди смерила его взглядом.

– Ну, – сказала она, вставая, – папа, у тебя встреча меньше через двадцать минут. Придет мистер Флетчер, а тебе еще нужно проверить его костюм.

Эйб успокоил дочь усталым кивком в знак согласия и поднялся со стула. Том тоже встал.

– Ну… рад был с вами познакомиться. Простите меня, но вы слышали, что сказала моя дочь. Иди проводит вас… – Он услышал, что по крыше снова застучал дождь, и почувствовал угрызения совести, указывая гостю на дверь.

– Спасибо, сэр. Я действительно очень благодарен вам и особенно, конечно же, Иди за то, что она помогла мне этим утром. – Он протянул руку, и Эйб пожал ее. – Я слышал про Дэниела. И глубоко сочувствую вашей потере. Я участвовал в сражении при Ипре – мне кажется, он до сих пор мне снится.

Эйб моргнул.

– Вы сражались при Ипре? – Случайная мысль, что гость, возможно, участвовал в боях вместе с его сыном, оказалась не такой уж невероятной.

– Мне так сказали, – подтвердил Том с печальной улыбкой. – Я все забыл, в качестве напоминания осталась лишь хромота, потому что взрыв, который меня ранил, забрал и мою память. Судя по всему, меня привезли из Фландрии.

Он пожал плечами.

– Мой сын погиб во второй битве.

– Возможно, мне повезло, сэр, потому что я не помню этого, но я видел много людей в больнице, которые были похожи на призраков. Они выжили в бою, но казалось, что домой вернулись только их тела. Их души не вернулись с войны.

Эйб нахмурился, он был в ужасе от услышанного. Он знал: Том тактично пытался сказать, что, возможно, Дэниелу даже посчастливилось умереть там, вместо того чтобы вернуться в качестве одного из подобных призраков. Пожимая руку гостю, он подумал, что не был ближе к Дэниелу за последние четыре года, чем прямо сейчас, через этого незнакомца. Им не вернули тело сына, у него не было даже могилы, которую можно было бы навестить, остались только воспоминания и скорбь. Он снова почувствовал, как на него накатывает мрачная волна отчаяния.

– И куда, вы говорите, вы намерены отправиться теперь? – спросил он, прочищая горло и понимая, что повторяется.

Том пожал плечами.

– Как сердце прикажет, – сказал он на удивление жизнерадостно. – Думаю, сниму комнату на ночь и составлю какой-нибудь план. Кстати, этот костюм, сэр, я…

– Он ваш, я же уже сказал.

Том кивнул.

– Тогда я буду носить его с гордостью.

Валентайн посмотрел на дочь и увидел выражение боли на ее лице, хотя она и прятала от него глаза. Он знал, чего она хочет от него.

– Я хочу сказать… сынок… Я не хочу выгонять вас в такой…

Он увидел искреннюю обеспокоенность на лице своего гостя.

– Пожалуйста, мистер Валентайн. Вы не выгоняете. Я не чувствовал такого прилива оптимизма с тех пор, как вернулся с континента. Каждая минута вдалеке от больницы и ее уныния и правда поднимает мне настроение. Ваша семья была так добра ко мне. Возможно, в один прекрасный день мне удастся отблагодарить вас. В любом случае я обязан вернуть долг вашей дочери.

– Вот как?

Иди смущенно покачала головой.

– Никакого долга, отец. Он просто шутит.

Он снова посмотрел на Тома, который уверенно выдержал его взгляд. Этот человек не был похож на шутника. Эйб вздохнул. Какой может быть от этого вред?

– Я хочу сказать, что вы можете остаться… – Том удивленно моргнул, и Эйб смущенно пожал плечами. – По крайней мере, пока не встанете на ноги и не решите, куда двигаться дальше, к какой цели.

– О, папа! – воскликнула Иди и бросилась ему на шею. – Правда? Я была уверена, что ты поможешь. Вот видишь, Том, я же говорила, что он придумает, как поступить.

Джонс выглядел удивленным и ошеломленным.

– Я… я не знаю, что сказать, сэр. Наверно, мне все-таки лучше уйти. Вы уже и так мне очень помогли…

– Ерунда! – сказал Эйб и махнул рукой, приняв решение. – Мне пора за работу. И я не предлагаю вам сидеть и бить баклуши, молодой человек. Вы можете отработать свое содержание, пока не определитесь со следующим этапом вашего путешествия.

– Я ничего не знаю о пошиве одежды.

– А кто тут говорил о пошиве? – усмехнулся Эйб. – Всегда нужно то угли перемешать, то какое-нибудь поручение выполнить. У меня есть рулоны ткани, до которых мне не хватает сил добраться… Иди?

– Я покажу. А ты иди и займись костюмом мистера Флетчера.

– Тогда увидимся за ужином, Том, – сказал Эйб и кивнул, бормоча себе под нос, что ненавидит опаздывать с заказами клиентов.

Иди бросила Тому исполненный торжества взгляд.

– Скажи «да», – попросила она.

– Как я могу отказать кому-то из вас?

Она захлопала в ладоши.

– Вот и отлично. Теперь, когда надумаешь отправиться в путь, надеюсь, ты уже будешь знать, куда ехать. А пока идем. Я покажу тебе, где что лежит, хотя, наверно, лучше все же снять этот костюм. Это итальянская ткань, – добавила она, словно это должно было произвести на него особое впечатление.

* * *

К обеду Том наполнил оба ведра для угля, а затем, прибравшись, посвятил остаток дня перекладыванию рулонов ткани, сложенных в кладовой высоченными штабелями, так, чтобы до них было легче добраться. Но работы там оставалось невпроворот.

Он испытал облегчение от того, что ему не предложили спать в комнате Дэниела, и был рад, что в квартире была свободная комната, которую Иди приготовила для него. Она оказалась полупустой, но достаточно удобной. Умывшись и переодевшись в брюки от подаренного ему костюма, собственную рубашку и джемпер из больницы, он появился в дверях небольшой кухни.

– Добрый вечер, – сказал он, и Иди подняла глаза и оценивающе посмотрела на него, отвернувшись от плиты.

– Добрый вечер, Том. Ну, у тебя снова появился румянец.

– Нет ничего лучше физического труда, – сказал он, делая вид, что разминает мышцы. – Я слишком долго прохлаждался в госпитале.

– Рада за тебя, – подбодрила его она, и они ласково улыбались друг другу, пока не зашел Эйб, который переоделся к ужину, и теперь его голову украшала плоская круглая шапочка, едва прикрывавшая макушку.

– Можешь накрыть на стол, если хочешь, Том, – сказала Иди. – Все, что тебе понадобится, лежит в буфете. И еще было бы неплохо зажечь свечи.

– Сию секунду, – ответил он, отсалютовал Иди и исчез в соседней комнате. Там было два буфета. В ближайшем к себе он нашел все, что было нужно.

Ему не понадобилось много времени. Возможно, привычка все делать быстро выработалась у него в армии: он сразу же нашел камчатную скатерть, встряхнул ее, чтобы разгладить складки, и постелил на стол. За скатертью последовали такие же салфетки с кольцами. В коробке из красного дерева он обнаружил столовые приборы и накрыл стол на троих. За дверцами буфета нашлись и бокалы. Он отошел к стене полюбоваться своей работой. Идеальная сервировка. Он поставил на стол подсвечник, который заметил на верхней полке буфета, вставил в него и зажег четыре новых свечи. Стол выглядел так уютно, что он понял, как ему не хватало такой вот нормальной жизни.

Том вернулся на кухню, где отец с дочерью мирно спорили о приправах к тому, что Иди собиралась налить в большую супницу.

– Стол накрыт! – сообщил он, чтобы не толпиться в тесной кухне.

Когда они вошли в столовую, воцарилась тишина. Он посмотрел на них с удивлением, а они между тем ошеломленно уставились на стол. Он не мог взять в толк, что их так поразило. Стол был сервирован идеально. Серебро и хрусталь сверкали при свечах.

– Что-то не так? – спросил он.

Они бросились успокаивать его, перебивая друг друга.

– Это просто… обычный ужин, – добавила Иди, глядя на роскошный стол перед собой.

Том посмотрел на собственное творение. Он по-прежнему не мог понять, в чем дело.

– Том, мальчик мой, с каких это пор вы едите серебряными приборами и пьете воду из хрустальных бокалов по вторникам? – спросил Эйб, и Том услышал веселье в голосе старика. – Смотри, Иди, наш гость, кажется, ожидает несколько блюд, – сказал он, указывая на два комплекта вилок и ножей и десертные вилку и ложку, аккуратно лежащие напротив трех стульев. – Надеюсь, ты приготовила пудинг, дочка. – И он с явным наслаждением усмехнулся.

Иди поставила супницу на стол, и, посмотрев на нее, Том увидел, что это обычная керамическая кастрюля. Серебряная супница поблескивала в буфете. Но в глазах Иди блестело такое же веселье, как и у отца.

– Папа, сколько времени мы не пользовались хорошей посудой и столовыми приборами?

– Слишком долго, дочка, – признался тот.

– Это замечательно, Том, – сказала она, поворачиваясь к нему. – Спасибо.

– А есть другая посуда? – Он нахмурился.

Она указала на другой, более скромный на вид буфет.

– Вон там. Наши повседневные столовые приборы и посуда. Это наша лучшая посуда, – сказала она, оглядываясь на празднично накрытый стол. – Но как красиво. Может быть, это ключ к твоему прошлому, Том.

Он видел, что хозяева обмениваются недоумевающими взглядами, несмотря на их ободряющие улыбки. Эйб протянул ему небольшую темную бархатную кипу.

– Не помешает носить это за ужином, – проговорил он извиняющимся тоном.

– С радостью. Завтра я продолжу работать в кладовой.

Эйб кивнул.

– Вы уже сделали больше, чем я ожидал.

Том улыбнулся Иди, которая пододвинула супницу и подняла крышку, под которой оказалось рагу. Его глаза округлились, и оба заметили выражение его лица.

– Сам не знаю, почему я ожидал куриный бульон с клецками, – объяснил он.

Эйб поднял палец.

– Мои бабушка и дедушка родились в Лондоне, но мне кажется, что изначально мы прибыли из России или Восточной Европы.

– Холодный климат, следовательно, горячее тушеное мясо – это часть нашей культуры, – закончила Иди, усаживаясь.

– Давайте помолимся, – сказал Эйб.

Том наклонил голову и положил руки на колени, надеясь, что это правильный способ молиться за еврейским столом. Ему хотелось скрестить руки, а еще лучше – потянуться к руке Иди и подержаться за нее, втайне испытывая от этого удовольствие. Но даже не осмелившись на это, он испытал радость, вспомнив, что сегодня она уже дважды держала его за руку по пути сюда, и воспоминание о прикосновении к руке Иди в перчатке запустило неожиданный набор реакций, так что ему пришлось откашляться, пока Эйб Валентайн спокойно благодарил Господа за пищу на столе, здоровье семьи и за выздоровление гостя, ужинавшего с ними. Том также почувствовал внутри себя незнакомое тепло от ощущения причастности впервые за свою новую, короткую жизнь и испытал прилив радости.

И когда Иди встала, чтобы взять его тарелку и положить рагу, он специально положил свои пальцы так, чтобы «случайно» коснуться ее. Отпустить тарелку и кончики ее пальцев оказалось гораздо труднее, чем следовало бы, и она удивленно взглянула на него, потянув тарелку и почувствовав напряжение в руке Тома. Ее темные глаза выглядели задумчивыми в свете лампы, которую она зажгла, чтобы лучше осветить столовую, и, несмотря на все его попытки не размышлять о жизни Иди и ее планах, Том не мог не прогнать неуместные мысли о ее женихе… в частности, о том, как сильно он ему завидует.

– Извини за масляные лампы, – сказала Иди. – У нас есть газовое освещение, но у Эйба начинается одышка, если мы используем его слишком долго. Мы включим его позже в гостиной.

Том усмехнулся.

– Свечи и лампы в любом случае гораздо романтичнее.

– Довольно накладно использовать и то и другое, – тихо предупредил Эйб, разворачивая салфетку, чтобы положить ее на колени.

Иди потянулась к половнику, чтобы разложить по тарелкам рагу, начав с отца, затем Тому, а затем и себе. Она передала им теплые булочки с отверстием посередине, и, когда Том потянулся за странным хлебом, его рука коснулась руки Иди, на этот раз действительно случайно. Блюдо с хлебом покачнулось, она испуганно посмотрела на него, и теперь он был уверен, что не только его бросает в дрожь от незримых искр, летающих между ними.

– Извини, – сказал он.

Выражение ее лица выровнялось, хотя она едва взглянула на него и сразу же заговорила с отцом о костюме, который доставила сегодня в госпиталь. Это дало Тому возможность разломить бублик, усеянный крупицами соли. Внутри его слегка хрустящей оболочки оказалось мягкое пористое тесто, которое он с наслаждением начал жевать.

– Просто удивительно! – сказал он.

Хозяева перестали говорить и посмотрели на него, удивленные этими неожиданными словами.

– Это бублик, Том, – сказал Эйб. – Вы будете часто их есть, пока живете с нами.

Пока живете с нами. Ему понравилось, как это звучит.

– У него прекрасный вкус, – признался он. – Я чувствую лук.

Иди улыбнулась.

– И немного дикого чеснока.

Том взялся за тушеное рагу, которое оказалось сытным, как и обещала Иди. Небольшое количество мяса ей удалось компенсировать разными овощами.

– Возьмите добавки, – предложил Эйб. – Вам нужно набрать вес, – добавил он, хотя Том заметил, что никто из хозяев не положил много себе на тарелку. Ему пришло в голову только сейчас, когда он почувствовал себя обязанным положить себе добавку, что они, вероятно, сознательно урезали свои порции, чтобы оставить побольше еды гостю.

– Очень вкусно, Иди, спасибо.

– Всегда пожалуйста. – На этот раз она посмотрела на него, и Том отвел глаза, не выдержав ее взгляда, от которого у него запершило в горле. Он не чувствовал такого влечения к кому-либо или чему-либо – и такой энергии – за все то время, которое сохранилось у него в памяти.

Они некоторое время ели молча.

Нарушил молчание Том.

– Мистер Валентайн…

– В моем доме, за моим столом, я Эйб.

– Эйб, – повторил Том. – Эти рулоны ткани в кладовой.

– Да?

– Мне показалось, что их там слишком много.

Иди бросила печальный взгляд на отца.

– Ты говорил об этом с моей дочерью, Том? – все еще весело поинтересовался Эйб.

– Нет, сэр, – честно признался он, нахмурившись. – Я сбился со счета на шестидесяти двух рулонах. Там, кажется, еще столько же, если не больше.

– Это вечный спор, – пошутила Иди.

– И что же ты хочешь сказать? – спросил Эйб, покачав головой, когда Иди предложила ему добавку в виде жалких остатков овощей в супнице. – Спасибо, дорогая. Было так же вкусно, как готовила твоя мать.

Она встала, чтобы забрать у него тарелку, и Том заметил, как она ласково положила руку на плечо отца, и подумал, что бы он сам ощутил, если бы Иди так же погладила его плечо. Он отвлекся, а Эйб ждал ответа.

– Мне просто интересно знать. Вам действительно нужно так много ткани? Я хочу сказать, разумно ли держать такой большой запас? Особенно в наше время. Сколько костюмов вы шьете в месяц?

– О, вероятно, восемь, – ответил Эйб слишком быстро.

– Не выдумывай, папа. В лучшем случае четыре… в среднем, – сказала Иди, потянувшись за тарелкой Тома. – Ты шьешь четыре новых костюма, а скорее даже три, и мы работаем еще где-то над шестью. – Она посмотрела на Тома. – Мой отец занимается ремонтом, подгоном по фигуре и так далее. А так как сейчас у всех дела идут не особенно хорошо, большинство предпочитает дать старой одежде новую жизнь.

Ее отец мрачно кивнул в знак согласия.

– Говорят, что еврейские портные растолстели и разбогатели на пошиве формы для наших солдат. Я не знаю никого, кто подходил бы под это описание. – Он пожал плечами. – Может быть, портные где-нибудь в Лондоне.

– Или на севере, – предположила Иди. – Папа, как правило, работает с местной клиентурой. Он никогда не пытался расширить географию. – Она нежно посмотрела на отца, хотя и с небольшим упреком. – И все же, папа, ты такой талантливый. Все так говорят. Вот почему начальник госпиталя отказывается идти к кому-либо еще, и мистер Линден, это богатый промышленник, не хочет шить костюмы в другом месте. – Она печально улыбнулась. – Мистер Хьюз, мистер Фрейн, мистер Битон, мистер…

– Хватит, Иди… достаточно, – устало попросил отец.

«Это, очевидно, старый спор», – понял Том и решил зайти с другой стороны.

– Пыль на некоторых рулонах говорит о том, что их не трогали очень долгое время. И все же ткань великолепного качества.

Эйб кивнул.

– Я накопил их за долгие годы и многие купил еще до войны, но сейчас не лучшие времена… – Он снова пожал плечами, не закончив свою мысль.

Том нахмурился, приблизившись к какому-то воспоминанию, не понимая, что это было, но все равно пытаясь ухватиться за него. В такие моменты его мысль могла работать совершенно независимо. Дверь в его прошлое была заперта, но невидимая часть – его душа, его дух… то, что делало его тем, кем он был, – могла проникнуть сквозь этот барьер и получить доступ к его жизни до и после войны.

– Для бедных это время жесткой экономии. Но не для богатых. – Пока Том говорил, старик поставил стакан на стол и внимательно смотрел на него. Том оставил этот взгляд без внимания и продолжал – все более и более убежденно: – Богатым хочется теперь вернуться к нормальной жизни, насколько это возможно. Им хочется охотиться, ездить на балы, в театр, на помолвки, свадьбы… – При упоминании свадьбы он взглянул на Иди. – Праздники по любому поводу, коктейльные вечеринки и торжественные мероприятия… для всего этого нужны новые дорогие костюмы. В конце 1919 года большинство хочет вернуться к нормальной жизни, хотя никто из тех, что вернулся с фронта, наверное, не сможет…

– Если только они не потеряли память, – вмешалась Иди, деловито убирая тарелки, солонку и перечницу.

– Точно, – сказал Том, подняв палец, – но большинство будет заставлять себя смотреть вперед, строить жизнь заново. Однако богачи будут делать это за счет своего бизнеса, праздников, новых предприятий. И они будут использовать дома, новые автомобили, праздники, женщин и вино, чтобы доказать это. – Он посмотрел в глаза Эйбу.

– Ты говоришь с такой уверенностью, Том, – заметил старик.

Том пожал плечами.

– Но разве вы не согласны со мной? Вам это не кажется очевидным?

Эйб кивнул, смягчившись.

– Полагаю, что так.

– И думается, хорошая одежда – это часть будущего возрождения. Что подчеркивает богатство лучше, чем норка и смокинг?

– Ну и что? – спросил Эйб.

– Продайте ткани. – Том наконец добрался до сути. До этого он и сам не понимал, к чему клонит, но неожиданно ему все стало очевидно. – Зачем их хранить, если не можете использовать? Продайте. Полагаю, вы купили их по хорошей довоенной цене?

– Да. Но здесь, в Голдерс-Грин, никто не станет их покупать. Есть еще один портной. У нас обоих дела идут неплохо, но…

– Забудьте про Голдерс-Грин, Эйб, – сказал Том, взмахнув рукой и бросив взгляд на Иди, которая застыла в дверях. – Куда по-настоящему богатые люди идут за новыми костюмами?

– Севил-роу, – сказали Эйб и Иди одновременно.

– Что это, магазин?

Оба рассмеялись.

– Севил-роу, мой мальчик, – объяснил Эйб, добродушно кивнув, – это такое место. Алтарь британской моды.

– Почему?

Эйб пожал плечами, и Иди нырнула обратно в кухню.

– Потому что это портные королевской семьи, аристократии и самых богатых семей. Там, на Севил-роу, находится сообщество портных, которые работают с этой клиентурой.

– Так почему же вас там нет? – удивился Том.

– В самом деле, почему! – сказала Иди, возвращаясь с тарелкой сыра.

– Эйб? – продолжал настаивать Том.

Старик вздохнул.

– Моя дочь права. Это давний спор. Она ворчит по этому поводу уже много лет, а до нее этим занимался Дэниел. Он мечтал о том, чтобы «Валентайн и сын» открылся на Севил-роу.

– А вы не хотите рассматривать такую возможность?

– Том, мне уже скоро семьдесят. Что я могу сказать? Я поздно обзавелся семьей. А теперь вырастил своих детей… и потерял одного из двух. Зачем мне куда-то стремиться? Мы живем комфортно. Не голодаем, не экономим изо всех сил, чтобы оплатить счета, хотя человеку всегда хочется чего-то большего. Но скажи, зачем мне питать мечты о Севил-роу, если «Валентайн и сын» никогда не сможет существовать?

Тому не было нужды смотреть на Иди, он и так знал, что она уставилась на скатерть, слушая прямолинейное заявление отца. Его честность причинила боль Тому, и он мог только догадываться, что должна чувствовать Иди.

– А почему не «Валентайн и дочь»?

Портной на миг оторопел, а затем повернулся к Иди, которая отвернулась, чтобы убрать что-то в буфет, и снова посмотрел на Тома.

– Что ты имеешь в виду?

– Что я имею в виду? Возможно, я ничего не понимаю в вашем ремесле, Эйб, но уверен, что Иди шьет не хуже любого мужчины. – Он не хотел, чтобы это прозвучало как обвинение, но именно это и произошло. Внезапно он пожалел, что завел этот болезненный разговор, понимая, что у Иди слезы навернулись на глаза, и не смея взглянуть на нее. Однако он уже зашел слишком далеко, чтобы отступать. – Не так ли?

– Да, – согласился Эйб, словно его загнали в угол.

Том покачал головой и пожал плечами.

– Я уверен, что вы хотите обеспечить будущее Иди?

– И ты полагаешь, что ее будущее на Севил-роу?

– В настоящий момент я не отличу Севил-роу от улицы, на которой вы живете, но вам виднее. Только вы можете сказать, что моя идея смехотворна.

Эйб кивнул и посмотрел на дочь.

– Иди, дорогая, мы будем пить кофе?

Стоя на пороге между кухней и столовой, она вздрогнула, словно ужаленная.

– Да, разумеется.

– Выпьем его в гостиной, – сказал Эйб и жестом позвал Тома. Он не выглядел счастливым.

Том бросил Иди извиняющийся взгляд, во-первых, потому, что понял, что полез в котел, который не стоило открывать, а во-вторых, за принесенную тарелку с сыром, который так и остался нетронутым.

В гостиной горело небольшое голубое пламя камина, источавшее смутно сернистый запах. Эйб выключил газовое освещение, и в комнате стало еще темнее, а массивная мебель погрузилась в сумрак.

– Присаживайся, Том, – сказал он, опускаясь в удобное на вид кресло у камина. Подождал, пока Том усядется напротив. – Зачем ты подбрасываешь такие мысли в голову моей дочери? Это не приведет ни к чему хорошему.

– Простите меня. Я ни в коем случае не хотел вмешиваться. Но это была идея Иди, а не моя.

Эйб кивнул, пытаясь скрыть удивление, которое Том все же успел заметить на его лице.

– Иден Валентайн прекрасно шьет… лучше, чем ее брат. – Он пробормотал короткую покаянную молитву за то, что сказал такое о своем погибшем сыне, а затем продолжал: – Но она женщина… Я хотел добавить, «если ты не заметил», но я все еще достаточно наблюдателен, чтобы понять, что ты определенно заметил ее.

Том откашлялся.

– Иди красива. Я…

– Иден также помолвлена, Том, – мягко перебил Эйб и уставился на него печальным взглядом.

– Да, это я понял. Конечно, уже почти 1920 год, и сегодня женщина имеет заслуженное право…

– Она выйдет замуж за Бенджамина Леви в следующем месяце, – сказал Эйб, безжалостно разбив зарождавшуюся у Тома надежду, что у него может быть шанс.

– Так скоро? – Все, что удалось выдавить ему под тяжестью бессердечной честности Эйба.

Старик продолжал, не обращая внимания на муки Тома, но и не пропустив его слова мимо ушей. Молодой человек услышал в его голосе предостережение.

– Он хороший мальчик. Они знают друг друга с самого детства. Наши семьи договорились об этом еще до того, как родилась моя дорогая Иди. У него есть перспективы… – Эйб не стал заканчивать фразу.

– Осмелюсь возразить, – сказал Том, прочищая горло, – что у Иди есть мечты, связанные с пошивом одежды.

– Она шьет… дамские платья.

– И все же она помогает вам шить костюмы.

Выражение лица Эйба, несмотря на полумрак и танцующее пламя, было холодным, как ноябрьская ночь за окном.

– Что именно Иди сказала тебе… незнакомцу?

Том покачал головой.

– Дело, скорее, в том, чего она не сказала. Она упомянула, что мечтает о собственном магазине.

– Ну да, мечта маленькой девочки, которая живет с отцом, который тоже одинок, очень любит дочь и гордится ею, и поэтому, возможно, потворствует ее капризам. Но это – стремление, не подобающее женщине. Вскоре у нее появятся обязанности жены, матери…

– Простите, это не мое дело, я понимаю… но, Эйб, роль женщин определенно меняется. Вы говорите о женщине прошлого века, а не о современной, которая управляла страной в отсутствие мужчин, занятых кровопролитными сражениями в Европе и за ее пределами.

Он тут же пожалел об этой вспышке. Это было слишком жестоко, критично и покровительственно.

– Ты прав, Том, это не твое дело. Иди выйдет замуж и будет жить по правилам дома своего мужа. Думаю, лучше нам поговорить о чем-нибудь еще.

Глава 5

Иди отвернулась в угол и молча утерла слезы. Дорогой Том. Он бросился за нее в бой, хотя она даже не просила его об этом. Или она сама подвела его к этому? Может, и так. Она была вынуждена признать, что сама подтолкнула его, вспоминая свой первый смелый разговор с незнакомцем, еще более смелое решение помочь ему бежать из больницы, ласковые улыбки, их близость в автобусе, смех под дождем… Кого она будет обманывать, если станет отрицать, что чувствует ток, идущий между ними? Она чуть не уронила блюдо с хлебом, когда он случайно коснулся ее, и до сих пор не понимала, как сдержала дрожь во время молитвы отца.

Она была уверена, что это не ее домыслы, что Том хочет, чтобы их отношения перешли пределы дружбы. Если его нежелание отпустить ее руку после молитвы, мелькнувшее под вежливой маской, которую он надел для ее отца, означает именно это, нужно как можно скорее его отговорить.

Ее отец мечтал соединить семьи Леви и Валентайнов почти двадцать лет – с тех самых пор, как умерла ее мать. Она поняла, как потрясен Том, по его голосу после того, как отец сказал, что свадьба уже скоро, но она слышала и то, как твердо он старался переубедить Эйба Валентайна и заступался за нее. Мало кто решился бы на такое. Отец был одним из старейшин Голдерс-Грин, к его словам прислушивались, его советам внимали. Его слова эхом отдавались у нее в голове: «Она будет жить по правилам дома своего мужа».

Снова правила. Мужские правила. А как же ее мечты и желания? Не имеет значения. И вот незнакомец по имени Том ввязался в бой за ее право принимать собственные решения. В то время как она, съежившись в тени, ни разу так и не нашла в себе мужества высказать Эйбу Валентайну то, что только что сказал этот смелый, закаленный в боях солдат, вторгаясь на незнакомую территорию еврейских традиций. Отец говорил правду. Она знала Бена Леви с тех пор, как оба научились ходить и говорить. Их матери были близкими подругами, и, когда родился Бен, его мать посмотрела на беременную Нину Валентайн и пожелала, чтобы у нее родилась дочь. Они договорились, что, если ребенок окажется девочкой, она станет женой Бена. Их семьи смогут породниться. Отец просто следовал намеченному плану… Но никто ни разу не спросил Иди, что она сама думает об этой свадьбе. Она всегда знала, что обручена с Беном, и просто никогда всерьез об этом не думала, а теперь было уже поздно. Свадьба на носу.

Иди бросила взгляд на кольцо из розового золота, которое она сняла сегодня утром и забыла надеть перед тем, как отправиться в госпиталь. Это кольцо с крошечным бриллиантом, игравшим на свету, теперь снова было у нее на пальце, напоминая, что она обручена, и она беззвучно всхлипнула. Возраст незаметно подкрался к ней вместе с Беном и договоренностью их матерей. Через двадцать семь дней она покорно согласится с раввином, что теперь ее имя Иден Леви. Между тем человек, которого она знала так мало, был готов цепляться за ее шанс остаться Валентайн и бороться за свою мечту. Острее всего она чувствовала, что Том пробудил ее собственный страх и что до сожалений остается всего двадцать шесть дней. Все, что случилось после встречи с Томом, твердило о том, что она не хотела этого брака, хотя все вокруг только о нем и мечтали. Она была беспомощной марионеткой, танцующей на нитках, за которые дергают другие.

А вот у Тома не было ниток. Том был свободен. Она беспомощно тянулась к нему, стремясь узнать о нем побольше, провести с ним время, хотя взгляды Эйба это запрещали и Бен бы его возненавидел. С другой стороны, Бен возненавидел бы любого, кто потенциально мог проявить интерес к ней. Она узнала об этом не самым приятным образом в семнадцать лет, придя на местный сбор с одним из своих знакомых из синагоги отца. Бен устроил ужасную сцену, когда увидел, как они смеются в кафе. Только тогда она поняла, что на самом деле означало обещание ее матери семье Бена – право собственности, контроль, власть. Но как дочь может остаться послушной, не подчиняясь воле родителей? И когда Дэниел – ее единственный сообщник – умер, она почувствовала, что теперь ее долгом более чем когда-либо является послушание. Это было проявлением ее любви и преданности семье Валентайн.

Поскольку Нины уже не было на свете, приготовления к свадьбе шли полным ходом под руководством матери Бена. Иди смирилась с этим, но раньше у нее не было альтернативы, никто не оспаривал место Бена или его право на Иди до сегодняшнего дня… до того, как она услышала дрожь в голосе Тома, когда Эйб сообщил о будущей свадьбе. Она наслаждалась тем, как он смотрит на нее внимательным взглядом, который заставлял ее краснеть и чувствовать восхитительное смущение. Тайные улыбки, которыми они обменялись на кухне, говорили больше тысячи слов, скрытых за ними… и все они были опасно романтичны. Ее волновало уже одно присутствие Тома. Она хотела пойти в гостиную и крикнуть отцу, что лучшее, что было у них с Беном, – веселые воспоминания и тайны детства – это прошлое без какой-либо надежды на будущее.

Она услышала, как мужчины в гостиной поднялись из кресел, и поспешно прокралась на кухню, чтобы взять поднос. Вытирая глаза платком и пощипывая себя за щеки, она вышла с чайным подносом в коридор, чуть не столкнувшись с Томом.

– Я подумал, что тебе, возможно, потребуется помощь, – сказал он.

– Все хорошо. Спасибо, – сказала она и улыбнулась. – Ну, можешь взять это. Я забыла молоко.

Она сунула поднос ему в руки и почувствовала, как его пальцы коснулись ее собственных, когда он его брал. Разумеется, он сделал это нарочно. Иди казалось, что если она посмотрит сейчас на свои руки, то увидит подпалины там, где кончики пальцев Тома ласково прикоснулись к ним. Она сглотнула и вытерла руки о фартук, когда он направился туда, где ждал отец. Том выглядел неожиданно внушительно в полумраке. Отец явно не хотел оставлять их наедине, вероятно, опасаясь, что она может поддаться очарованию Тома. Но – слишком поздно… Она уже готова сдаться ему.

Она вернулась в гостиную.

– Тебе тепло, папа?

Он молча кивнул, принимая чашку кофе, которую она ему подала. Иди чувствовала, что то, о чем до этого разговаривали мужчины, все еще висит в воздухе. Она сделала вид, что и понятия не имеет, что они обсуждали.

– Ну что, решили, что делать с тканями?

– Нет, – признался Эйб. – Том собирался рассказать мне свой план.

Том сокрушенно пожал плечами.

– У меня нет плана, просто идея, как превратить эти ткани в деньги.

– Ты предлагаешь поехать на Севил-роу с тележкой и стучаться во все двери? – спросил Эйб.

– Нет. Я предлагаю сделать набор образцов, своего рода каталог, и показать ткани покупателям. Сколько там ателье?

Эйб вздохнул.

– Они расширяются. Сейчас где-то шесть, но я знаю, что в ближайшее время могут открыться еще два.

– Это восемь возможных клиентов.

Эйб с сомнением покачал головой.

– Это хороший план, папа, – подала голос Иди. – По крайней мере, Том предложил хорошую мысль, что делать с тканями, а я все это время только пилила тебя.

– Не хочется мне идти на поклон к портным на Севил-роу, – признался наконец Эйб. – Не хочется выглядеть отчаявшимся евреем. Мои дела и так идут хорошо.

– Но вы согласны, что ткань – это впустую потраченные деньги, если она не используется или не продается?

– Разумеется! У меня в кладовой лежит целое состояние.

Том вздохнул.

– Хорошо. Как вам такое предложение, Эйб? Вы приглашаете покупателей сюда, а я выручаю за ткань втрое больше, чем вы за нее заплатили. Используйте меня как посредника, а сами остаетесь в стороне.

Старик рассмеялся.

– Втрое… От такого предложения только дурак откажется.

– Это не выдумки. Я уверен.

– Вижу. Но не могу не полюбопытствовать, откуда у тебя эта уверенность – при том, что ты ничего не помнишь и, по уверениям моей дочери, впадаешь в панику от обычного шума мотора автобуса?

Иди ахнула.

– Папа, это нечестно.

Старик пожал плечами.

– Мне очень жаль, Том, – извинилась Иди за него.

– Пустяки, – сказал Том. – Твой отец говорит правду.

– И что ты получишь от этого, Том? – спокойно поинтересовался Эйб.

– Ничего, сэр. Я только хочу реализовать эту идею. Я благодарен за проявленную ко мне щедрость. Это способ отблагодарить вас за вашу доброту.

– И ты не рассчитываешь ни на какую долю прибыли, Том? Я правильно понимаю?

Том посмотрел на старика, нахмурившись. Эйб был явно изумлен его подходом.

– Долю? Нет, нет, что вы. Я просто вижу в этом возможность принести пользу вашей семье. Эйб, вы приняли меня. Накормили. Вы были добры ко мне и, более того, отнеслись с пониманием к моему состоянию.

– Я должен остановить тебя здесь, сынок, – сказал Эйб, подняв руку. – Все эти любезности тебе оказала Иди. Она до мозга костей дочь своей матери.

Том покачал головой.

– Из того, что я вижу, она дочь портного до мозга костей… потому что, Эйб, в то время как Иди отнеслась ко мне как к бездомному животному, вы увидели человека, и именно вы приняли меня в свой дом. За несколько часов я вторгся в вашу жизнь, вы произнесли со мной молитву, преломили со мной хлеб – Господи, да вы даже отдали мне костюм своего дорогого сына. Вы поручили мне работу, которая заставила меня снова почувствовать себя полезным и на что-то способным. Благодаря этому труду у меня созрела идея, которая заставляет меня поверить, что я снова могу полноценно работать головой, несмотря на то, что моя память подвела меня. Вы дали мне возможность почувствовать, что я могу быть полезен миру.

– И все это благодаря старой одежде и тушеному мясу, Том? – усмехнулся Эйб.

Но Том не позволил ему обернуть это в шутку.

– Эйб, с сегодняшнего дня я уверен, что смогу построить новую жизнь для себя. Я готов перестать копаться в своем прошлом, точно в корзине с мусором. Все позади. Было и быльем поросло. И война закончилась. Я понимаю, как мне повезло, что я всего этого не помню. Сегодня первый день моей новой жизни. Я собираюсь прожить хорошую жизнь, Эйб, и надеюсь, что вы с Иди навсегда останетесь моими друзьями.

Иди смотрела на огонь, но не могла скрыть слез, навернувшихся на глаза от прочувствованных слов Тома. Ему пришлось отвести от нее взгляд.

– Я рад за тебя, сынок, – признался, Эйб. – И помогу тебе. Давай создадим задел для этой твоей новой жизни. Я приведу несколько покупателей в магазин. Даю тебе четыре недели. Ты вернешь мне деньги за ткань, а все, что удастся выручить сверху, – твое.

Иди с открытым ртом смотрела на отца. Том молчал, ожидая, что скажет Иди.

– Ты серьезно, папа? – прошептала она.

Он бросил на нее насмешливый взгляд.

– Почему бы и нет?

Иди перевела взгляд на Тома.

– Ты слышал, Том?

– Не знаю даже, что сказать, Эйб.

– Не говори ничего. Давай сперва посмотрим, что у тебя выйдет, сынок. Эти покупатели жестче, чем ты думаешь, – сказал старик, постукивая себя по носу. – В основном это евреи, а мы не славимся тем, что швыряем деньги направо и налево. – Он усмехнулся своей собственной шутке, и Том разумно прикусил язык. – У тебя против них нет шансов.

– Поживем – увидим? – предложил Том.

– И правда. Завтра пущу слух об этом. – Эйб встал. – Я договорился выпить кофе с одним из портных из «Дживз и Хоукс». Он обязательно разболтает, какие хорошие ткани у меня есть.

Иди улыбнулась.

– Как волнующе звучит.

– Боюсь, чересчур волнующе, – сказал Эйб и поцеловал дочь. – Спокойной ночи, дорогая моя девочка. – Он протянул руку гостю. – Хорошенько выспись, Том. Тебя ждет знатное приключение.

Том усмехнулся.

– Спокойной ночи, Эйб. Еще раз спасибо за гостеприимство.

Эйб всем своим видом дал понять, что это не стоит благодарности, но Том увидел предупреждение в выражении его лица и понял, что оно означает.

Когда Эйб вышел, Иди обернулась.

– Спасибо, Том.

– За что? Боже мой, семья Валентайн любит…

– Ты знаешь за что, – тихо сказала она. – Боюсь, мой отец очень старомоден. Он изо всех сил старался удержать меня от выполнения военных обязанностей. Только после того, как я сказала, что он должен думать о Дэниеле, он смягчился.

– Чем ты занималась? – спросил Том, поставив свою чашку с блюдцем обратно на поднос. Это означало, что он мог сесть поближе к огню… и к Иди.

– Я помогала со снабжением для солдат. Шила рубашки, повязки, делала абсолютно все, что можно сделать иголкой и ниткой. И часто думала о том, чтобы пойти работать на какой-нибудь военный завод. Эти девушки – их называли канарейками – делали очень опасную работу, связанную с ядами.

Том покачал головой.

– Иди, каждый вносил свой вклад, как мог. А почему их прозвали канарейками?

Она печально улыбнулась.

– Кожа приобретала желтый оттенок из-за серы, с которой они работали. Я не могла не завидовать их мужеству. Мне казалось, что они по-настоящему принимали участие в войне.

– А ты – нет?

Она пожала плечами.

– Может быть, стоило присоединиться к «Земледельческой армии» и помогать фермерам выращивать еду для наших солдат или что-то подобное.

– Твои навыки, возможно, спасли кому-то жизнь, знаешь ли. Только талантливая швея могла работать с такой скоростью и ловкостью, как ты.

– Это очень любезно с твоей стороны, Том, спасибо.

– Знаешь, я собираюсь заставить Эйба переменить мнение.

– Насчет чего?

– Мне кажется, что ты знаешь ответ на этот вопрос.

– Он не согласится, чтобы у меня был собственный салон.

– Нет, Иди, – сказал он, робко положив свою руку на ее. – Насчет Бенджамина Леви.

Она убрала руку.

– Нет, Том. Ты… ты не понимаешь. – Она взяла поднос и быстро встала.

Он тоже встал, забрав у нее поднос.

– Ты любишь его? – прошептал он, пристально глядя на нее.

– Не имеет значения, что…

– Ты любишь его, Иди? – продолжал настаивать Том, голос его звучал хрипло и взволнованно.

Она покачала головой, глядя на поднос.

– Я даже не увлечена им. Он мой старый друг – вот что я думаю о нем.

– Это все, что мне нужно было знать, – сказал он. – Спокойной ночи, Иди. Спасибо за прекрасный вечер. Это оставить кухне, да?

Она кивнула, вид у нее был немного смущенный и взволнованный одновременно.

– Спи спокойно, – сказала она ему вслед, прекрасно зная, что ей самой это не удастся.

* * *

Следующий день прошел без происшествий. Том спокойно и старательно работал в кладовой, сортируя ткани – после того, как провел инвентаризацию – по цвету и выделке. Эйб вернулся со встречи с портным с Севил-роу и отчитался в тот вечер за ужином, что семя было посеяно.

– Теперь подождем, пока он его польет, – сказал он, помешивая куриный суп в тарелке, чтобы тот остыл.

– А как насчет остальных ателье? – спросил Том.

– Новости распространяются быстро, сынок, – уверенно сказал Эйб, осторожно пробуя ложкой суп, а затем махнув ею в сторону Тома. – Ешь. Ты хорошо поработал сегодня.

Том огляделся.

– Разве мы не будем ждать Иди?

Эйб продолжал есть.

– Она не будет обедать с нами сегодня вечером.

– Почему?

Старик поднял голову и, промакивая бороду салфеткой, окинул Тома многозначительным взглядом.

– Сегодня она ужинает с близкими друзьями семьи. Она как раз прихорашивается перед уходом.

Разочарование причинило ему почти физическую боль, и аппетит сразу исчез. Том трудился весь день, зная, что в конце дня его наградой будет Иди: ее улыбка, голос, эти взгляды исподтишка, которые ему отчаянно хотелось расшифровать как интерес к себе, а не просто как вежливость. Он надеялся провести какое-то время наедине с ней, хотел услышать ее беспечный смех, такой, как в тот день, когда они встретились в больнице. В присутствии отца она была такой осторожной и послушной, что Том чуть с ума не сходил. А выходит, она оставляет его на весь вечер один на один с Эйбом. Внезапно нежный мясной аромат перестал казаться таким привлекательным, как всего несколько секунд назад. Он посмотрел на блюдо, от которого поднимался пар. Рис, который Иди добавила для сытности, покрывал дно блюда. Боковым зрением он заметил какое-то новое цветовое пятно и посмотрел на дверь, где стояла Иди, одетая с иголочки и потрясающе выглядевшая в красном. Она натягивала перчатки и решительно избегала его взгляда.

– Там еще много, – сказала она в воздух. Том почувствовал, что ее бодрый голос звучит натянуто. Ему хотелось, чтобы она встретилась с ним взглядом.

– Ты прекрасно выглядишь сегодня, Иди, – непринужденно заметил Том, но вместо нее заговорил ее отец.

– Желаю отлично провести время, дорогая, – сказал Эйб. – Только не забудь список. Мне нужно знать насчет костюма для Бенджамина.

Том посмотрел на Иди, которая кивала отцу, повязывая шелковый шарф. Ярко-красное платье свободно падало с плеч. Пояс был частью самого платья, но находился ниже талии. Дополняли костюм маленький белый воротничок и такие же манжеты с черными запонками, подходившими к пальто, за которым она потянулась.

– Она уверяет, что это новый стиль, который скоро войдет в моду, – сказал Эйб.

– Как тебе?

– Это ты сшила? – спросил Том.

Она кивнула с застенчивой улыбкой, по-прежнему избегая его взгляда.

– Да. Низкая талия – довольно смелый ход, но… – Она пожала плечами. – Это то, что скоро захочет носить любая женщина.

– Даже не спрашивай, откуда она это знает, Том, – сказал Эйб, заставляя Тома оторвать взгляд от Иди. – Это тайна. Магия. Есть такое понятие – осмос. Она каким-то образом впитывает это из всего, что читает, слышит, видит.

– Ну, выглядит невероятно привлекательно. Не останавливайся на достигнутом, – сказал Том с жестом победителя, который заставил Эйба усмехнуться, разламывая хлеб.

– Даже не сомневаюсь, Том, – призналась Иди и отвернулась, смущенно поправляя волосы.

Эйб поднял палец.

– Все, о чем тебе стоит беспокоиться, любовь моя, – это чтобы Бенджамину Леви понравилось, как ты выглядишь в этом. – Он перевел взгляд на Тома, а затем снова на еду, достаточно медленно, чтобы тот это заметил, но достаточно быстро, чтобы Том продолжал смотреть на старика, когда тот уже вернулся к еде, как будто этого разговора и не было.

Том улыбнулся, но совершенно неискренне.

– Так вот почему ты не ужинаешь с нами, – сказал он, поднимая бокал, чтобы направить свое раздражение на него. Он умело поболтал воду.

– Это не вино, Том, – заметил Эйб.

– Хорошего тебе вечера, Иди, – пожелал Том.

– Спасибо, – сказала она и была вынуждена наконец встретиться с ним взглядом, и в ее глазах он заметил тихую боль.

По лицу Эйба было непонятно, заметил ли он ее тоже.

– Передай от меня привет семье Леви, – бодро сказал он. – Скажи Мойше, что пора ему зайти и привести в порядок свой костюм. У нас свадьба через несколько недель.

– Хорошо, папа, – сказала она, снова не глядя на Тома.

Том не мог этого позволить.

– Как ты будешь добираться до дома ваших друзей? – неожиданно спросил Том.

Она улыбнулась, но довольно сдержанно.

– Пешком. Это не очень далеко.

– Тем не менее на улице холодно и скользко. Позволь мне тебя проводить. Доставить в целости и сохранности. – Он посмотрел на Эйба. – Я оставлю Иди на углу, если ей так будет угодно, но мне кажется, что мое воспитание диктует провожать леди до двери.

– Какие прекрасные манеры у нашего Тома, дорогая, – сказал Эйб с легким намеком на сухость. Том знал, что загнал старика в ловушку. Отказать сейчас дочери в провожатом было бы ужасно неловко. – Конечно, идите, молодой человек. Но тут всего пять минут ходу.

– Все равно, – сказал Том, вскакивая.

– Твой ужин остынет, – посетовала Иди, но Том отметил, что в ее голосе не прозвучало огорчения.

– Уверен, что в окопах я питался гораздо хуже. Холодным супом меня не испугаешь. Я могу снова его подогреть.

Она кивнула, и Тому показалось, что она пытается замаскировать свою радость от такого поворота событий. Он надеялся, что ангелы ему сегодня улыбаются.

– Хорошо. Тогда до угла, – сказала Иди. – Спасибо, Том. Спокойной ночи, папа. Не дожидайся меня.

За входной дверью Том предложил ей руку.

– Твой отец не пытался меня остановить.

– Он тем не менее свою точку зрения высказал. И он знает, что я не брошу ему вызов. И что ты не рискнул бы его предать.

– Он определенно очень уверен в себе.

Иди вздохнула.

– Пойдем, – сказала она, и он заметил, что она отказалась взять его под руку.

– Что планируется сегодня вечером?

– Что ты имеешь в виду?

– Вы будете сидеть и разговаривать в присутствии родителей или ты просто поздороваешься с ними, а затем вы пойдете ужинать вдвоем?

– Сегодня я буду обедать со всей семьей в их доме.

– Бенджамин тоже этого хочет?

Она не обиделась на то, как быстро он перевел разговор на то, что, очевидно, интересовало его больше всего. Она пожала плечами, и этот жест выглядел печально.

– Бенджамин предложил мне выйти за него замуж, когда ему было девять, а мне едва исполнилось семь. Он не знал тогда, как не знала и я, что это было запланировано нашими родителями. И он не передумал.

– Но теперь ты в три раза старше и можешь принимать собственные решения, и у тебя есть стремления, которые…

– Мне не дано реализовать, Том. Ты должен забыть о том, чем я поделилась с тобой.

– Не могу. – Он указал туда, где на луже образовался лед, и она аккуратно ее обошла.

– Тогда выброси это из головы, потому что у этого нет будущего. Я живу за счет отца, а вскоре буду жить за счет Бенджамина. Он адвокат.

– Рад за него, – сухо вставил Том.

– Обойди здесь, – сказала она, указывая ему путь, и на этот раз взяла его под руку. По его телу сразу же пробежал ток желания.

– Что, если бы у тебя были средства?

– Средства?

– Ну да, средства, чтобы открыть магазин.

Она рассмеялась.

– Ты такой мечтатель, Том, – сказала она, но в ее голосе не было недоброжелательности. – Мне нравится это в тебе.

– То есть хоть что-то тебе во мне нравится? – заметил он, когда аромат свежей выпечки усилил удовольствие, которое он испытал от ее ободряющих слов. – Они пекут всю ночь? – спросил он, когда они проходили мимо пекарни, намеренно отвлекая ее.

– Том, не надо…

– Не надо что? – Он больше не мог оставаться в рамках формальной вежливости. – Не говорить, что я, похоже, влюбился в тебя в тот миг, когда впервые увидел? – Даже в блеклом свете уличного газового фонаря он увидел, как она побледнела от удивления. Психическая травма явно повлияла на его природные данные и сделала его слишком прямолинейным в том, что касалось эмоций. Или он всегда был таким откровенным? Он продолжал, не обращая внимания на то, что говорит слишком прямо и слишком рано: – Я до мельчайших подробностей помню, во что ты была одета, как причесана, как стук твоих каблуков эхом звучал у меня в голове несколько часов спустя. Или, может быть, ты не хочешь слышать, что я еще сильнее влюбился в тебя, когда ты присела рядом со мной на садовую скамейку в госпитале, и что в ту секунду, когда я увидел, как ты улыбнулась для меня одного, я понял, что никогда не смогу полюбить другую женщину?

Она остановилась, и он увидел, что ее дыхание сбилось, по пару, в который оно превращалось из-за стоящего на улице холода.

– Том, это говорит твоя уязвимость. Ты чувствовал себя потерянным, одиноким, встревоженным… Возможно, я была первым человеком, оказавшим тебе поддержку, которая была тебе необходима, но…

– Нет, Иди, не делай этого.

Она сглотнула.

– Не делать чего?

– Не будем играть словами. Я потерял память, но не потерял способность думать и понимать, чего я хочу и что чувствую в этот момент. И знаю, что я испытываю к тебе. Это неожиданно, возможно, даже шокирующе – для нас обоих, – но я все равно это чувствую. И надеюсь, что тебе это не кажется глупостью.

– Том, я… – Она казалась потерянной, но он чувствовал, что ее не испугала и не обидела его прямота. – Послушай… У тебя где-нибудь может быть семья. Жена, ребенок! Тебя могут звать Джон или Эдвард.

– Все упирается в то, что я не еврей?

– Да! Нет, – несчастным голосом проговорила она, и ее плечи поникли. – Нет, определенно не в этом. – Она криво улыбнулась. – На самом деле с этой твоей бородкой ты выглядишь вполне по-еврейски.

Несмотря на напряженность момента, он улыбнулся.

– Знаешь что, Иди? Из всех женщин, которых я встретил с тех пор, как пришел в себя, ты первая не сказала, что мне нужно побриться.

Она пожала плечами.

– Я привыкла к мужчинам с бородой. Конечно, мне хотелось бы увидеть тебя гладко выбритым, – добавила она.

– Ага!

– Но почему? В смысле, почему ты не побрился?

Теперь настала очередь Тома вздохнуть.

– Наверно, я очень старался убедить себя, что когда сбрею бороду, то увижу себя настоящего и сразу же узнаю человека в зеркале. Но, хотя моему сердцу приятно в это верить, разум подсказывает, что я буду смотреть на него с той же неопределенностью и злостью, потому что не узнаю.

– И что?

– И надежды не останется.

– Ерунда! – сказала она, потрясенная и возмущенная его неуверенностью. – Ты это ты, Том. Ты жив, ты становишься все сильнее, ты сохранил все свои способности. Твоя память повредилась, вот и все. Она вернется, когда твоя рана заживет, а даже если и нет, главное, что вернулся ты. Стольким солдатам это не удалось!

Он смотрел на нее, сохраняя неловкое молчание между ними, пока она изучала его лицо, надеясь прочесть согласие. Наконец Том кивнул.

– Спасибо.

– Не за что, – сказала она и тихо засмеялась, и он знал, что этот звук способен победить ночные кошмары и наполнить его сны яркими красками. – Сбрей бороду, когда почувствуешь, что готов принять человека, прячущегося за ней, таким, какой он есть, и не презирать его.

– Ты не ответила на мой вопрос, Иди.

– Я даже не могу его вспомнить, – сказала она весело, но не смогла поднять на него глаза. И двинулась дальше. – Пойдем, мне нельзя опаздывать. И кажется, у меня брови обледенели.

Но его было так просто не остановить.

– Ты прекрасно помнишь: я сказал, что влюбился в тебя, и мне кажется, что ты боишься, – сказал Том, шагая рядом с ней.

– Боюсь?

– Разочаровать Бенджамина, разочаровать ваши семьи, особенно твоего отца, а еще, конечно, лишиться тех перспектив, о которых говорил Эйб. У меня, очевидно, никаких перспектив нет.

– Все вместе, – сказала она, – хотя, думаю, последний пункт большого значения для меня не имеет.

– Иди, дай мне шанс, – попросил он, забегая вперед, когда она завернула за угол… Темные ряды домов, лай одинокой собаки вдалеке и занавешенные шторами подсвеченные окна напоминали глаза, наблюдающие за ними из-под полуприкрытых век.

– Я…

– Нет, не говори ничего. Когда будешь ужинать сегодня с Бенджамином и его семьей, подумай… просто подумай об этом разговоре и о том, чего ты, возможно, не хочешь говорить.

– Я совсем не знаю тебя, Том, – сказала Иди тихим голосом.

– Ты знаешь меня, Иди, – твердо сказал он. – И ты знаешь, что я – именно тот, кто тебе нужен. У меня есть размах. Как и у тебя. Из нас с тобой получится хорошая команда. Что до моего прошлого, то я абсолютно уверен, что, будь я женат или даже просто помолвлен, я каким-то образом почувствовал бы эту связь. Или, скорее, не мог бы испытывать таких чувств к тебе. Я весь твой, если только ты этого захочешь. Выходи за меня замуж, Иди. Не раздумывай долго, просто последуй импульсу, который двигал тобой, когда ты помогла мне сбежать из больницы и пригласила домой. Он привел нас сюда… в этот момент. Наша встреча была не простым совпадением.

Без предупреждения Том подтолкнул Иди в небольшой переулок, у которого они остановились, соединяющий эту улицу с соседней. Огляделся по сторонам, прежде чем притянуть ее к холодной стене, скрытой в тени. Подождал пару секунд на тот случай, если она запротестует, но этого не произошло. Они были скрыты от любопытных глаз жителей соседних домов, и лунный свет слабо освещал половину прекрасного лица Иди. Он увидел огонь в ее глазах и понял, что она принадлежала ему.

И когда Иди открыла рот, чтобы ответить на его вызов, он не дал ей заговорить и наклонился ближе, чтобы коснуться губами ее губ – сделать то, что он хотел сделать с той минуты, когда она присела на скамейку и улыбнулась ему одному, разжигая огонь, который погас слишком давно. Она не сопротивлялась, и страх Тома рассеялся, когда он понял, что бояться не было никаких оснований. Оказалось, что разучиться целоваться невозможно.

Он утонул в этом поцелуе. Почти восемнадцать месяцев мучений в госпитале, три года, как он считал, ужаса и отчаяния в окопах – все это оказалось стерто за считаные секунды одним прикосновением Иден Валентайн, которая сначала отвечала ему робко, но вскоре доказала, что ее чувства к нему были не просто интересом или проявлением жалости.

Она ответила на его страсть, и он беспомощно закрыл глаза, почувствовав, как ее тонкие руки притянули его ближе, обхватив за шею, приглашая его в ее личное пространство. В этом поцелуе он ощутил все, что уже знал об Иди: ее щедрость, жизнерадостность, силу, мечты и, прежде всего, надежду. Она передалась от нее к нему, пока он ласкал ее теплую шею, нежные щеки, выразительные губы, отчаянно стремясь поцеловать ее, не сдерживаясь и не боясь быть увиденными.

Наконец он отстранился, и ее частое дыхание от холода сразу стало превращаться в пар, который смешивался с его дыханием, сохраняя связь между ними. Ее губы слегка опухли, что только подчеркивало их мягкость и делало их еще более привлекательными. Он видел блеск в ее глазах, когда она молча обошла его, нежно проведя рукой в перчатке по его бородатой щеке, а затем поспешила на освещенную газовыми фонарями улицу. Он снова слышал удаляющиеся шаги Иден Валентайн.

* * *

Иди едва могла дышать, убегая из переулка. Она знала, что ночь очень холодная, и все же волновалась, что ее щеки горят: от смущения, вины, стыда, но, главным образом, от страсти… от таких новых, захватывающих ощущений. Еще прошлым вечером она задавалась вопросом, каково было бы оказаться в объятиях Тома. За ужином, когда отец закрыл глаза, читая молитву, она украдкой взглянула на гостя, склонившего голову, покрытую кипой в знак уважения к вере их семьи, и представила, каково было бы ощутить его поцелуй.

Она ошибалась. Воображение обмануло ее.

Ее опыт в поцелуях ограничивался фильмами, в которых звезды на экране кинотеатра быстро чмокали друг друга или прижимались друг к другу щеками после легкого поверхностного поцелуя. Ну и естественно, поцелуями Бенджамина – сухими, короткими, мальчишескими.

Но поцелуй Тома! Она почувствовала недавнее волнение и смущение только при мысли о нем. Поцелуй Тома был глубоким и волнующим, как захватывающий секрет, о котором знали только они. Его язык был мягким, но ищущим, требующим, чтобы она ответила… и она ответила. Такой стыд и одновременно… Никакого стыда, потому что поцелуй Тома был прекрасен, и она не могла и не хотела забывать о нем или что-то в нем изменить. Теперь, когда она знала вкус его губ, ей хотелось ощущать его снова и снова… хотелось, чтобы его губы осыпали поцелуями все ее тело. Она вновь покраснела от подобных мыслей, хотя, пока она вспоминала поцелуй Тома, твердость его тела, желание, которое она почувствовала, когда он прижал ее к себе, – все это время она видела невдалеке дом Бена.

Ей не хотелось туда заходить. Не хотелось, чтобы что-то, связанное с семьей Леви, вторгалось в то, что случилось в переулке между ними с Томом. Она не знала, плакать ей или смеяться из-за своего возмутительного поведения. Что бы о ней подумал отец? Но разве ей не все равно теперь, когда она помнит, как страсть Тома зажгла сияющие пятна света под ее закрытыми веками? Терять над собой контроль было не похоже на Иди, но с Томом это не имело значения. Она была у него в плену. Раз уж она должна кому-то принадлежать, пусть это будет Том! Если все вокруг твердят, что мужчина должен дать смысл жизни женщине, то пусть Том будет тем, кто определит ее будущее, ее жизнь. «Пожалуйста, пожалуйста», – молча молила она. Пусть это будет этот незнакомец, этот человек, к которому ее так влечет, который разделяет ее стремления и мечты, которые заставляют ее чувствовать себя талантливой и ни на кого не похожей, а каждый дюйм ее тела – желанным. «Пожалуйста, прости меня», – взмолилась она, пытаясь не обращать внимания на более опасную мысль, что худший поступок еще впереди.

Она положила руку на свою горящую щеку – она была потрясена! Но, кроме того, она испытывала восторг. Поцелуй в темном переулке, отчаянное стремление чувствовать, как он все крепче прижимает ее к себе, ноющее и горячее желание раздеться и ощутить его обнаженное тело рядом с собой…

«Хватит, Иден!»

Как она могла такое позволить? И все же в случившемся не было ничего даже отдаленно грязного или ужасного. Наоборот, когда Иди заставила свое дыхание успокоиться, а разум вернуться в более или менее нормальное состояние, она поняла, что то, что произошло, было прекрасно. Она никогда не чувствовала себя такой желанной и никогда раньше не хотела ничего так сильно. Бен испытывал к ней страсть, но Том оставил его позади всего одним поцелуем. «Если бы страсть могла воплотиться в человека, то это был бы Том», – подумала она, стараясь не улыбаться своим мыслям и не думать об остатках тепла, которое он пробудил в ее теле.

Бенджамин! Ах, какая же она предательница! Но все еще стоя у дома Леви, снова прячась в тени и радуясь, что луна скрыта за ночными облаками, она сказала себе, что это чувство было, пожалуй, неизбежным.

Появление Тома в ее жизни было предначертано судьбой. Он подтвердил все ее сомнения о помолвке с Беном. Ничто в ее отношениях с ним не выходило за рамки дружбы. С самого первого безумного решения помочь Тому она знала, что сделала это потому, что ее непреодолимо тянуло к нему, а затем она потеряла голову.

Интуиция. Инстинкт. Гормоны. Все эти примитивные вещи взяли над ней верх, и Иди чувствовала себя их рабой, хотя до этой минуты пыталась не замечать собственных чувств, относиться к ним как к глупому увлечению.

Но теперь она поняла, что обманывала себя. Всякий раз, когда Том стоял рядом, она затаивала дыхание – заметил ли он это? Когда он спал в соседней с комнатой Дэниела спальне, она лежала без сна в своей, беспокойная, встревоженная, а когда наконец уснула, ее сны были наполнены желанием. Голос Тома, смех Тома, прикосновения Тома… она хотела этого.

Поцелуй Бена? Она издала сдавленный виноватый стон, заставляя себя подойти к лестнице его дома, но не смогла подняться по ней, вспомнив, каким сдержанным был Бен – холодным, быстрым, напряженным. Он был так предан ей и, возможно, считал, что преданность может породить ответную в любовь. Он любил ее – в этом она не сомневалась, – он больше ни с кем не встречался, не хотел никакой другой женщины.

«Может, он надеется, я научусь любить его так, как он любит меня?» – с грустью подумала Иди, глядя на входную дверь дома Леви, как заключенный смотрит на дверь своей камеры.

– Этого не произойдет, – прошептала она голубям, мягко ворковавшим на крыше дома Леви.

Иди легко прикоснулась к губам, и воспоминание о поцелуе Тома вернулось. Он такой необычный, явный лидер, а его манеры совершенно безупречны. «Кроме тех случаев, когда он затаскивает ничего не подозревающих девушек в переулок», – усмехнувшись, подумала она. Отец предположил, что Том, вероятно, работал в ресторане отеля, но Иди казалось, что он, скорее всего, родом из очень хорошей семьи.

– Нет, папа, – возразила она. – Он слишком внимателен. И разбирается в дорогих вещах. А его разговоры о деньгах? Он понял, как можно сколотить состояние. Может, дворецкий?

Они не приблизились к решению загадки Тома.

Иди заметила, что все еще прижимает пальцы к губам, а ее тело все еще гудит от возбуждения от прикосновений рук Тома к ее шее, прежде чем она прижалась к нему крепче и…

– Иди? Это ты?

Она чуть не взвизгнула от смущения при виде знакомых узких плеч и стройного тела Бена. Он был в джемпере, который его мать связала в прошлом году. Джемпер был обтягивающим, из-за чего Бен казался еще более худым.

– Да… Да, извини, Бен.

– Что ты тут делаешь в темноте? – спросил он, спускаясь вниз по трем ступенькам на тротуар, чтобы встретить ее.

– Это Иден? – послышался знакомый голос его матери.

– С тобой все в порядке? – Бен внезапно оказался рядом, и луна выглянула из-за облаков. В ее свете она оказалась в центре сцены своего позора. Обвинительный луч света… или, возможно, обнадеживающие ласки небесного светила, которое понимало ее, разрешало ей следовать велению сердца и быть счастливой…

Бен повторил вопрос, лунный свет живописно подсвечивал серебром его короткие жесткие волосы, и она покачала головой, заставляя себя улыбнуться.

– Конечно. Я вдруг вспомнила, что забыла кое-что. Извини, я просто думала об этом.

Он поднял бровь, но она увидела облегчение у него на лице.

– Это на тебя не похоже.

– Иди, дорогая, что ты там делаешь, в темноте… на таком холоде? – увещевала его мать.

– Извини, – сказала она Бенджамину, чтобы выиграть время. Могут ли они заметить, что она целовалась с кем-то? Ее охватил ледяной страх. Том поцеловал ее в шею? Да, целовал, мимолетно. Это было удивительно соблазнительно. Она была уверена, что ее чувствительной коже не нужно много, чтобы появился синяк, который она видела у других. Иди смущенно коснулась шеи, и, когда Бен помогал ей с пальто, она с испугом развязала шарф, пытаясь взглянуть на шею в зеркало. Не было видно ни следа. Ну, разумеется. В Томе нет ни капли вульгарности.

Она бросила взгляд через плечо в открытую входную дверь, пока миссис Леви возвращалась назад в гостиную из прихожей, а Бен вешал ее пальто. Он повернулся, чтобы закрыть дверь, и в этот момент Иди увидела знакомую фигуру, стоящую на обочине через дорогу, и поняла, что Том наблюдает за ней.

Она на миг закрыла глаза и вздохнула, чтобы взять себя в руки. «О, Том, что же нам теперь делать?»

Глава 6

Том отвернулся, когда дверь дома Леви закрылась и скрыла Иди от него. Но он успел заметить ее смущенный взгляд через плечо и понял, что она знает, что он здесь и мечтает украсть ее у семьи, которая все сильнее пыталась прижать ее к своей груди. Думала ли она об их поцелуе, хотела ли продолжения? Его ум мучительно пытался осмыслить новый удар, а нервы все еще были напряжены от накопившегося желания. Иди! Если память так и не вернется к нему и все, что у него останется, – это будет Иди, ему хватит этого за глаза. Бену ее не видать!

Где-то над головой запел одинокий соловей, и на несколько секунд его ошеломило воспоминание о точно такой же птичьей трели. Свист, ужасающий грохот бомб, уносящих жизни и лишающих семьи их родных, вдруг отчетливо возник у него в сознании, и у него заболела голова. Перед его мысленным взором падали на землю храбрецы, которых поразило оружие, точно мишени в тире, только это были живые люди, и у них были семьи, и они любили и мечтали, это были люди величайшего мужества, готовые пожертвовать всем, – и они умирали, едва ступив на холодную землю чужой страны. Соловей запел громче, словно он один обладал властью над его памятью и словно тоже видел обезумевших солдат, истекавших кровью, – некоторым оторвало руки или ноги, и образы становились все ужаснее, пока ему не начало казаться, что у него вот-вот взорвется голова. В этот момент видение пропало, и он вернулся в тихий парк Голдерс-Грин, где соловей продолжал петь, но теперь уже только чтобы привлечь самку, а не терзать его.

Соловьи… точно! Одна из медсестер говорила, что другие солдаты вспоминали этих птиц, казалось, равнодушных к жутким звукам войны, в редкие минуты полной тишины они ошеломляли солдат, неожиданно начиная выводить свои красивые и сложные песни. Если он смог вспомнить эту маленькую деталь, почему не может вспомнить остальное?

– Я знаю, что все это там, – пробормотал он, бросив последний взгляд на уютно светящиеся окна дома Леви, и заставил себя отвернуться. Вскоре он обнаружил, что сидит за барной стойкой в пабе и заливает свою печаль стаканом виски, заказанным на маленькую монетку, которую дала ему Иди. Карамельный привкус с дымком ударил по его вкусовым рецепторам, прежде чем огненная жидкость обожгла пищевод, напомнив ему о пожаре, разгоревшемся внутри от поцелуя Иди. Он чувствовал пряное послевкусие во рту и все еще ощущал губы Иди, аромат ее духов на своей одежде, ее прикосновения. Ему хотелось закрыть глаза и снова пережить этот поцелуй, но люди в баре, скорее всего, сочтут его странным, а не просто томящимся одиночеством.

«Нет, Бенджамин ее не получит. Бенджамин погубит ее, разрушит ее мечты и будет держать под контролем…»

– Отбей ее у него, приятель, – предложил человек средних лет с седыми бакенбардами. Он сидел поблизости, и Том понял, что говорит вслух.

Он слегка пожал плечами.

– Возможно, я так и сделаю.

– Двадцать четвертый батальон, – сказал тот, протягивая руку. Том прикинул, что ему должно быть около сорока.

Он крепко пожал руку.

– Не знаю, какой батальон. – Том усмехнулся. – Немцы отняли у меня память.

– Да, ну, может, тебе и повезло.

– Именно это я и говорю себе, когда не могу вспомнить детство или своих друзей в окопах.

– Я заметил, что ты хромаешь.

Том кивнул.

– Ипр, я думаю. Третья битва, по крайней мере, так мне сказали. Я вернулся домой в середине 1918 года, не имея никакого понятия о том, кто я и где побывал.

– А, Пашендаль.

Том снова отхлебнул из стакана, и выпивка снова обожгла его, словно огненный метеорит, пронесшийся по его горлу. Он поморщился.

– А вы? – Он застонал.

– Адская дыра по названием Бомон-Амель. Сомма.

– Вы неплохо выглядите после такого.

– Я хороший актер, – сказал человек, оставляя своим пивом круги на барной стойке, которое вспенилось и стекало по его кружке.

Он глубоко затянулся сигаретой и выпустил дым в плотное облако табачного дыма, висевшее у них над головами.

Том понял, что он имеет в виду.

– Как и все мы.

Человек вздохнул.

– Меня зовут Альфред… Альф. Раньше я был букмекером.

– Раньше?

Собеседник Тома пожал плечами.

– Я по-прежнему слежу за забегами, – сказал он, подмигнув. – Просто не строю на этом бизнес. Делаю ставки только для себя… деньги на пиво и чипсы, можно сказать.

– У вас есть семья?

Альф кивнул:

– Была. Жена и дочь умерли от испанки.

Лицо Тома помрачнело.

– Искренне соболезную.

– Какая глупость, ты только подумай! Возвращаешься домой с Западного фронта, пережив бомбы, пулеметы, горчичный газ… и наблюдаешь, как твоя жена задыхается, а маленькая дочка угасает за несколько дней. Обе сгорели за две недели. Я, великий герой, которому удалось выжить, не смог спасти тех, кого люблю.

Том не знал, что сказать. Не было никаких слов утешения, которые сейчас имели бы смысл. Он поймал взгляд бармена и жестом попросил еще одну порцию виски. Получив желаемое, он толкнул стакан вдоль барной стойки.

– Добавьте это себе в пиво.

– Я вообще-то стараюсь держаться подальше от крепких напитков. Длинная история. Но спасибо. Выпей лучше сам за компанию со мной.

Том не планировал больше пить, но поднял стакан, чтобы чокнуться с Альфом.

– Тогда ваше здоровье, Альф. Меня зовут Том… наверное.

Это показалось Альфу очень забавным, и он прыснул со смеху прямо в свое пиво.

– Влюбленный дурак. Смотри, что ты наделал. – Он облизал пену на губах. – Что там у тебя за история?

Том объяснил ситуацию и рассказал Альфу куда больше, чем намеревался, предусмотрительно опустив имена и профессии, так как догадывался, что городок достаточно маленький и Альф вполне может знать семью Валентайн. Он понял, что говорил, вероятно, достаточно долго, потому что, когда он снова посмотрел на свой стакан, виски уже закончилось, а кружка Альфа тоже оказалась пустой. Он чувствовал себя ужасно трезвым… и все еще ощущал руки Иди вокруг своей шеи.

– Ох… Понятно, – сказал Альф. – И ты думаешь, что, будь у тебя деньги, эта молодая красотка согласилась бы стать твоей девушкой?

Том театрально поднял и опустил плечи.

– Я хочу, чтобы она стала не просто моей девушкой, Альф. Я хочу жениться на ней.

– О, вот это да, ты летишь как ветер, парень.

– Думаете?

– Ну точь-в-точь Красотка Пенни, – сказал Альф и снова подмигнул, явно по привычке.

Том удивленно посмотрел на него.

– Пенни?

– В Челтнеме в эту пятницу. Она великолепна и готова выиграть по-крупному, хотя никто на нее не ставит. – Альф постучал себя по носу, продемонстрировав на этот раз новый заговорщический жест. – Низкий рейтинг, крупный выигрыш, парень.

Том прищурился.

– Сколько?

Альф засмеялся и подтолкнул свой стакан к бармену.

– Спроси что полегче.

– Сколько, если я дам вам полсоверена?

Выражение лица собеседника изменилось, веки приподнялись, открыв выцветшие голубые глаза, которые до того были скрыты под ними.

– Это много денег для скачек, парень.

– Мне надо выиграть много денег.

Альф заколебался, ему было неловко.

– Давайте, Альф. Вы же сами сказали, что лошадь великолепна. Вы верите в Красотку Пенни. А я верю вам.

Том смотрел, как Альф гасит окурок в пепельнице и выдыхает последнее зловонное облако дыма. Потом он почесал подбородок, и Том заметил, что он барабанит пальцами по стойке.

– На текущий момент ставки пятнадцать к одному. – Он улыбнулся. – На то, что она не выиграет.

Том покачал головой, показывая, что не понимает.

– Это означает, что букмекер выплатит тебе выигрыш и вернет саму ставку. Пятнадцать к одному – это огромный выигрыш, мало кто будет ставить на нее.

Сразу схватив суть дела, Том понял, что все, связанное с коммерческой выгодой, дается ему легко. Может, это и есть ключ к его прошлому?

– Я согласен на тринадцать к одному. Вы можете забрать все, что получите сверху.

– Что? Да ты сошел с ума, приятель. Ты отдашь мне кучу денег, если мы выиграем.

– Если выиграем. Если же этого не случится, я теряю полсоверена. Кроме того, если она не выиграет, я не буду ругать человека, который дал мне наводку.

– Почему бы тебе не пойти и не поставить самому, а потом забрать весь выигрыш?

Том пожал плечами.

– Я не знаю, как это делается. И не думаю, что хочу узнать. Да и нельзя, чтобы меня заметили в букмекерской конторе. – Говоря это, он думал про Эйба.

Альф поразмыслил над его словами.

– Ладно, сынок. Давай сделаем так. Я даю тебе тринадцать к одному. Некоторые считают это число несчастливым. – Он снова протянул руку.

– До сих пор мне везло, – язвительно проговорил Том, вытаскивая монету из внутреннего кармана. – Числа меня не пугают. – Он положил полсоверена на ладонь Альфа, где монета тускло поблескивала, лежа вверх изображением всадника на коне, возвышающегося над поверженным драконом. В этом было что-то пророческое. Том знал каждую выпуклость и неровность этой монеты. На обратной стороне была голова Георга V. – Не надо еще раз спрашивать, уверен ли я, – сказал он, предвосхищая реплику Альфа, который уже открыл рот, чтобы задать этот вопрос. – Выиграйте мне небольшое состояние, Альф.

Альф присвистнул, шутливо плюнул на ладонь и пожал руку Тома.

– Договорились, мой мальчик. Встретимся здесь в пятницу днем.

Том кивнул.

– Если вы не придете, я буду знать, что мы проиграли.

– Без обид?

– Разумеется.

– Ты очень доверчив. А что, если я спущу все деньги на пиво?

– Вы этого не сделаете. Мне кажется, что я хорошо разбираюсь в людях.

– Ну… тогда посмотрим, поможет ли Красотка Пенни в твоих сердечных делах, парень. – Альф поднял руку на прощание и вышел из паба.

Том подождал еще пять минут, чтобы убедиться, что твердо стоит на ногах, а затем тоже открыл дверь паба и вышел на морозный воздух. От резкого перепада температур он закашлялся. Виски согревало его изнутри, и он старался не обращать внимания на еще одно воспоминание, связанное с выпивкой. Он обнаружил, что его рука сама тянется к бедру, словно стремясь нашарить что-то, фляжку, наверное, потому что ему слышался лай гончих и звук охотничьего рога, а затем воспоминание мгновенно рассеялось, как растворился в воздухе дым сигареты Альфа.

* * *

Когда Иди вернулась домой, было чуть больше половины десятого, и Эйб потягивал бренди у камина.

– Ох, ты впустила мороз с улицы, моя девочка. Снимай пальто и посиди у камина со своим стариком, – проворчал он.

Она подошла, чтобы поцеловать его, и он театрально вздрогнул от прикосновения ее холодной щеки.

– Не продолжай, – предупредила она. – На самом деле на улице очень красивая лунная ночь.

– Бен проводил тебя домой?

– Конечно.

– Не стал заходить?

Она прищурилась.

– Как видишь, не стал, – ответила она, поднося руки к огню.

– Почему нет?

– Потому что я не пригласила его, папа! У него завтра тяжелый день, и у меня тоже, – сказала она, стараясь говорить непринужденно. – Тебе что-нибудь принести?

Он покачал головой.

Уходя, она сделала над собой усилие, чтобы вопрос прозвучал как можно обычнее.

– Где Том? – Она исчезла на кухне и затаила дыхание в ожидании ответа.

– Он рано лег спать. Голова болит или что-то вроде того.

Она ничего не ответила и оставила все свое разочарование в стенах кухни. Почувствовав, что готова, Иди вновь появилась в гостиной.

– Леви, как всегда, передают самые горячие приветы. Мы провели прекрасный вечер. – Она села. – Фаршированная рыба.

– Хорошо… хорошо.

– Итак, насчет головной боли Тома… Ты предложил ему таблетки, которые всегда принимаешь?

Отец оторвался от книги и внимательно посмотрел на Иди поверх очков. Этого взгляда она и боялась, того самого, который, казалось, видит ее насквозь и читает ее мысли. Он оценил ее действия еще прежде, чем она сама определилась, как поступить.

– Разумеется, – сказал он.

Она подождала.

– Мы оба пришли к выводу, что, вероятно, все дело в виски и хороший сон будет наилучшим решением.

– Том напился? – удивленно спросила она.

– Я этого не говорил, – по-прежнему тихо и спокойно сказал Эйб.

– Но зачем же ты дал ему скотч, зная, что он еще не оправился от…

– Во-первых, Иди, мне кажется, что ты лучше всех должна понимать, что Том сам себе хозяин. Твоему юному и доброму сердцу он может казаться раненой и страдающей мальчишеской душой, но Том, несомненно, человек сильный, привыкший добиваться своего. Поверь мне, дитя, когда я говорю, что в нашем госте нет никакой беспомощности.

Иди не хотела слушать, но не посмела закатить глаза или хотя бы отвести взгляд, когда отец смотрел на нее как сама истина.

– Я ему не нянька. Если Том хочет выпить виски и у него есть на это деньги, это его право. Более того, я не давал Тому никакого алкоголя. Он сказал, что забрел в паб и познакомился там с кем-то. – Отец опустил глаза, и Иди поняла, что это было все, что он намерен сказать. В его словах слышались упрек и предупреждение, которые, он это знал, она услышит.

И, словно догадавшись о поцелуе, добавил, на этот раз не поднимая взгляда.

– Обсудили детали свадьбы?

Она знала еще до того, как открыла рот, что не стоит этого говорить, но поцелуй внушил ей отвагу.

– Мне не очень хотелось обсуждать это сегодня.

Эйб Валентайн осторожно отложил книгу на маленький столик рядом со своим креслом. Затем привычным движением снял очки, медленно сложил их и потер глаза.

– Присядь, дитя мое, – сказал он.

Иди глубоко вздохнула и села, как ее просили. Вот оно: сейчас отец разразится яростью. Иди знала, что все будет выражено в той же спокойной, здравомыслящей манере, в какой он мог бы посоветовать ей что-нибудь насчет выкройки. Отец мастер самообладания. Но и она тоже не новичок.

– Ты что-то хочешь рассказать мне, Иди?

Это ее потрясло. Она-то была уверена, что ее ждет нотация. Она сама еще не успела обдумать свои чувства, не говоря уже о том, чтобы найти правильные слова, чтобы их объяснить.

Ее молчание, вне всяких сомнений, говорило о многом. Эйб наклонился вперед, слегка нагнув голову.

– Ну и?

Слова вырвались сами.

– Все происходит так быстро, папа. Я не уверена, что хочу выходить замуж за Бенджамина Леви. – Удивление Иди от слов, которые она не собиралась произносить, читалось и на лице ее отца, который опустил глаза, чтобы справиться с этим ударом, а затем перевел взгляд на уютный огонь, хотя тепло от него не могло рассеять холодок, пробежавший между ним и его дочерью.

– Почему? – ровным голосом спросил он.

«Да, почему? – подумала Иди. – Говори правду».

– Потому что я не уверена, что люблю его.

Отец тяжело кивнул.

А она продолжала, внезапно заторопившись:

– На самом деле это неправда. Я очень люблю Бенджамина. Просто я люблю его как брата, и это всегда так и будет.

Отец наконец поднял на нее глаза.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы друзья. Я боюсь, мне сложно будет относиться к нему как-то иначе. И уверена, что это сделало бы нас обоих несчастными.

– Бенджамин Леви боготворит тебя!

– Я знаю, – грустно сказала Иди, вскочив, чтобы подойти еще ближе. Она присела у колен отца и взяла его за руку. – Я знаю это. Но от этого только еще хуже. Я чувствую… что меня душит то, как он ко мне относится. Мне кажется, Бен считает, что его любовь – это более чем достаточно, чтобы удовлетворить меня в жизни.

– Ну, – сказал отец, качая головой, – я никогда не слышал, чтобы девушки жаловались на то, что их слишком сильно любят.

– Папа, выслушай меня, – взмолилась она. – Мы с Беном были лучшими друзьями с детства. Ты это знаешь. Он никогда не был ни с кем другим, чтобы увидеть разницу.

– Конечно, как и ты.

Она почувствовала, как к лицу прилила кровь, и, несмотря на всю свою решимость, отвернулась.

– Иди?

Она покачала головой, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Она не могла врать, но и не смела сказать отцу правду. Разрываясь между долгом и чувством, она молчала.

– Это совершенно нормально… Нет ничего необычного в том, чтобы сомневаться на этой стадии. Уверен, что твоя мать плакала каждый вечер всю неделю перед нашей свадьбой. Она так боялась расстаться со своей семьей… начинать новую жизнь. Все это самое обычное дело.

– Я просто его не люблю. Не так, как ты любил маму… и до сих пор любишь. – Отец приподнял ее лицо за подбородок, чтобы посмотреть в ее влажные глаза, когда она это говорила. – Я хочу быть влюблена так же, как были вы.

Она поняла, что задела нужную струну в его душе, и ему стало ее жалко.

– Мне кажется, что Тому придется за многое ответить, – мягко проговорил Эйб. – Он отвлек тебя от Бенджамина, заставил сомневаться в твоем выборе.

Иди почувствовала себя так, словно он ее ударил. Она запнулась, на глаза снова выступили слезы.

– Нет, папа…

– Этот человек ворвался в твою жизнь, как метеорит, и ослепил тебя своим сиянием.

Она покачала головой, но поняла, что отрицать это бесполезно. Она ненавидела себя за то, что причиняет ему боль.

– Он забивает тебе голову своими идеями.

– Нет. Эти идеи всегда были там, папа.

Он печально кивнул, пристально глядя на нее.

– Я могу чем-нибудь помочь, Иди? Ты знаешь, что все, чего я хочу, это чтобы ты была счастлива.

Это был ее шанс. Никогда больше у нее не появится подобной возможности, в этом она даже не сомневалась.

– Дэниел всегда говорил, чтобы я стремилась к своей мечте, папа.

Он ничего не сказал на это, словно не желая упоминать имя Дэниела в разговоре о том, что она не любит Бена.

– А Том?

– Я хочу, чтобы ты… Нет, мне просто необходимо, чтобы ты дал ему шанс.

– Шанс отнять у меня дочь? Ни в коем случае. – Эйб Валентайн, поморщившись, встал, и она поняла, что это от артрита, которым он страдал потому, что почти всю жизнь провел, склонившись над столом для кройки и разметки ткани. Она тоже встала и позволила ему нежно взять ее руки в свои и поцеловать их. – Я люблю тебя, детка, но ты слишком наивна – и я говорю это вовсе не затем, чтобы тебя обидеть. В том числе и твоя наивность делает тебя столь неотразимой и прекрасной. Ты в каждом видишь лучшее. Ты щедрая и ласковая. – Он вздохнул. – Думаю, рано или поздно Том узнает правду о себе.

– Ну и что?

Он пожал плечами.

– Это принесет тебе только страдание. – Она хотела было что-то возразить, но он поднял палец. Она благоразумно промолчала. – Ложись спать, Иди. Подумай над тем, что я сказал. Твоя мать хотела этого. Я тоже хочу этого для тебя. Бенджамин – прекрасный молодой человек из хорошей еврейской семьи.

– Я сильнее, чем ты думаешь, папа. Не забывай, что, когда ты лишился жены и сына, я тоже потеряла мать и брата. Мы оба пережили большое горе, и оба выжили. Теперь у меня есть мечта. Позволь мне попытаться ее осуществить.

– Ты уверена, что Том испытывает к тебе те же чувства?

Иди была поражена тем, как резко и точно отец перевел разговор в то русло, где на самом деле и крылся корень проблемы.

– Я… я его не спрашивала, – сказала она, убеждая себя, что вообще-то это было правдой, если только не принимать во внимание, что он признался ей в своих чувствах всего несколько часов назад. Следовало щадить нервы отца.

– У Бенджамина крепкое здоровье, постоянство, хорошая семья, доход и надежное будущее. Я могу прямо тебе сказать, что у Тома нет ничего из этого списка…

– Пока нет, папа, – вставила она, и он кивнул.

– Ну, объясни мне, как Том, у которого за душой нет ничего, кроме подаренного костюма и утраченной памяти, собирается обеспечить тебе дом, содержать семью, воплотить в жизнь твою мечту о магазине, Иди?

– Не могу объяснить тебе как. Зато могу сказать, что Бен никогда не позволит мне открыть магазин, даже если у нас будут деньги. Бен хочет, чтобы я забеременела, а потом стояла с ребенком на руках у плиты.

– Это так уж плохо?

– Папа, я хочу шить красивую одежду для женщин и свадебные платья. Я хочу быть владелицей, хозяйкой. Я хочу собственное ателье, – сказала она, пожав плечами, словно извиняясь за то, что у нее есть такие стремления.

Он медленно вздохнул.

– И ты думаешь, что Том может тебе это дать?

Она рассердилась.

– Мне не нужно, чтобы Том дал это мне. Но я не хочу выходить замуж по расчету или ради комфортного будущего. Я не хочу жить всю свою жизнь с тем, кого не люблю так, как должно. Я хочу выбирать сама… во всем – от карьеры до любимого человека – и в конечном счете выбрать, за кого выйти замуж.

Эйб тихо проворчал что-то себе под нос.

– Я бы солгал, если бы сказал, что этот разговор меня не расстроил. Мне тоже нужно многое обдумать и принять решение. Я твой отец и намерен исполнить свой долг по отношению к тебе. – Он кивнул, снова тихо вздохнув. – Пора спать, Иди. Завтра тяжелый день.

Она встала и крепко поцеловала отца в щеку.

– Подумай, как сильно ты любишь маму, и спроси себя, хочешь ли ты для меня меньшего после моей свадьбы, чем такая любовь. Пожалуйста.

Глава 7

На следующее утро, отбросив неловкость после разговора, произошедшего накануне вечером, Иди подала отцу тарелку каши, приправленной большей частью сливок из верхней части бутылки молока и щедрой ложкой меда. Она приготовила большую кастрюлю овсянки и поспешила обратно на кухню, чтобы помешать медленно пузырящуюся клейкую массу, которая наполнит и согреет желудки Эйба и Тома на несколько часов.

– Том! – крикнула она из коридора. – Завтрак! – Она вернулась в столовую. – Где Том?

– Знаешь, детка, ты что-то слишком часто задаешь мне этот вопрос, – заметил Эйб. – Он пошел доставить заказ Голдбергу и выполнить несколько поручений.

– Голдбергу? – удивленно переспросила она. – Но я не дала ему адрес.

– Все будет в порядке. Я написал ему адрес.

– Папа, ты не доставлял заказы этому клиенту уже много лет. Он всегда сам их забирает.

– Том взрослый человек, Иди. Оставь его в покое. Он пытается найти свой путь.

– Что, если он заблудится? Что, если у него случится один из тех приступов? – Она внезапно почувствовала, что ее охватывает страх. – Что, если он не вернется домой?

– Так это, выходит, теперь уже его дом, так?

– Папа, не надо.

– Не волнуйся, доченька. Давай узнаем его находчивость на практике. Я хочу проверить его на прочность.

– На прочность? Он вернулся с фронта! Думаю, любому из наших солдат нет нужды демонстрировать свою отвагу. Мы даже представить себе не можем, что он видел и пережил!

– Ты упускаешь главное, Иди. Если твоего Тома снова охватит паника и он съежится на автобусной остановке, думаю, мое беспокойство, что этот человек тебе не подходит, станет обоснованным, потому что его место в таком случае в больнице, где власти займутся поисками его настоящего дома и его настоящей семьи.

– Почему ты так бессердечен?

– Мне не кажется, что это бессердечие. – Она видела, что отец задумался, а затем покачал головой. – Нет, мне кажется, меня нельзя обвинить в этом, а вот твое поведение по отношению к Бенджамину может быть истолковано именно таким образом.

Иди посмотрела на отца так, будто он ее ударил.

– Камнем преткновения в подобных разговорах всегда будет одно и то же, папа, – проговорила она, наконец удивляясь, как спокойно звучит ее голос. – Это ты хочешь видеть Бенджамина своим зятем. Но речь идет о моем сердце, поэтому я могу быть настолько бессердечной, насколько захочу, выбирая того, для кого оно бьется. Не сомневаюсь, что ты любишь Бенджамина все больше, потому что он ведет себя как Дэниел, – сказала она и только тут до конца поняла, насколько это верно. Для нее это стало откровением, и она сама была этим потрясена. – Он хороший парень из хорошей еврейской семьи. Даже немного похож на Дэниела – такой же худой и со слегка вьющимися волосами. И Дэниел был таким серьезным, каким стал Бен. – Она видела, что отцу с трудом удается сдерживаться, и почти ненавидела себя за это. – Но, как бы сильно ты ни хотел этого, папа, ты не сможешь заменить им сына. Его нет. Он погиб – храбро, бессмысленно, даже глупо, и я, заметь, никогда не одобряла его решения пойти добровольцем на фронт, – но он нашел в себе мужество отдать жизнь за свою страну, чтобы защитить тех, кто остался дома. Как глупо было бы упустить шанс, который он подарил мне, соединив жизнь с тем, кого я не могу любить так, как ты хочешь. Я хочу выйти замуж за того, кого выберу сама и кого люблю всем сердцем, а не из-за обещания, данного двумя старыми друзьями, которые полюбили друг друга и думали, что могут заставить своих детей испытывать то же самое!

Она увидела, как губы отца сжались при упоминании ее матери.

– Ты могла бы выйти замуж за иноверца, детка? – Его голос прозвучал хрипло, он был потрясен.

– Я не говорила, что выйду замуж за иноверца, папа. – Даже раздражение на ее лице не могло скрыть вспышку надежды в глазах. Иди услышала неискренность в собственных словах и заподозрила, что отец знает, что она лжет самой себе, поэтому решила сказать правду, как бы тяжело ему ни было ее услышать. – Но я бы не колеблясь вышла за него, если бы любила. На дворе 1919 год, а не Средневековье!

Эйб покачал головой, лицо его было мрачнее тучи. Оба подумали о Томе, когда она произнесла «за него»?

– Я рад, что твоей матери нет в живых и она этого не слышит. Она перевернется в могиле.

Иди уже не думала о том, чтобы щадить чувства отца, и, хотя это была первая настоящая ссора с того самого дня, когда уехал Дэниел, она отказывалась идти на попятную.

– Моя мать любила своего мужа. Почему же ты не хочешь того же самого для меня? Я не люблю Бена и никогда не полюблю. – Нужно было уйти от темы брака, Иди понимала: это змеиное гнездо, которое можно было распутывать бесконечно, и исход, скорее всего, будет плачевным. – И как ты мог отправить Тома из дома без завтрака? – добавила она, зная, что этот вопрос разозлит отца, но при этом отвлечет от мыслей о свадьбе.

Он фыркнул, видно было, что он по-настоящему рассердился.

– Этот человек выжил в окопах. Уверен, он сможет пережить одно утро без каши.

– Но ты, я смотрю, не можешь, папа, – ответила она, поворачиваясь на каблуках и чувствуя, что ее щеки горят от гнева и раздражения в сочетании с чувством вины за то, что сорвалась на отца и высказала ему все, что думает.

Неожиданно он появился у нее за спиной с пустой тарелкой.

– Дочка, человек хочет доказать, что на многое способен. Пусть докажет свою самостоятельность. – Он пожал плечами. – Хватит суетиться. Он не ребенок.

В дверь позвонили. Она в замешательстве нахмурилась, но так и не смогла побороть гнев и боль от того, что Тома явно вынудили уйти из дома, не увидевшись с ней утром. Ей нужно было так много сказать ему, и ее шестое чувство кричало, что что-то тут не так.

– Ну, кого это принесло в такую рань! – возмутилась она.

– Я знаю, кто это, – пробормотал отец и исчез до того, как она успела возразить.

Иди начала убирать со стола, гораздо более шумно, чем допустимо, но ей просто необходимо было выплеснуть свою ярость.

Иди услышала голоса, удивленно обернулась и увидела группу знакомых женщин во главе с матерью Бенджамина, Деной.

– Ч-что происходит? – Она запнулась.

– Доброе утро, Иден, дорогая, – проговорила Дена слишком бодро. – Поскольку нашей любимой Нины нет с нами, – она вежливо кивнула Эйбу, словно произнося заученные фразы, – я согласилась быть твоим опекуном на неделю перед бракосочетанием.

– Что? – непонимающе переспросила Иди. – Свадьба… я… – Она посмотрела на отца, запинаясь. – Я не понимаю.

Женщины подошли ближе. Их было трое, но они выглядели как три жирные черные наседки и производили впечатление мощного авангарда операции, которая была запущена в действие.

– Иди, вчера вечером мы почувствовали некоторую сдержанность с твоей стороны относительно свадьбы, которая была запланирована еще до твоего рождения. Дорогая, мы знаем, что это очень важный шаг, но это путешествие естественно для женщины твоего возраста, твоей веры и в особенности с идеальным мужчиной, который тебя боготворит. Бенджамин не хочет ждать. – Она сияла от удовольствия, оглядывая Иди и столовую, где они все стояли. – Бен и твой отец пришли к согласию, что лучше поторопиться со свадьбой. – Иди пришлось мысленно повторить слово «поторопиться». Ей хотелось, чтобы это оказалось шуткой, но никто не улыбался… никто, кроме Дены, а Иди знала Дену достаточно хорошо, чтобы понимать, что та притворяется. – Зачем ждать? – сказала Дена, театрально пожав плечами. – Ваши драгоценные души были соединены и обручены с самого рождения. – Она захихикала, взглянув на своих спутниц. Иди заподозрила, что они собираются наброситься на нее и связать, чтобы затем передать Бену. Сэмюэл и Бен как раз разговаривают с раввином о ктуббе – нужно заключить брачный контракт.

– Папа? – простонала Иди, все острее ощущая, что ее предали. – Что происходит? – Должно быть, он воспользовался телефоном, которым он так гордился, из магазина, и вчера вечером позвонил Леви. Ей стало тошно от этой мысли.

– Так будет лучше, дочка, – сказал он, но его голос не сорвался, а губы дрожали, когда он это говорил.

– Пойдем, Иди, нужно подготовить тебя к вашей свадьбе.

– Подготовить? И когда же именно, по-вашему, состоится эта свадьба, тетя Дена? – Ее охватил ужас, и, хотя именно она задала этот вопрос, Иди помотала головой, словно не хотела слышать ответ.

Дена хихикнула, но за веселостью, целью которой было успокоить Иди, скрывалась яростная решимость добиться желаемого.

– Мы решили, что сегодня вечером. Семья Леви готова, мы готовы уже много лет. – Она бросила взгляд на Эйба. – Твой отец тоже готов, детка, готов передать тебя твоему мужу… этому замечательному человеку.

Иди была настолько потрясена тем, что сказала Дена, что не слышала уже ничего после слова «сегодня». «Сегодня? Это просто смешно. Это жестоко. Этому не бывать. Том! Где ты?» – кричали ее разум и сердце.

Если Дена это заметила, то не обратила никакого внимания на переживания Иди.

– Будет ритуальное омовение, и… – она покачала толстым пальцем, – тебе нельзя видеться с будущим мужем. Во всяком случае, до вечера, когда будут зачитаны ктубба и Тора и мы станем свидетелями воссоединения наших семей.

– Хватит! – прервала ее Иди.

Три пожилые женщины ахнули, и у нее за спиной сердито забулькала каша. Она чувствовала жар от плиты, и он перекликался с ее собственным состоянием – все в ней кипело, и ярость готова была вырваться наружу.

Иди набросилась на отца:

– Папа, что ты наделал? Как ты мог договориться об этом за моей спиной? Это между…

Иди почувствовала укол легкой пощечины. Очевидно, у Дены кончилось терпение. Она была не сильной, это не был даже полноценный шлепок ладонью. Так, скорее легкий тычок, которым родитель хочет усмирить непослушного ребенка за дерзкие слова. Было небольно, шлепок был едва слышен, но Иден с шумом втянула в себя воздух, вбирая вместе с ним ужас от того, что только что произошло.

– Послушай меня, Иден Валентайн, – сказала Дена, но Иди ее не слышала. Она не хотела ничего больше слышать от миссис Леви, которая только что переступила черту. Она посмотрела на понурившего голову отца и на двух молчаливых подруг, которым вдруг стало так же стыдно, как Эйбу.

Иди хотелось отвесить Дене Леви ответную пощечину, но крошечный запас остатков терпения и уважения заставил ее вместо этого громко хлопнуть в ладоши, удивив саму себя, но в основном удивив Дену, которая мигом прикусила язык.

– Дена, помолчите! – Она сама испугалась этой вспышки и дерзости, которая позволила ей повысить голос на старшую женщину. – Сегодня шаббат. Я бы хотела, чтобы вы и ваша семья пришли к нам на ужин, и тогда я поговорю с Бенджамином наедине, а затем мы помолимся вместе, преломим хлеб и сможем разобраться в этой ситуации. Но могу вас заверить, я не выйду замуж сегодня, определенно не в шаббат и не в ближайшем будущем. Вы можете отнести свои купальные принадлежности к себе домой и сообщить Бену и Сэмюэлу, что никакой брачный контракт не будет обсуждаться с раввином без присутствия моего отца и без моего разрешения. У меня есть права, Дена, основным из которых является согласие на свадьбу… на которую сегодня я не согласна.

Дена стояла с открытым ртом, однако молчала. Взгляд Иди скользнул на отца, который кивнул в знак согласия.

Он вздохнул.

– Дена, моя дочь права. Нам должно быть стыдно. Мы устроили ловушку. Хотя наши предки, возможно, так и поступали, я не могу. Пожалуйста, приходите сегодня вечером, как предлагает Иди. Мы семья. И мы попробуем с этим разобраться.

Дена обвела взглядом их обоих. И снова угрожающе подняла указательный палец. Браслеты звенели на ее запястье, и она сделала шаг вперед, так что Иди могла рассмотреть паутину морщин, образовавшихся вокруг ее губ, из-за чего помада немного растекалась по крошечным желобкам.

– Не вздумай, – ледяным голосом проговорила она, – причинить боль моему сыну.

Иди сглотнула, почувствовав, что от напряжения у нее ком встал в горле.

– У меня нет намерения причинять боль Бену. – Она отвернулась и оперлась на раковину, чтобы не упасть, дожидаясь, пока отец проводит гостей до двери.

Она ждала, когда он вернется, и, несмотря на все свое смятение, пережитое ранее ужасное горе научило ее держать себя в руках даже в сильнейший шторм.

– Папа, – тихо проговорила она, когда он вернулся. Было видно, что ему стыдно.

– Я знаю, что ты сердишься, Иди, я…

– Нет, – сказала она, глубоко вздохнув, произнося эту ложь. – Я не сержусь. Я потрясена.

Он поднял на нее глаза, но ничего не сказал.

– Меня пугает, что ты мог поставить меня в такое положение, как сейчас.

Эйб тяжело опустился в кресло и схватился за голову.

– Все это какой-то бардак.

Ее душа болела за него. Она знала, что он хочет только счастья для них обоих, в его глазах Бен был для нее идеальным мужем – она понимала это. Иди быстро подошла, чтобы успокоить его, присев на пол рядом с ним, и взяла его за руки.

– Это не обязательно должен быть бардак, – сказала она, и на глаза навернулись слезы, но она не позволила им пролиться. – Мы просто должны быть честными.

– Я хочу только одного – чтобы ты была счастлива!

– Я знаю, папа, я знаю. Но Бен не сделает меня счастливой.

– Ты уверена? – взмолился он, глядя на нее. Она понимала, что он имеет в виду Тома, но не может заставить себя это произнести.

И она дрогнула… как можно быть уверенным в чем-то настолько переменчивом, как сердечные дела, о которых она так мало знает?

– Нет. Но разве можно быть в этой жизни в чем-то уверенным? Но я знаю, что выйти замуж за Бена сейчас будет ошибкой.

Эйб вздохнул с глубоким сожалением.

– Думаю, дитя, ты должна поставить Бенджамина в известность о своих чувствах, прежде чем начинать какие-то отношения с Томом. Леви не знают о том, что ты передумала… в пользу другого. Все, что они знают, это то, что я озабочен твоими современными настроениями и не уверен, что ты все по-прежнему хочешь выйти замуж в этом году.

Иди чуть не вздрогнула, но решила воспользоваться шансом.

– Я непременно с ним поговорю, – пообещала она и увидела, что на лице отца появилась настороженность.

– Он разобьет тебе сердце, Иди.

– Почему ты так думаешь? – спросила она с легкой досадой.

Эйб покачал головой.

– Интуиция подсказывает.

– Ты и раньше ошибался. Он может тебя удивить.

– Я не могу заставить тебя передумать, так что придется мне апеллировать к своим отцовским обязанностям. Я требую, чтобы Том доказал мне, что достоин тебя. Полагаю, ты не станешь отрицать, что, как отец, я имею право убедиться, что о моей дочери хорошо заботятся.

– Я бы расстроилась, если бы ты этого не сделал. Но будь справедлив. Дай ему шанс – это все, о чем я прошу.

Он моргнул, и она поняла, что он на нее сердится.

– Бенджамин вернется со мной из синагоги. Сэмюэл приведет свою жену позже. Я не могу выгнать Тома, но, когда он вернется, я попрошу его провести вечер в другом месте.

По крайней мере, отец ожидает его возвращения.

– И чем, по-твоему, он должен заняться?

– Какая разница. Пусть снова идет в паб или в кино, но это семейное дело, и оно его не касается… даже если он и сорвал твою свадьбу.

Иди пропустила шпильку отца мимо ушей.

– Мне понадобятся деньги, чтобы купить угощение для гостей на сегодняшний вечер.

– Покупай на пятерых, не на шестерых, – предупредил он и отошел от нее. – Возьми деньги из моего ящика.

* * *

Иди вышла на Хай-стрит, все еще сама не своя от беспокойства за Тома. Ей не верилось, что отец мог намеренно отправить его из дома, чтобы он заблудился и потерялся. Но она понимала всю глубину переживаний и отчаяния отца. Одна мысль, что Иди придется отдать незнакомому человеку, могла заставить его совершить безумный поступок. Жизнь разрушила все его планы, а теперь отказывала ему в единственной радости, которая могла хотя бы скрасить его старость.

Иди почувствовала знакомый укол совести, но его тут же затмило воспоминание о поцелуе прошлой ночью. Безрассудство Тома и то, как он проявлял свои чувства, было соблазнительнее всех ее былых фантазий. Утром она поймала себя на том, что улыбается, расчесывая волосы. «Выходи за меня замуж, Иди!» – умолял он.

И он говорил серьезно. В этом она не сомневалась. Однако самым главным было то, что, проснувшись, она не испытывала ни тени сомнений – она хотела сказать «да». Это обрекало ее на страдания, ведь ей грозила роль изгоя среди прежних знакомых, выйди она замуж за нееврея. Отказать отцу в возможности выдать замуж свою единственную дочь по законам веры и под пристальным взглядом раввина значило опозорить их дом и внести раздор в многолетнюю дружбу двух семей. Готова ли она стать причиной всех этих несчастий?

Да. Она любит Тома. И сколько ни анализируй себя, этого не отменишь.

Любовь с первого взгляда. Том все изменил, и теперь Иди уже не могла согласиться на что-то менее ценное, чем это невероятное новое чувство. Ей не хотелось терять Тома из виду ни на секунду. И даже если предостережения отца верны и в будущем Том не обеспечит ей никакой материальной стабильности, это не имело никакого значения, потому что ей было достаточно того, что в этом будущем был сам Том. Ее грела одна лишь мысль, что она будет обнимать и целовать его каждый день, слышать его нежный голос, видеть его милую улыбку… Иди тихо вздохнула, проходя мимо знакомых магазинов: обувной, табачный, овощной. Хотя они были знакомы всего несколько дней, Иди поймала себя на том, что изучает мелочи во внешности и поведении Тома: ей нравился угол, под которым был согнут его большой палец, когда он держал чашку, она, прислушиваясь к тому, как он мягко откашливается, наблюдала за тем, как аккуратно он действует ложкой, управляясь с кашей во время завтрака, и как намазывает масло на тост. И она заметила, что, задумавшись, он молча выстукивает мелодию на столе, стене или бедре средним пальцем правой руки. Она много раз спрашивала себя, какая мелодия может звучать у него в голове. Она хотела знать о нем все, но не хотела знать ничего о его прошлом, в котором, конечно же, таились другие… возможно даже, любовная связь.

Человек с его внешностью и обаянием вряд ли мог пожаловаться на недостаток женского внимания. Нет, Иди не хотела знать ни о чем, что происходило в жизни Тома до той минуты, как он взял ее за руку и они вошли в автобус.

После того как он ее поцеловал, она думала о его руках совершенно по-другому, представляя, как он тянется к ней, прикасается, прижимает к себе, крепко держит ее, ласкает…

Если бы сегодня утром отец снова задал ей этот вопрос: уверена ли она, – ответ был бы «да», на сто процентов уверена. Иди хотела быть с Томом.

И она приняла решение, прямо там, в очереди за мясом, где стоял знакомый запах свежих туш, висевших за прилавком. Если Том снова попросит ее выйти за него замуж, она скажет «да», но сперва она должна убедиться, что его вчерашние слова не были сказаны в порыве страсти. Она подождет, пока он еще раз задаст ей этот вопрос, и нужно, чтобы этот вопрос был задан искренне.

– Не подведи меня, Том, – пробормотала она, а потом мысленно взмолилась: – И вернись домой.

Наконец она вошла в мясную лавку, ступив на опилки, и через несколько минут уже стояла у мраморного прилавка.

– Ну что, совсем продрогла, Иди? – Илай был старым другом семьи.

Она улыбнулась в ответ.

– Здравствуйте, Илай. Это телятина?

И указала на кусок мяса у него за спиной.

– Да, мое солнышко, – сказал он, протягивая руку через прилавок, чтобы ущипнуть ее за щеку, как делал уже много лет, с самого ее детства. – Такой же молоденький теленочек, как ты сама. Я только что разделал эту ногу. Мясо просто отличное.

– Тогда возьму его.

Он кивнул, взял мясо, бросил его себе на ладонь и погладил верхний слой жира.

– Должно хватить на шестерых. Не готовь его слишком долго, Иди.

Он завернул кусок в большой белый лист бумаги, затем вытащил из-за уха карандаш и что-то черкнул в небольшом блокноте. Потом повернул его к ней, чтобы она могла прочесть цифру, приложил палец к губам и подмигнул.

Илай слишком добр к ней. Она отыскала в сумочке несколько шиллингов, в которые он оценил мясо.

– Вы уверены? – пробормотала она, передавая ему деньги и талоны на еду.

Он кивнул.

– Естественно, уверен. Твой отец оказал моей семье множество дружеских услуг. И мясо сейчас очень дешевое.

Она пожала плечами и улыбнулась.

– Спасибо, Илай.

– Передавай привет Эйбу.

Она положила телятину в корзину и решила, что может позволить себе купить еще и яиц. Она заметила, что Том любит пить молоко, поэтому нужно было купить дополнительную пинту и, возможно, лишний батон хлеба. Потом она вспомнила о чае. На все это понадобится еще шесть пенсов. Она метнулась в пекарню и продуктовый магазин, попутно обмениваясь со знакомыми женщинами замечаниями о погоде, о том, что она будет сегодня готовить, о здоровье отца… в общем, обсуждая самые обычные темы и в то же время ловко отвлекая их внимание от своей личной жизни. Из уважения к шаббату, который требует не трудиться после заката, Иди рассчитала, когда нужно поставить мясо в духовку, чтобы оно было готово до этого времени, потому что потом отец не разрешит ей уже ничего делать на кухне. Иди продумала ужин – мяса хватит на всех, если добавить к нему овощей. Картофельную запеканку можно приготовить вместе с телятиной.

К тому времени, когда Иди вернулась домой, убрала продукты и приготовила мясо, был уже почти час дня, и до сих пор не было никаких известий от Тома. Она, как обычно, приготовила отцу простой обед и чай, отнесла на подносе в магазин.

– А, ты вернулась, любовь моя.

Она кивнула и чмокнула его в знак приветствия.

– Я подумала, что ты захочешь пообедать здесь, раз у тебя столько дел.

– Спасибо, детка. Ну как настроение, улучшилось?

Она с грустной улыбкой кивнула.

– Не могу сказать, что с нетерпением жду сегодняшнего вечера.

Он взял ее руку и поцеловал ее.

– Мы будем держаться вместе, семья Валентайн.

– Обещаешь? – спросила она с некоторым недоверием.

Он кивнул.

– Я не хочу, чтобы ты была несчастна, когда я с твоей матерью знал только счастье. – Она воспряла духом. – Сегодня заказали два новых костюма, – добавил он.

– Вот видишь! У нас все будет в порядке. – Она казалась искренне обрадованной.

– Будь я помоложе, я бы подумал над этой затеей с Севил-роу.

– Папа, ты ведь не собираешься открывать магазин на Севил-роу. Думаю, тебе просто слишком комфортно здесь.

Эйб вздохнул.

– Мы неплохо справляемся, правда, Иди?

– Конечно, правда. У большинства людей обстоятельства куда хуже, чем у нас.

– Ты говоришь точно так же, как твоя мать.

Она усмехнулась. Это была одна из его излюбленных фраз.

– Мне подшить брюки мистера Голдштейна после обеда?

– Да, спасибо, дорогая. Присмотришь за магазином, пока я пью чай?

Она отправила его обедать и села у стойки, наблюдая за миром из сумрака магазина через большое окно, подшивая брюки, но на самом деле поглядывая на прохожих в надежде увидеть Тома. Она вышла, чтобы проверить еду и погладить скатерть, испытывая радость от возможности использовать камчатную в его честь, даже если он не мог разделить с ними трапезу, а затем снова вернулась на свой пост у окна, мечтая увидеть, как он возвращается домой.

Было почти без четверти четыре, а Том так и не появился, и Иди старалась не поддаваться панике, заполняя делами каждую долгую минуту этого дня. Она даже разобрала ящик со старыми нитками… лишь бы отвлечься. Она слышала, как зазвенел колокольчик на двери, но знала, что это отец провожает мистера Томлина. Эйб появился рядом с ней, когда она работала, очищая от ниток два новых костюма, которые нужно было показать клиентам в понедельник.

– Ну, дитя мое, пришло время шаббата. Я закрыл магазин.

– Иди наверх, папа. Я буду через минуту.

– Солнце почти село, Иди.

– Я знаю. – Обычно она бы остановилась на этом, но сегодняшний день был началом нового этапа в жизни Иди. И оба это знали. – Я хочу открыть боковую дверь, а потом поднимусь, – сказала она. Отложила щетку в сторону и продолжила хлопотать, словно в этом намерении не было абсолютно ничего необычного.

Отец не ушел, он стоял на месте и смотрел на нее.

– Иди, возможно, это и к лучшему… – начал он.

Она не дала ему закончить.

– Уверена, он скоро вернется. Он знает, что мы соблюдаем шаббат, – сказала она как ни в чем не бывало. – И я оставляю за тобой право сообщить ему, что сегодня вечером он нежеланный гость за обеденным столом.

Его взгляд смягчился, но она знала, что он не показывает свои истинные чувства. А чувствовал он облегчение, даже некоторое удовлетворение от того, что его предостережения подтверждались.

– Тома не было весь день, дорогая. Возможно, он воспользовался случаем, чтобы уйти, не причинив никому боли.

Ее голос был ровным, хотя при мысли о том, чтобы Том мог уйти, не попрощавшись с ней, ей показалось, что в желудке копошится клубок змей.

– Нет, Том не трус, папа. Он бы обязательно попрощался и поблагодарил нас, если бы решил уйти. – Иди понимала, что отец хотел сказать, что Том, возможно, потерялся, но решил промолчать. – Кроме того, – добавила она, – если мы оставим дверь открытой, в нее может войти Бен. – Она невинно улыбнулась. – Иди, папа, переоденься к шаббату. Я буду через минуту.

Он ушел, и Иди потребовалось несколько секунд, чтобы подавить растущий страх, который грозил охватить ее всю. Подойдя к двери, чтобы перевернуть табличку на «Закрыто», она посмотрела на улицу, где в сгущающихся сумерках люди спешили домой, пока солнце совсем не зашло, и попросила ангелов, которые сохранили жизнь Тому на войне, теперь вернуть его к ней.

– Я обещаю, что скажу «да». Я не могу просить его поменять свою веру, но ты знаешь, что он хороший человек. Вместо этого я обещаю быть любящей женой, которая всегда будет верной мужу. Только верни мне Тома, – тихо сказала она, понимая, что молится, а не просто высказывает надежду.

В дверь постучали, и это ее изумило. Огонек надежды. Она грустно улыбнулась, когда открыла дверь.

– Добрый вечер, Бен. – Она поцеловала его холодную щеку, чувствуя себя ужасно неловко. Ее чувство вины в сочетании со страхом за Тома и страхом от того, что должно было произойти сегодня вечером, только усилилось, когда Бен как ни в чем не бывало добродушно улыбнулся.

– Я боялся опоздать, – сказал он, обнимая ее.

– Ты вовремя, как обычно, – заверила она. – Бен?

– Я знаю, – перебил он. – Поговорим после синагоги.

Она кивнула.

– Поднимайся наверх. Отец ждет. – Она отвернулась, понимая, что они стараются закрывать глаза на неизбежное. – Я буду через минуту, только запру магазин, – соврала она.

Бен исчез. Казалось нелепым, что он делает вид, будто все точно так же, как и несколько дней назад. Его мать ведь призналась, что только сегодня утром он обсуждал брачный контракт с раввином.

Иди почувствовала жалость к нему, снова вглядываясь в мрачную ноябрьскую ночь из окна. Было достаточно холодно, чтобы ожидать снега. А Том не готов к шуткам стихии, хотя она в очередной раз напомнила себе, что он вернулся с войны, которую многим не удалось пережить. Том умеет выживать, заверил тихий голос ее собственного разума.

Она вздохнула и поднялась наверх к мужчинам, чтобы произнести короткую молитву и выпить немного вина, а затем отец и Бен поцеловали ее на прощание и отправились в синагогу на пятничную молитву вместе с остальными мужчинами из Голдерс-Грин. А она в это время прислушивалась к звукам, которые могли означать, что Том вернулся, но было тихо. Она накрыла на стол, выставив их лучшую посуду и хрусталь, которые хоть немного приближали его к ней.

Глава 8

Иди и Бен сидели друг напротив друга в гостиной, а Эйб остался в столовой, ожидая прихода Дены и Сэмюэла.

Она просто не представляла, как начать самый трудный в своей жизни разговор. Часы тикали зловеще, напоминая о повисшем в воздухе неловком молчании. Газовое освещение не добавляло атмосфере ничего хорошего, и, когда огонь внезапно погас, она поняла, что пришло время начать этот ужасный разговор, который Бен, очевидно, начинать не собирался. Она предполагала, что он будет не в духе. Однако он никак не выражал своего недовольства, и тогда ей пришло в голову, что, вероятно, в синагоге отец предложил ему попробовать решить дело миром, поскольку, несомненно, был уверен, что Том вряд ли вернется. Да, это было похоже на правду, ведь она знала, что у Бена взрывной характер, хотя с возрастом он научился скрывать гнев и контролировать себя. Она вежливо поинтересовалась:

– Как было в синагоге?

– Хорошая служба, – ответил он с легкой улыбкой, и она поняла, что Бен не собирается облегчать ей задачу.

Иди понимала, что ее терпения надолго не хватит, и перешла прямо к делу.

– Я не могу выйти за тебя замуж, Бен, – проговорила она твердо.

Он пожал плечами.

– Я понимаю, ты нервничаешь.

Его снисходительность упрощала этот разговор.

– Дело не в этом.

– У тебя голос дрожит.

– Я чувствую себя неловко из-за того, что приходится обсуждать с тобой эту сложную ситуацию.

– Ну, я-то хочу на тебе жениться, Иди. Ты это знаешь.

– Знаю. Но это не меняет того, что чувствую я.

– И что же ты чувствуешь?

Она не была готова к этому вопросу и его хладнокровию. Гневу Бена было бы куда легче противостоять. Иди замялась в поисках подходящего ответа.

– Ну, я чувствую себя… несчастной.

– Несчастной? – Его голос звучал ровно.

Он использовал свои адвокатские навыки ведения переговоров.

– Несчастной, потому что боюсь причинить тебе боль своим решением, хотя оно и не изменится. Я не могу выйти за тебя замуж, сколько бы мне ни угрожала тетя Дена.

– Понимаю. А можешь объяснить почему?

– Я тебя не люблю… не так, как должна любить жена.

– Дорогая, откуда ты знаешь, как должна любить жена? Откуда ты знаешь, что та любовь, которую ты испытываешь ко мне, не является совершенной?

– Пожалуйста, не надо, Бен. Не переиначивай мои слова. Оставь это для зала суда. Мои чувства далеки от влюбленности.

Он покачал головой, глядя на нее с легкой насмешкой.

– По сравнению с чем?

– С тем, как мои родители любили друг друга.

– Твоя мать умерла, рожая тебя, Иди. Ты не имеешь ни малейшего представления об их отношениях.

Иди проглотила обиду от его снисходительности и решила, что хватит оберегать его от правды. У него есть право знать ее, несмотря на возможные последствия.

– Ладно. Если тебе так хочется это услышать, я не люблю тебя так, как я люблю другого. Это то, что ты хотел услышать?

Он рассмеялся.

– Ну, это, безусловно, интересно, – сказал он загадочным тоном и снова снисходительно на нее посмотрел. Очевидно, отец предупредил его о Томе. Она услышала знакомые голоса снаружи.

– Твои родители здесь. – Она вздохнула.

– Пойдем к ним?

– Бен? – Он обернулся. Ей не хотелось делать ему больно, но она понимала, что сейчас необходимо быть максимально откровенной, даже если это ранит его. – Ни ты, ни твои родители не смогут убедить меня изменить решение. Я не люблю тебя так, как следует.

– Ну, я-то тебя люблю и всегда буду любить. Пойдем? – Он указал на дверь, и Иди почувствовала себя бессильной против его преданности… нет, его одержимости.

* * *

Когда все взялись за руки в ожидании благословенной молитвы, которую ее отец готовился произнести над приготовленным ею ужином, Иди услышала отдаленные шаги, и ее сердце чуть не выскочило из груди. У нее даже вырвался тихий всхлип, но ей удалось сделать вид, будто она кашлянула. Не открывая глаз, она вытянула шею, чтобы лучше расслышать шаги, приближающиеся к двери, которая затем скрипнула.

– Быть по сему, – проговорили они хором на иврите, хотя Иди на секунду запоздала, потому что отвлеклась, услышав знакомый скрип половиц внизу.

– Это, должно быть, Том, – пробормотала она. От облегчения ей хотелось разрыдаться. Ее сердце билось так сильно, что ей пришлось встать из страха, что гости могут это заметить.

– Наш гость, – пояснил Эйб, не глядя на Иди. – Он не останется на ужин.

Она отвернулась от стола и вдруг увидела его – высокого и широкоплечего, с блестящими и румяными от холода щеками, с широкой улыбкой, открывающей белоснежные зубы. Его мощная фигура в дверном проеме ее поразила, и она почувствовала, как все ее тело отозвалось на его появление волной тепла, комом в горле и еще больше участившимся пульсом. Она опасалась, что ее голос не будет звучать ровно – руки, разумеется, дрожали, и она была рада, что одна из них твердо держалась за спинку стула.

– Привет, Иди, – сказал он и впустил за собой с улицы холодный воздух, который, казалось, окутал ее гостей.

– Добро пожаловать, Том, – вежливо поздоровался Эйб. – Заходи и познакомься с семьей Леви.

– Благодарю, Эйб. Было непросто, но я нашел адрес. Заказ был доставлен вовремя сегодня утром, сэр.

Эйб откашлялся.

– Нам нужно обсудить кое-какие семейные дела, Том, и я подумал, что ты мог бы пойти поужинать в паб. Это старые друзья нашей семьи. Это Бенджамин Леви, жених… – ему было крайне неловко.

– Да, я жених Иди, или по крайней мере мне так кажется, – сказал Бен, стараясь, чтобы это прозвучало саркастично, но вышло довольно натянуто. Иди почувствовала отвращение. – Мои родители… Сэмюэл и Дена.

Том обезоруживающе улыбнулся, протягивая руку для рукопожатия, и Иди смутилась.

– Здравствуйте, Бен. Я много слышал о вас, – сказал Том.

– Только хорошее, надеюсь? – Бен ответил предсказуемо, как показалось Иди, а затем вздрогнул и засмеялся собственной шутке. Ей показалось, что Бен неожиданно занервничал. Видимо, присутствие Тома повлияло и на него. – Я тоже много слышал о вас, Том. Иди не переставая рассказывала о вас у нас дома вчера вечером.

Иди вдруг почувствовала, что ее щеки горят от стыда.

– Ну, это обнадеживает, – ответил Том.

Иди молилась, чтобы ее голос прозвучал обыденно и ровно.

– Том, ты не хочешь умыться? – Ей было неприятно, что ее отец публично уже попросил его уйти.

– Пока нет, Иди, – сказал он, и она повернулась, нахмурившись, и у нее вдруг перехватило дыхание.

Эйб уставился на него одним из своих неодобрительных взглядов.

– А надо бы, сынок. От тебя несет пивом.

– Да, прошу прощения. Тем не менее я не пил ничего крепче чая в маленьком привокзальном кафе, Эйб, но заходил в паб, это правда, и сегодняшняя прогулка в том районе дала мне время подумать.

Все выжидательно смотрели на Тома, пока тот рылся в нагрудном кармане, а затем, вытащив оттуда свернутые деньги, потряс ими.

– Понимаю, что это не самый подходящий момент, Эйб, но я хотел бы сэкономить нам всем время и силы и купить у вас те рулоны тканей.

Все в изумлении уставились на деньги, которые Том положил на буфет. Они выглядели грязными и замусоленными. Члены семьи Леви обменялись недоуменными взглядами, а затем снова посмотрели на Эйба, но Иди заметила, что Бен не сводит глаз с Тома.

Бен заговорил первым.

– Боже мой! Тут, похоже, несколько фунтов, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно.

– Это правда, несколько, – ответил Том, бросив взгляд на Иди. – Семь, если быть точным.

Она побледнела.

– Откуда у тебя эти деньги? – Было очевидно, что Тома нисколько не смущает присутствие Леви. Напротив, казалось, он рад, что этот разговор проходит при свидетелях.

Он залез в другой карман и вытащил полсоверена.

– Помнишь эту монету, Иди? – Она кивнула, все еще бледная как смерть. – Я поставил ее. Я выиграл монету обратно и еще в тринадцать раз больше.

– Поставил? – спросил Эйб, самый ошеломленный из зрителей. – На что?

– На Красотку Пенни.

Гости снова ахнули от удивления.

– Ты был сегодня на скачках? – спросил Эйб, в чьем голосе слышалось такое потрясение, что Иди подошла к нему и успокаивающе погладила по руке.

– Нет, сэр. Я отдал свою единственную монету человеку, которого встретил пару дней назад. Он не хотел ее брать, но я уговорил, потому что хотел отплатить вам за ваше гостеприимство. Теперь я могу это сделать, а также предложить компенсацию за ваши ткани, если вы ее примете.

– Вы хотите купить ткани у Эйба Валентайна? – с сомнением спросил ошеломленный Бен. – Те ткани, которые пылятся в кладовой?

Том кивнул.

– В чем тут подвох?

– Никакого подвоха, Бен, – ответил Том, его голос прозвучал холодно, почти предостерегающе.

Эйб в смятении взмахнул руками.

– Но, Том, ты же ничего не смыслишь в тканях и пошиве одежды.

– Это не имеет никакого отношения к шитью. Речь идет о коммерческой сделке. Мы договорились, не так ли, что вам нужно продать эти ткани? – Он посмотрел на Иди. – Так ведь?

Она прикусила губу, пытаясь понять, к чему Том затеял этот разговор и разумно ли было делать это сейчас, в присутствии гостей. Потом выдохнула, решив довериться ему.

– Да, – сказала она. – Мы все втроем пришли к заключению, что абсолютно бессмысленно оставлять эти ткани лежать в кладовой.

– Спасибо, – поблагодарил он. – Эйб, позвольте мне купить их и перепродать без какого-либо риска или ущерба для вас.

– Но, Том, мой отец уже переговорил с покупателем с Севил-роу. Зачем тебе…

Она увидела, что Том смотрит в глаза Эйбу, а на его лице играет кривая усмешка.

– Твой отец еще не пил кофе с парнем с Севил-роу.

Иди повернулась к отцу.

– Это же неправда, верно, папа? «Дживз и Хоукс». Ты сам сказал…

– Я еще не встречался с ним, дочка, – подтвердил Эйб.

Иди почувствовала, что ее сердце вот-вот остановится. Отец пытался обмануть Тома.

– Что здесь происходит, Эйб? – спросила Дена, но ее муж строго посмотрел на нее.

Том же продолжал разговор, словно, кроме них с Эйбом, в комнате никого нет.

– Давайте забудем об этом, Эйб, – сказал он. – Вы человек гордый. К тому же прекрасный портной, и вам ни к чему создавать впечатление, будто вам нужно, чтобы портные с Севил-роу купили у вас ткани.

Иди повернулась к отцу.

– Тебя это беспокоит?

– Я бы выглядел как разносчик, – признался он. – Разносчик, попавший в отчаянное положение.

– Я могу избавить вас от этой головной боли, вот деньги. – Том снова указал на кучу грязных купюр. – Это больше, чем вы думали выручить, я возьму только то, на что вы согласитесь, ну, где-то треть рулонов. Сейчас они лежат мертвым грузом.

– Ну, я уверен, что у Эйба есть планы на эти ткани, – начал Бен. – Я имею в виду, если нужны деньги, я с радостью попрошу у своего отца…

– Не надо, Бен, – сказала Иди, которой отчаянно не хотелось дополнительной трагичности в этой сцене. Она заметила, что в глазах Тома загорелся огонек, когда он взглянул на человека, с которым она была обручена.

– Во-первых, Бен, вы упустили суть моих слов. Но лучше вам вообще не встревать в это дело, ведь мне не нужно просить деньги у своей семьи. – Бен открыл рот от негодования, но Том продолжал: – У меня есть свои собственные средства, вот они.

Бен встал, громко отодвинув стул.

– А теперь послушайте-ка, Том, или как вас там. Я имею полное право принимать участие во всем, что касается будущего моей невесты. И как юрист, я обязан консультировать Эйба по всем сделкам, которые он планирует заключить.

– В самом деле? А что же там насчет Иди?

– Том, – сказала Иди, но было уже слишком поздно. Ее поклонники столкнулись лбами, и ничто не могло предотвратить неизбежную схватку.

– Что именно насчет Иди? – спросил Бен.

– Насчет ее будущего для начала.

– Будущее Иди, как моей жены, связано со мной. Она может отрицать это сейчас, но я уверен, что мы с моими родителями сможем ее убедить…

– И это все? – спросил Том.

– Все?

– Это все, что предусмотрено для Иди? Быть только вашей женой?

Бен в ужасе посмотрел на него.

– О чем это вы?

– Слишком сложный вопрос для вас? – с издевкой переспросил Том, и Иди почувствовала муку от перепалки, потому что человек, которого любит она, пролил первую кровь человека, которого любит ее отец. – У вас есть право следовать зову своего сердца, осуществлять свои мечты. А как насчет Иди?

Дена не могла больше молчать ни секунды.

– Эйб, кто этот незнакомец, который…

– Какие мечты? – спросил Бен, бросив взгляд на Иди, а затем на Эйба, который хранил подозрительное молчание. – Я знаю, что она великолепная портниха.

– А вы поинтересовались у Иди, что ей еще хочется в жизни, кроме того, чтобы быть вашей женой, матерью ваших детей, хозяйкой вашего дома? Вы неинтересны ей уже сейчас, так как же вы намерены поддерживать ее интерес долгие годы?

Бен моргнул, и Иди почувствовала прилив тоски. Она бросила взгляд на Тома, умоляя его остановиться. И увидела, как выражение его лица смягчилось.

– Кто-нибудь остановит этого человека? – потребовала Дена.

– Мама, замолчи, – пробормотал Бен.

– Довольно! – Эйб с трудом встал, но оттолкнул руку Иди, которая хотела ему помочь. – Том, думаю, что ты внес огненный смерч в наш дом, который может привести к переменам, которые нас всех испепелят.

Иди увидела, что Том глубоко вздохнул.

– Как я понимаю, вы хотите, чтобы я унес свой смерч в другое место, Эйб, – предположил он.

Эйб кивнул.

– Держи свой огонь при себе, сынок. Здесь от него не будет ничего, кроме страданий.

– Чьих, Эйб? Бена, который хочет жениться на вашей дочери? Его семьи, которая считает, что у него есть права на нее из-за обещания, данного еще до ее рождения? Ваших, потому что вы хотите, чтобы именно Бен стал вашим зятем, потому что так хотела ваша жена? Или Иди, которую вообще никто не спрашивает о ее желаниях ни в каком вопросе, касающемся ее жизни?

Старик предупреждающе поднял палец.

Самообладание отказало Бену, и он набросился на Тома с упреками:

– Да кто ты такой, чтобы войти в этот дом и вести себя так, словно ты не в большом долгу перед семьей Валентайн?

Том отвернулся от Бена, как будто тот был пустым местом, и смотрел только на Эйба.

– Я в долгу перед вами и хорошо помню об этом, господин Леви. Именно поэтому я намерен вернуть долг в десятикратном размере. Эйб, пожалуйста, в качестве коммерческой сделки позвольте мне купить ткани, а затем я покину ваш дом.

Иди ахнула про себя. О нет, неужели он ее оставит?

Эйб наконец вздохнул.

– Ладно, Том. Может быть, это поможет тебе начать жизнь заново.

– Поможет, – согласился тот. – Я не буду передавать деньги во время шаббата. Но вы знаете, что они здесь. Можем ли мы закрепить сделку рукопожатием?

– Я не заключаю сделок по субботам. Но у тебя есть мое слово – мы договорились о сделке, – сказал Эйб. – Можешь забрать ткани в любое время, когда тебе будет удобно. А сейчас я прошу, чтобы ты взял один из этих фунтов и нашел какой-нибудь отель в Лондоне, снял номер на некоторое время, как следует все обдумал, поужинал и составил план.

– Папа… – Иди выдохнула впервые с тех пор, когда Том заговорил о ее мечтах. Даже Бен замолчал. Таким образом, ее подозрения подтвердились: ее отец предал ее в синагоге после того, как они с ним договорились, что семья Валентайн должна держаться вместе.

– Нет, все в порядке, Иди, – мягко сказал Том. – Твой отец прав, что просит меня уйти. И я уйду, но прежде я хочу задать один вопрос.

– Хорошо, – сказал Эйб. – Спрашивай, о чем хочешь, – с вызовом добавил он, неожиданно выставив вперед нижнюю челюсть, готовый отстаивать свое право решать все в своем доме и своей семье.

– Этот вопрос не к вам, Эйб, – признался Том. – Мой вопрос к Иди. – Он повернулся и посмотрел на нее. Она почувствовала, как усилием воли он призывает ее поднять глаза и встретиться с ним взглядом. И она подчинилась его настойчивому призыву, хотя ей казалось, что все слышат быстрый барабанный бой ее сердца.

– Иди, ты выйдешь за меня замуж?

Это не должно было так ее поразить, но решимость, с которой он задал этот вопрос, его голубые глаза, такие же яркие и волнующие, как в ее воспоминаниях… Она поняла, что не может произнести ни слова от переполняющих ее чувств. Но, не обращая внимания на вырвавшийся у Бена потрясенный возглас: «Что ты сказал?» – на яростные крики его матери и протесты ее отца, она кивнула и улыбнулась сквозь навернувшиеся на глаза слезы радости.

Потом она пересилила себя, и прозвучал ее голос, громкий и решительный.

– Да, Том, – проговорила она. – Я выйду за тебя замуж.

* * *

Это было рискованно. Но, учитывая его успех со ставкой на Красотку Пенни, Том решил, что удача на его стороне и более удобного момента попросить руки Иди все равно не будет. На самом деле, уже поднимаясь по ступенькам к двери дома Валентайнов, он решил, что, возможно, даже лучше сделать это сейчас и посмотреть, что будет.

Он догадался, что Эйб отправил его с поручением нарочно, надеясь, что парень заблудится, поэтому прихватил с собой кусок мела из мастерской. По пути он оставлял пометки на стенах, тротуаре – даже на фонарном столбе, – которые должны были указать ему обратную дорогу к женщине, которую он любит. Эйб и понятия не имел, насколько сильно Том любил Иди и что он до последнего вздоха пытался бы найти ее, вернуться к ней. И сегодня, когда Альф радостно вручил ему выигрыш, он понял, что теперь у него есть возможность доказать, что он сможет позаботиться об Иди. Кроме того, у него по-прежнему оставались счастливые полсоверена.

Вернувшись в квартиру, он увидел, что место, где вчера вечером сидел он, занимает Бенджамин Леви. Заметив облегчение в глазах Иди, что он благополучно добрался до дома, самодовольство Леви и услышав намек Эйба, что он часто посещает паб, он только укрепился в своем решении. Он знал, что, попросив Иди выйти за него замуж, он принесет ей массу проблем, не последней из которых будет предательство ее религии… разумеется, в глазах окружающих ее людей. Он был готов принять иудаизм, если это поможет, но не стал это предлагать, чувствуя, что даже это не переубедит Эйба Валентайна.

И хотя он понимал отчаяние Эйба, слышал протесты ошарашенного Леви и ужас его матери, все, что его по-настоящему трогало, была Иди, которая ответила согласием на его вопрос, и радость, озарившая ее лицо. Он взял ее руку, не спрашивая ни у кого разрешения, и нежно поцеловал, и в эту секунду, пока его губы ласкали ее кожу, он понял, что больше никогда не будет одинок.

Наконец-то он нашел свою семью.

Глава 9

Эппинг, июль 1920

Опершись локтем на подушку, Иди рассматривала лицо безмятежно спящего мужа. Его сны стали гораздо спокойнее после их свадьбы. Она помнила, как он кричал во сне в своей комнате в Голдерс-Грин, а когда она спросила его об этом, он пожал плечами и сказал, что ничего не помнит. Иногда она просыпалась от того, что отец с Томом тихо разговаривают рано утром. Иди понимала, что Эйб сочувствует Тому и старается составить ему компанию в такие моменты. Иди вздохнула от благодарности за то, что со дня болезненной перепалки с Беном отец смирился с тем, что она выйдет замуж за чужого человека, вошедшего в их жизнь. Отец сумел проглотить обиду и ради нее стал терпимее относиться к Тому. Она догадывалась, что он еще не вполне уверен, что Том ее не подведет, и все же он видел, что с того вечера дочь по-настоящему расцвела.

И вот теперь она готовится подарить ему внука. Больше всего на свете Эйб хотел внуков, и то, что скоро в семье появится новое поколение Валентайнов, радовало его изболевшееся сердце, умиротворяло и возвращало волю к жизни. Иди прекрасно понимала, что, когда потрясла всех тем вечером, решительно приняв предложение Тома на глазах у Бенджамина, добавив унижения старому другу, бросившись в объятия Тома, отец посчитал, что жизнь решила его доконать и, возможно даже, свести в могилу.

– Вы хотите стать изгоем из-за этого гоя? – изумленно спросил Бен, который, очевидно, считал, что можно попробовать избавиться от Тома с помощью ее отца.

Иди вспомнила, как грустно улыбнулась им, в то время как сильная рука Тома обнимала ее.

– Нет, изгоем я могу стать только из-за вас.

– Должно быть, это одна из этих неизбежных скоропалительных свадеб, – прошипела Дена, пока они собирали вещи, намереваясь уйти.

Эйб потерял дар речи от таких обвинений и в ужасе посмотрел на Иди, которая покачала головой, чтобы его успокоить. Она ответила просто:

– На самом деле я оказываю своему лучшему другу благодеяние. Вот увидишь, Бенджамин, – продолжала она, не обращая внимания на его мать, – когда по-настоящему влюбишься, ты поймешь, насколько это отличается от того, что было между нами.

Вот с этого-то момента отец, казалось, в полной мере осознал, как Иди относится к Тому. Эйб подавил в себе любую враждебность, независимо от того, насколько пассивной она была, и свадьба стала радостным событием, хотя из-за Тома гостей было немного.

Отец, на удивление, излучал счастье, и она очень жалела, что у нее не было фотографии их троих вместе: пожар в студии и кондитерском магазине по соседству уничтожил и ее свадебные снимки. Она надеялась, что это можно будет поправить в ближайшее время фотографиями с ребенком. Но на самом деле ей и не были нужны фотографии Тома, потому что каждая черточка его лица была запечатлена у нее в памяти. Она заметила, что он начал подстригать бороду, чтобы выглядеть более опрятно. Она это оценила, но ничего не говорила ему, потому что совсем не хотела пополнить число жен, которые пилят своих мужей.

Она разглядывала его лицо, темные ресницы, густые брови полумесяцем, которые ей так нравилось целовать. «Как пушистые гусеницы», – как-то прошептала она, когда они вместе лежали в ванне. Иди вспомнила, как она оперлась на его широкую грудь, он обнял, и она повисла в воде над его бедрами, наслаждаясь вместе с мужем теплой водой тем морозным весенним воскресным утром, и тут над городком раздался звук церковных колоколов.

– Колокола добавляют ситуации немного пикантности, – прошептал он.

– Только для гоя, – ответила она и вздохнула, когда он отодвинул в сторону ее влажные волосы, чтобы поцеловать ее в шею, его руки обхватили ее грудь, а пальцы дразнили ее соски. Иди вспомнила, как она тихо застонала от желания почувствовать его внутри себя, но не хотела торопить приятные ласки. Но оказалось, что Том считал иначе, потому что его руки искали новых развлечений, а поцелуи становились более настойчивыми и требовательными.

Иди вспомнила, как она повернулась в воде лицом к нему, отчаянно стремясь его обнять, увидеть любовь в его глазах. Она много раз давала себе слово, что никогда не будет принимать его любовь как должное. А будет беречь, как драгоценность, и всегда возвращать ее.

– Мы должны совершить поездку в медовый месяц, когда сможем себе это позволить, – сказала Иди.

– Куда? Назови место.

– В Париж, – вздохнула она, прежде чем добавить: – А затем в Венецию.

– На поезде?

– Самым медленным из всех возможных способов, чтобы я могла насладиться тобой, – поддразнила его она.

– Нью-Йорк может подождать, да? – сказал он, помня, что она часто говорила о том, чтобы побывать в этом городе.

– Все может подождать. Отнеси меня обратно в постель.

Наспех вытершись полотенцами, они упали обратно в кровать, которая еще сохраняла тепло их тел, и замерли под тяжелым одеялом, пока дрожь не прекратилась. И тогда занялись любовью. Иди была уверена, что именно в то воскресное утро они и зачали своего ребенка.

Она улыбнулась, вспоминая об этом, и посмотрела на губы Тома, симметричные, ровные, идеальной формы. Ей захотелось поцеловать его, и в такие моменты она просто изумлялась, какое желание пробуждает в ней этот человек. Для женщины, которая держала свои чувства под жестким контролем, Том был ключом, идеально подошедшим к ее замку и открывшим настоящую Иден Валентайн. Как же ей повезло, что она встретила Тома. Ведь как легко было отказаться от его дерзкого предложения во дворе госпиталя в тот день.

– Странная штука жизнь, не правда ли? – сонно пробормотал Том, не открывая глаз.

Она улыбнулась, поняв, что он знает, что она наблюдает за ним.

– Да? – прошептала она.

– Только представь, что было бы, если бы я не сидел на той лавочке в госпитале, когда ты проходила мимо.

– О, Том. Я думала о том же самом.

– Это потому, что мы единое целое, – сказал он хрипловатым утренним голосом.

Он притянул ее ближе, и она его поцеловала. Мягко и нежно, чтобы он полностью проснулся. Потом она повернулась так, чтобы Том мог прижаться к ней всем телом, а она могла ощутить его тепло вокруг себя. Она прижалась крепче, положила его руку сверху, и он начал ласкать ее круглый, тугой, точно барабан, живот. Она почувствовала резкое подергивание за спиной и улыбнулась.

– Том, – предупредила она. – У тебя сегодня большой день.

– И не говори, – простонал он. – Я никогда не чувствовал себя таким большим.

Иди расхохоталась.

– Нет!

– Да. Отправь меня из дома с прекрасным…

– Том! Нет, я собираюсь приготовить тебе огромный завтрак перед твоей первой поездкой в Лондон в одиночку, а твои… гм… большие планы подождут до вечера.

– Моя награда? – протянул он.

Она чмокнула его в губы, но быстро отстранилась.

– Отпразднуем, когда ты сделаешь это… победишь демонов! – Она вскочила с кровати так быстро, как позволяло ее новое положение, прежде чем он успел ее схватить.

– Душ. Завтрак будет готов через пятнадцать минут.

Он вздохнул и перевернулся.

– Верно. Но сегодня у нас свидание в этой постели.

– Или даже в ванне… – сказала она, кокетливо улыбаясь.

* * *

Том поднял голову от газеты, наливая чай.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Немного уставшей. Но мне сказали, что так бывает. Он толкался несколько часов. Беспокойный.

– Он?

Она улыбнулась.

– Через несколько недель узнаем.

– Ты должна говорить мне, если не можешь уснуть, – сказал Том, закрывая газету и внимательно глядя на нее.

– А что ты можешь сделать? – поддразнила его она.

– Я мог бы помассировать тебе спину. Или что-нибудь спеть нашему ребенку.

– О нет, – сказала она, изображая ужас. – У тебя ужасный голос. Из-за тебя несчастная кроха будет вертеться еще сильнее.

Он схватился за сердце. Иди снова рассмеялась и попыталась вывернуться из его цепких рук.

– Ну нет, не убежишь. Где мой утренний поцелуй?

Она любила эти моменты и понимала, как быстро приближается тот день, когда их эгоистичная идиллия останется в прошлом. Она знала, как дети смещают фокус в семейной жизни, и молодая страсть и невозможность ни на минуту оторваться от любимого неожиданно сменяются желанием обнять драгоценного ребенка, которого он тебе подарил, и никогда не отпускать.

– Еще, – попросил он, как всегда жадный до ее ласки.

На этот раз Иди целовала его дольше, не пытаясь вырваться.

– А теперь по-настоящему, – сказал он, когда она наконец отстранилась.

На этот раз они целовались медленно, глубоко. Том усадил ее к себе на колени и, тихо застонав от удовольствия, гладил ее живот и грудь, пока она тихонько не вздохнула.

– Том… – простонала она.

– Я знаю. Вечером.

Они ласково улыбнулись друг другу.

– Нет, я хотела сказать, что не могу даже представить, что смогу любить ребенка больше, чем тебя.

– Я тоже не могу себе этого представить, – сказал он, и она обняла его так крепко, как только позволял живот, и уткнулась лицом в его шею. Вдохнула запах Тома – от него пахло мылом и бриллиантином, который он расходовал очень экономно, чтобы лишь немного пригладить густые темные волосы, которые отросли с момента их знакомства. Он уже не был похож на вернувшегося с войны солдата с коротко стриженным затылком и висками. «Теперь он выглядит как кинозвезда, – подумала она с любовью, – ну, за исключением бороды».

К счастью, страх громких звуков притупился, и, хотя Том до сих пор не любил шумные места, с каждым днем он становился все спокойнее и эмоционально устойчивее. Иди смирилась с тем, что легкое беспокойство в глазах, возможно, навсегда останется с ее мужем.

– Я собираюсь поговорить с твоим отцом, что тебе пора перестать работать.

– Не надо, – возразила она. – Я сама с ним поговорю.

– Я уже говорил тебе, что он может жить с нами. Эппинг не так далеко, и я совсем не против.

– Я знаю, но он не хочет уезжать из Голдерс-Грин. Кроме того, он уже стар. Он привык жить по-своему и быть хозяином в своем доме. – Она кивнула на чашку. – Пей чай. Тебе уже скоро пора выходить.

– Ну, ему не стоит слишком уж привыкать к своему укладу – у него вот-вот появится внук.

Она счастливо вздохнула.

Том допил остывший чай. Встал и обнял ее сзади.

– Давай назовем его Дэниел, если будет мальчик. Нина – если девочка.

Иди повернулась в его объятиях.

– Ты серьезно? – спросила она.

– Почему бы и нет? Это прекрасные имена… семейные. Мне нравится идея семейного имени.

– Ты все еще рад, что взял мою фамилию? – Она внимательно посмотрела на него.

– Иди, клянусь, ты все еще ищешь щели в моей броне, чтобы разбить ее на миллион осколков.

Она опустила глаза и смущенно улыбнулась.

– Ищу. Я всегда думаю о тебе как о божьем даре.

– И то, что он дал, он может легко отнять… – Он замолчал. – Я знаю, о чем ты. Твой отец постоянно это повторяет.

Она усмехнулась.

– Серьезно? Дэниел или Нина?

Он поцеловал ее.

– Мне написать это кровью?

Иди оперлась на него, а затем поморщилась.

– О-о-о, – простонала она. – Какой разбойник. Почувствуй его сам, – сказала она, укладывая руку Тома на небольшую, аккуратную выпуклость, выступающую между ними.

Он подождал, а затем гордо улыбнулся.

– Он будет играть за Англию!

– За новых чемпионов кубка. «Астон Вилла»?

– Нет! «Манчестер Юнайтед», естественно.

– Почему, ведь мы живем недалеко от Лондона?

Он улыбнулся и пожал плечами.

– Не знаю. Прошлая жизнь, наверное.

– Ты не с севера. Мы же с этим определились.

Том всем своим видом показал, что ему все равно.

– Тайны моего прошлого больше меня не волнуют. Мне наплевать, кем я был. Важно только, кто я сейчас. – Он указал на Иди. – Твой муж. – Он опустил палец к ее выпуклому животу. – Его или ее отец. – Затем он повернул палец к себе. – В будущем самодостаточный и отвратительно богатый, чертовски привлекательный…

– И иногда скромный бухгалтер, – перебила она.

– Когда приезжает твой отец?

– Поезд прибывает в пять, кажется. Точно до захода солнца. Ты знаешь правила.

– Ну, я постараюсь быть не поздно, но, так как я не еврей и не претендую на это, пожалуйста, объясни ему, что я уважаю шаббат. Дело в том, что у меня есть сюрприз для тебя.

– Какой? – спросила Иди, обнимая его.

– Ну, я думаю наконец-то сделать решительный шаг и встряхнуть Севил-роу.

Она в восторге затаила дыхание, ее глаза сияли от радостного удивления.

– Правда?

Он кивнул.

– Давно пора. Мне надоело, что клиенты приходят в магазин твоего отца и покупают нашу ткань по частям. Я ленился и был занят другими делами, – сказал он, чмокая ее в макушку. – Но нам нужно продать еще очень много, сейчас необходим крупный прилив капитала. Я хочу, чтобы от этой поездки был толк. Мне мало просто узнать, могу ли я передвигаться в одиночку.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, я планирую погрузить ткани в фургон и продать их все за раз на Севил-роу.

– Все? – удивилась она.

– Да. Солли Голдман помог мне все организовать – с полного одобрения твоего отца, – добавил Том.

– Это твои ткани, Том. Ты честно купил их. Тебе не требуется папино разрешение.

Он пожал плечами.

– Справедливости ради, мы жили с этих доходов с самой свадьбы, так что я не жалуюсь, но хочу заработать больше.

– А момент сейчас подходящий?

– Да, хотя большинству так не кажется. Возможно, даже Эйб так не думает, но мне подсказывает интуиция.

– Возможно, Том, ты когда-то занимался бизнесом.

– Возможно, торговал на бирже? Цифры и деньги близки мне по духу.

– И дорогая одежда, – лукаво напомнила она. Они обменялись улыбками, но затем Иди посерьезнела. – Папа говорит, что грядет кризис. – Она постаралась, чтобы это не прозвучало как вызов его инстинкту торговца.

– Подозреваю, что так и есть, если принять во внимание, что происходит в политике и промышленности… да и проблемы в Ирландии не помогают. Но люди, которые заказывают костюмы на Севил-роу, сильно не обеднеют. Они спокойно переживут кризис благодаря изощренности в финансовых делах и своим капиталам. Они не станут отказывать себе в роскоши, максимум, станут покупать чуть меньше или менее дорогие вещи. – Он пожал плечами. – Богатые не любят терять лицо, Иди, особенно те, кто вращается в лондонском обществе.

– Даже не представляю, откуда ты можешь все это знать, Том.

Он надул щеки.

– Интуиция, полагаю. У всех нас есть какие-нибудь таланты.

– Так ты считаешь, что, если удастся продать оставшиеся ткани зараз, заработаешь небольшое состояние, потому что цена будет слишком хорошей?

Он улыбнулся и поцеловал ее.

– Из тебя выйдет отличный предприниматель, Иди.

– Я тобой горжусь. Я была бы счастлива только от того, что ты наконец увидишь Севил-роу.

– Конечно, была бы.

Она заметила, как осторожно он сформулировал ответ.

– Была бы? – нахмурилась она.

Он смутился, как она и ожидала.

– Я собираюсь в Лондон, но не пойду на Севил-роу. Этим займется Солли.

– Но почему? – спросила она в замешательстве. – Если ты доберешься до Лондона, не почувствовав беспокойства, самое трудное будет уже позади, так почему бы не зайти и на Севил-роу? Это твоя сделка, твой шанс получить прибыль. Мне хочется, чтобы покупатели увидели тебя – Тома Валентайна, предпринимателя.

– Мое эго не требует, чтобы я сам заключал сделки. Я обо всем договорился. Солли знает, чего я хочу, и он честный человек. Он получит свою долю. Мне не нужно ничего делать, только помочь с погрузкой тканей. Идеальное сочетание. – Он подмигнул. – Случайный каламбур.

– То есть ты чувствуешь себя неуверенно, отправляясь в Лондон один?

– Это не так. Я хочу поехать в Лондон, чтобы доказать себе, что больше могу не бояться путешествовать один, но может так случиться, что мои страхи будет не слишком просто преодолеть, и я не хочу рисковать предстать перед клиентами с Севил-роу неуверенным и не в самом лучшем виде, когда нужно будет вести переговоры. Солли – мой представитель. В следующий раз он мне будет не нужен, но ткани, которые у нас есть, нужно продать как можно быстрее, нельзя ждать, пока я почувствую себя уверенно для поездки в центр города. Нужно действовать сейчас, Иди, пока экономическая ситуация не ухудшилась.

Она потупилась, отказываясь закончить спор.

– Если ты чувствуешь себя так же уверенно, как выглядишь и говоришь, то мне кажется, что тебе нужно пойти самому. Там может оказаться множество разных возможностей. Ты не можешь продолжать заниматься бухгалтерией для владельцев магазинов, Том. Ты слишком талантлив для этой работы. Ты всегда мыслишь масштабно. Забудь страх, рискни, поезжай в центр Лондона и проведи сделку сам. Ты справишься.

– Поездка в одиночку так далеко будет для меня нелегкой.

– Но ты будешь не один, – возразила она, понимая, что он имеет в виду просто поездку из Эппинга в Голдерс-Грин, но оставляя это без внимания, чтобы ее аргументы прозвучали более убедительно. – И Севил не оставит тебя равнодушным, – убежденно сказала Иди умоляющим голосом.

– Что это, Иди?

– Гордость, наверно, – призналась она, пожимая плечами. – Я хочу, чтобы они знали, что покупают ткани Валентайна у Валентайна. И зависть. Я бы все отдала, чтобы поехать на Севил-роу. Но это мужской мир. Мой отец был настоящим революционером, поощряя меня в этой профессии и позволяя встречать его клиентов.

– Я бы взял тебя с собой, но мне не нравится идея поездки, когда рождение ребенка уже на носу.

Иди махнула рукой, как будто ей не очень-то и хотелось ехать сегодня. И положила руку ему на грудь.

– Вдруг кто-то из важных персон заметит твой потенциал, уверена, там могут предложить тебе какую-нибудь замечательную работу.

Том хмыкнул.

– Очень сомневаюсь. Я хочу быть здесь, с тобой. С тобой и нашим ребенком в нашем прекрасном доме, с нашим огородом и моими розами. А кроме того, мне нравится быть частным предпринимателем. Невозможно разбогатеть, работая на кого-то другого.

– Разбогатеть?

– Я хочу дать тебе так много. И нашему ребенку… детям! – Он улыбнулся и обнял ее. – Я не хочу ходить на работу каждый день для кого-то еще. Я сам хочу быть этим кем-то.

Она остановила их спор поцелуем.

– Я люблю тебя, Том Валентайн.

– Я люблю тебя больше, Иден Валентайн.

Она покачала головой.

– Сомневаюсь.

– Я могу это доказать.

– Попробуй. – Она улыбнулась.

– Хорошо. Деньги, которые я получу за оставшиеся ткани, – твои.

Она посмотрела на него в недоумении.

– Зачем? Ты финансовый мозг в нашей семье.

Он улыбнулся, его глаза блестели.

– Пойдем со мной.

Он взял ее за руку и повел к сараю во дворе, где висел старый кожаный рюкзак, который дал ему Эйб. Это была одна из многих вещей, которые Эйб подарил своим «детям», как он их теперь называл. Все, начиная от мебели до кастрюль и сковородок, нашло свое место в их крошечном, но счастливом доме.

Когда Том снял рюкзак, Иди в изумлении покачала головой.

– Подставляй фартук, – сказал он.

Она сделала, как он просил, и Том перевернул сумку – из нее посыпались деньги. Много денег.

Иди смотрела на банкноты и монеты в оцепенении.

– Откуда все это, Том? – прошептала она наконец испуганно. – Ты ограбил банк?

– Честно заработал, вкладывая и реинвестируя, а затем получив прибыль в трудные времена на рынке акций.

– Что ты знаешь об акциях?

Он пожал плечами, кивая.

– Хороший вопрос. Ничего не знал, но очень быстро научился.

– Я и понятия не имела.

– Я не хотел, чтобы ты волновалась. Вот почему я никогда не тратил деньги, заработанные на бухгалтерии магазинов. Помнишь те семь фунтов? – Она кивнула. – Я выиграл больше, но отложил несколько фунтов для нас. Подумал, что они нам, возможно, потребуются, если твой отец отвернется от нас. Все это я заработал, начав с того первоначального капитала.

– Ты имеешь в виду Красотку Пенни? – спросила она. Он усмехнулся. – Что заставило тебя это сделать?

– Ты, Иди.

Она нахмурилась.

– Я не понимаю.

Том расстегнул передний карман рюкзака и достал какие-то документы.

– Поймешь, когда прочтешь вот это.

– Лучше ты сам прочти. Ты меня пугаешь.

Он улыбнулся, и в его глазах светилась нежность.

– Ничего не бойся. Это интересно. Я кое-что арендовал.

Она прищурилась.

– Арендовал… что?

– Ателье твоей мечты. Я думал о Петтикоут-лейн. Еще я долго размышлял о Лэвендер-хилл, но тебе нужны настоящие деньги, Иди, а настоящие деньги тратятся в таких местах, как Слоун-сквер. Твой новый салон – на Кингз-роуд. С сегодняшней продажи тканей ты сможешь купить для магазина все необходимое, чтобы начать свое дело по пошиву одежды и свадебных платьев.

Иди почувствовала себя так, словно миллионы слов столкнулись в ней все разом, но в горле стоял ком, и она не могла выдавить из себя ни одного. Она посмотрела на деньги, лежащие в ее переднике, а затем снова на Тома, потеряв дар речи.

А Том, переполненный радостью и возбуждением, продолжал:

– Пришло время выйти из тени Эйба Валентайна и особенно – твоего брата. Сейчас самое главное – это Иден Валентайн и ее ателье.

Иди смотрела на него во все глаза.

– Все документы на магазин готовы. Я говорил с адвокатом, который занимается такими делами. Все подробности здесь. Можем заняться этим вместе… – Он сделал паузу и снова рассмеялся. – После того, как ты придешь в себя. Но, положа руку на сердце, ты и сама отлично справишься.

Она сделала глубокий вдох.

– Не знаю, что и сказать.

– Ничего не говори. Просто следуй за своей мечтой, Иди.

– А наш ребенок?

– Что-нибудь придумаем. Сейчас так много людей ищет работу, можно будет устроить детскую в задней части салона.

Она почувствовала, что из ее груди готовятся вылететь мириады бабочек.

– Иди? Ты ведь этого хочешь, не так ли?

Она кивнула сквозь слезы, которые пыталась сдержать, глядя на своего мужа.

– Это слишком, Том. Ты подарил мне мою мечту – мой салон, ребенка… и себя. Справедливо ли, чтобы на одного человека свалилось столько счастья сразу? У меня кружится голова от чувства вины.

– Даже не думай, – предупредил он. – Ты всю свою жизнь кого-то слушалась. Теперь пришла твоя очередь стремиться к звездам, и я буду рядом, наблюдая за тобой с гордостью. Так что не подведи меня, Иди. Воспользуйся этой возможностью и не беспокойся ни о чем, что нельзя предвидеть. Жизнь всегда вмешивается в самые продуманные планы. Но я рядом… Я всегда буду рядом с тобой.

– Обещай мне.

Том поцеловал ее долгим и нежным поцелуем, отстраняясь, только когда им нужен был воздух, да и то оставляя лишь сантиметр до ее губ, к которым он сейчас же снова приникал.

– Успокойся, Иди, – пробормотал он. – Тебе нечего бояться.

Глава 10

Когда Том с Иди окончательно решили покинуть семейный дом над магазином и уехать из Лондона, Эйб был безутешен. Сначала им казалось, что оставлять старика одного жестоко, но никакие уговоры Иди или аргументы Тома не могли заставить его переехать в коттедж, на который они наткнулись в один прекрасный летний день на пикнике в лесу Эппинга.

В стороне от охотничьих домиков в стиле короля Якова и разных загородных усадеб скромно примостились небольшие коттеджи для рабочего класса и небольшие улочки, идущие по нетронутой сельской местности. Иди влюбилась в это место и в один заброшенный домик, окруженный разросшейся живой изгородью из жимолости, с беседкой за сломанными воротами, поросшей глициниями и настурциями. Старые кусты роз, чьи стволы были толщиной почти с руку Иди, сладко благоухали бутонами ослепительных цветов. Вазоны на окнах давно высохли и потрескались, а цветы в них завяли, но им как-то удавалось выглядеть мило, возможно, благодаря подсолнухам, растущим в клумбах вокруг дома. Дом был ветхим и внутри и снаружи, но Иди смотрела на него с оптимизмом и заверила Тома, что они могут позволить себе что-то подобное и такой домик им отлично подойдет.

– Ты заставляешь меня нервничать, Иди, – признался он, хмуро глядя на коттедж, который требовал серьезного ремонта.

– Я наведу здесь уют так быстро, что ты и моргнуть не успеешь, а с железнодорожной станции семнадцати миль до Лондона мы даже не заметим. Это идеально нам подходит. Отец сможет нас навещать, а я смогу ездить в город, чтобы забирать работу и отвозить ее обратно папе.

Том кивнул и задумался.

– Мне нравится, что здесь есть рынок.

– По понедельникам, кажется, – сказала она.

Через несколько недель молодожены переехали и начали превращать коттедж в свой новый дом. Когда Том поцеловал жену, стоявшую по другую сторону отремонтированных и свежеокрашенных ворот, она вздохнула.

– Что случилось? – он нахмурился.

– Ничего, – ответила она.

– Говори.

– Мне невыносимо быть вдали от тебя.

Он вздохнул.

– Это ты постоянно ездишь в Лондон.

– Езжу, да. Но ты всегда в безопасности здесь и ждешь меня. А теперь ты сам уезжаешь.

– Тебе нечего бояться. Просто порадуйся, что я чувствую себя достаточно самостоятельным, чтобы решиться на это.

– Я так горжусь тобой, что мне кажется, что у меня от гордости разорвется сердце.

Он посмотрел на нее удивленно, вдыхая аромат жимолости.

– И?

– Я боюсь, что оно может разорваться.

– Ну вот, опять, – поддразнил он. – Я собираюсь в Лондон, чтобы заработать нам состояние на наших великолепных европейских тканях, а затем мы отпразднуем. Скоро у нас родится ребенок, ты откроешь салон… и все пойдет как по маслу.

– Не заходи сегодня ни в какие пабы.

Он покачал головой.

– Я не ребенок.

– Я знаю. Вот почему я не вышила наш адрес на твоем пиджаке, – с грустью сказала она. – А хотела.

– Прошу, перестань беспокоиться, Иди. Я выздоровел, и теперь пришло время это доказать.

Ей было нечего возразить.

– Но я все же сшила кое-что для тебя.

Он вопросительно тряхнул головой.

– Посмотри, в нагрудном кармане. – Она натянуто усмехнулась. – В потайном.

Он вытащил красный носовой платок, выглаженный и аккуратно сложенный, и нахмурился.

– У меня есть платок, – сказал он, похлопывая себя по внешнему нагрудному карману.

– Такого нет, – сказала Иди. – Разверни.

Он встряхнул его и увидел, что в середине было отверстие характерной формы. Том грустно улыбнулся.

– Полагаю, Иден Валентайн, мое сердце – у тебя.

Иди разжала ладонь – на ней лежал клочок красного хлопка, на котором она вышила их переплетенные инициалы.

– Навсегда, – ответила она. – И я буду хранить его в безопасности рядом с моим. – Она улыбнулась, засовывая небольшой кусочек ткани в декольте своей блузки и пряча его в бюстгальтере.

Он поднял бровь.

– Я вернусь, чтобы забрать его назад. А пока имей в виду, что я не хочу, чтобы оно было где-то еще – только там. Он нежно поцеловал ее. – Я вернусь, оглянуться не успеешь.

Она кивнула.

– Я буду скучать по тебе все время. – Иди крепко обняла его, а затем он ушел, шагая по переулку в новом темно-синем костюме, который отец недавно сшил для него. Она заметила, что он остановился, чтобы переброситься парой фраз с миссис Бейли, которая срезала розы для букета у себя в саду, а затем снова приподнял шляпу, чтобы поприветствовать миссис Чармерс, которая катила перед собой коляску с ребенком. Она вытянула шею, чтобы посмотреть на него, пока он не повернул за угол и не направился вверх к главной дороге, чтобы сесть на автобус в город, где ему предстояло встретиться с Солом.

О, как же Иди хотелось так же уметь находить подход к людям, как Том. Казалось, что он уютнее чувствует себя в их новом деревенском доме, чем она. Мягкий летний ветерок отбросил волосы с ее плеч.

– Любовь – это боль, правда?

Иди развернулась. Это была барменша из «Головы короля», куда они с Томом заходили несколько раз, и она не могла не заметить громко смеющуюся женщину за стойкой бара. Судя по морщинам, женщина была уже в возрасте, но Иди заметила, что Делия следит за своей внешностью. К ее удивлению, она выглядела еще моложе с убранными в хвост волосами и без помады и румян.

– Делия, не так ли?

– Хорошая память. Куда это собрался твой красавчик?

– Здравствуйте. Меня зовут Иден Валентайн. Так заметно, как сильно я его люблю?

– И тогда, и сейчас.

– Том – мой муж. – Она рассеянно погладила будущего ребенка. – Я провожала его, потому что он ушел на весь день. – Она смущенно отвела взгляд.

– Откуда такое беспокойство?

Иди начала объяснять практически незнакомой женщине у своих ворот, что ее муж потерял память до того, как они встретились, полюбили друг друга и уехали из города, чтобы помочь ему полностью восстановиться. И даже рассказала о своих планах открыть свадебный салон.

– Не только свадебный, конечно… Я хотела бы шить приданое и одежду для медового месяца. В конечном счете я хотела бы предложить полный ассортимент готовой одежды для занятой женщины – для работы, отдыха и дома. – Туман в ее взгляде рассеялся, и она посмотрела на Делию. – Сегодня, однако, я думаю только о Томе и о том, чтобы с ним было все хорошо.

Делия пожала плечами.

– Нужно же когда-то его отпустить. В следующий раз будет легче. И скоро ты будешь махать ему вслед, радуясь, что у тебя появилось время для себя, – сказала она, игриво похлопав Иди по плечу. – Я жду не дождусь любой возможности проводить Берта из нашей квартиры.

– Вы живете над пабом?

Делия кивнула, и выражение ее лица омрачилось.

– Нам не удалось завести детей, – сказала она, взглянув на живот Иди, но почти сразу же повеселела. – Но это означает, что мы можем много работать в пабе, и Берт сказал, что следующей зимой нам стоит поехать в отпуск. Может быть, в какое-нибудь теплое местечко.

– Как здорово, – сказала Иди.

– У тебя, думаю, к тому времени забот будет невпроворот, – подмигнула ей Делия. – Твоя семья живет где-то неподалеку?

Иди покачала головой.

– Как насчет друзей? Успели завести?

Она пожала плечами.

– Пока нет.

– Ну, вы, вероятно, были слишком заняты, – отметила Делия сухо, взглянув еще раз на округлившийся живот Иди. – Пошли, я сегодня обещала своему Берту вкусный фруктовый пирог.

– Куда? – нахмурилась Иди.

– Ты что, не знаешь, что лучшая в Великобритании ежевика растет в конце твоей улицы? – спросила Делия.

Иди смотрела на нее непонимающим взглядом.

– О боже мой. Иди принеси чашку, и к возвращению мужа ты испечешь пирог с ежевикой и яблоками.

Иди хихикнула.

– У меня есть яблоня в саду – вся гнется от яблок.

– Отлично.

Иди поспешила обратно в дом и вернулась с большой чашкой.

Делия, как бы между делом, взяла ее под руку.

– Пошли, Иден.

– Иди, – поправила та.

– Хорошо, потому что я как раз хотела обсудить с тобой твои волосы.

– Мои волосы? – переспросила она.

– Нужно их укоротить. Ты молода, Иди! Сейчас модно ходить с короткой стрижкой.

Иди с опаской посмотрела на свою новую подругу, на лице которой было озорное выражение.

– Что? – переспросила Делия.

– Тому нравятся длинные волосы.

– Как и всем мужчинам, но на дворе 1920 год! Сколько тебе лет?

– Двадцать четыре, – ответила она.

– Ну что ж! – ответила Делия, как если бы это решало все проблемы. – Сейчас нет ни одной женщины до тридцати, которая не спешит остричь косы. А за твои пышные, темные, блестящие волосы другие женщины убили бы. Ты можешь стать главной модницей в Лондоне, Иди.

– Почему бы тебе самой не стать ею?

– Потому что мне скоро сорок четыре! Если ты откроешь этот свой салон, разве не к тебе женщины будут обращаться за советами по вопросам моды?

– Думаю, да.

– Постригись, девочка. Я слышала по радио, что в парикмахерские в Нью-Йорке сейчас каждую неделю приходят тысячи женщин, и все хотят короткую стрижку. Дальше наступит очередь Лондона. Ты ведь видела модные журналы?

Иди кивнула.

– Должно быть, довольно пугающе для мужчин, – рассмеялась Делия. – Но у нас есть Мадлен.

– Мадлен?

– Превосходная парикмахерша, которая затем стала моделью и работала в Париже, а теперь вернулась, живет рядом с пабом и может постричь тебя по последней моде. Думаю, мы сможем сделать это во второй половине дня, и ты удивишь своего парня не только горячим ежевичным пирогом, но и новой соблазнительной стрижкой.

– Делия, я не уверена… – Она замотала головой.

– О, он будет в восторге. – Она похлопала Иди по плечу, словно сделка уже заключена. – А теперь расскажи еще о своем красавце-муже. Должна предупредить, что будь я лет на двадцать моложе…

Смех Иди было слышно на всю живописную деревенскую улицу с живыми изгородями и ежевичными кустами.

* * *

Том слегка вспотел от работы и теперь пытался охладить себя, потягивая имбирное пиво на кухне Эйба вместе с Солом. Эйб помешивал суп в кастрюле на плите.

– Жарко сегодня, Эйб. Думаешь, суп – хорошая идея? – заметил Сол.

– Куриный суп – всегда хорошая идея, Сол.

Сол подмигнул Тому.

– Мы все погрузили, Эйб.

– Хорошо. Я рад, что мы избавились от тканей.

– Еще не избавились, – сказал Том. – Продажа не считается, пока не получены деньги.

– Слушай, Том, поедем сегодня со мной.

– Сол, ты это предлагал уже раз десять, – вздохнул Том.

– Давай поднимем число до дюжины. Поедем со мной. Эйб тоже считает, что так будет лучше. И мне так кажется. Ты сам должен совершить эту сделку.

– Теперь ты говоришь, как Валентайны. Мне нравится работать за кулисами.

– Ты хорошо поработал, Том, – заверил Эйб. – Как ты себя чувствуешь?

– Я чувствую себя великолепно, – признался он. – Было что-то раскрепощающее в том, чтобы одному сесть в автобус, идти, полностью распоряжаться собой. Но Иди, как вам известно, волнуется. – Он не добавил, что его автобус был практически пуст, что большую часть пути кондуктор развлекал его болтовней, а дороги были свободными. Том знал, что поездка из Голдерс-Грин в Лондон будет тяжелее, и все эти звуки от людей и машин, животных и городской суеты могут нарушить его нынешнее спокойствие.

Эйб кивнул.

– Должен признаться, мне немного грустно от того, что ты не попадешь на Севил-роу. До центра Лондона рукой подать. Это особое место… даже для Иди. В детстве, когда она была маленькая и еще не ходила в школу, я брал ее за руку и водил с собой на все свои встречи. Мне давали работу на неделю, и я привозил все сюда, выполнял заказы, а затем доставлял костюмы обратно в магазины.

Том нахмурился.

– Я этого не знал.

Эйб пожал плечами.

– Да. Я брал заказы, с которыми они сами не справлялись, потому что, когда моя жена умерла, некоторое время я был сам не свой. Я не мог искать новые заказы и правильно сделать замеры для костюмов. Но Иди даже тогда любила Севил-роу. Играла с пуговицами и атласными лентами и была прямо-таки зачарована огромными ножницами. Но это не место для женщин.

Том вздохнул, представляя, что почувствует Иди, когда он ей скажет, что побывал на Роу.

– Вот что, Сол. Сейчас я чувствую себя очень хорошо и был бы не прочь добраться до центра. Подбрось меня куда-нибудь – хочу купить Иди подарок, раз уж мы закончили здесь раньше, чем планировали.

– Думаешь, это благоразумно? – Эйб повернулся и посмотрел на Тома. – Тебе бы лучше все время быть рядом с Солом.

Это развеяло последние сомнения.

– Мне не нужна нянька. Я не пойду на Севил-роу, но хочу проверить себя. Сюда я добрался без происшествий.

– В центре Лондона будет немного сложнее, – предупредил Эйб.

– Просто высади меня рядом с автобусной остановкой, я погуляю часок по окрестностям и вернусь. – Он посмотрел на Эйба. – Иди это тоже порадует – в следующий раз я сам буду встречаться с портными, которые покупают нашу ткань.

– В следующий раз тебе уже нужно будет беспокоиться о ребенке, сынок. Твоя жизнь изменится навсегда.

Глава 11

Возможно, Том был настроен слишком оптимистично, но он почувствовал в себе смелость и попросил Сола высадить его ближе к центру, чем планировал изначально.

– Мы можем потом погулять тут вместе… пойдем со мной на Роу, – еще раз попытался вразумить его Сол.

Том понятия не имел, где они находятся и как далеко до пункта назначения Сола, но покачал головой.

– Нет, я хочу, чтобы ты высадил меня там, где я смогу увидеть автобусы и легко отыскать подарок для Иди, но не для детской или для ребенка. Что-нибудь только для нее. Может, духи?

– Площадь Пиккадилли подходит как нельзя лучше, но это самое оживленное место в Лондоне, Том. Там много машин, шум, люди и постоянное движение. Я не могу оставить тебя там со спокойной душой.

Это было похоже на вызов… Брошенная перчатка. Да, он хотел увидеть Севил-роу, но это означало постоянно находиться под присмотром Сола, а ему хотелось остаться одному. Иди не придется снова беспокоиться о нем. Он сможет. С момента своего пробуждения на корабле он никогда не чувствовал себя более независимым и настроенным на такой хороший лад, чем сейчас.

– Я потерял память, но уверен, что не потерял мужество на поле боя.

– Верно, но…

– Высади меня на Пиккадилли, – потребовал он.

* * *

Иди сидела у себя в гостиной с полотенцем на плечах. Рядом с ней стояли Делия и высокая золотоволосая грация по имени Мадлен, размахивающая небольшими, но потенциально опасными ножницами.

Комнату наполнял успокаивающий запах выпечки, через трещинки в тесте сочился фруктовый сок. Слушая своих новых подруг, Иди думала о том, чем сейчас занимается Том. Уже едет домой на автобусе? Или решил остаться с отцом на ночь? Ее мысли были заняты тем, как прошла сделка с тканью. То, что утром Том показал ей деньги на предполагаемый салон, было так невероятно и так неожиданно, что она все еще чувствовала трепет, который вызвали его слова. Иди ни разу не пила шампанское, но видела, как кинозвезды пьют его на большом экране, и была уверена, что воздействие шампанского такое же пьянящее, как обещание Тома открыть ее собственный салон.

– Ты когда-нибудь пробовала шампанское?.. Ой, извините, – смутилась Иди, отвлекшись от своих мыслей.

Мадлен смотрела на нее томными сапфировыми глазами, все еще держа зловещие ножницы в правой руке. На ней были румяна и помада, хотя была середина дня и они находились на окраине Эппинга. Иди она казалась экзотической и опасной.

– Я не ослышалась?

– Я что, сказала это вслух?

Подруги рассмеялись, и Мадлен встала, отставив ногу. Это была такая непринужденная поза, кричащая об уверенности в себе, даже высокомерии и, безусловно, сексе.

– Шампанское, Иден, это нектар богов, – протянула Мадлен со своим соблазнительным акцентом. – Французских богов, – добавила она, подмигнув. – Теперь вернемся к твоим косам.

– Я просто хочу…

– Иден, – перебила Мадлен, лениво растягивая ее имя, но щелканье ножниц свидетельствовало о раздражении. – У тебя такое красивое имя, и все же ты позволяешь всем сократить его так, что оно звучит, как имя тетушки лучшей подруги бабушки Делии.

Делия моргнула, но Иди рассмеялась.

– Меня всегда называли Иди, – призналась она.

– Но Иден – это так экзотично. Так женственно, девочка моя. – Она наклонилась поближе к Иди. – И сексуально.

Делия закашлялась.

– Проверь пирог, Делия, – предложила Иди, не понимая, к чему клонит Мадлен.

Но француженку было не остановить. Она была, пожалуй, лет на десять старше Иди, и ее волосы были ненамного длиннее, чем у мужчин. Ее прическа была похожа на шлем, но Иди не осмеливалась сказать ей об этом. Ее шелковистые и ровно подстриженные волосы сияли, а челка была необычно короткой. У большинства женщин это смотрелось бы странно, а вот Мадлен шло – нет, она выглядела потрясающе. Губы были накрашены вишневой помадой. Она была в черном, несмотря на лето, и, пока Мадлен качала головой, глядя на волосы Иди, та могла думать только о том, как удивительно будет выглядеть Мадлен, демонстрируя одежду. Ее одежду.

– Иден очень пойдет «пикси», – наконец протянула Мадлен, отходя от раковины и щелкая ножницами в воздухе.

Делия закрыла дверцу духовки.

– Это для нее слишком радикально.

– «Пикси»? – повторила Иди.

Мадлен кивнула.

– Короче, чем у меня.

– О нет! Категорически нет! – сказала Иди, вставая.

– Уверена, эта прическа очень пойдет тебе, Иден, – строго сказала Мадлен.

– Мой муж умрет от потрясения… если до этого не умрет от горя. Нет-нет-нет! Я согласна, что мои волосы нужно подстричь, но я не позволю тебе подойти ко мне с этими ножницами, пока мы не придем к согласию относительно того, что именно мне необходимо.

Женщины ждали.

– Вот, – сказала Иди, показывая длину, на которую она была готова.

Женщины приуныли.

– Ни то ни се, как говорят англичане, – заметила Мадлен.

– Ну, или так, или никак, – пожала плечами Иди. – Я хочу боб, но с волнами. С короткой стрижкой я буду похожа на мальчика.

– Она права, – сказала Делия. – Начнем с небольших перемен, Мадлен.

Мадлен вздохнула и тихо выругалась по-французски.

– Ну что ж, приступим.

* * *

Лондонская суета окружила Тома, и стена уверенности, которой он себя окутал, начала разрушаться, когда шум толпы и машин стал угрожать его хрупкому душевному равновесию. С замиранием сердца он похлопал Сола по руке.

– Высади меня здесь, пожалуйста.

– Это Грин-парк. До Пиккадилли еще чуть-чуть…

Том сделал глубокий вдох, зная, что его друг это заметил.

– Лучше здесь, Сол. Хочу немного посидеть в парке.

Сол притормозил и посмотрел на Тома.

– Нет ничего постыдного в том, чтобы пойти на попятную, приятель. Ты уже и так много сделал за один день.

– Еще один тест. Мне нужно найти дорогу домой. – Сол открыл рот, и Том добавил: – Одному.

Повисла тишина, потом Сол наконец кивнул.

– Твоя автобусная остановка здесь, – сказал он. – Я запишу номер автобуса… на всякий случай.

Том знал, что он хотел сказать, «на случай, если ты забудешь или просто снова сойдешь с ума».

– Я посижу в парке несколько минут, а потом сяду на автобус и поеду домой. Ты продашь мои ткани и заработаешь всем нам хорошие деньги. И помни, Сол, это для Иди. Я хочу, чтобы у нее были деньги, так что не дай им себя запугать.

Том пожал руку Сола, махнул ему на прощание и проворно спустился на тротуар. Обширное пространство зеленой парковой зоны было для него как бальзам на душу. Он сел на скамейку, чтобы все обдумать и прийти в себя. Он успокаивал себя тем, что справился. Он находился в большом городе и, хотя и потерял решимость идти дальше, чувствовал, что его дыхание успокаивается, а ощущение счастья и свободы возвращается.

К нему подошел щеголеватый старик, сел на другом конце скамейки и приподнял шляпу, приветствуя его.

– Надеюсь, не возражаете, если я тоже присяду?

– Нисколько. Захотелось посидеть пару минут в тишине, прежде чем идти по делам, – признался он.

– Я прихожу сюда каждый день, – сказал старик, вытаскивая обрывок газеты, сложенный в кулек. – Кормить птиц и наблюдать за молодыми людьми и их активной жизнью.

Том улыбнулся.

– Вы живете рядом?

Старик кивнул.

– В Мэйфере. Но я живу один, поэтому использую возможность посмотреть на людей и поговорить с кем-то, как с вами сейчас.

– Я живу в Эппинге.

– За городом. Чудесно! Хотя, учитывая, как быстро растет наш город и повсюду строятся дома, сильно сомневаюсь, что Эппинг надолго останется сонной деревушкой. Вы всегда жили в пригороде?

– Я не помню. – Он постучал себя по голове. – Война кое-что отняла у меня. Меня зовут Том. – Он нарочно не прибавил фамилию.

– Эдгар. Рад познакомиться с вами, Том. Хорошо, что война не отняла у вас жизнь. То, что она взяла, еще может вернуться, а в худшем случае вы сможете это чем-то заменить. Посмотрите на дело с другой стороны… перед вами чистый лист, чего я не могу сказать о вашем подбородке.

Том рассмеялся.

– Выглядит не очень?

– С бородой вы, пожалуй, кажетесь ненадежным. Как будто что-то скрываете. Ваша жена не жалуется, что она жесткая?

– Ни разу, – ответил Том, но слова Эдгара заставили его задуматься. – В самом деле? Ненадежным?

Эдгар усмехнулся.

– Я когда-то был адвокатом. Вышел на пенсию много лет назад. Но я никогда до конца не доверял людям с бородой, если только они не носили ее, чтобы скрыть шрам или по религиозным причинам.

Том стал размышлять над этим, а Эдгар продолжал кормить птиц.

– Тут поблизости есть парикмахерская?

Без капли удивления в голосе Эдгар объяснил дорогу.

– Тут идти минуты три… выйдете из этих ворот, повернете налево, первый поворот направо – и найдете.

– Спасибо, Эдгар, – сказал Том, вставая и протягивая руку. Эдгар пожал ее.

– Не стоит благодарности. Уверен, что ваша жена скажет мне «спасибо». Лучший подарок, который вы когда-либо привозили из города, верно? – Он постучал себя по носу и снова усмехнулся. – До свидания, Том. Приятно было познакомиться. О, и не рассказывайте о себе слишком много, если вам важна конфиденциальность, а я подозреваю, что это так. Этот город повсюду сует свой нос.

Махнув Эдгару на прощание, выйдя из ворот и двинувшись в указанном направлении, он увидел красно-белый полосатый знак вдалеке. Сбрить бороду вдруг показалось идеальным подарком для Иди. Приближаясь к нему, он задумался о том, что первоначально это был знак кровопускания, изображавший кровь и бинты, что напомнило ему о цирюльниках, которые раньше были незаменимы для солдат. Он подумал о своем внезапном и, казалось, судьбоносном решении сбрить бороду после стольких месяцев сопротивления.

Как обрадуется Иди, которая ни разу не попросила его побриться, ведь он знал, что дело было в ее терпении, которое перевешивало естественное любопытство и желание увидеть, как человек, которого она любит, наконец-то перестанет скрываться. А он скрывался. Раз сегодняшний день был посвящен переменам и движению вперед, пришло время посмотреть на настоящего Тома.

Том перешагнул порог парикмахерской, где пол оказался выложен белой плиткой, и кивнул человеку в халате, который как раз заканчивал с другим клиентом, добавляя еще немного помады ему на волосы.

– Доброе утро, сэр… стрижка?

– Коротко сзади и по бокам и бритье, пожалуйста, – ответил Том.

– Побрить полностью, сэр?

– Да.

Парикмахер улыбнулся и жестом указал на стул у себя за спиной.

– Присаживайтесь. Меня зовут Эрик.

Под ловкими и быстрыми руками брадобрея начало открываться истинное лицо Тома Валентайна. Это оказалось лицо с квадратной челюстью, правильными чертами, лбом такой же ширины, как расстояние от бровей до кончика его греческого носа или оттуда до кончика подбородка с ямочкой.

Помня о предупреждении Эдгара, Том отвлекал болтливого парня от любой информации, которая могла касаться его самого, и переводил разговор на общие темы, начиная от погоды в Англии до мужской одежды и новой моды на костюмы-тройки с брюками со стрелками и отворотами и фетровыми шляпами. Том обнаружил, что, пожив с Иди, он может без труда обсуждать вопросы моды, а у Эрика, похоже, было свое мнение по поводу моды на яркие цвета.

– Вы не заметили, что мужчины сейчас носят пастельные рубашки? – Том кивнул, только чтобы поддержать его монолог во время работы. Парикмахер добрался до усов над верхней губой Тома.

– Тонкие усики входят в моду, – предложил он.

– Спасибо, давайте все же остановимся на первоначальном варианте.

Когда тот убрал горячее полотенце, Том молча уставился в зеркало.

Он даже не подозревал, что у него, оказывается, были ямочки на щеках, которые теперь проявились, когда он попробовал улыбнуться своим новым гладко выбритым лицом.

– Давно не брились, да, сэр?

Том кивнул. Он не вполне был готов говорить. Он выглядел совершенно по-другому и теперь стал волноваться, что Иди не узнает его, не говоря уже о том, что ей понравится такой подарок из Лондона. Он объяснил парикмахеру, что его жена никогда не видела его без бороды.

– Я бы не стал беспокоиться, сэр. Посмотрите на красавца в этом зеркале. Никакая женщина перед ним не устоит.

– Меня интересует только одна.

– Вот и хорошо. И она полюбит этого нового человека своей жизни. А кроме того, бороды – для стариков. Позвольте полюбопытствовать, сколько вам лет? – Эрик вытер лицо Тома и шлепнул его по щекам чем-то, что наполнило воздух свежим и цитрусовым ароматом, но жутко щипало.

– Э…

– Вам точно не более тридцати, сэр, разве что на один день, – продолжил Эрик.

Том с облегчением улыбнулся.

– Сегодня у меня день рождения, – солгал он, пропуская вопрос парикмахера мимо ушей. Казалось, вполне уместно назвать сегодняшний день днем своего рождения. В конце концов, это было своего рода его второе рождение.

– Правда? Ну, поздравляю вас в таком случае.

Он потер непривычно гладкий подбородок.

– Надо отметить это, пока я здесь, правда же?

– О, вы не можете сразу поехать домой, сэр, – сказал Эрик. – Посмотрите достопримечательности или просто посидите на ступеньках на Пиккадилли. А затем можете подобрать что-нибудь для вашей прекрасной дамы в одном из этих великолепных магазинов. После разговора с вами складывается впечатление, что вы можете себе позволить зайти в «Фортнум-и-Мэйсон»! – И он шутливо пихнул Тома в плечо.

Том почувствовал, что бравада снова вернулась, как и уверенность в себе. Это был неплохой план, а кроме того, он будет считать себя трусом, если не посмотрит в лицо своим демонам и не проверит себя на прочность среди шума и движения одного из самых оживленных мест Лондона. Возможно, он найдет и какой-нибудь подарок для ребенка?

Он вышел из парикмахерской в Мэйфере совершенно новым человеком – внешне, хотя, к сожалению, ни на шаг не приблизившись к тайне своего прошлого.

* * *

Сидя на ступеньках у статуи Эроса, Том снова удивился своей наивности. Или это была, скорее, глупость? Он чувствовал себя относительно спокойно, двигаясь по указаниям Эрика к безумной толпе на площади Пиккадилли. А теперь понял, что все же был не готов к этому. Непрерывное движение, разноцветные пятна, на которые были похожи люди, сновавшие вокруг, – из-за всего этого пульс у него участился, и Том почувствовал, пытаясь сосредоточиться на холодном камне лестницы, что теряет контроль над собой.

Он сразу же сконцентрировался на дыхании и стал медленно дышать, как советовала Иди. Сначала это работало. Он не чувствовал самой паники, хотя его, разумеется, пугали сильный шум, движение, цвета, запахи и звуки. Том почувствовал, что сердце бешено заколотилось, и понял, что дальше его ждет настоящий приступ паники.

Толпа вокруг была похожа на море, а он был на острове посреди стихии. Он попытался сосредоточиться на каком-то старом фургоне, но затем его поглотил океан машин, и он потерял фургон из виду. Уверенность Тома как рукой сняло, он почувствовал знакомое ощущение безысходности. Его окружала широкая оживленная дорога, по которой кружили черные автомобили, преследуемые большими темными монстрами в виде автобусов, визжа и отрыгивая дым. Они напомнили ему о черном дыме на войне. Он не мог сосредоточиться на этих воспоминаниях, потому что они были слишком туманны, но запах женских духов в его памяти превратился в запах газа, а рев машин напоминал адский грохот бомб и выстрелов. Капли пота выступили у него на лбу, а рубашка намокла под пиджаком. Он чувствовал себя так уверенно – даже дерзко, – а на самом деле был не готов… пока еще не готов.

Том опустил голову между колен, надеясь, что пройдет головокружение, и вдохнул воздух, вонявший выхлопными газами. Память откликнулась на это, запах бензина напомнил ему о темноте… о преследовании… о зияющих ранах и испуганных людях… о смерти и, как всегда, об удушье.

Через все это то и дело пробивались крики и смех, и на краю своего сознания, где еще осталась какая-то тень разума, он понимал, что это безнадежно. Его накрывала паника. Том попытался встать, и мир пошатнулся, или, возможно, шатало его самого. Он попытался что-то сказать, но так и не понял, то ли он произнес что-то невнятное, то ли не произнес ничего. Он подумал об Иди и о ребенке, попытался хоть немного взять себя в руки, заставляя себя поднять голову и прочесть надписи вокруг.

Он увидел слово «пока» в верхней части одного из зданий. Он мысленно поменял буквы местами, и получилось «окоп». Ему сразу же представилась кровь, струящаяся из чьей-то груди, искалеченной взрывом. Он в ужасе моргнул и перевел исполненный ужаса взгляд на большие часы над витриной одного из ювелирных магазинов. Под часами красовалась большая надпись «Пора пить Гиннесс». В его голове сразу сложилось слово «гость», и он подумал о времени, которое провел в доме Валентайнов. Затем ему попалось на глаза слово «дом», и он подумал об их с Иди коттедже в Эппинге. Перед ним мелькнул проблеск надежды, что он сможет найти дорогу домой, к их уютному коттеджу, но тут в его сознании возникло слово «шахта», и, когда раздался хлопок двигателя одного из фургонов, он услышал отдаленный взрыв бомбы и съежился. Буквы переставлялись у него перед глазами: он увидел «ствол», и у него в голове появилось смутное воспоминание о том, как он пытается зажать ужасную рану, а кровь течет сквозь пальцы. Молодой парень, совсем юнец, рыдал внизу, умоляя Тома не дать ему умереть. Слово, на которое он смотрел, преобразовалось в «туман», и ему в нос ударил запах ядовитого газа. Перед его глазами пронеслось короткое, но яркое видение, в котором солдаты пытались выбраться из широкого окопа, но их сносило пулями, и они тут же падали в могилу. Он был среди них. Этот образ был ужасно ярким, но быстро исчез, оставив его отчаянно глотать ртом воздух.

Том почувствовал под собой камень и понял, что снова сидит. Он упал назад? Это он издавал это странное скуление?

– Эй, мистер, – услышал он краем сознания, где еще теплились остатки разума. Он, должно быть, поднял голову и увидел мальчика, но в руке у того был пистолет. «Ружье!» – в ужасе подумал Том. Пулеметные выстрелы эхом пронеслись в его сознании, гильзы, разрушения, осколки, раны, кровь… всегда кровь.

– Бум! – радостно закричал маленький мальчик и нажал на курок своего игрушечного пистолета. Выстрел попал в цель, и в голове Тома раздался оглушительный взрыв. Он бросился со ступеней под статуей бога любви в море транспортных средств, которые начали отчаянно сигналить. Он услышал испуганные крики водителей, размахивавших кулаками и осыпавших его проклятиями, хоть и не разбирал слов. Он напугал пассажиров автобуса, беззвучно завопивших от испуга.

Том уже не понимал, где он и в каком направлении движется. Он отскочил от фонарного столба к стене, назад на дорогу, и, возможно, кто-то помог ему вернуться на тротуар – он и сам не знал. Если бы он мог посмотреть на себя со стороны, то увидел бы человека, рывками бросающегося вперед, время от времени хватающегося за голову, двигающегося зигзагами, врезающегося в стены зданий и постоянно с размаху падающего на колени. Он с трудом вставал на ноги и продолжал движение, пошатываясь, в рваных брюках и с ободранными руками, постоянно чувствуя, что вокруг свистят пули, слыша животный крик и зная, что кричит он сам.

Неожиданно кто-то его схватил.

– Эй, пьяный! – услышал он.

– Помогите мне, пожалуйста, – кажется, пробормотал он, смутно слыша шепот и низкий смех, чьи-то пальцы ощупывали его карманы. Ему показалось, что он услышал, как кто-то сказал «тупой придурок», когда его толкнули назад, но слова затерялись в шуме, когда он бросился прочь с поля боя на Пиккадилли, от пулеметного огня и крови, преследовавших его.

Он спешил. Подальше от оружия и взрывов. «Найти окоп!» – стучало у Тома в голове. Он бросился бежать. «Скорее в землянку!» Шум вокруг стих: возможно, он добрался до безопасного места? Он задыхался, его тошнило, а голова кружилась. Он задыхается? От ядовитого газа? Его конечности так онемели, что только покалывание в пальцах и вокруг шеи подсказывало ему, что они на месте. Его обзор уменьшился до узкого круга, и даже он становился все более размытым. По крайней мере, он уже не слышал звуков боя. Было тихо, слышались только странные вежливые голоса, пробивавшиеся сквозь пелену охватившего его безумия.

– Старина, с тобой все в порядке?

– Господи, приятель! Что с тобой?

Но слова смешивались и звучали так, словно шли откуда-то из-под земли, словно все они были похоронены заживо, и трупы пытались заговорить с ним, напомнить, что его ждет Иди. Он должен вернуться к Иди. У них скоро родится ребенок. Эйб не простит. Его опасения окажутся правильными.

«Ей нужно было выйти замуж за Бена Леви».

Том весь взмок, рубашка прилипла к телу. Ветер весело дунул на него прохладным дыханием, и он начал беспомощно дрожать.

Он услышал еще один голос:

– Эй! Осторожно!

Его последней мыслью было всего одно слово, пришедшее ему на ум. «Иден». Он увидел сад, островок безопасности – и бросился туда. И почувствовал заключительный удар, когда, шатаясь, бежал к своему убежищу.

Водитель машины, только что въехавшей на Севил-роу, увидел пьяного, попытался объехать, но задняя часть большого, солидного «Кроссли 20/25» задела его, развернула, и он врезался в стоящий неподалеку фонарный столб. Таксист в ужасе оглянулся и увидел, как человек ударился головой о железо и упал на тротуар рядом с резным ограждением в викторианском стиле перед магазином «Пул и Ко».

И в этот миг Тому пришел конец.

Глава 12

Иди услышала довольно неприятный скрежет, которым сопровождалось подергивание на распущенных волосах. В глубине души она не боялась стрижки. На самом деле ей очень хотелось постричься, ведь она знала, как это модно, но ее беспокоило, как на эту перемену отреагирует Том. Она видела, что короткие стрижки изменили внешность американских женщин, но знала, что помимо этого навсегда изменится и одежда, которую они носят.

Короткие волосы были окном в будущее и означали куда больше, чем просто новый стиль. Это был предвестник новообретенной свободы для женщин, он означал не только освобождение от длинных юбок и узких корсажей, но и возможность сделать себе смелую стрижку, избавиться от шпилек и заколок, пучков и хвостиков, повязок и лент. Теперь женщины могли выглядеть по-мальчишески, если хотели, а по вечерам делать себе элегантные прически, украсив волосы сияющими диадемами или жемчужными украшениями. Они могли выпрямлять волосы, завивать или постричься совсем коротко.

– Ты уверена, правда, Иди? – спросила Делия, которую неожиданно охватило сомнение.

– Слишком поздно, дорогуша, – усмехнулась Мадлен, и Иди почувствовала, как был обрезан первый локон. Она покосилась на остриженные прядки на полу и увидела в них смерть Иди Валентайн. В ее душе начала просыпаться ее скрытая сущность – более смелая, уверенная в себе и экзотичная Иден Валентайн.

Мадлен остригла остальные локоны и сжала плечи Иди.

– Вот и все, – пробормотала она ей на ухо, но по-доброму. – Нужно еще немного подровнять, – предупредила она, выпрямляясь и глядя на ровную линию на затылке Иди. – Ну вот. Взгляни на себя с короткими волосами, – и протянула Иди ручное зеркало.

Когда Иди увидела незнакомку, появившуюся в зеркале, сердце у нее замерло. На миг стало трудно дышать. Так будет чувствовать себя Том, когда найдет в себе мужество сбрить бороду. Именно этого он и боится – увидеть нового человека… или, что более вероятно, вспомнить старого.

В этот момент ее пронзила странная боль.

– Скажи что-нибудь, – попросила Делия, на лице которой было написано беспокойство.

– Что-то случилось, – прошептала Иди потрясенно, кладя руки на живот. Она не могла этого объяснить. Но чувствовала, как будто в мире в этот момент, в это отчаянно болезненное мгновение произошло что-то ужасное. Она знала, что ее подруги смотрят на нее, нахмурившись, но не могла найти нужных слов. Немного выждав, они обе начали говорить одновременно, в то время как она боялась вздохнуть.

– О чем ты говоришь?

– Это ребенок?

Иди покачала головой.

– Я… Я не знаю. Я чувствую себя странно. – Она прижала руку к груди.

– Тебе плохо, Иден? – спросила Мадлен, присев перед ней. Внезапно холодный взгляд голубых глаз Мадлен показался успокаивающим, он уже был не слегка насмешливым, а твердым и надежным.

Делия поспешила налить Иди стакан воды.

– Выпей, Иди. Ты выглядишь так, словно увидела пришельца с того света.

– Думаю, так оно и есть, – призналась Иди, глотая воду, чтобы смочить горло, которое вдруг стало сухим. Ей не хватало воздуха.

– Волосы снова отрастут, – сказала Мадлен, обеспокоенное выражение ее лица смягчилось.

Она покачала головой.

– Дело не в волосах. Я не могу этого объяснить. Я просто почувствовала, что сердце екнуло и словно остановилось… было больно.

Женщины обменялись взглядами.

– Сердце? Ты болела в последнее время? – спросила Делия.

Она возвращалась в нормальное состояние и могла мыслить более ясно.

– Нет. Что-то случилось…

– Твой ребенок… – начала Мадлен, в голосе которой послышался страх за нее. – Может, у тебя начинаются роды? Как называются эти предупреждающие судороги?

Иди вдруг в страхе замерла.

– Он…

Подруги снова обменялись встревоженными взглядами. Мадлен положила ножницы на пол, обе ждали.

– Иден? – прошептала она, выражение ее лица было напряженным.

– С ним все в порядке, – вдруг выдохнула она дрожащим голосом. – Он толкается. Это не роды. У меня не отошли воды. И схваток нет.

Делия прижала руку к груди, потому что у нее самой чуть не остановилось сердце от беспокойства.

– С ребенком все хорошо, – спокойно сказала Мадлен. – Твоя прическа отлично выглядит. У тебя готов прекрасный пирог, – продолжала она, и Иди рассмеялась и разрыдалась одновременно. – Все хорошо, – подытожила Мадлен. – Ты просто запаниковала, возможно, от потрясения, что мы отстригли твои локоны, но тебе так идет эта прическа, ты просто представить себе не можешь. – Она улыбнулась.

– Это правда, – подтвердила Делия.

– Только посмотри, как красиво! – сказала Мадлен, снова поднося Иди зеркало. – Смотри!

Иди обеспокоенно моргнула. Она не хотела верить своим предчувствиям, которые уверенно вели ее к Тому, а тот был в Лондоне… один.

– Мне очень нравится, Мадлен, – честно призналась она. – А всем остальным придется к этому привыкнуть.

– Ну, теперь у них нет выбора, не так ли? – заметила Делия, подметая волосы Иди с пола.

Иди неуверенно, но искренне рассмеялась.

– Поставь чайник, Делия. Я сделаю нам чаю.

Мадлен цыкнула на нее.

– Чай может сделать Делия. Я с тобой еще не закончила. Я хочу, чтобы сегодня вечером ты выглядела восхитительно для своего симпатичного мужа.

* * *

Люди поспешили к упавшему.

– Он выскочил прямо под колеса, – оправдывался таксист, его лицо было серым, а голос дрожал.

– Я все видел, – успокоил его кто-то. – Это не ваша вина.

В толпе было всего две женщины, и они обе казались безутешными, а одна вытирала глаза кружевными платком.

– О, Джеффри, он мертв.

– Ну, ну, дорогая. Мы не можем быть уверены, что…

– Пропустите, пожалуйста. Я врач, – раздался голос из-за спин собравшихся. Ярко-белая копна ровно подстриженных волос отличала его от остальной толпы зевак, собравшихся, чтобы взглянуть на покойника.

– О, сэр, да вы наполовину раздеты, – сказал Джеффри.

– Уж простите, я был у своего портного на примерке в «Пул и Ко», – возмутился он. – Я доктор Джон Кавендиш с Харли-стрит. А теперь, пожалуйста, дайте мне и этому человеку немного воздуха.

– Он мертв? – спросил кто-то.

– Именно это я и пытаюсь определить, – отрезал Кавендиш.

Портные начали выходить из салонов с сантиметрами на шее. Один появился с длинной линейкой, другой – с булавками во рту. Все они были в темно-серых или черных костюмах превосходного качества, что было очевидно даже несмотря на то, что они вышли в рубашках.

– Доктор Кавендиш, сэр? – сказал один из них. Его усики, которые, казалось, были нарисованы над верхней губой одним росчерком угля, дернулись от беспокойства, когда он увидел, что его клиент стоит на коленях на асфальте в своем еще не готовом выходном костюме.

Кавендиш приложил пальцы к шее жертвы, напряженно сосредоточившись. Наконец он кивнул.

– Он не умер. Он просто потерял сознание.

Вокруг послышались вздохи облегчения.

– Кто-нибудь видел, что случилось?

Несколько человек начали объяснять одновременно, и Кавендиш с огромным трудом пытался разобраться в этом потоке информации.

– В фонарный столб, говорите? – повторил он.

Мужчина кивнул.

– Чарльз Рейнсфорд, – добавил он. – Я работаю в городе. Я уже выходил из «Дживз и Хоукс», когда этот человек, очевидно, пьяный, шатаясь, появился из-за угла и налетел на меня. Я окликнул его, чтобы выразить свое возмущение. Таксист свернул, чтобы пропустить пьяного, но, к сожалению, задел его плечо, и тот развернулся, как уже было сказано, и ударился головой о столб. Я не заметил, подбородком или лбом он ударился, честно признаться.

– Спасибо, – сказал Кавендиш. – Но этот человек не пьян. От него не пахнет алкоголем.

По толпе пронесся ропот.

– Почему, черт возьми, он тогда бросался из стороны в сторону, как сумасшедший? – спросил Рейнсфорд.

– Ну, сейчас мы это узнаем, – сказал Кавендиш категоричным тоном. – Джордж, у вас в магазине есть нюхательная соль? Пожалуйста, принесите.

Моложавый мужчина в рубашке и жилете кивнул.

– Да, конечно, доктор. Одну минутку. – Он поспешил подняться по небольшой лестнице к двери одного из салонов.

Мужчина аристократической внешности с модными тонкими усиками протиснулся сквозь небольшую толпу. У него была военная выправка и коротко подстриженные темные волосы с проблесками серебра. Он открыл рот, чтобы заговорить, когда Джордж вернулся с маленькой темно-коричневой бутылочкой соли «Макензи».

– Вот, доктор Кавендиш, – нетерпеливо сказал он.

Кавендиш отвинтил крышку, сделал сосредоточенное лицо и понюхал открытую бутылку.

– Да. – Он закашлялся. – Свежая. – Он поднес открытый флакон прямо к носу лежащего человека.

– Давай, приятель. Вдыхай.

Все ждали.

– Извините, доктор, – напряженную тишину нарушил новый голос.

Кавендиш посмотрел на человека с посеребренными волосами и тонкими усиками.

– Я просто проходил мимо, сэр, я Персиваль Фитч. – Врач моргнул, а человек продолжал: – Э… из «Андерсон и Шеппард», – сказал он, указывая неопределенно себе через плечо. – Я знаю этого господина. – Он кивнул на лежащего, который в этот момент застонал, кашлянул и повернул голову в сторону от вонючего пузырька.

Собравшиеся облегченно вздохнули.

– Не торопитесь, – успокоил Кавендиш. – Вас сбила машина. Мы пытаемся вам помочь.

Глаза человека широко раскрылись, и на его лице сначала появилось потрясение, которое затем сменилось испугом. Потом лицо его выразило беспокойство, когда он огляделся вокруг.

– Что произошло, черт возьми? – прохрипел он.

Врач кратко повторил то, что ему было известно.

– Как вы себя чувствуете?

– Неловко, – сказал он, глядя вокруг, приподнимаясь на локтях. – Привет, Фитч. Помоги мне встать. Спасибо, дружище.

– Я думаю, вам лучше… – начал Кавендиш.

– Ерунда. Я достаточно пережил в окопах, чтобы переживать из-за легкого недоразумения на Севил-роу. Как глупо я, должно быть, сейчас выгляжу. Извините за беспокойство, дамы и господа. Все в порядке, я просто немного ударился, – заверил он, потирая плечо, а затем трогая себя за подбородок. – Пожалуйста, не стоит больше заострять на мне внимание.

– Как хотите. Я доктор Джон Кавендиш, – сказал он, приподнимаясь, чтобы встать, морщась от хруста колен и глядя, как мужчина начал отряхиваться, а зрители – приподнимать свои шляпы в знак прощания и расходиться, поскольку смотреть больше было не на что. – Сколько пальцев я показываю? – спросил Кавендиш.

– Четыре, – ответил мужчина скучающим голосом.

– На обеих руках, пожалуйста, – попросил Кавендиш.

– Семь, – последовал несколько более раздраженный ответ.

– Вы можете вспомнить свое имя? – спросил Кавендиш так, словно у него было еще двадцать вопросов в запасе.

Человек посмотрел на него, поправляя галстук.

– Да. Не думаю, что это слишком сложно, доктор Кавендиш. Я Александр Уинтер. – Он кивнул Фитчу. – Что это за одежда на мне, Фитч? Я никогда не ношу темно-синий.

– Нет, сэр. Но я не шил для вас этот костюм, мистер Уинтер.

– В самом деле?

Фитч слегка пожал плечами, словно извиняясь.

– Да, господин Уинтер, хотя издалека кажется, что он прекрасного качества, возможно, немного узковат, если позволите заметить.

Уинтер кивнул.

– Но вы же шьете все мои костюмы, Фитч. – Он нахмурился.

Фитч вежливо пожал плечами.

– Мы не видели вас несколько лет, сэр.

Мужчина уставился на него в недоумении, словно Фитч только что сказал, что в Англии больше не идет дождь.

– Война повлияла на наш бизнес, господин Уинтер, – вздохнул Фитч. – Многие из наших клиентов не вернулись. Я думал, что вы, возможно, стали одним из них. – Он моргнул и прочистил горло. – Простите меня.

– Нет-нет, не стоит. Э… какой сегодня день?

– 30 сентября, сэр.

– А, хорошо. Э… а год?

Оба посмотрели на него с удивлением.

Кавендиш заговорил первым.

– 1920-й. Разве вы этого не знаете?

Уинтер улыбнулся, но врач успел заметить изумление у него на лице.

– Чувствую себя немного не в себе, полагаю, что от удара, – признался Уинтер. – Возможно, будет лучше, если меня осмотрят.

– Пойдемте со мной, мистер Уинтер. Я собираюсь на Харли-стрит. Я хотел взять такси.

– У меня есть свой врач, сэр. Ллойд Рэтбоун обычно лечит нашу семью.

– Я знаю Ллойда, – кивнул Кавендиш. – Он сейчас путешествует по Европе, насколько мне известно. Позвольте мне успокоить себя, осмотрев вас лично у себя в приемной, иначе я не смогу отпустить вас с чистой совестью.

Уинтер глубоко вздохнул.

– Ладно, если это поможет вам спокойно спать по ночам.

– Поможет.

– Фитч, этот костюм теперь выглядит неопрятно, а еще я только что заметил небольшую дырку на колене.

– Я тоже заметил, – осторожно сказал Фитч.

– Не думаю, что у вас есть…

– Ну, сэр, по странному совпадению, у меня есть для вас костюм. Вы заказали его в 1915 году, когда были здесь в последний раз, и попросили, чтобы он был готов к вашему возвращению. Оно будет скорым, сказали вы тогда, – печально процитировал Фитч.

– Пять лет, – пробормотал Уинтер.

– Он подойдет вам, господин Уинтер, в этом нет ни малейших сомнений. Мне кажется, вы не набрали ни унции за время вашего отсутствия, разве что, наоборот, немного сбросили вес.

– Вам виднее, Фитч. Так у вас есть костюм? Как чудесно. – Уинтер явно был доволен.

– На вашем счету и до сих пор висит в своем портпледе. Я всегда надеялся, что вы заберете его, сэр, – сказал Фитч, а затем откашлялся, чтобы его голос не казался таким взволнованным. – Э, простите меня. Слишком многие не вернулись.

Александр Уинтер широко улыбнулся Фитчу, ничуть не кичась своим общественным положением, а затем повернулся к Кавендишу.

– Сделайте мне одолжение, Кавендиш. Позвольте мне сменить этот грязный и рваный костюм.

– Разумеется. Я поймаю такси, и мы с вами доедем на Олдберлингтон-стрит.

Уинтер кивнул в знак благодарности и последовал за Фитчем в святилище одежды под названием «Андерсон и Шеппард», которое в прошлом веке несомненно служило жилищем каким-нибудь аристократам, затем там, скорее всего, была приемная врача, пока на улицу не проникло портновское сообщество. Хирурги были вытеснены портными на Харли-стрит, и теперь вся улица принадлежала элитным портным, которые одевали джентльменов и аристократов.

Пока они шли к салону, Уинтер оценил огромное число ателье и салонов, скопившихся на этом лондонском пятачке, и каждое со своей специализацией. Некоторые начинали со шляп и головных уборов, как Томас Хоукс, который затем объединился с Дживзом в доме номер один по Севил-роу. Другие начинали как поставщики одежды для охоты или церемониальных костюмов для королевской семьи и других высокопоставленных лиц.

По большей части они располагались в трехэтажных домах с мансардой и подвалом. Салон мистера Финча занимал все три этажа. Уинтер знал, что швеи работают в мансарде, где при дневном свете удобно пришивать пуговицы и делать другую работу, для которой требуются проворные женские ручки. А в подвале, как правило, размещается команда закройщиков и лекальщиков, поскольку солнечный свет, проникающий в крошечный дворик на нижнем уровне, через высокие окна падает прямо на стол для раскройки тканей.

Уинтер узнал знакомый кирпич сливового цвета и, придерживаясь за металлические перила, чтобы не упасть, поднялся по лестнице в салон. На самом деле ему не хотелось признаваться, что в голове все еще стоял туман, описать свое состояние по-другому не получалось.

Стены с деревянной обшивкой и мраморный камин встретили его внутри.

– Ну, наконец-то, – сказал Фитч. – Элтон?

Появился молодой человек.

– Господин Уинтер, сэр! – Его глаза округлились от удивления. – Какая радость снова видеть вас в нашем салоне!

Посетитель стоял спиной к потухшему камину.

– Чертовски приятно снова заглянуть сюда, Элтон. Ты тоже вернулся домой. Как дела?

– О, как видите, цел и невредим, сэр, благодарю вас.

– Куда тебя отправили?

– В Италию, сэр. Но как же хорошо снова оказаться дома. Я женился на своей возлюбленной, Салли. У нас вот-вот родится первенец. Вы тоже, должно быть, рады попасть домой.

– Молодец, – сказал Уинтер, стараясь не показать, что он понятия не имеет, каково это – быть дома.

– Господин Элтон, принесите, пожалуйста, костюм господина Уинтера и попросите Ярдли, чтобы налил нам попить чего-нибудь теплого. Чаю, сэр?

Он немного поразмыслил.

– Пожалуй, не стоит, – сказал наконец Уинтер, потянувшись к кармашку для часов, которого у него не было. – Странно, – пробормотал он. – Хм, меня ждет доктор Кавендиш.

– О да, конечно, – ответил Фитч. – Господин Уинтер, пройдемте со мной, вы можете переодеться в задней комнате.

Через несколько минут Фитч переодел его в темно-серый костюм безупречного покроя. Уинтер знал, что у него длинный торс, но Фитч тоже об этом знал, и это было видно по идеальному отражению, которое он увидел в зеркале, пока Фитч проходился щеткой по плечам своего клиента.

– Отлично, сэр. Я просто в восторге. Вы оказались провидцем, еще в 1915 году знали, что этот стиль, хотя и смелый, войдет в моду. Ваш уважаемый отец пришел с вами в тот день. Помните, сэр?

– Отец? Ах да, конечно, – сказал Уинтер, и довоенные воспоминания начали снова наполнять его разум. Он глубоко вздохнул, чтобы немного сконцентрироваться. Ему вдруг отчаянно захотелось увидеть отца, Томаса Финеаса Уинтера.

– Ваш отец пришел заказать новый костюм для утренних приемов, и не знаю, помните ли вы, в какой ужас он пришел от вашего выбора.

Фитч усмехнулся, и Уинтер тоже.

– Во всяком случае, сэр, ваш следующий костюм мы сделаем с отворотами на брюках, широкими лацканами, и полагаю, что пиджак будет двубортным.

– Серьезно?

– Вы всегда старались держаться на гребне моды.

– Как скажете. Фитч. Спасибо за рубашку и галстук.

– Не стоит благодарности, господин Уинтер. Мы с вами выбрали все, еще до того, как вы… перестали к нам заходить. И вы выглядите просто великолепно, если позволите заметить. Плюс цвет вам очень к лицу, сэр.

Уинтер улыбнулся.

– Ну, мне пора бежать, старина. Еще раз спасибо. Э, оплата?

– Все уже оплачено, сэр.

– Отлично. Доктор Кавендиш вряд ли привык ждать.

– Хм, а что делать со старым костюмом, сэр?

– Он мне не нужен.

– Я починю его и отдам в работный дом, если не возражаете. Сейчас много нуждающихся.

– Разумеется, – сказал Уинтер, стараясь скрыть смущение, что сам об этом не подумал. Знай Фитч правду, он понимал бы, что его клиент был вообще едва способен думать. Мир казался ему ужасно странным местом, и его хватало только на то, чтобы следить за разговором. Уже 1920 год! Что же произошло после 1917-го, когда он стоял в окопе, пытаясь укрепить дух деморализованных людей?

– Я вас провожу, господин Уинтер. Прошу, возвращайтесь в самое ближайшее время. Уверен, вам понадобится новая осенняя одежда, возможно, даже новое зимнее пальто.

– О, несомненно. – Уинтер махнул Кавендишу, который ждал его в такси.

– Надеюсь, что это не тот таксист, который сбил вас, сэр, – заметил Фитч, сделав попытку пошутить на прощание.

– Да уж. – Он пожал руку портного. – До скорой встречи, Фитч.

– Надеюсь на это, сэр. Спасибо.

Он забрался в машину.

– Спасибо, Кавендиш.

– Не за что. В противном случае меня измучила бы совесть. Харли-стрит, пожалуйста, – сказал он и постучал тростью по окну между ними и водителем. – Надеюсь, это не тот же парень, который вас сбил, – пробормотал он.

* * *

Позже, у себя в кабинете, доктор нахмурился.

– Итак, вердикт? – спросил Уинтер.

– Пока все выглядит нормально. Вы в неплохой физической форме, хотя я заметил, что вы прихрамываете?

– Осколочное ранение, – устало предположил Уинтер.

– Где вы были?

– Ипр. – Он невесело усмехнулся. – Генералы любят делить войну на битвы. А для нас в окопах это была одна бесконечная война. Но если быть бюрократически точным, я получил эту рану в так называемой третьей битве. – Последнее было догадкой, причем достаточно очевидной, хотя ему хотелось бы вспомнить больше, чем то, что это было в конце 1917 года, когда они находились под постоянным обстрелом, целью которого было захватить город Пашендаль, и окопы были вырыты в глинистой почве, которая превратила их жизнь в бесконечный оползень.

Врач потянулся за стетоскопом и быстрым движением накинул его на шею.

– Продолжайте, – попросил он, начав доставать какое-то оборудование из продолговатой блестящей жестяной коробки.

Уинтер нахмурился, пытаясь вспомнить.

– Мы бежали строем по нейтральной территории, рядом разорвался снаряд, и меня отбросило в канаву. – Он прищурился, словно пытаясь получше разглядеть это в своем сознании. – Она была очень глубокой, усеянной трупами и умирающими. Ужасные крики боли, большинство звало своих матерей, они были так молоды.

Врач кивнул, настраивая свой хитрый прибор для измерения артериального давления.

– Осколки и пули свистели над головой, и земля сотрясалась от постоянного артобстрела. Я не думал, что вообще проживу больше, чем несколько минут, и решил по крайней мере попытаться выбраться из канавы и сделать еще несколько выстрелов вместе с храбрецами наверху.

Доктор приложил палец к губам, вставляя стетоскоп в уши. Уинтер слушал, как манжета посвистывает, надуваясь, а затем почувствовал, что его рука немного онемела. Кавендиш продолжал слушать и, казалось, был доволен тем, что услышал, начав снимать манжету.

– Пожалуйста, продолжайте.

Уинтер пожал плечами.

– Больше рассказывать нечего. Я… Ну, мне кажется, был еще один жуткий взрыв, еще один прямой удар по окопу. Честно признаться, я и сам не знаю, как выбрался оттуда, и не могу рассказать об этом, но предполагаю, что некоторое время был без сознания, так как не могу вспомнить ничего больше о том дне.

– Действительно, вам повезло, друг мой, – согласился доктор, вздыхая. – Повышенное давление, но этого и следовало ожидать. В общем, вы, кажется, в приличной форме. Завтра у вас будет синяк, – сказал он, указывая под подбородок своего пациента, – и подозреваю, что он будет болеть некоторое время.

– Ай! – пожаловался Уинтер.

– Хм-и, прошу прощения. – Он нахмурился. – И ваше плечо явно пострадало, хотя ни перелома, ни вывиха нет. Время само залечит. – Кавендиш вздохнул. – Итак, Уинтер, я в курсе всего, из-за чего вы потеряли сознание на Севил-роу, но я и понятия не имею, что произошло непосредственно до этого. Не хотите меня просветить?

Уинтер уставился на него не мигая.

– Боюсь, не могу.

На лице врача появилось недоумение.

– Почему, не можете вспомнить?

Он пожал плечами.

– И сам не понимаю.

Кавендиш прищурился.

– Что происходит, Уинтер? Скажите мне. Я помогу.

– В том-то все и дело. Я не могу вспомнить ничего, чтобы рассказать.

– Не понимаю.

– Я больше ничего не помню… кроме могилы. После этого… ничего до этого момента.

Врач посмотрел на него поверх очков.

– Вы хотите сказать, что не можете вспомнить, как вернулись домой?

Уинтер кивнул.

– Последнее, что я помню, это как старину Четырехпалого Джонни разорвало в клочья, а всего за несколько минут до этого он сделал мне кружку чая…

– Боже мой! Полная потеря памяти?

Он кивнул.

– Возможно. Амнезия часто встречается?

– Нет ничего постыдного в том, чтобы называть вещи своими именами, Уинтер. С нашими мужественными воинами контузия случается гораздо чаще, чем всем кажется.

Уинтер пожал плечами.

– Честно говоря, я удивлен, что оказался здесь. Это как если бы я потерял часть своей жизни. Мое последнее ясное воспоминание – окоп во время боя. После этого – ничего.

– Как интригующе, – сказал Кавендиш, несмотря на всю свою озабоченность. – Таким образом, вы понятия не имеете, как оказались в Лондоне или на Севил-роу?

Он кивнул.

– Представления не имею, как я снова оказался в Англии, Кавендиш! Почему я в Лондоне? Почему бродил тут, шатаясь, если вы говорите, что я не был пьян? Моя семья дома в Сассексе, но я не помню, что был там.

– Вы не можете вспомнить свою семью… Я имею в виду, вы их видели?

– Нет. И, честно признаться, только когда портной упомянул моего отца, я понял, что последний раз мы виделись, когда прощались, обнявшись, на лестнице в Ларксфелле.

– О, конечно, усадьба Ларксфелл, – заметил Кавендиш, нахмурившись. – Полагаю, мой кузен должен знать вашу семью. Ричард Босуорт.

Уинтер улыбнулся.

– Дики Босуорт? Они с моим отцом старые друзья.

– Итак, какова дата вашего последнего воспоминания?

– Я помню 12 октября 1917 года. Мы были зажаты между анзаками – новозеландцы были слева от нас, австралийцы – справа, перед нами стояла задача атаковать Пашендальский хребет и захватить саму деревню. Вокруг нас со всех сторон стояли растяжки колючей проволоки тридцать футов высотой. За ними были немецкие пулеметы, а глубже в долине были сосредоточены основные силы немцев на ужасных болотах, за которые обе стороны готовы были пожертвовать не одним поколением молодых ребят. На самом деле анзаки уже освободили большинство наших солдат на линии фронта. Нам отчаянно нужна была передышка. Мои ребята едва стояли на ногах, боевой дух совсем упал, потери были огромны, еда была просто ужасной, а погода такой адской, что дома мы такого не видели даже в самых страшных кошмарах.

Кавендиш видел, что взгляд Уинтера затуманился, словно он откуда-то издалека наблюдает события, о которых рассказывает, где-то вдалеке, и его голос стал задумчивым.

– Накануне вечером ветер усилился. Бури бушевали по всей Фландрии, казалось, ураганы решили нас добить. Войска были истощены, и это новое испытание погодой было последней каплей. Наши ребята еле плелись по дощатым настилам, которые мы построили, чтобы передвигаться по болотистой почве быстрее. Без них можно было утонуть по колено. – Он покачал головой. – Я уверял своих ребят, что приказ атаковать придет, только когда улучшится погода. Опыт должен был научить нас раз и навсегда, что бесполезно бросать людей в атаку при неблагоприятных условиях. Люди теряются, тонут, устают вдвое быстрее, теряют ориентацию из-за плохой видимости… застревают на неудачных позициях без какой бы то ни было пользы… гибнут целыми отрядами, – взволнованно вспоминал Уинтер.

Затем его голос стал глухим.

– Конечно, это была теория, а на практике наши генералы двинули войска вперед, несмотря на весь опыт, полученный ценой множества смертей… бессмысленных смертей талантливых, смелых молодых ребят. После долгих лет безуспешных попыток было решено взять деревню. – Он издал сдавленный смешок. – Думаю, они, скорее всего, надеялись, что в бурю враг потеряет бдительность, и по какой-то своей, не имеющей никакого отношения к реальности логике действительно считали, что немцев можно застать врасплох.

Уинтер моргнул, выныривая из своих воспоминаний. Он помотал головой, словно не хотел рассказывать дальше. Кавендиш смотрел на него молча, завороженный его рассказом.

– Мы рыли окопы, но рыть воду – абсурдное занятие. Люди продрогли до костей, и у них уже просто не было никаких шансов. Командование хотело, чтобы пошли в атаку в кромешной тьме, еще до рассвета, пока они там, вероятно, пили коньяк и корпели над картами, точно школьники, зажав в руках своих оловянных солдатиков! – В его голосе послышалось отвращение. – Немцы занимали высоту. Все это было настолько бессмысленно! Мы даже не знали, что к ним подошли подкрепления. Я и мои люди выполнили свой долг, и большинство из них отдали за это жизнь. Мне снова повезло. Я был одним из первых, слышал стрекот пулеметного огня, бежал гораздо дольше, чем надеялся продержаться, а затем раздался ужасный взрыв. – Он потер лицо, словно пытаясь стереть эти воспоминания. – И дальше я уже рассказывал вам, как был похоронен заживо. Не спрашивайте, как меня нашли. Я снова потерял сознание, так что не был в состоянии как-то привлечь к себе внимание. Понятия не имею, сколько я пролежал в грязи, медленно задыхаясь. Я правда не помню временных отрезков – мне кажется, все произошло за несколько мгновений. После взрыва я не помню ничего. Нет, на самом деле это не так. У меня осталось какое-то смутное воспоминание о хирурге, лекарствах и лихорадке. И мне кажется, что я помню, как, лежа где-то в беспамятстве, услышал о резне.

Кавендиш кивнул.

– Один из самых мрачных дней для нас. Я внимательно следил за новостями с фронта. Два моих близких друга участвовали в битве при Пашендале.

– Они выжили?

Кавендиш убрал свои приборы.

– Можете опустить рукав и одеться, – сказал он. – Вернулся только Клифтон. Я работал в одном из полевых госпиталей Западного фронта. Я видел много страданий и в полной мере могу понять, что вы описываете, но эта битва, по словам Дональда, была одной из самых ужасных. Почти полмиллиона погибших. Австралийцы и новозеландцы пострадали больше всех. Австралийцы потеряли почти двадцать шесть тысяч молодых ребят всего за один месяц, хотя Дон говорил, что анзаки были невероятно мужественны, как и канадцы.

Оба замолчали, погрузившись в мрачные мысли.

– Ничего не приходит на ум?

Уинтер честно покачал головой.

– Ну, думаю, нужно воссоединить вас с семьей. Я не вижу никаких непосредственных медицинских осложнений после сегодняшних событий, но вам нужно спокойствие и отдых. Сотрясение мозга – странная вещь: вы можете чувствовать себя хорошо, но потом может стать плохо на несколько дней, также возможна слабость.

Раздался тихий стук в дверь, и вошла помощница Кавендиша.

– Да, мисс Эплярд?

– Прошу прощения, доктор Кавендиш, но мистер Персиваль Фитч из «Андерсон и Шеппард» прислал записку и этот маленький конверт. Один из его помощников только что принес.

Уинтер насторожился.

– Это для меня?

– Возможно, – сказала женщина. И протянула небольшой пакет Кавендишу.

Он надел очки и прочитал записку вслух.

– «Я полагал, что мистер Уинтер забрал свой бумажник и другие личные вещи, но взял на себя смелость проверить карманы костюма, который он у нас оставил. Во внутреннем кармане я обнаружил это и возвращаю находку вам. Я надеюсь, мы успели его застать. С уважением, Персиваль Фитч». – Кавендиш снова снял очки и вручил Уинтеру маленький конверт.

С обескураженным видом Уинтер сломал печать и посмотрел внутрь. Нахмурившись, вытащил маленький красный платок. Моргнул и развернул его – в середине было отверстие в форме сердца.

Мисс Эплярд подавила улыбку.

– Прошу прощения, – сказала она и тихо вышла.

– Боже мой. Вам это ни о чем не говорит?

Уинтер пожал плечами.

– Нет. Зачем бы мне носить это с собой?

– Ну, в таком случае у вас явно была конкретная причина.

– У меня никогда в жизни не было красных платков.

– Ну, вы явно имели его при себе, и тут вырезано сердце.

Уинтер мрачно посмотрел на него.

– Слишком сентиментально для вас? – пошутил Кавендиш. Доктор взял платок и стал рассматривать. – Сделано аккуратно. Край обработан, чтобы ткань не осыпалась. Довольно изящная работа.

Уинтер кивнул и надел пиджак.

– Все равно не вижу никакого смысла. – Он пошарил у себя в карманах. – Господи! У меня нет денег… У меня и правда нет ни гроша, чтобы расплатиться с вами. – Вид у него был подавленный. – Блуждать без денег, без документов и с красным платком с дыркой в форме сердца? Я, должно быть, сошел с ума. – Он издал звук, в котором слышалось отвращение, смешанное с отчаянием. – С каждой минутой эта история становится все более странной.

Кавендиш махнул рукой.

– Я обо всем позабочусь. Вы можете расплатиться в любое время. – Он нажал кнопку на столе. – Мисс Эплярд?

Та появилась снова.

– Да, доктор?

– Вызовите, пожалуйста, такси за мой счет, чтобы доставить господина Уинтера по его адресу в Сассексе.

– Сейчас, доктор.

– Готовы вернуться домой, господин Уинтер? – спросил Кавендиш, понимая, что пациенту, возможно, нужно время, чтобы все обдумать.

– Мне больше некуда податься, – признался Уинтер. – Очень признателен за вашу щедрость, доктор.

Кавендиш кивнул помощнице, и она закрыла дверь.

– Приходите ко мне при надобности. Пока ваш врач в отъезде, буду рад помочь в любое время, особенно если вспомните, что произошло. Я думаю, вам пошло бы на пользу докопаться до сути того, что произошло до вашего приезда на Севил-роу. Хотя бы затем, чтобы получить некоторое представление о том, где вы провели последние пару лет… откуда у вас этот платок и почему на вас был хорошо сшитый костюм, который вы не узнали, и так далее.

Уинтер провел рукой по темным волосам, приглаживая выбившуюся прядь.

– Было бы очень интересно узнать, где я находился последние несколько лет, Кавендиш. Но не сейчас. Мне нужно разобраться с тем, где я сейчас и что меня ждет дальше.

– Всему свое время. Полностью согласен с вами. Вы должны дать себе время, Уинтер.

Он пожал доктору руку.

– Вы были очень добры.

Доктор отмахнулся от него.

– Ерунда. Это моя работа. И вы – интересный случай. Я… э, я надеюсь, что воссоединение пройдет как можно более гладко. Вот, Уинтер, возьмите мою визитную карточку. Свяжитесь со мной.

Глава 13

Иди в отчаянии ходила по комнате. Эйб уже бросил попытки успокоить дочь, которая просто сходила с ума из-за опоздания мужа. Он уже испробовал все способы ее утешить и в конце концов был вынужден неохотно признать, что между влюбленными существует какая-то нематериальная связь, доступная только им. Он не мог этого объяснить – возможно, биолог или хотя бы один из этих новых философов или теологов, которые называют себя психологами, и смог бы. Но это и не нуждалось в объяснениях. Он знал это по себе с Ниной.

Иди постоянно бормотала: «Я просто чувствую, что что-то не так». Эйб смирился с тем, что, возможно, она и правда чувствует, а учитывая, что они так мало знали о прошлом Тома, пожалуй, его исчезновение было не таким уж маловероятным.

Прошло много времени, и начался шаббат. Эйб не сомневался, что этот человек обожает его дочь и испытывает глубокое уважение к ее вере. Том не опоздал бы на шаббат, хотя и был иноверцем. Эйбу нравилось думать, что Том носил бороду, чтобы больше походить на еврейских мужчин в знак уважения к своей новой семье. Он печально поджал губы, видя, как страдает дочь, когда она снова выглянула из окна в надежде увидеть мужа, и Эйб все больше и больше убеждался, что эта надежда тщетна.

С тех пор как в ее жизни появился Том, Иди постоянно улыбалась и смеялась. Даже взгляд Тома через всю комнату поднимал ей настроение – им были не нужны слова. Она сшила себе новый гардероб для беременности, вся одежда была красивой и стильной. Эйб догадывался, что у нее, вероятно, уже припасен целый ящик детской одежды, сшитой ею же. Он не сомневался, что малыш будет самым модным ребенком в Англии.

Его внук. Сердце Эйба запело при мысли об этом. Новое поколение Валентайнов. Он надеялся, что это будет мальчик, похожий на Дэниела.

В дверях высокая француженка заваривала бесконечные чайники чая, никогда, казалось, не пробуя результатов своей деятельности, и разливала по чашкам с тех пор, как Эйб прибыл в коттедж в четыре часа дня. Стройная женщина ходила так, словно плыла над полом.

– Вам что-нибудь принести, господин Валентайн? – спросила Мадлен.

– Нет, дорогая, большое спасибо за вашу помощь.

Она тихо вздохнула.

– Я предпочитаю быть занятой.

– Как давно вы знакомы с моей дочерью?

– Познакомились только сегодня. Вам нравится ее прическа?

– Я просто потрясен. Я предпочитаю длинные волосы, как у ее матери.

– Но выглядит все равно неплохо? – предложила компромисс та с легкой улыбкой.

– Да, выглядит неплохо. – Он хотел сказать, что не понимает этого. – Мне все нравится в Иди.

Она кивнула.

– Мне кажется, мы с ней будем хорошими друзьями. Я люблю честных людей. Иди искренняя.

Он нахмурился.

– Значит, вы не знаете Тома?

Мадлен пожала плечами.

– Никогда его не видела. Я живу не в этой части Эппинга, хотя здесь довольно красиво. Может, стоит переехать. – Она лениво улыбнулась, словно дразня его. – Она даже не показала свадебные фотографии.

Эйб тихонько выругался.

– С этим нам не повезло. А было несколько прекрасных моментов.

– Что же случилось?

– Пожар в фотостудии, – сказала Иди, которая снова вернулась в комнату, завершив очередной лихорадочный круг по дому. – Сгорела вся пленка, а Том отказался фотографироваться еще раз. – Она вздохнула. – Он согласился сделать новые снимки с нашим ребенком, когда он родится. – Она рассеянно погладила живот и отошла.

Часы на каминной полке – один из свадебных подарков Эйба дочери – пробили девять вечера, но темнеть начало только сейчас. Никто не поел, и Эйб произнес субботнюю молитву над куском хлеба с маслом, потому что не хотел больше ничего, несмотря на усталые увещевания Иди. Сама она отказывалась есть что-либо, только время от времени прихлебывала чаю.

Эйб вышел на улицу. Было тепло, легкое ощущение прохлады появлялось только от того, что было так ясно, и купол темного бархата, по-прежнему розоватый по краям, казался усеянным бриллиантами. Он втайне восхищался загородным ночным небом, это был дар божий, который трудно оценить в Лондоне из-за искусственного освещения. Он вынужден был признать, что понимает, почему Иди так понравилось это место.

Иди регулярно ездила в Лондон – как минимум два раза в неделю – узнать о новых заказах, пройтись по магазинам и навестить членов еврейской общины, которые скучали по ней. Он доставлял ей заказы, приезжая на повозке, но теперь, думал он, все изменится, когда родится ребенок. И тут он заметил какое-то движение впереди. Его внимание привлекла темная фигура, приближающаяся издалека. Может, это Том? Его сердце в надежде замерло, и ему подумалось: хорошо бы у зятя был достойный повод заставить всех так беспокоиться.

Эйб благосклонно принял зятя в семью, уладил отношения с семейством Леви, качая головой, пожимая плечами, вздыхая, то и дело извиняясь за, казалось бы, возмутительное решение дочери выйти замуж за иноверца. Сэмюэл, как всегда, принял его извинения, но он подозревал, что Дена была неумолима, а Бен вообще отказался это обсуждать. Поэтому они больше не говорили об этом. Все были вежливы, но единение, достигнутое за годы дружбы, было разрушено, когда Иди приняла предложение Тома и, таким образом, отказала Бенджамину. Отказ Иди висел в воздухе при каждой встрече, при каждом разговоре с Беном и Деной, и при этом все улыбались, вежливо спрашивали об Иди, но никогда – о Томе. Даже поздравили, когда он был вынужден поделиться с ними новостью о ее беременности.

Хотя уехать из Голдерс-Грин было мудрым решением для Иди, он никак не мог смириться с тем, что его драгоценная дочь его покинула. И все же во время своего первого же визита в этот полуразрушенный коттедж он почувствовал любовь, царившую в нем, и понял, как Иди наслаждается возможностью обустроить свой новый дом. Она очень скоро сделала коттедж уютным: новые шторы, чехлы для старой мебели, которую он им подарил, чтобы выглядела как новая. Она сшила покрывала и яркие скатерти. Да, он сам же первый признал, что дочь никогда не выглядела более счастливой и довольной, чем со дня свадьбы с Томом. Он чувствовал приступы раскаяния, что заставил свою прекрасную девочку чувствовать себя виноватой за то, что произошло с Бенджамином Леви.

Иди и Том так спешили пожениться, что помолвка была просто пустой формальностью. Эйб всегда мечтал, что его дочь выйдет замуж под хупой, но теперь это было невозможно. Эйбу пришлось смириться с тем, что его дочь зарегистрирует брак в загсе. После того неприятного ноябрьского вечера Эйбу хотелось только, чтобы разрушенная дружба и предательство веры отошли в прошлое. В январе он понял, что Иди никогда не выглядела счастливее и что он не готов испортить отношения с единственным оставшимся у него ребенком из-за ее современных взглядов. Да, он мечтал, что его прекрасная дочь будет выходить замуж, окруженная старшими членами общины, но только Солли согласился присутствовать при заключении брака, и да, он ждал того дня, когда Иди семь раз обведут вокруг мужа, пока будут произноситься благословения. Ему хотелось, чтобы ее муж разбил ногой стакан, обернутый тканью. Тем не менее, хотя ничего из этого не произошло, он сумел отбросить опасения и предубеждения и пробормотать: «Мазаль тов!» – поздравляя Иди и Тома после завершения гражданской церемонии бракосочетания. Эйб также произнес про себя молитву о том, чтобы Том не разбил сердце Иди и был верен ей, ведь она предала свою общину ради него. Не было ни танцев, ни песен, ни праздника… только небольшой домашний ужин на четверых, во время которого они обсуждали планы переезда из Голдерс-Грин.

Эйб отвлекся от своих воспоминаний, когда фигура на велосипеде выехала из темноты в полоску света, падающего из открытой двери дома Иди.

– Иди! – крикнул Эйб через плечо. – Приехал констебль.

Глава 14

Такси уже давно выехало из Лондона, но они свернули с главной дороги Лондон – Брайтон и где-то с полчаса двигались по проселочным дорогам. Алекс Уинтер отвлекся, и у него не было часов. Все выглядело почти так же, как он помнил: высокие живые изгороди и узкие дороги. По обе стороны раскинулись луга с низкими холмами. Они проезжали леса с полянами одуванчиков и деревни с пабами, которые еще не открылись, потому что дни были такими долгими, а вечера такими теплыми, что люди предпочитали пить эль снаружи.

– Красивые места, – заметил водитель. – Хотя я не особенно много видел к северу от Ливерпуля или к югу от Брайтона, – пошутил он. – А вы, сэр?

– О да, я довольно много путешествовал. Во время войны. Но и до войны мне посчастливилось увидеть большую часть Европы до того, как она пострадала от бомбежек.

– Мне сказали отвезти вас в усадьбу Ларксфелл. Все верно?

– Да.

– Вам, наверно, придется показывать мне дорогу. Я знаю Лондон как свои пять пальцев, но здесь боюсь заплутать. Вы знаете дорогу?

– Конечно. Я прожил здесь всю жизнь. Впереди будет резкий поворот, а затем мы попадем в усадьбу. До главных ворот где-то полмили.

– Отлично, сэр.

Когда они свернули к усадьбе, все вокруг стало болезненно знакомым, и Алекс почувствовал себя так, словно никогда не уезжал. Даже кусты лавровишни по краям дороги были такими же – не больше и не меньше, не гуще и не реже – все те же тридцатифутовые часовые в сумерках. Они напомнили Алексу, что он нарушит семейный покой как раз в то время, когда все будут готовиться ко сну. Он задумался, кто может быть дома… Когда он заметил коттедж привратника, ему в голову пришла новая мысль: что, если его братья погибли на войне? Дуглас был в Лондоне, когда Алекса отправили во Францию, – его могли отправить куда-то еще, и он мог пострадать. Несмотря на молодость, Руперт наверняка тоже записался в добровольцы. Это ожидалось от благородных семей. Столько хороших молодых людей были из таких же семей, как и он… Целое поколение землевладельцев и потенциальных промышленников было уничтожено.

Когда они выехали из-за живой изгороди из лавровишни, перед ними внезапно появился Ларксфелл, и Алекс почувствовал, как его сердце екнуло так сильно, что он едва мог дышать. Дом. Огромный каменный памятник елизаветинской архитектуры вырисовывался впереди, и Алекс сразу же перенесся в длинные, увешанные картинами гостиные, где он ребенком катался на трехколесном велосипеде. Он увидел ласточек, парящих над домом, готовящихся спрятаться в свои гнезда на ночь, а над ними раскинулось глубокое синее небо, которое уже начинало приобретать фиолетовый оттенок. Дом Уинтеров был великолепен – свет струился из небольших свинцовых окон в стиле ренессанса, и он начал искать взглядом свои покои. С левого края на первом этаже. Эти окна были темными.

Ему стало трудно дышать от переполнявших его чувств, в горле встал ком. Школа-интернат, рыбацкий домик в Ланкашире, который он считал своим вторым домом, ведь с ними были связаны самые счастливые воспоминания о времени, проведенном с отцом, братьями и дядей. После этого на несколько лет его домом стали окопы.

Неожиданно у него перед глазами возник сарай в небольшом саду со старыми розовыми кустами, и он удивленно моргнул. Видение исчезло, но в этот яркий момент он почувствовал запах масла для швейной машинки, перекрывающий аромат роз. Он знал этот запах по уголку своей старой няни – так все дети Уинтеров называли ее крошечное крыло рядом с детской. На своей машинке с ножным приводом няня шила для них – передники для сестры и рубашки для мальчиков. Няня – с ее толстыми, как сосиски, пальцами – купала, кормила и утешала их, когда их родителей не было рядом… а иногда даже когда они были. Он любил няню как родную мать и лишь намного позже узнал, что они не были связаны кровным родством. Но она была членом его семьи… до того самого дня, когда ее почки отказали и она покинула этот мир. Но не няня сейчас пришла ему на ум. Он удивленно покачал головой, увидев незнакомую картину и почувствовав запах масла… Затем он вдруг увидел кожаный рюкзак, старый велосипед, женские туфли, другую швейную машинку, манекен портнихи. Он и понятия не имел, что это значит.

– Скажите, пожалуйста, который час? – Воспоминание растворилось у него в голове.

Таксист посмотрел на часы.

– Почти восемь, сэр.

Темнело.

– Высадите меня, пожалуйста, у ворот. И можете уезжать.

– Вы уверены, сэр? Я с радостью довезу вас до самого дома.

– Нет, я хочу пройтись. Большое спасибо. Э, вы найдете обратную дорогу?

– Да, сэр, не волнуйтесь. Я знаю обратный путь. Главное внимательно смотреть на дорогу, чтобы не задавить ежа или барсука.

– Или оленя, – предупредил Алекс, когда автомобиль притормозил и остановился.

Водитель выскочил и открыл дверь для Алекса, вежливо прикоснувшись к своей шляпе.

– Спокойной ночи, сэр.

– Спокойной ночи, – ответил Алекс и какое-то время смотрел, как автомобиль с трудом развернулся и загрохотал вниз обратно к кустам лавровишни.

Дверь дома привратника неожиданно распахнулась.

– Кто тут?

– Кларенс?

– Представьтесь, пожалуйста. Если вы попрошайка и надеетесь получить еды, то сегодня ничего не получите. Завтра, возможно.

– Клэрри, это я.

Пожилой мужчина вгляделся в темноту.

– Я? Я не отличу вас от вон того каменного столба. В любом случае сегодня вас не примут, кем бы вы ни были, – предупредил он. – Господа никого не принимают.

– В самом деле? На моей памяти Уинтеры всегда были рады родне, – пошутил он. Кларенс, похоже, постарел лет на десять. Его белые волосы были взлохмачены и примяты с того бока, на котором он, видимо, дремал в своем выцветшем кресле, на котором с годами отпечатался его зад. Откуда появилась эта сутулость? Нога его, видимо, была повреждена, судя по тому, как он хромал, и Алекс вспомнил о собственной хромоте, к которой уже настолько привык, что почти не замечал ее.

– Родне? Сегодня вечером никаких гостей не ждут. И если вы были хорошо знакомы с семьей, то знали бы, что сегодняшний вечер из всех вечеров является для них самым священным.

– Что такого особенного в пятнице?

– Боже мой, приятель. Иди-ка отсюда! Что за невежа. Оставь их в покое. Я принесу дробовик, если ты не отстанешь.

Алекс рассмеялся.

– Клэрри. Ради всего святого, дружище. Это же я, Алекс… Лекс. – Он вздохнул. – Уинтер!

Он увидел, как слегка слезящиеся глаза старика моргнули, и его захлестнуло чувство вины, когда он заметил, как задрожал подбородок Клэрри.

– Капитан Уинтер? – прошептал он.

– Ну к чему называть меня капитаном, а? Для тебя я Лекс, Клэрри, – сказал он, подходя и сжимая старика в медвежьих объятиях. – М-м-м, все еще куришь «Савинелли», а? А мне казалось, ты собирался отказаться от трубки?

Клэрри сделал шаг назад и уставился на него с открытым ртом в свете сумерек.

– Господин Алекс… – выдавил он дрожащим голосом, и Алекс вдруг забеспокоился, что у старика может случиться сердечный приступ. Он выглядел так, словно сейчас потеряет сознание от шока.

– Это я, – заверил он.

– Вернулись с того света, – прошептал Клэрри, не веря своим глазам.

Он улыбнулся.

– Да. Избавиться от Уинтера не так-то просто.

Клэрри разрыдался, у Алекса прямо сердце разрывалось: так тяжело было смотреть, как его дорогой друг, человек, которого он любил с раннего детства, сильный и грубый, но всегда добрый, плачет из-за него.

– Не надо, Клэрри. Я вернулся. Все хорошо.

– Нет, господин Алекс. Слишком поздно.

– Слишком поздно? – Он помог старику выпрямиться и посмотрел ему в глаза в вечернем полумраке. – Слишком поздно для чего?

– Для господина Уинтера, сэр. Ваш батюшка скончался, вчера похоронили.

Было ощущение, будто Клэрри взял большую дубину и со всей силы ударил Алекса в живот. Он резко глотнул воздуха, словно до этого не дышал несколько минут. Пошатнулся и оперся на один из высоких каменных столбов, стоявших по бокам главных ворот Ларксфелла.

– Мне очень жаль, сынок. – Клэрри, хромая, подошел к нему, словно не был уверен, что согнувшийся и стонущий человек перед ним не призрак. – Он ушел спокойно. Без мучений. Семья была рядом с ним.

– Почему? Он был болен?

Мужчина пожал плечами.

– Я думаю, он умер от разбитого сердца, господин Лекс, но это, вероятно, не официальная причина. – Он откашлялся. – Он гордился сыновьями, ушедшими на войну, но так и не смог смириться с тем, что потерял вас в Ипре. Он не делился этим с другими членами семьи, сэр, но мы с ним иногда разговаривали, гуляя по усадьбе, и… Ну, в любом случае возраст всех нас так или иначе настигает. Уверен, я не намного его переживу. Да и зачем это мне теперь, когда господина Томаса не стало. Мы росли вместе, вы знаете… были хорошими друзьями, только родились на разных сторонах кровати, если вы понимаете, о чем я.

Алекс кивнул, выпрямляясь, но все еще не оправившись от потрясения.

– А мама?

– Она дома, скорбит вместе с семьей.

– Мои братья живы?

– О да. С господином Дугласом и господином Рупертом в порядке. Господин Руперт был ранен, но он уже совершенно выздоровел.

Он почувствовал облегчение, которое перекрыло скорбь о смерти отца. Еще будет время для скорби. Все, что он хотел сделать прямо сейчас, – это обнять свою семью, которая пережила войну.

– О, так приятно это слышать, – сказал он. – Жаль, что придется принести новых переживаний, – сказал он скорее сам себе, чем Клэрри.

– Нет, сэр. Ваше возвращение – как раз то, что нужно этому дому. Ваш отец был болен в течение нескольких лет. Уверен, господин Брэмсон посвятит вас во все подробности. – Клэрри, казалось, взял себя в руки, и его голос звучал грубо. – Сообщить ему, что вы здесь, сэр?

– Да, пожалуйста.

– Хотите, чтобы я проводил вас, господин Алекс?

Он покачал головой и сжал плечо привратника.

– Нет, Клэрри. Просто сообщите мистеру Брэмсону заранее, а я потихоньку пойду к дому.

– Вы правы, сэр. – Он усмехнулся. – Как хорошо, что вы вернулись, господин Алекс.

– Клэрри, еще кое-что. Я не хочу пока ни с кем встречаться, кроме матери. Ты не мог бы сделать одолжение и не сообщать Брэмсону о моем прибытии пару часов?

– Сэр?

– Трудно объяснить. Скажи Брэмсону ожидать меня, но не прямо сейчас. Когда все ложатся спать?

– Обычно только через несколько часов, господин Лекс. Но на этой неделе траур, и по вечерам не устраивали ужины для гостей. Большинство остается в своих покоях из уважения к трауру вашей матери.

– Сколько времени, Клэрри?

Старик посмотрел на карманные часы, держа над ними фонарь.

– Почти половина девятого, сэр.

– Подожду до десяти.

* * *

Алекс сидел на своем любимом старом пне и вспоминал этот странный день. Он был рад, что у него есть возможность посидеть в темноте и разобраться в своих мыслях и чувствах. Его отец умер. Где он, старший сын, был в тот момент, когда его семья собралась вокруг Уинтера-старшего, когда тот издал свой последний вздох, думая, что его сын погиб в Ипре и похоронен под футами грязи вместе с десятками тысяч других невинных жертв?

От таких мыслей не было никакого прока. Никакой самоанализ не вернет любимого отца. Самое главное, что он теперь дома – и лучше направить силы на восстановление семьи и заботу о ее благе, чем на воспоминания о прошлом.

Легко сказать. Казалось просто невозможным не дразнить себя мыслями о том, чьей жизнью он жил после ранения. Он начал думать о том, другом себе, как о человеке-невидимке, который будет сопровождать его в каждой комнате, в которую он войдет. И каждый раз все, кто увидит Александра Уинтера, будут знать об этом незнакомце и задаваться неизбежным вопросом: «Где он был последние несколько лет?»

Но сейчас человек жил в нем, был нем и не мог ответить на эти вопросы. Алекс Уинтер любил разгадывать загадки. Он раздражал братьев и сестер, разгадывая их фокусы и слишком быстро находя их во время игры в прятки, и портил представление фокусника в цирке, потому что всегда следил за ловкостью его рук. Его было трудно удивить. Девушки с самой его юности жаловались, что не могут подарить ему ничего, чего у него еще нет. Они ныли, что он никогда не восхищается подаренным шелковым шарфом, билетами на балет или немыслимо дорогой бутылкой коньяка.

– Тебе просто нужно подарить пазл из пяти тысяч деталей, Лекс, – однажды предположила мать со свойственной ей иронией. – Столько часов радости для тебя.

Мать слишком хорошо знала его, ведь у него было все, что можно купить за деньги. И еще она знала, что люди редко производят на него впечатление, особенно деньгами. Алекс с сожалением признался себе, что череда ярких, великолепных молодых девушек, которые соперничали за его внимание, слилась в одну пару губ и одно стройное тело с прекрасно уложенными волосами. Такие женщины казались ему скучными, потому что все они были испорченными, привыкшими, что все их капризы исполняются, и добивались желаемого, надувая губы, совершенно не обращая внимания на потребности менее удачливых людей.

– Когда встретишь ту, которая тебя удивит, Лекс, ты в нее влюбишься.

– Но где же она, мама?

Он вспомнил, как его все еще красивая мать посмотрела на него своими голубыми глазами и покачала головой.

– Не в том кругу, в котором ты вращаешься, дорогой.

Как же она была права! Он ушел на войну завидным холостяком, если не считать отношений с Джемаймой Бартлби, когда он почти уже готов был жениться на великолепной женщине, которая подарила бы ему таких же великолепных детей и была бы идеальным партнером во всех отношениях, кроме одного, именно того, что было ему нужно: ему надо было ее любить. Ему не нужна была женщина, которая ничего не хочет. Он искал кого-то равного себе – с амбициями, с мечтами, с талантами, которыми можно было бы восхищаться, с кем можно было бы поговорить о чем-то, кроме нового модного ресторана.

– Я хочу испытать волнующее чувство любви, – сказал он когда-то матери. – С Джемаймой я бы бросился с обрыва от скуки.

– О, дорогой, это жестоко. Не ее вина, что она скучная. Посмотри на ее мать – ну точно серая мышь. По крайней мере, Джемайма пытается выделиться. Она очень красивая.

– Да, но пустая. Я целыми днями с ней и не могу вспомнить ни слова из того, о чем она говорит.

– За деньги нельзя купить идеальные отношения, дорогой. По крайней мере, ты продемонстрировал мужество, не согласившись довольствоваться тем, что тебе не идеально подходит. Я не против того, чтобы ты нагулялся, пока не встретишь свою единственную, Лекс, но я не хочу, чтобы ты обманывал жену после того, как примешь решение. Этого я не потерплю. Поэтому, как только твое сердце замрет на миг, почувствовав, что ты встретил свою любовь, добивайся ее, отдайся ей полностью.

Она была грозной женщиной, Сесили Уинтер. И вышла замуж за грозного человека, которого боготворила. Он завидовал их отношениям. И теперь, когда отца не стало, он и представить не мог, как она справляется, и при этом знал, что она подает пример самообладания остальным. Она центр силы всей семьи. Никто не может упрекнуть Сесили Уинтер, в девичестве Гилфорд, что она не смогла держать себя в руках в любой ситуации.

Ему было жаль, что он потерял часы. Куда же они могли запропаститься? Возможно, остались на том грязном поле боя во Фландрии, где он потерял свою память?

Алекс вздохнул. Независимо от того, сколько сейчас времени, он откладывал этот момент достаточно долго. Он встал и направился к дому, слушая мягкий хруст ботинок по гравию, по которому он катался на своем мотоцикле «Харли-Дэвидсон», подаренном отцом на его двадцать первый день рождения и в честь завершения учебы в Оксфорде.

Прошло несколько лет, и вот ему уже двадцать пять, он капитан и возглавляет отряд мужчин – многие моложе, большинство старше его, – и все рассчитывают на его мужество, все готовы последовать за своим обаятельным, бесстрашным офицером, но он к тому времени уже успел получить ужасный урок: уязвим любой, независимо от того, насколько он молод, храбр… или богат.

Между университетом и войной он работал с отцом, развивая свое чутье для бизнеса, обучаясь всему, что было связано с разнообразными семейными предприятиями. Томас Уинтер собственными усилиями стал магнатом, начав с семейного предприятия, связанного с шерстью и текстильным производством, и вложив деньги во все – от сельского хозяйства («Людям всегда будет нужна еда, Лекс», – говаривал он) до судоходства и железных дорог. Именно Лекс уговорил отца вложить деньги в то, за чем, по его убеждению, было будущее – в производство автомобилей и растущую судостроительную промышленность.

Компания «Уинтер и Ко» запустила руку в основные прибыльные области в Великобритании и за рубежом, и даже хитрый старый Томас видел, что у его старшего сына талант: он умел подмечать возможности и делать деньги. Молодость Алекса позволяла ему идти на риск там, где более зрелый человек не решился бы.

– Просто учись на своих ошибках и извлекай прибыль из правильных решений, – говорил Томас Лексу.

Все в семье соглашались, что, раз Лекс старший, значит, ему и быть наследником престола империи Уинтеров, и он заслужил это право, обладая деловой жилкой, необходимой, чтобы приумножить семейное состояние.

Алекс услышал лай собак и улыбнулся знакомым звукам. Джин и Тоник. Они, должно быть, уже совсем старые. Джинни, наверно, почти четырнадцать. Собаки почуяли, что что-то происходит, особенно если Клэрри уже предупредил Брэмсона. Раздумывая над этим, Алекс увидел, как в некоторых комнатах зажегся свет.

Он перестал думать о семейном бизнесе, хотя ему было интересно, продолжает ли Дуглас чувствовать себя в тени.

– Трудно быть средним братом, дорогой, – объясняла мать. – Легко быть тобой – лихим и талантливым старшим братом. Дуги кажется, что у тебя есть все.

– А как же Руперт? Незаметно, чтобы он переживал.

– Быть Рупертом тоже очень легко. Он третий по счету, от него ничего особенного не ждут, и даже ребенком он никогда не претендовал на престол. Кроме того, он испорченный, заласканный, страшно обаятельный, безрассудный в отношении самого себя и денег – его так легко любить, правда же? Женщины от него без ума. Чего еще желать богатому молодому человеку? – Она улыбнулась. Алекс любил свою мать. Она хорошо понимала всех своих сыновей и любила каждого по-своему. Ему не верилось, что Дуги, независимо от того, с какими демонами ему приходилось бороться, может обвинять мать в том, что она относится к нему как-то иначе.

Дверь открылась, и Алекс вернулся в реальность. Силуэт в дверях был знакомой фигурой Брэмсона.

– Господин Алекс, сэр? – Он никогда не слышал, чтобы голос Брэмсона мог звучать так трепетно. – Неужели это вы? – тихо сказал он в темноту.

– Да, это я, Брэмсон. Я вернулся.

Высокий, худой дворецкий, который начал работать в их семье как слуга и затем дорос до своего нынешнего поста, очень нравился всем членам семьи. Он был дворецким Уинтеров с тех пор, когда Алекса отправили в школу-интернат в возрасте восьми лет. Теперь все еще проворный управляющий спустился по небольшой каменной лестнице и обнял старшего сына, что было совсем на него не похоже.

– Э… – Он откашлялся. – Простите меня, сэр. Я ужасно рад видеть вас живым.

– Не за что извиняться, Брэмсон.

– Вы так осчастливите вашу мать. Ее состояние… Ну, я уверен, вы и сами понимаете. Я хочу…

Алекс остановил его.

– Мать уже знает, что я вернулся?

– Нет, сэр. Я должен был убедиться собственными глазами. Я не мог поверить в то, что Клэрри сказал.

Он кивнул.

– Мудрое решение. Тогда пойдем и порадуем ее.

– Я так сожалею о господине Томасе. – Алекс проглотил боль от слов Брэмсона. – Господин Уинтер был для меня ну почти как второй отец, и как его бывший камердинер… – Он осекся. Потом бодрым голосом прибавил: – Ваше возвращение поможет вернуть радость в этот дом.

– Спасибо, Брэмсон. – Алекс был рад, что его голос звучит ровно. Но хотя он хотел сказать больше, слова застряли у него в горле, когда он представил себе мир без силы и знаний – и громкого смеха – Томаса Уинтера.

– Я разбужу семью, сэр.

– Э, нет… – Он схватил Брэмсона за локоть. – Лучше не стоит, старина.

– Сэр?

– Брэмсон, это все очень тяжело для меня. Я пришел в сознание сегодня утром после падения и удара головой. Кроме головной боли этот удар вернул мне память. Ты не можешь себе представить, как все это странно. Я потерял где-то несколько лет – понятия не имею где. Я пытаюсь собрать все это вместе, но это не так-то легко. Очень трудно на самом деле.

– О, господин Алекс. Я и представить себе не мог…

– Откуда тебе было знать? Пожалуйста, не расстраивайся. Но, если ты разбудишь всех, придется сегодня отвечать на все их вопросы, а также… – Он выдохнул воздух, который он, казалось, держал в себе с самого Лондона. – Надо подождать несколько часов. Мне нужно… кхм… немного акклиматизироваться. Они все никуда не денутся до утра.

– Да, сэр. Завещание вашего отца будет зачитано завтра днем.

– Понимаю. Какое ужасное время я выбрал, чтобы вернуться.

Они остановились в темноте, и Алекс был уверен, что оба думали об одном и том же: как его возвращение изменит теперь все, что должно было произойти в семье, в частности для Дугласа.

Теперь настала очередь Брэмсона откашляться.

– Думаю, ваша мать еще не спит, сэр. Эффи отнесла ей поднос с какао и печеньем всего полчаса назад.

– Позволь мне подняться вверх. Я помню дорогу.

– Разумеется, сэр. Хотите чего-нибудь?

– После твоего вопроса я понял, что голоден. Не могу вспомнить, когда в последний раз ел.

– Предоставьте это мне. Хм, в вашей старой комнате давно не убирали, сэр.

Алекс остановился на ступеньках и усмехнулся. Тусклый свет сочился из приемной и освещал мужчин.

– Я могу уснуть и на полу, так я устал. – Он увидел, что Брэмсон не постарел ни на день за эти годы, если не считать легкой седины в волосах, и в этот момент успокоился.

Казалось, знакомая обстановка вокруг пыталась обнять его – от мягкой улыбки дворецкого до запаха воска для полировки, доносившегося через открытые двери из большого приемного зала. Все это с любовью потянулось к нему, заключило в свои нематериальные объятия и сказало ему, что теперь он в безопасности… Он дома.

Алекс сделал глубокий вдох и вошел в дом. Горели только небольшие неяркие настенные лампы, поэтому приемный зал казался необычно мрачным, но это хорошо сочеталось с атмосферой траура. В доме было так же тихо и спокойно, тишину нарушали только массивные дедовские часы, которые отсчитывали часы жизни его семьи еще до рождения Алекса. Он подошел к ним и провел пальцами по великолепным инкрустированным узорам, и в его голове всплыли факты: редкие часы времен Георга III, сделанные Кристофером Годдардом в Лондоне в середине восемнадцатого века, с римскими цифрами для часов и арабскими – для пятиминутных интервалов. Механизм был изготовлен часовщиком из «Дженнинз и сын», с девятью ударами колокольчика каждые четверть часа и красивым глубоким и мягким гонгом каждый час. Алекс покачал головой. Как он мог вспомнить все эти подробности о часах и при этом понятия не имел о том, что произошло в его жизни после окончания войны?

– Господин Алекс?

– Часы навеяли счастливые воспоминания.

– Могу представить себе, сэр. Я взял на себя обязанность заводить их, когда вы уехали. Вы всегда очень серьезно относились к этому делу.

Алекс улыбнулся.

– Я много лет упрашивал деда, но он говорил, что разрешит, только когда я стану достаточно высок, чтобы дотянуться до заводного механизма без стремянки. – Он пожал плечами.

– Вам было пятнадцать, сэр.

Алекс повернулся к широкой лестнице.

– Полагаю, моя мать все так же живет в покоях «Лапсанг Сушонг»?

Брэмсон усмехнулся старой шутке.

– Да, сэр, все там же. Она продолжает занимать Восточные покои.

Алекс улыбнулся.

– Пожелай мне удачи.

– Вам она не понадобится.

Он кивнул и начал подниматься по лестнице, но затем стал переступать сразу через две ступеньки, вспомнив, как носился по ней. На первом пролете были комнаты его родителей и его собственные. Он посмотрел направо, где находились его покои, и вспомнил, как играл там в детстве. На втором этаже были покои его братьев и комнаты для гостей. Слуги жили выше, в мансарде, куда вела вторая лестница, которой семья никогда не пользовалась.

Он посмотрел налево, стараясь не смотреть на покои отца и не обращать внимания на навязчивый аромат трубочного табака, который всегда витал в этой части коридора, а возможно, и всегда будет витать. Он отбросил это воспоминание и двинулся в конец коридора, где на мраморном постаменте перед большим окном стояли траурные лилии. Он знал, что завтра мягкий свет проникнет через окно и затопит коридор, из-за чего изысканный шелковый китайский ковер, на котором он сейчас стоит, будет выцветать еще больше.

Он снова сделал глубокий вдох перед дверью покоев матери и тихо постучал. Из-за двери он услышал приглушенные голоса, узнал голос матери, и его сердце дрогнуло.

Дверь открылась, перед ним стояла Эффи, которой теперь было слегка за сорок, хотя выглядела она гораздо моложе благодаря стройной фигуре, узким бедрам и светлым волосам. Она не узнала его, но он ее не винил. Свет был тусклым, и, как и остальные члены его семьи, она считала, что он давно умер.

Он увидел прямую спину матери. Она сидела перед туалетным столиком, и в этот момент время для Алекса остановилось на несколько мгновений. Она втирала в руки крем, как всегда перед сном, и Алексу было приятно видеть, что ежедневные ритуалы помогают ей не сломаться. Отражение в зеркале, которое он видел через всю комнату, было осунувшимся и печальным – слишком худым и горестным, словно вся скорбь семьи Уинтер легла на плечи Сесили. Он надеялся, что ему это только показалось из-за тусклого света лампы, потому что мать выглядела так, словно годы его отсутствия не прошли для нее даром.

Он услышал ее тихий вздох, когда она повернулась. Мать узнала бы своего ребенка в любом воплощении. Не было сомнений, что Сесили Гилфорд-Уинтер знала, кто он такой.

Глядя на него расширенными неверящими глазами, она с трудом поднялась.

– Лекс?

Теперь и Эффи повернулась и смотрела на него.

– Господин Алекс! – прошептала она так же потрясенно, как мать.

Тогда он пересек комнату, не обращая внимания ни на что вокруг, в том числе на то, что вторгаться в женские покои в этот час было совершенно бестактно.

– Да, это я, мама, – выдавил он и крепко обнял ее. Она была словно птичка, хрупкая и невесомая, и он был уверен, что может поднять ее на руки одним движением. Обнимая ее, он услышал сдавленные рыдания.

– Лекс, – повторила она, и в голосе послышалась тревога. – Это и правда ты?

Он отстранился, пытаясь улыбнуться ей ободряюще, но знал, что улыбка вышла кривой, потому что ему плохо удавалось сдерживать свои чувства. Годы воспоминаний нахлынули на него с первого взгляда на китайские мотивы голубой комнаты в голубых тонах и от царившего тут аромата фиалок.

Он смотрел на ее лицо, совсем без макияжа, сморщенное от рыданий, хотя мать редко давала волю чувствам.

– Как? Как? Как? – повторяла она.

Алекс обнял ее, кивнул за ее спиной Эффи, которая тоже плакала, и попытался ее успокоить.

– Я объясню все, что могу. Но расскажи мне об отце.

Она отстранилась, чтобы посмотреть на него, попыталась что-то сказать, но ее душили слезы.

– Как жаль, что он не дождался тебя, – разобрал он.

Глава 15

Иди не спала. Отец попытался составить ей компанию, как и Мадлен, которая отказалась уходить. Периодически вырываясь из плена собственных страхов и напряженного оцепенения, Иди понимала, что Мадлен ходит по ее дому как тихий ангел, взяв на себя все, от общения с соседями, которые приходили ее поддержать, до заботы о том, чтобы отец был сыт. Наконец-то у нее появился настоящий друг – и как раз в тот момент, когда она больше всего в этом нуждалась.

Констебль полиции Бол оказался верен своему слову, дважды проделав шестимильный круг за вечер, чтобы заверить ее, что поиски начались. Наступила ночь, глаза Иди были широко раскрыты, и к тому времени, как жаворонки начали петь свою прихотливую песню высоко над Эппингом, она находилась в состоянии полнейшего потрясения.

Мадлен пыталась вложить что-то ей в руки. Иди моргнула, вновь отрываясь от прекрасных воспоминаний об объятиях Тома, шутках Тома, поцелуях Тома, чтобы вернуться к реальности и мучительному пониманию, что никакого Тома тут нет. Отец дремал в кресле Тома, тихо присвистывая и похрапывая у очага.

– Ты поддерживала огонь, спасибо, – пробормотала она безучастно, хотя и вежливо. – Ты очень много делаешь для меня, Мадлен, – добавила она, только сейчас поняв, что у нее руках еще одна чашка горячего чая.

– Не пролей, – предостерегла подруга. – Я не могла оставить тебя одну, – призналась она.

– Мы же едва знакомы.

Мадлен посмотрела на нее, бросив короткий взгляд на склоненную голову Эйба.

– Мы знаем друг друга, – заверила она. – Пей. – Мадлен снова посмотрела на Эйба. – Он выглядит не очень хорошо.

– Что? – переспросила Иди. Она снова отключилась.

– Может, отвести твоего отца в постель?

Иди пожала плечами.

– Он не захочет оставить меня.

– Тогда, возможно, тебе тоже стоит…

– Он уже не вернется.

– Ты не можешь этого знать, Иден. Может быть…

– Но я знаю. И знаю Тома.

– Что-то могло случиться. Несчастный случай или что-то еще.

– Да, но, что бы это ни было, Том больше не вернется. Я это чувствую.

– Не надо так говорить. – Мадлен присела у колен Иди, когда та начала молча лить слезы, и осторожно покачала головой. – Не надо терять надежду, – посоветовала новая подруга.

– Не буду. Никогда. Но я это чувствую. – Она пожала плечами. – Интуиция, шестое чувство. Не знаю, как это назвать, но я уверена, что Том меня оставил. – Она видела, как глаза Мадлен округлились от удивления. – Возможно, ненамеренно. Но он ушел. Я чувствовала, что мы были слишком счастливы. Это наказание мне.

– Это не наказание.

– Наказание. Я знаю, что это так. И наказание только начинается. Сначала Том. – Мадлен смотрела на нее, нахмурившись. – А теперь я не чувствую ребенка. Он не шевелился с прошлой ночи.

– Возможно, это последствия потрясения.

Иди кивнула, отвлекшись, ей наскучили утешения. Она встала.

– Думаю, мне нужно привести себя в порядок, скоро придет констебль Бол.

Словно по указанию невидимого режиссера, в дверь постучали. Обе женщины вздрогнули, а Эйб проснулся. Мадлен подошла к двери.

– Доброе утро, констебль Бол. Заходите, пожалуйста.

Полицейский вошел без шлема, на штанинах внизу красовались велосипедные зажимы, а пуговицы так блестели, что Иди показалось, что она может увидеть в них свое отражение. Она отвернулась от мрачного лица полицейского и стала смотреть, как отец расправляет одежду и вытирает засохшую слюну с уголков губ. Его обычно безукоризненно ухоженные волосы были взъерошены, и у нее перехватило дыхание от волнения за них всех.

Констебль Бол откашлялся.

– Ну что? – спросила Иди, уже зная ответ.

Тот покачал головой.

– Боюсь, ничего. Как будто вашего мужа вообще не существовало, миссис Валентайн. Мои коллеги из Голдерс-Грин поговорили с Соломоном Бергманом, который видел его в последний раз, но мистер Бергман высадил мистера Валентайна в Грин-парке в Лондоне.

Иди нахмурилась.

– Почему в Грин-парке?

Бол пожал плечами.

– Простите, миссис Валентайн. Я надеялся, что как раз вы можете что-то об этом знать.

Тут подал голос Эйб.

– Я могу помочь вам, констебль. – Он повернулся к Иди. – Как я уже говорил тебе, Том хотел проверить, насколько он может быть снова уверен в себе. Он решил не возвращаться домой, а поехать с Солом.

Она кивнула.

– Сол не сказал, нервничал ли Том?

Бол заглянул в блокнот.

– Нет, насколько мне известно, нет.

Мадлен принесла чашку чая и печенье для констебля, который поблагодарил ее взглядом. Иди вдруг догадалась, что констебль Бол, вероятно, тоже провел бессонную ночь, а поняв это, она сразу же заметила следы усталости у него на лице и покрасневшие глаза, хотя он продолжал внимательно слушать.

– Простите? – переспросил Бол.

Иди не заметила, что говорит вслух.

– Э… я сказала, что Том не мог сделать это сознательно.

– Сознательно? – Он отхлебнул чай.

До этого она ни разу не произносила имя Тома и слово «исчез» в одном предложении. Но теперь ее худшие опасения утвердились у нее в голове, оглушив ее, точно с грохотом захлопнувшаяся дверь.

– Я… хотела сказать… – Она запнулась, моргая, не в силах контролировать прилив эмоций, который угрожал ее захлестнуть. – Том опять впал в то состояние. – Все ждали в гробовом молчании. Иди снова моргнула и нашла в себе силы продолжать: – Том был не в себе, когда я его встретила.

– Что вы имеете в виду, миссис Валентайн?

Мадлен стояла рядом с ней и успокаивающе держала ее за руку.

– Она имеет в виду, что, очевидно, с Томом снова что-то произошло.

Эйб посмотрел на Иди так, словно был в агонии.

– Ты хочешь сказать, что он снова потерял память?

Иди начала непроизвольно дрожать.

– Нет, папа. Я думаю, что на этот раз она, вероятно, к нему вернулась. – Она отчаянно всхлипнула, и вместе с этим пришло страшное, леденящее чувство освобождения. Острая боль пронзила ее тело, начавшись с бедер. За ней последовала вторая волна боли.

Мадлен помогла ей сесть. Иди слышала встревоженный голос отца и краем глаза видела темный мундир констебля, но все вокруг плыло. Что происходит? Боль перешла в судороги. Она думала, что ей это только кажется, не хотела верить, что начинаются роды. «Только не без Тома! Пожалуйста, нет!»

– Иден… Иден?

Иди сжала руку Мадлен.

– Чем я могу тебе помочь?

– Начинается. – Она заморгала, пытаясь восстановить остроту зрения. Ей удалось сфокусировать взгляд на худощавом лице Мадлен. Ее серо-зеленые глаза вопросительно смотрели на Иди. – Ребенок, – прошептала Иди и целиком отдалась боли. Казалось таким уместным впасть в агонию, только что потеряв любимого.

«Том разобьет тебе сердце». Она услышала слова отца, эхом прозвучавшие в ее голове, уплывая из гостиной своего дома в бездну отчаяния.

Но слова отца последовали за ней, прорываясь сквозь туман боли.

«Думаю, рано или поздно Том узнает правду о себе».

Иди смутно понимала, что выделения и схватки усиливаются. Она ощущала чьи-то руки, слышала взволнованные голоса краем сознания и вдруг отчетливо поняла, что не только слова ее отца – что она потеряет Тома, когда он все вспомнит, – были пророческими, но и что это своего рода божественная кара, и ребенка у нее тоже отберут.

* * *

Алексу эта ночь показалась долгой и странной. Он сидел в комнате матери, держал ее за руку и рассказывал все, что мог вспомнить о своей жизни с тех пор, когда они виделись в последний раз. Эффи тихо вернулась в комнату, где они сидели, и принесла ужин, который он с удовольствием проглотил, особенно горячее какао, в которое Эффи добавила немного коньяка.

– Это поможет вам уснуть, сударь. – Она улыбнулась, и он все еще видел в ее глазах удивление от того, что он вернулся.

После того как закрылась дверь, мать подняла бровь.

– Не сомневаюсь, крыло прислуги будет гудеть от сплетен еще до того, как вся семья проснется, – сказал он.

– Мой милый, это ничто по сравнению с тем, что твой приезд сделает с бедным Дуги.

– Я стал не очень хорошей новостью, да, мама? – спросил он, подмигивая.

– Думаю, для него – совсем плохой.

– Но он, конечно, все же обрадуется, что я жив? – вздохнул он.

– Лекс, Дуги любит тебя. Все знают, что вы трое были очень близки, мы с твоим отцом очень гордились этим… это наше главное достижение. Но до войны у каждого из вас было свое место в структуре семьи. Дуги, хотя он часто жаловался на это в детстве, понимал, что он средний сын и его путь всегда будет несколько сложнее.

– Я знаю, почему ты всегда становилась на его сторону.

Она печально улыбнулась.

– Я пыталась не вмешиваться, но было трудно не сочувствовать ему. Твой отец считал, что он сам должен разобраться со своими чувствами. – Она погладила сына по щеке, все еще не веря, что он сидит перед ней, и прикоснулась к нему, чтобы убедиться, что мираж не исчезнет. – А после твоего исчезновения все изменилось. Дуги стал «первенцем», за неимением лучшего термина. И, к сожалению, дорогой, это совпало с его браком с женщиной, которая, боюсь, не сможет создть баланс, необходимый для большинства браков.

– Дуги женился? – изумился Алекс.

– О да! Пышная светская свадьба – такая, какие мы с твоим отцом в глубине души терпеть не могли. Но ради Дуги мы в тот день оставили свое мнение при себе.

– Кто же эта счастливая леди?

– Угадай, – предложила она с недоброй усмешкой.

– Хелена Джеймс?

– Ой да ладно. Подумай получше.

– Но не Дафна же Киркхем-Джонс?

Она поморщилась.

– Только через мой труп, – пробормотала она. – Но уже теплее, дорогой. Подумай о круге ужасной Дафны и вспомни самую трудолюбивую светскую львицу из всех.

– Ты шутишь, – проговорил он, и в его голосе послышалось недоверие, когда он понял, о ком речь. – Он женился на Бешеной Моднице Ферн?

Сесили Гилфорд-Уинтер беспомощно хмыкнула.

– Мне не следует смеяться во время траура, – сказала она, в голосе послышалась вина. Она тихо заплакала. – Твой отец был тяжело болен – и это тянулось очень долго. Его смерть не была неожиданностью. Прости.

– Мама, больше всего на свете отец любил слушать, как ты смеешься. Смейся, возможно, он сейчас слышит это. Итак, Бешеная Ферн теперь Уинтер, да?

– Хватит, Лекс. Ты увидишь ее через несколько часов.

– Она здесь?

– Разумеется! Ничто не могло удержать ее от возможности услышать завещание твоего отца. Это напомнило мне, что я должна позвонить Джеральду. – Перед Алексом снова была охваченная горем женщина. – Мне так его не хватает…

– Джеральду? – спросил он, чтобы поддержать тему. Он вспомнил семейного адвоката и близкого друга его отца.

Она посмотрела на него.

– Что мы будем теперь делать без Томаса?

Он снова взял руки своей матери.

– Знаешь, я очень скучал по нему, когда уехал, но с течением времени я понял, что он подготовил меня к самостоятельной жизни. Все важные кирпичики были на месте, и я не паниковал. Я знал, что другие зависят от меня, как он всегда говорил.

Она посмотрела на него с любовью.

– Твой отец очень гордился тобой, сынок. Или лучше называть тебя капитан Уинтер?

– Не стоит. Я хочу сказать, что отец подготовил и тебя к жизни без него. Разница в возрасте всегда…

– Нет, мой милый. Неизбежность смерти не облегчает ни чувства потери, ни скорби. – Она печально пожала плечами.

– Я узнал о его смерти до того, как вошел сюда. Я просидел на улице несколько часов, чтобы просто привыкнуть к мысли, что его больше нет. Я горевал там, на пне, где мы с ним часами говорили о недвижимости, семье… о моих обязанностях.

– Ты весь в него, – сказала она.

– Неужели?

Сесили кивнула.

– Твой отец никогда не ломал голову над тем, на что он никак не мог повлиять. Я вижу, что ты уже отодвинул свое горе в сторону, понимая, что никак не можешь повлиять на то, что он умер.

– Нет, не в сторону, мама. Просто я держу все это внутри. Не в моих силах повернуть время вспять и…

– Снова все это повторяется, дорогой.

– Что?

– Ты уходишь… по крайней мере отдаляешься от меня. Я не хочу потерять тебя еще раз. У меня сердце разрывается от одной мысли, что ты много лет провел в госпиталях. В армии нас заверяли, что тебя искали.

Он огорченно вздохнул.

– Прости. И вот опять невозможность вернуть время назад.

Она тихонько рассмеялась.

– О, я думаю, мы все сделали бы это, если б только могли.

Он накрыл ее руку своей. Она вздохнула.

– Надо позвонить Джеральду.

– Неужели? В такой час?

– Ты разве не слышал, что я сказала, дорогой?.. Завтра предстоит зачитывать завещание. Ты вернулся. Все меняется.

Его лицо помрачнело.

– Мне показалось, ты не до конца понимаешь ситуацию. Дуги не обрадует эта новость, когда он проснется. Он больше не старший в семье Уинтер и теряет все, что давало это положение, и теперь он не унаследует то, что планировал.

Алекс кивнул в знак понимания и еще сильнее помрачнел.

– Я чувствую себя как прокаженный.

Она покачала головой.

– Даже не смей. Это твое законное место.

– А Бешеной Ферн мое возвращение понравится еще меньше!

– Это не должно тебя беспокоить.

– Знаешь, мама, я могу просто исчезнуть.

– Не говори глупостей! – воскликнула она с возмущением.

– Нет, сама подумай. Сейчас все улажено. Даже ты говоришь, что Дуги привык к своей новой роли старшего сына в семье. Зачем нарушать порядок? Семья скорбит…

– Еще один повод отпраздновать твое возвращение.

– Ты уверена, что это повод для праздника?

– Естественно! Ты видел лицо Эффи. Могу только догадываться, как рад Брэмсон, да и Клэрри наверняка на седьмом небе от счастья. Шарлотта будет просто в восторге – сестра любит тебя даже больше, чем свою новую машину!

– Дорогая Шарли! Все та же пацанка?

– Боюсь, что да. Совсем не в мать, – сказала она, но в ее глазах мелькнул огонек. – Ну совсем ничего не боится, Лекс. Наврала про свой возраст и поехала в Европу, как только смогла, чтобы вступить в Корпус медсестер. Даже боюсь представить, чего она там насмотрелась.

– Представляю. Мы все должны невероятно гордиться ею.

– Твой отец гордился. Он почти не говорил об этом, но в глубине души был изумлен и горд ее поступком.

– Она с кем-нибудь встречается?

– Похоже, что да. Приятный молодой человек по имени Фелпс. Из хорошей семьи. Она не любит об этом говорить. Ты знаешь Шарлотту: ей невыносимо признать, что в чем-то она похожа на нормальных девушек.

Алекс ласково улыбнулся.

– Кстати, кузина Пенни тоже здесь.

– В самом деле?

– Твой отец всегда любил ее.

– Она всегда была очень милой девочкой.

– Она уже не девочка, дорогой.

Но Алекс уже вспомнил про любимого брата.

– Как дела у Руперта?

– Он похож на тебя… только более безрассуден. Он был ранен.

Алекс нахмурился.

– Я слышал, что он уже совсем излечился.

Она покачала головой.

– Руперт, как ты знаешь, жизнерадостный человек, но я чувствую, что он всех обманывает. То есть всех, кроме меня. Он отказывается поделиться тем, что пережил.

– Это слишком больно, мама. Я хорошо его понимаю. Никто не сможет понять, если не побывал там.

Она кивнула.

– Он пришел домой избитый, раненый, но целый. Я думала, что мне повезло. Теперь же я по-настоящему счастлива: все мои сыновья живы. – Сесили нахмурилась, и на лбу у нее вдруг отчетливо показались морщины, подчеркивая ее возраст. – Наверно, я должна чувствовать себя виноватой.

Алекс нежно обнял ее.

– Вот уж не думаю. Который час?

Сесили потянулась за тонкими наручными часами на туалетном столике, возле которого они все еще сидели спиной к зеркалу.

– Боже мой, дорогой, мы проговорили несколько часов! Уже за полночь.

– Тогда пора в постель. Завтра предстоит трудный день.

– Нет, сначала я позвоню Джеральду.

Он с болью посмотрел на нее.

– Оставь все, как завещал отец… пожалуйста.

– Лекс, я надеюсь, что в число твоих фронтовых травм не входит безумие, – проговорила она с сарказмом, снова обеспокоенно нахмурившись.

Он вздохнул.

– Последний вздох твоего отца был о тебе. Томас не был склонен к сожалениям, но об одном он глубоко сожалел, когда умирал, – о том, что он не в состоянии передать бразды правления Александру Уинтеру. Он готовил тебя к этому, и ты уже доказал ему много лет назад, что готов занять его место.

– Дуги…

– Нет, Лекс. Я понимаю, сейчас все это кажется странным и пугающим, но отложи свои личные проблемы в сторону и подумай о своем долге перед отцом… перед семьей.

Лекс медленно и громко вздохнул.

– Нельзя забыть, как заниматься бизнесом, как нельзя разучиться ездить на велосипеде или целовать красивую женщину, сынок. – Она моргнула, на лице ее появилось удивление. – В чем дело? Ты что, увидел привидение?

Он покачал головой.

– Обрывки воспоминаний, полагаю.

– Интересно, кого это ты целовал? – лукаво сказала она.

Алекс подумал о платке с отверстием в форме сердца посередине. Кому же принадлежит его сердце?

* * *

Эйб Валентайн сидел на сквозняке в коридоре больницы Эппинга, расположенной на равнинах Эссекса. Рядом сидела элегантная француженка, чья внешность привлекала внимание и врачей, и медсестер, но сейчас Эйб едва ли думал о женской красоте. Он мечтал вернуться к нормальной жизни. Если бы только можно было отмотать время вспять на один день…

По правде говоря, Эйб отмотал бы его в тот самый день 1919 года и не отправил бы любимую дочь в Эдмонтонский госпиталь для примерки костюма и его доставки на следующий. Она не встретила бы Тома, не уехала бы из дома и не проходила бы сейчас через весь этот ужас. А была бы сейчас замужем за Бенджамином Леви и беременна его ребенком. И все были бы довольны. Том привнес осложнения и тревоги, которые были совсем ни к чему старику на склоне лет. Он всегда знал, что прошлое Тома их настигнет.

Иди была подарком небес, и их с Томом ребенок должен был стать началом новой жизни. Семья растет… Он снова будет полезен. Иди всегда обещала ему несколько внуков и не стала долго тянуть с первым. И теперь у него есть внук, родившийся на несколько недель раньше, так как переживания матери привели к преждевременным родам. Но выживет ли он?

Эйб почувствовал прикосновение прохладной руки.

– Господин Валентайн?

Мадлен указала на приближающихся врача и старшую медсестру. Эйб с трудом поднялся на ноги, опершись на свою спутницу.

– Эйбрахам Валентайн? – спросил доктор.

Эйб не мог говорить.

– Это мистер Валентайн, да, – ответила за него Мадлен. – Я подруга семьи. Мисс Делакруа.

Эйб заметил, что медсестра скрутила волосы в плотный пучок, чтобы чепчик ровно сидел на макушке. Она смотрела не прямо на него, а в какую-то точку мимо. Он знал, что у них были плохие новости… чувствовал это сердцем.

– Господин Валентайн, ваша дочь спит, но все хорошо.

Его взгляд оживился, и он внимательно посмотрел на доктора.

– С ней все будет в порядке? – выдавил он.

Мрачное выражение лица врача не изменилось.

– Да, полагаю, она вне опасности. Она сейчас слаба, и ей потребуется постельный режим и покой.

Эйб перевел взгляд на Мадлен, которая улыбнулась со слезами на глазах. Она сжала его руку, радуясь вместе с ним этой новости.

Врач откашлялся.

– Боюсь, не все новости хорошие.

Эйб сглотнул, не будучи уверенным, что не ослышался. Он ждал.

– Похоже, ребенок очень слаб. И мы практически ничего не можем сделать. Одна из сестер твердо верит в новомодный инкубатор, но, честно говоря, я не разделяю ее оптимизма. Не хочу давать вам ложных надежд. Слабый ребенок, родившийся всего на тридцать шестой неделе, если не ошибаюсь, вряд ли выживет, он слишком слаб, чтобы нормально брать грудь.

Эйб потрясенно моргнул, но взгляд, брошенный на лицо Мадлен, которое неожиданно помрачнело, подтвердил, что он не ослышался. Доктор поспешил продолжить объяснения, чтобы заполнить ужасное молчание. Эйб слышал слова утешения. Его дочь сможет иметь еще детей, начать все сначала. Это были всего лишь слова – бессмысленные слова. Он боролся с мыслью, что потеряет еще одного драгоценного Валентайна.

Наказание. За что? Он был верным мужем, любящим отцом. Заботился о своей семье и помогал друзьям. За что, за что, за что!

– …много солнца, хорошее питание, чтобы восстановить силы – ей нужно немного набрать вес. Но больше всего ей сейчас нужен покой.

Эйб слышал все это, но слова кружились над ним, словно ядовитые злобные осы. Он слышал их жужжание, и голос доктора слился в один долгий жужжащий звук у него в ушах. Жало сжало его сердце в кулак, выжимая из него жизнь и радость. Его пронзила жгучая боль, он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть и уже не слышал врача и чопорную медсестру.

Последнее, что он услышал, был удивленный возглас женщины, а затем он упал, держась за руку Нины. Его жена оказалась рядом и куда-то быстро его повела. При этом она улыбалась.

– Пойдем, Эйб, – услышал он и с радостью последовал за ней.

* * *

У Мадлен не было своей семьи в Англии, только несколько дальних родственников во Франции и, возможно, старый дядя в Алжире, который, скорее всего, был жив, и вот всего за один день она обрела новую семью. Между ней и Иден Валентайн возникла связь, она почувствовала это в тот самый миг, когда познакомилась с молодой женщиной, чье имя соответствовало ее красоте.

Ей хватило одного взгляда на дом Иден, чтобы понять, что у девушки великолепное чувство стиля. А после часа, проведенного за изучением гардероба, который не соответствовал ее материальному положению, Мадлен поняла, что у новой знакомой настоящий дар. Мадлен никогда не встречала такой талантливой портнихи… даже в Париже.

У этой молодой женщины было собственное видение. Ее стиль, такой отточенный и строгий, с элементами поразительного шика, привел Мадлен в восторг. Никто в деревне не знал, что когда-то француженка была моделью для сестер Калло. Четыре сестры Калло учились у своей матери, талантливой кружевницы, и были известны своими простыми, но изысканными творениями, которые Мадлен, их любимая модель, блестяще демонстрировала на своей стройной фигуре.

Иден, как и Мари Калло, главный дизайнер дома сестер Калло, шла на шаг впереди большинства остальных домов моды. Мадлен видела по одежде Иден, что новая подруга обладает даром предвидеть будущие модные тенденции, возможно, имеет врожденную способность предугадать, что женщинам хотелось бы носить… что им следует носить.

Она была поражена, услышав, что молодая портниха убеждена, что женщины должны носить то, что хотят, а не то, что им диктуют модные дома. Но кто-то должен показать им новые модели, чтобы их желание оформилось.

Обе тогда рассмеялись.

– И ты можешь стать этим человеком, Иден, – сказала она, все еще не решаясь рассказать ей о своей жизни.

Мать и тетка Мадлен зарабатывали на жизнь стрижкой. Живя вместе с этими двумя женщинами, сложно было не получить некоторые навыки. Эппинг стал для нее тихим убежищем, где ей удалось спрятаться от жестоко преследующего ее мужчины.

Побег стоил Мадлен репутации и жизни любимой модели парижских кутюрье, но она ни разу не пожалела о том, что уехала из Франции. Она знала, что Пьер думает, что она сбежала в Марокко или Алжир, возможно, даже в Швейцарию или Бельгию. Ему бы никогда не пришло в голову искать ее в дождливой Англии.

И вот она стригла волосы, чтобы свести концы с концами, помогала Делии в пабе и постепенно начинала строить свою скучную, предсказуемую, но безопасную жизнь.

Иден Валентайн все изменила. Через несколько часов она не только влюбилась в новую подругу, но и увидела свою новую жизнь, особенно в связи с планами Иден открыть собственный салон. Мадлен знала, что может помочь ей, более того, знала, что может сыграть роль козырного туза в рукаве Иден, с помощью которого та легко начнет продавать свою одежду.

А затем всего за несколько часов жизнь Иден потерпела крах.

Эйб напоминал Мадлен ее деда, его присутствие внушало ей ощущение надежности, но вдруг он начал падать. Она по-прежнему держала его за руку, крепко сжимая ее, пока им сообщали дурные вести, и ахнула, когда он отпустил ее руку и тяжело повалился на зеленый линолеум.

Грузная престарелая медсестра с полными ногами и бесстрастным лицом действовала удивительно проворно и почти мгновенно ослабила галстук и расстегнула воротник Эйба. Доктор быстро расстегнул прекрасно сшитую полосатую рубашку, обнажив морщинистую седую грудь, и приложил к ней стетоскоп, а тем временем сестра как можно скорее убедилась, что дыхательные пути старика свободны.

Они ждали, пока врач слушал.

Мадлен затаила дыхание, прикрыв рот руками.

Наконец доктор вздохнул и вынул стетоскоп из ушей. Посмотрел на Мадлен и мрачно покачал головой.

– Мне жаль, мисс Делакруа. Он умер.

– О, Иден, – прошептала та, медленно качая головой и все еще не веря в случившееся, сразу же подумав о дочери Эйба и о том, как ей сообщить, что она в один день, возможно, потеряла всю семью.

Глава 16

Дуглас Уинтер подошел к богато украшенной креденце[3] и посмотрел, что было на завтрак, который подавался под наблюдением дворецкого, стоявшего рядом и приветствовавшего каждого члена семьи Уинтер, спускавшегося вниз. Он не удивился, увидев, что Дуглас появился первым со своей женой, светской львицей, которая вошла в их семью четыре года назад и, похоже, наслаждалась каждым визитом в Лаксфелл больше, чем предыдущим. Возможно, потому, что с каждым своим приездом Ферн Уинтер, урожденная Даффилд, чувствовала себя на дюйм ближе к тому, чтобы стать хозяйкой поместья Лаксфелл. «Какой неприятный сюрприз ждет ее сегодня утром», – злорадно подумал дворецкий.

На глазах у Брэмсона Дуглас и Ферн Уинтер рассматривали еду, как обычно, жадными глазами. Его поражало, что, если поставить Алекса и Дуги Уинтеров рядом, мало кто поверит, что они родственники, не говоря уже о том, что братья. Они были настолько непохожи, что казалось, происходили из разных семей. У Дугласа были редеющие мышино-каштанового цвета волосы и высокий блестящий лоб, яркие, но маленькие голубые глаза, необычно широкий нос, а над тонкими губами – тонкие усики неопределенного цвета, которые не помогали скрыть впалый подбородок. Кроме того, было очевидно, что Дуги Уинтер раньше времени начал полнеть и выглядел сейчас как дородный джентльмен средних лет. Он непонятно зачем понюхал сваренное вкрутую яйцо и уронил его в яичную рюмку, стоящую у него на тарелке.

Брэмсон улыбнулся, думая о сегодняшнем завтраке, который был намеренно простым по меркам Уинтеров: ни яичницы с маслом и луком, ни яиц бенедикт с копченым лососем. Сегодня повариха миссис Дир приготовила овсянку со сливками, вареные яйца или яйца пашот с тостами и тушеным шпинатом. Бекон, лук, грибы и помидоры отсутствовали, и Дуглас поднимал разные крышки, явно в надежде найти что-то получше.

– Сегодня выбор небогат, дорогой, – сказала его жена, скривив губы, накрашенные кроваво-красной помадой, и насмешливо посмотрела на него тусклыми карими глазами, такого же оттенка, как ее волосы, аккуратно убранные в свободный пучок. Одежда Ферн была ничем не примечательных цветов, но ее оливково-бежевый наряд был прекрасно сшит из дорогих легких тканей. На ней были удобные шоколадно-коричневые броги из мягкой замши. От нее пахло деньгами, но выглядела она уныло. Она напоминала Брэмсону самку дрозда, которая делает все, чтобы угодить семье, но которую так легко не заметить среди ярких павлинов, с которыми ей теперь приходилось жить.

– Хм. Отсутствие сосисок не вернет моего отца и не заставит нас чувствовать себя лучше, – пробормотал он.

– Только хуже, если уж на то пошло, дорогой, верно? – добавила леди-дрозд. Ее муж взял несколько тостов и две ложки сливочного масла и пошел к главному столу. Ферн послушно последовала за ним.

– Доброе утро, Брэмсон, – раздался новый голос. Это была Шарлотта, лицо которой покраснело. – Спасибо за прекрасную постель, которую ты для меня приготовил. Я не осознаю, как сильно скучаю по этому огромному дому, пока не вернусь и не посплю в своей постели. Ой, вкуснятина, яйца пашот. Как здорово.

– Кофе, мисс Шарлотта?

– Да, пожалуйста, – сказала она. – А где Руперт?

– Он здесь, – сказал Руперт, подошедший с сияющей улыбкой. – Я знаю, что сегодня мы все должны быть мрачными, но я уверен, что наш отец огорчится, увидев свою семью в таком плохом настроении. Давайте не будем сентиментальными, а?

– Всем доброе утро.

– Привет, Пенни. Ах, почему у меня так не получается? – протянула Шарли.

– Что? – спросила Пенни, смущенно оглядывая свою одежду.

– Ну, еще полдевятого нет, а ты выглядишь так естественно, великолепно и свежо с прекрасными волосами и идеальным нарядом для этого случая.

– Идеальная Пенни, вот как мы теперь тебя будем называть, – сказал Руперт, отпуская кузине воздушный поцелуй.

Брэмсон улыбнулся Пенни. Как и его хозяева, он любил кузину Уинтеров, которая была их дальней родственницей, и все звали ее кузиной, потому что никто не мог по-настоящему высчитать родство.

– Кофе, мисс Обри-Финч?

– Спасибо, но я в последнее время не завтракаю, – сказала она, улыбнувшись ему.

– Следишь за своим весом, Пенни? – пошутил Руперт, усаживаясь.

– Ты шутишь, Руперт? У нее прекрасная фигура. Я ей завидую, – вздохнула Шарлотта, глядя на свою полную еды тарелку. – Посмотри на меня. Ем за двоих.

Дуглас в ужасе поднял глаза от своей тарелки.

– Я шучу, Дуги.

– А где же твой прекрасный молодой человек, Шарлотта? – поинтересовалась Ферн.

Пока Шарлотта объясняла, где Джулиан и почему у нее еще нет кольца на пальце, Брэмсон глянул на свои карманные часы. Господин Алекс должен спуститься с минуты на минуту. Он поговорил с будущим главой семьи рано утром, и они решили, что лучше будет дождаться матери, которая любит завтракать ровно в 8.45. Оставалась еще минута.

Он улыбнулся про себя, услышав приближающиеся шаги. Но не смог сдержаться и повернулся, чтобы увидеть господина Лекса под руку с сияющей Сесили Уинтер на верхнем пролете лестницы, готовых спуститься.

Брэмсон почувствовал, что его сердце поет от счастья. Скоро все опять будет как раньше, когда господин Лекс возьмет бразды правления в свои руки. Он еще раз бросил взгляд на Дугласа, смакуя эффект неожиданности, который вот-вот произойдет. Он хорошо относился к господину Дугласу, но вся прислуга обожала Алекса Уинтера… так было всегда. «Бедный Дуги», – подумал Брэмсон.

Ферн снова вернула утреннюю беседу к своей любимой теме – самой себе.

– Ну, мы с Дугласом ждем не дождемся, когда у нас появятся дети. Я хочу много детей. Конечно, мы будем всегда рады вам в Ларксфелле, и неважно, сколько у нас будет детей. Вашей матери мы тоже всегда…

– Всегда что, Ферн, дорогая? – перебила ее Сесили, подходя к столу. – Посмотрите, что принес почтальон, – просияла она, даже не дожидаясь ответа Ферн.

Брэмсон затаил дыхание, глядя на пять пар глаз, округлившихся от изумления. Казалось, что даже воздух вокруг стола затвердел. Ферн попалась в ловушку, которую случайно подставила ей свекровь.

– Доброе утро, Сесили. Новый гость?

Сесили усмехнулась.

– Закройте рты, мои милые, и поздоровайтесь со своим старшим братом.

Хотя Алекс всегда был самым высоким из братьев, Брэмсону казалось, что он выглядит еще внушительнее, чем ему помнилось. Его улыбка принесла в комнату яркость, которой так не хватало в последние годы.

– Всем привет. Извините за театральность. Я прибыл только вчера, очень поздно вечером, – сказал Алекс обезоруживающим тоном.

Все стулья разом отодвинулись, и Уинтеры повскакали из-за стола. Ферн казалась самой обескураженной, а лицо Пенелопы, обычно смуглое, побледнело.

Шарлотта бросилась в объятия Алекса. Она уже плакала от счастья.

– О, ну что ты, Шарли. Успокойся, я жив и здоров, все хорошо, – проговорил Алекс, глядя на нее. – Ах, какая же ты стала! Да ты просто красавица.

– Не могу поверить, что ты здесь, ты жив!

– Лекс… – с радостным недоверием сказал Руперт голосом, лишенным обычного веселья. – Где ты, черт возьми, был?

– Долгая история, старина, – сказал Алекс, притянув младшего брата к груди. – Но я скучал по тебе. Нам нужно о многом поговорить. – Он повернулся к Дугласу. – Дуги, как дела? – спросил Алекс, подходя к Дугласу, и, взяв его за руку, притянул к себе, чтобы обнять. – Как здорово тебя видеть. – Он отступил на шаг и протянул руку растерянной женщине, стоящей рядом с братом. – А вы, должно быть, Ферн. Мои поздравления. Вы очень красивая пара.

Дуглас побледнел.

– Откуда ты, черт возьми, взялся, Лекс?

Все тихо зашептали что-то умиротворяющее, а Брэмсон заметил, как Сесили Уинтер подмигнула ему.

– У меня хороший аппетит сегодня утром, Брэмсон, – прошептала она.

– Рад это слышать, леди Уинтер.

– Алекс, – позвала его мать. – Кузина Пенни тоже здесь.

Алекс обернулся, и хотя Брэмсон всегда знал, что барышня неравнодушна к старшему сыну Уинтеров, ему и в голову не приходило, что по мере того, как она росла, росли и ее чувства. И вот теперь он увидел, как жадно она смотрит на Александра Уинтера, словно человек, который долгое время провел под жарким летним солнцем, залпом пьет прохладную воду.

– Пенни! – воскликнул он, казалось, не обращая внимания на ее муки, и схватил ее и радостно закружил. – Боже мой, кузина Пенни. Ты уже совсем взрослая и выглядишь потрясающе!

Он поставил ее на пол, и она застенчиво одернула одежду.

– Сейчас я предпочитаю, чтобы меня называли Пенелопой.

– В самом деле?

Она пожала плечами.

– По правде говоря, Пен тоже годится.

– Ну, ладно… Ты безусловно радуешь глаз, кузина. – Он снова посмотрел на остальных, все еще потрясенных членов семьи. – Еще раз простите, что вернулся вот так, без предупреждения, но я все объясню за завтраком. Я умираю от голода, Брэмсон. Положи мне чего-нибудь, будь другом.

Дворецкий улыбнулся.

– С радостью, лорд Уинтер, – сказал он, не удержавшись и бросив взгляд на Дугласа, который достаточно хорошо скрывал свое разочарование при сложившихся обстоятельствах.

– Ну-ну. Не надо этого, Брэмсон. Для тебя я господин Алекс, и так оно и останется.

– Так… – растерянно проговорила Ферн, с тревогой глядя на мужа. – Так… Вы вернулись, и это означает, что вы теперь…

– Да, Ферн, дорогая, – подтвердила Сесили. – Наш дорогой Алекс вернулся, линия наследования восстановлена, но самое главное, все мои дети теперь дома. Томас может покоиться с миром, его семья теперь снова в полном сборе.

Когда Брэмсон поставил перед Сесили тарелку с едой, она широко улыбнулась ему в знак благодарности.

– Теперь, когда вы можете уделить мне минутку внимания, хочу вам сообщить, что я уже поговорила с Джеральдом и предупредила его об очевидных изменениях, связанных с возвращением Лекса. – Рот Ферн все еще был приоткрыт, ее еда остывала на тарелке. – Ваш отец проявил разумную предосторожность, включив в свое завещание оговорку благодаря нашей кузине Пенни, которая убедила Томаса не терять надежду, что его старший наследник может в один прекрасный день вернуться домой, что и случилось вчера вечером, – сказала она, ласково кладя руку на плечо Алекса. – В любом случае, Дуглас, мой дорогой, давай спокойно поговорим после завтрака. Нам с тобой нужно обсудить некоторые вопросы. Этого хотел твой отец. – Она коротко и печально улыбнулась среднему сыну. – А сейчас пусть Лекс расскажет свою историю.

Когда господин Алекс начал рассказывать то, что помнил, о событиях, которые произошли после того, как он покинул Ларксфелл, Брэмсон заметил, что двое из сидевших за столом были не в состоянии слушать его историю. Господин Дуглас казался таким же контуженым, как солдаты в окопах на Ипре, которых описывал его брат, а мисс Обри-Финч как зачарованная смотрела на кузена, словно он был видением, посланным небесами.

* * *

Иди резко проснулась, открыла глаза и не поняла, где находится. Она слышала резкие звуки: звяканье металла о металл, стук каблуков по холодному полу и отдаленные голоса. Она лежала на жесткой кровати, чувствуя скрип резины где-то под собой, и, сосредоточившись, вспомнила, что потеряла сознание дома.

Она попыталась восстановить события, но смогла вспомнить только размытые контуры медсестер, везущих ее и слишком громко разговаривающих, как ей казалось, из вакуума, в который она провалилась. Она просыпалась и снова погружалась в глубокий сон, иногда наполненный болью, иногда – онемением. Она не могла вспомнить больше ничего, и в первую очередь даже почему упала в обморок.

Иди моргнула, повернула голову и увидела Мадлен.

– Привет, дорогая, – прошептала она.

Иди слабо улыбнулась.

– Я в больнице?

Подруга кивнула.

– Как ты себя чувствуешь?

– Слабой, – призналась она.

Вошла медсестра, чопорная, но дружелюбная.

– Здравствуй, милая. Что-нибудь болит?

– Вроде нет, – призналась она. – Как ребенок?

Женщины у ее постели переглянулись.

– Я вас оставлю, – сказала медсестра. – Позовите, если что-нибудь понадобится. Она, вероятно, захочет пить.

– Где мой ребенок? – требовательно повторила Иди, в ее голосе послышалось беспокойство.

– Твой сын слаб, но держится мужественно. Он пережил сегодняшнюю ночь. Это хороший знак. Медсестры говорят, что у него хорошие шансы. Не волнуйся. Вот, выпей это, – сказала Мадлен и помогла Иди приподняться на кровати, чтобы выпить воды, затем ее подруга опустилась на подушку, испытывая облегчение от этой новости.

– Мне больно, но я хочу его видеть. – Подруга кивнула, а потом глубоко вздохнула, как будто тоже испытывала боль. – Мадлен?

– Иден… послушай.

И тут Иди вспомнила.

– Том!

Подруга покачала головой.

– О нем пока никаких новостей.

Иди почувствовала, что боль усиливается.

– Иден… – Мадлен колебалась и выглядела такой бледной и растерянной, что Иди нахмурилась и поняла, что исчезновение Тома было явно не единственной плохой новостью.

– Просто скажи, – потребовала она. У Иден было такое чувство, будто она сторонний наблюдатель, а не участник событий, когда Мадлен взяла ее за руку.

– Выслушай меня. Я должна сказать тебе одну вещь, которая причинит тебе боль. Но я рядом и не оставлю тебя.

Иди с трудом сглотнула.

* * *

Завещание Томаса Уинтера было зачитано собравшимся, и с учетом примечания оно оказалось именно таким, как и ожидалось, так как четверо его детей были достаточно взрослыми, чтобы разбираться в вопросах наследства. Все они были хорошо обеспечены на будущее. Однако для Дугласа и особенно для его жены все обернулось не так, как они ожидали.

Это было очевидно для всех, и Алекс особенно сочувствовал ему. Пока Ферн рыдала в своей комнате и пыталась поспешно упаковать вещи, Алекс обнаружил своего брата в сливовом саду – выглядел тот чрезвычайно мрачно.

Дуглас ощетинился, когда Алекс тихо подошел к нему.

– Пришел позлорадствовать?

– Уверен, на самом деле ты так не думаешь. Ты слишком хорошо меня знаешь, Дуги.

Дуги вздохнул.

– Это и есть самое невыносимое, старик. Все, включая меня, считают, что тебя невозможно не любить. Вы с Рупертом всегда были такими и всегда будете. – Он отбросил незрелую сливу, которую теребил в руке. – Еще месяц… конец августа… и это место будет ломиться от фруктов, готовых стать вареньем или компотом, – сказал он задумчиво, глядя на густой фруктовый сад, нагруженный богатствами для кухни Уинтеров.

– Тебе всегда нравилось здесь.

Брат кивнул.

– У меня болел живот, оттого что я постоянно ел сливы. – Его голос звучал меланхолично, и Алекс понял, что, хотя средний брат был против него во многих отношениях, он никогда не забывал, как близки они были в детстве. Еще подростком Дуги обнаружил, что завидует удаче Алекса, и часто говорил, что предпочел бы родиться последним, чем средним. Алекс услышал в грустном голосе брата тоску по простоте детства.

– Знаешь, Дуги, я этого не планировал. Мне бы никогда не пришло в голову причинить тебе боль.

Он кивнул.

– Я знаю. Я просто не могу прийти в себя, вот и все. Мы все смирились с тем, что ты умер, и я горевал о тебе, можешь не сомневаться. Но я уже свыкся с мыслью, что стану главой империи Уинтер и… – Он грустно усмехнулся. – Ферн разработала подробные планы по ремонту Ларксфелла.

Алекс озадаченно посмотрел на него.

– Не вини меня, – продолжал Дуги. – Я бы хотел оставить все как есть. Я так же сентиментален, как и любой из вас троих, но Ферн всегда чувствовала, что на самом деле никто в семье ее не любит.

– То есть она надеялась вымести всех своей новой метлой?

Дуги пожал плечами.

– Что-то вроде того. Я люблю свою жену, Лекс, несмотря на ее резкость. Знаешь, после того, как ты уехал, отец настоял, чтобы я остался дома. – Он покачал головой. – Тебе довелось побыть героем. Отец позволил Руперту тоже пойти в армию, сказал, что это, безусловно, его роль и твоя. Моя роль была остаться здесь и помогать ему с делами, особенно на фермах. «Мальчикам в форме нужна еда». Я купился на это, Лекс. Я и правда считал, что у меня наконец-то появилось важное предназначение.

Алекс вздохнул, только сейчас до конца осознав, какой болью должна быть наполнена жизнь брата.

– Как бы там ни было, в один прекрасный день мне пришлось поехать в Истборн, чтобы выполнить несколько поручений отца, и там был парад. Еще один веселый отряд уходил на войну под восхищенные возгласы жен и подруг. Я остановился, чтобы похлопать им – я почувствовал гордость за них и в тот момент всем своим сердцем желал быть одним из них. Я так увлекся, что не заметил, как какая-то женщина подошла и сунула мне белое перо в нагрудный карман. Я понял, что произошло, только после того, как она уже отошла от меня с презрительной усмешкой. Позже я узнал, это была часть женского бунта ордена Белого Пера. Его единственная цель состояла в том, чтобы призвать мужчин, даже пристыдить их, чтобы они записывались в армию добровольцами. Как бы публично называя их трусами.

Алекс услышал, как голос брата сорвался, его сердце сжалось.

– Я понятия не имел, Дуги.

– Это был не последний раз. Я сохранил все три пера, которые получил за свою трусость, и только после страшной ссоры с родителями я наконец добился от них разрешения пойти в армию. – Он печально вздохнул. – Я даже не уверен, что кто-то подделал результаты осмотра – знаешь, воспользовался своими связями, чтобы мне так и не разрешили отправиться на фронт.

Лекс кивнул.

– Ты говорил о Ферн, – мягко напомнил он, чтобы отвлечь брата от мыслей о войне.

– Да… Говорил. Это была единственная женщина, которая, познакомившись со мной, не подняла брови, узнав, что я не участвовал в боевых действиях. Она понимала, что некоторые люди должны были остаться, чтобы управлять страной, заниматься фабриками, фермами…

– Меня не нужно в этом убеждать.

Брат опустил следующую одну тираду.

– Во всяком случае, я не дурак, старина. Ферн, возможно, корыстна, но у ее родителей никогда не было много денег, и им приходилось постоянно выкручиваться, чтобы создать иллюзию богатства в семье. У них нет никаких активов. Ей должно было быть непросто расти с этим. Я неожиданно дал ей возможность позволить себе все, что ей хочется. Надеюсь, в какой-то момент ей надоест тратить деньги. Все ее сестры были вынуждены выйти замуж по расчету. Но нам с ней повезло, потому что, когда мы наедине, я знаю, что Ферн любит не только мои деньги, но и меня самого.

– Я нисколько не осуждаю тебя, Дуги. И все понимаю. Если бы я вернулся домой вовремя или даже действительно погиб на войне… – Он вздохнул. – Поговорив с мамой, я потом всю ночь думал о том, чтобы просто уйти и забыть о Ларксфелле и о наследстве…

– Не говори ерунды. Это всегда было твоим законным местом. Я знал это. Просто ощущение, что все это уже почти было моим…

Алекс с болью посмотрел на него.

– Я так много забыл. Все, что у меня есть сейчас, – это семья, это мой спасательный плот. Жутко не знать, где я был с конца 1917 года.

– Насколько ужасно это было?

– У меня нет слов, чтобы достоверно описать жизнь в окопах. Слова… ну, ими всего не передашь. Боль от ран – это самое легкое. – Алекс похлопал себя по голове. – Кошмар – здесь. Эмоциональная агония – вот что самое худшее. Страх перед будущим. Страх за свою семью – так много храбрых солдат под моим руководством каждый день мучились от мысли, что никогда больше не обнимут своих детей, не уснут рядом со своими женами, не скажут родителям, как они их любят. И все это было так бессмысленно, Дуги! Наши генералы за многое в ответе. Бесчисленные жертвы с обеих сторон – сотни тысяч, – и ради чего, скажи мне? Ради безвестной деревушки во Фландрии неподалеку от Ипра! Какой-то бессердечный человек принял это решение за своим столом, думая, что эта пара миль имеет какую-то ценность. – Он не договорил и зарычал от отвращения.

Дуги внимательно смотрел на него.

– Я не видел никаких военных действий, мама тебе не сказала?

Алекс солгал, покачав головой.

– Я только рад. Тебе ни к чему кошмары, с которыми теперь приходится жить мне.

– Нет, Лекс. Мне искренне жаль, что у меня не было такой возможности. Когда я узнал, что у меня недостаточно крепкое здоровье для этого, я почувствовал себя публично униженным. Все мои сокурсники из Королевского колледжа были на войне. Гораздо труднее признать, что ты бумагомарака, чем быть одним из тех розовощеких, исполненных энтузиазма солдат, идущих на войну, чтобы там погибнуть.

– Но в этом-то все и дело. Это было похоже на какую-то кровавую игру. Мои ребята бросали печенье и фруктовые пирожные в немецкие окопы. Оттуда тоже бросали нам свои лакомства. И тогда кто-то додумался бросить туда теннисный мяч, так был изобретен новый вид спорта под названием «удар по бошу», и во время редких спокойных моментов мы перебрасывались мячом через нейтральную территорию. Были болельщики, даже счет велся, черт возьми! Я даже слышал, что где-то один капитан решил, что выведет своих людей вперед, ударив как можно сильнее мяч для регби ногой. Удар, по-видимому, был хорошим, и его изрешетили пулями, пока его люди кричали «гол!». – От волнения он подался вперед. – Разве ты не видишь, Дуги? Никто из нас не имел ни малейшего понятия, во что мы ввязываемся. Это просто наш долг – защищать короля и страну, думали мы. Никого из нас не обучали. Мой сослуживец однажды пошутил, что единственными навыками для офицерского звания были умение спрягать латинские глаголы и опыт игры в боулинг.

Дуги посмотрел на него в недоумении.

Алекс продолжал:

– Это не имело никакого отношения к способностям или вообще пригодности к службе. Армия предпочитает «господ» рабочим: в каком клубе ты состоишь, сколько у тебя денег на банковском счете, можешь ли ты цитировать этого треклятого Китса. Лидерские качества – не приобретенный навык. Такие люди, как мы, по-видимому, рождаются с этим, – сказал Алекс, презрительно хмыкнув. – Так же, как мы с пеленок знаем, каким ножом пользоваться!

– В тебе-то лидерских качеств хоть отбавляй, Лекс.

– Не в этом дело! Я был бы капитаном и без этого или мог бы получить непыльное назначение подальше от фронта. Мы были совсем зелеными юнцами, только что из университета, мы вели мясников и пекарей, шахтеров и почтальонов на верную смерть, не имея ни малейшего понятия, что происходит на самом деле. Никто не проверял наши навыки в области военного дела, лидерские качества или хотя бы оценивал наши решения и профессионализм. Мы были джентльменами, поэтому, несомненно, вели себя соответственно. Только война не ведется справедливо или по-джентльменски, Дуги. В ней вообще нет правил.

Алекс замолчал и горько усмехнулся.

– Было чертовски неспортивно со стороны немцев оставить наш теннисный мяч у себя на ночь, а затем перебросить его обратно с небольшим камешком внутри, который убил одного из наших ребят. – Он встал и прошелся. – Что касается рядовых, то они были обычными людьми, которые сотнями ежедневно гибли у меня на глазах. Я не хотел сближаться ни с кем, потому что был уверен, что большинство из нас не проживет и нескольких дней.

– Но ты сделал это. Ты вернулся домой.

– Да, но я и сам не знаю, как мне это удалось. Меня терзает чувство вины. Я чертовски сильно пытался умереть, или так мне тогда казалось. Не злись на меня за это, Дуги. Мне некуда идти. И после того, что я увидел и пережил, я не хочу ничего, кроме как быть дома, иначе, поверь мне, я бы оставил вас и Ферн за главных вместе с вашим огромным счетом в банке и снова исчез. У меня никогда не было на все это времени, ты это знаешь. Я хотел бы отдать бразды правления вам, но мама будет против, и мы оба знаем, что отец хотел, что его преемником был я.

Дуги кивнул и посмотрел на брата с болью.

– В этом-то все и дело. Меня бесит, что тебе это не нужно, но ты все равно получил все.

– Не все, Дуги. Меня готовили к тому, чтобы взять на себя заботу об интересах семьи, когда отца не станет. Семья может быть уверена, что у меня есть навыки, которые позволят расширить нашу огромную империю. Вам с Ферн нужно подумать о детях, которых, как я слышал, она так хочет. Вы не будете ни в чем нуждаться.

– Ни в чем, кроме того, что будет у тебя. Но с другой стороны, ничего нового, да? – возразил он. Дуги покачал головой. – Я не желаю тебе зла. Но я не хотел, чтобы ты вернулся домой. Впервые в жизни я чувствовал, что я сам хозяин своей судьбы.

– Прости, старина.

Дуги кивнул, казалось, смирившись с обстоятельствами. Он встал и пожал руку брата.

– Пока, Лекс. Полагаю, увидимся на Рождество.

– Непременно. – Алекс вздохнул и стал смотреть, как уходит Дуги, сжимая в руке сливу, которая еще не успела созреть. И, сожалея о боли, которую его возвращение принесло брату, он вдыхал сладковатый аромат раздавленных фруктов, знакомый со времен счастливого детства, и всем сердцем желал вернуться в те дни.

Глава 17

Октябрь 1920 года

Иди сидела на двуспальной кровати, на которой спали они с Томом, и гладила мягкую ткань ситцевого одеяла. Это был один из свадебных подарков семьи Леви. Мать Бена знала, какие цвета любит Иди. Никакого розового или сиреневого или пастельных оттенков. Нет, Дена Леви знала, что Иди нравится зеленый и угольно-серый с вкраплениями алого или ярко-желтого. Дена удачно выбрала покрывало – цветочный рисунок, преимущественно серовато-зеленый с акцентами цвета фуксии и белого. Она сразу же влюбилась в него, но даже сейчас не переставала думать, что этим подарком семья Леви хотела ей что-то сказать. Возможно, это было похоже на паранойю, но Иди знала, что им хотелось, чтобы она всегда помнила, что, по их мнению, она делит свою постель не с тем мужчиной. И присутствие Леви всегда будет ощущаться в их спальне и напоминать ей об этом. Хотя Тому эта мысль казалась смехотворной, Иди знала Дену, и, возможно, мать Бена каким-то образом прокляла ее брак. Поэтому Том исчез? Это наказание за то, что она последовала зову сердца, вместо того чтобы выполнить свой долг?

«Он разобьет тебе сердце», – предупреждал отец.

Да… Том разбил ей сердце.

– Где ты, мой дорогой? – прошептала она, положив голову на подушку и гладя там, где он когда-то лежал, улыбаясь ей.

Она провела в больнице шесть недель, но еще не вышла из оцепенения, пока еще только учась справляться с потерей сразу и любимого отца и мужа, в то время как ее сын, к счастью, окреп, удивив всех, кроме Иди.

Она не помнила, когда согласилась, чтобы Мадлен переехала к ней, но понимала, что француженка была божьим даром, как и ее сын, и оба появились в ее жизни, чтобы помочь ей не потерять рассудок.

– Посмотри на этого милого карапуза, – сказала Мадлен, заходя в спальню. – Он становится крепче с каждым днем, – добавила она, протягивая крошечный сверток Иди. – Я взяла его на прогулку вокруг дома, но он голоден и отчаянно нуждается в своей маман, – проговорила она удивительно нежным голосом, глядя на сына Иди.

Иди поудобнее разместилась на подушках.

– Иди сюда, дорогой, – сказала она, беря сына и прикладывая к груди. – Извини, я отвлеклась, – призналась она, стараясь снова не заплакать.

– Иден, ты скорбишь. Я понимаю, но здесь сконцентрировано слишком много боли. Тебе нужно уехать отсюда – от воспоминаний, – так ты сможешь смотреть на все отстраненно через какое-то время.

«Дорогая Мадлен, практичная, как всегда».

Иди посмотрела на крошечную темноволосую головку сына. Он был совершенен. «Сильный, как и его отец, – подумала она, – готов бороться до конца, чтобы выжить, несмотря на то что шансов немного, как было и у его отца на полях сражений во Фландрии».

– Почему ты все еще не дала ребенку имя?

Иди пожала плечами, чтобы скрыть чувство вины.

– В больнице ему давали так мало шансов выжить.

– Но старшая медсестра не переставала бороться за его жизнь, – напомнила Мадлен.

Иди вспомнила решительную полную женщину.

– Мы потеряли целое поколение сыновей на войне. Я не хочу потерять еще одного ребенка, – сказала та, помогая другой медсестре внести специальный ящик, который она называла инкубатором, в палату Иди. – Вспомни, как наседка высиживает яйца, – объяснила она Иди. – Здесь он постоянно будет в тепле и безопасности. А ты, моя девочка, будешь смотреть через это маленькое окошко и молиться, чтобы твой сын выжил. Ты практически не сможешь прикасаться к нему, но он будет знать, что ты рядом, и чувствовать твою любовь.

Так и было. День за днем в больнице она оплакивала отца, приходила в отчаяние из-за Тома и наблюдала, как поднимается и опускается грудь ее сына, который набирался сил и жил, несмотря на прогноз врача. Дни превратились в недели, незаметно наступила осень, мягкие и золотые летние вечера стали более прохладными и короткими. Иди гуляла с младенцем по больничным садам, тепло закутав его, чтобы осенняя прохлада не повредила его и так слабому здоровью, но все же веря, что свежий воздух пойдет ему на пользу.

Его преждевременное рождение сделало его каким-то слишком спокойным. Мадлен заметила это в один прекрасный день, когда они вместе гуляли у небольшого утиного пруда.

– Он такой тихий. Я думала, что младенцы постоянно плачут.

Хотя Иди не хотела говорить это вслух, ей тоже казалось, что сын почти все время молчит. Она часто задавалась вопросом, мог ли он чувствовать ее горе.

Сестра успокоила ее:

– Будь благодарна, дорогая. Вскоре ты будешь просить его прекратить задавать тебе вопросы, начиная с того, почему встает луна, и заканчивая тем, умеет ли муравей думать. – Она погладила руку Иди. – Вы оба отлично справляетесь. Посмотри, как он окреп. Ты бы знала, если бы что-то было не так. – Она положила руку на сердце. – Я испытываю огромное уважение к материнскому инстинкту. Этот ребенок должен был родиться только в конце этой недели. Он очень старался эти четыре недели, чтобы быть здесь, и он становится все сильнее. Ему нужно время и внимание. Он даст тебе знать, когда начнет догонять своих сверстников. Он заслужил, чтобы ему дали имя, – добавила она, твердо глядя на Иди.

– Я люблю вас, сестра.

– Ну, я бы солгала, если бы сказала, что у меня в сердце нет особого места для Валентайнов. Надеюсь, ты будешь нас навещать и позволишь мне увидеть, как растет этот маленький человечек.

Они обменялись улыбками.

– От нашей семьи теперь ничего не осталось. Может, вы согласились бы стать почетной тетей?

– Отлично, тетя Тильда, – заулыбалась сестра. – Он еще долго будет маленьким, – предупредила она. – Я видела такое раньше. Большинство из них даже не выжило, но вашей семье повезло, что мальчик остался в живых, так что поддерживай его всегда… даже когда он поздно начнет ходить или дольше сверстников будет приучаться к туалету. И когда он не выиграет забег в школе или не сможет быстро запомнить таблицу умножения, поддерживай его и помни об этом моменте. Ему нужно время и внимание, чтобы догнать остальных.

И вот теперь сын Тома лежал у нее на руках и жадно сосал грудь. Она чувствовала, что он набрал вес – сестра была права. Ее мальчик начал наливаться силой. Если бы только Том мог видеть его сейчас.

Ее мысли вернулись к тому утру, к последнему поцелую, после которого она потеряла его из виду, когда он повернул за угол и ушел из ее жизни.

– Тебе что-нибудь принести? – Мадлен прервала ее мысли.

Иди покачала головой, улыбнувшись подруге как можно бодрее, но она знала, что улыбка вышла грустной.

– Я пыталась вспомнить наше последнее утро вместе. Но я уже сто раз его вспоминала, чтобы найти признаки приближающегося несчастья. Не было ничего похожего, Мадлен. Ничего, что свидетельствовало бы о том, что что-то не так.

– Я знаю, дорогая.

Иди осторожно посмотрела на нее, словно извиняясь.

– Слушай, Иден. Мне пришла в голову одна мысль. Поехали в Париж.

– Что? – Иди с недоумением посмотрела на подругу, стараясь отыскать на ее лице признаки того, что это предложение было шуткой.

– Париж поможет исцелить тебя, дорогая, – сказала Мадлен. – У меня есть план. Я знаю, что ты не поедешь в грандиозный тур или что-то подобное, но я говорю о короткой поездке на несколько дней. Я слышала, что вы, англичане, считаете, что перемены так же полезны, как отдых, и я тоже в это верю. Мне кажется, что, если ты на какое-то время сменишь обстановку, это поможет тебе разобраться, что делать дальше.

– Мадлен, это не пройдет по щелчку пальцев или в поездке через Ла-Манш. Я страдаю… ужасно. Бывают моменты, когда я просто не хочу просыпаться и жить еще один день. Если бы не он… – Она ласково посмотрела на ребенка, поглаживая пушистые темные волосы.

Подруга предостерегающе посмотрела на нее.

– Но какой смысл хандрить, Иден? Разве это вернет людей, которых ты потеряла?

Иди ахнула:

– Не надо.

– Ответь мне.

– Разумеется, не вернет.

– И знаешь что? Ты можешь горевать всю оставшуюся жизнь, но это не значит, что ты не должна ее прожить. Теперь ты должна думать о себе и о своем ребенке.

– Мадлен…

– Горюй, конечно же, но делай это здесь, – сказала она, указывая на сердце Иди. – Не заставляй своего сына расплачиваться за твое горе так же, как, по твоим словам, твой отец заставлял тебя нести на себе бремя его скорби.

Иди почувствовала, что правда в словах Мадлен прибавила ей мужества. Всего на миг она ощутила, что вышла из сумрака отчаяния на солнечный свет разума. На миг, даже при том, что ее несчастный мир не имел смысла, Мадлен помогла ей понять, что она одна теперь несет ответственность за свое будущее. Мадлен продолжала:

– …что касается Тома, на то, что нет никаких известий о нем, можно смотреть оптимистично.

Иди покачала головой.

– Каким же образом, Мадлен?

Ее подруга приподняла одно угловатое плечо.

– Нет сообщений о несчастных случаях или смертях. Это означает, что твой муж жив. Он вернется. А ты можешь напрасно убиваться и искать его, а можешь поверить, что любовь Тома к тебе сильнее, чем то, что вас разлучило. Так что соберись, Иден Валентайн, и начни жизнь заново ради этого маленького мальчика. Будь сильной. Все родители когда-нибудь умирают. Твой отец прожил долгую жизнь.

– Но он умер, думая, что его внук не выживет! – горько воскликнула она.

– Ну, с этим уже ничего не поделаешь, – сказала подруга. Это было жестоко, но Иди привыкла к откровенности Мадлен.

Француженка наклонилась к ней, и ее серьезные серо-зеленые глаза посмотрели на Иди так строго, что она не смела отвести взгляд.

– Я не говорю, что это будет легко, но давай спланируем поездку в Париж в ближайшее время – всего на несколько дней… и, разумеется, возьмем с собой твоего сына. Там ты сможешь подумать, что делать с магазином и домом своего отца, вместо того чтобы продолжать ничего не решать. Ты сможешь подумать, что делать с домом здесь, в Эппинге. Я знаю, мысль снова переехать Лондон тебя пугает. Я буду помогать тебе на каждом шагу этого пути, Иден. Буду нянчить твоего сына, менять ему подгузники – мы справимся вместе. Не забрасывай свою мечту о салоне. Не подводи Тома – будь хорошей матерью и хорошей женой, которая выполнит обещание стать самым известным молодым дизайнером в Лондоне.

Иди мягко улыбнулась и осторожно подняла своего крошечного ребенка, чтобы помочь ему срыгнуть.

– Ты же говорила, что никогда не вернешься в Париж?

Мадлен видела, что в глазах Иди загорелся огонек.

– Никогда не говори «никогда», Иден.

Иди нахмурилась, и было очевидно, что она всерьез обдумывает слова подруги.

– Мне будет казаться, что я бегу от своих проблем…

– А что в этом плохого? Отойди подальше, и проблемы покажутся меньше. Ты сможешь увидеть все, что они загораживают.

Иди кивнула.

– У меня есть деньги от продажи тканей, – согласилась она. Том открыл счет для Иди, специально для ее нового салона.

– Ты могла бы продать и магазин своего отца.

Увидев затравленный взгляд Иди, подруга обняла ее.

– Будь реалисткой, Иди. Ни один мужчина не захочет, чтобы его костюмы шила женщина. Пока не захочет. Но мужчина, который знает репутацию твоего отца, вполне может посоветовать своей жене зайти к тебе в салон.

Иди громко сглотнула.

– Ты так говоришь, словно это легко. Как насчет него? – спросила она, глядя на сонного ребенка, тепло и уютно прижавшегося к ее груди.

– Не думай о проблемах, которых нет. У тебя есть помощь. Мы сможем нанять кого-нибудь, если возникнет необходимость. Сейчас он такой спокойный… и Том позаботился о вас обоих. Тебе не придется продавать коттедж. Я знаю, ты не хочешь этого делать, но ты сможешь переехать в город, а на доходы с продажи вашего дома в Лондоне и магазина отца ты действительно сможешь неплохо там устроиться. – Она обняла Иди.

– Что скажешь?

Иди вспомнила о деньгах в кожаной сумке и о том, как Том хотел, чтобы она осуществила свою мечту, но семья тоже была частью его мечты.

– Поедем следующей весной. Он станет сильнее – достаточно крепким, чтобы перенести путешествие. Я готова поехать с тобой в Париж в апреле, – ответила она, дрожа от внезапно принятого решения.

Мадлен кивнула, как будто одержала победу, но не хотела злорадствовать.

Иди посмотрела на своего зевающего ребенка и увидела, что в этот момент он стал похож на отца.

– Я назову его Томми. Томас Дэниел Валентайн.

– Браво, моя дорогая, – похвалила Мадлен, наклоняясь, чтобы поцеловать ребенка. – Здравствуй, Томми, ты такой красивый, малыш.

Глава 18

Апрель 1921 года

Алекс не мог поверить, что время пролетело так быстро. Он изо всех сил старался быть постоянно чем-то занятым. Нужно было восполнить так много пробелов в управлении семейным бизнесом, что было легче не обращать внимания на горькую правду: он вернулся с одной войны, чтобы ежедневно сражаться на другой. Жизнь в Ларксфелле, хотя привилегированная и упорядоченная, оказалась такой же безнадежной, как и в окопах. Он понимал, что не имеет права так себя чувствовать, и каждую ночь, мучаясь бессонницей, уговаривал себя, что, если потерпеть еще немного, станет легче и он снова почувствует связь с этой жизнью.

Но подозрение, что он, возможно, принадлежит еще кому-то, постоянно грызло его. Спрятавшись в тени его разума, как молчаливое обвинение, которое обрело форму… и все же было бесформенным. У нее не было ни лица, ни имени, ни голоса, только звук. Стук каблуков по камню, всегда удалявшийся от него. Возможно, она сама оставила его? У него была возлюбленная, в этом он был уверен. Об этом свидетельствовал красный платок, и он всюду носил его с собой как талисман, надеясь, что, возможно, в один прекрасный день эта тайна раскроется и вместе с ней он узнает правду о последних годах своей жизни.

В то же время он дал себе слово, что не будет мучить остальных членов семьи своей тоской. Почему бы им не считать, что он безумно счастлив, что вернулся в лоно семьи, с гордостью принял на себя бразды правления империей отца и наслаждается жизнью в Ларксфелле теперь, когда наконец-то наступил мир?

И вот Алекс Уинтер взял дело в свои руки там, где остановил его отец, и начал знакомиться со всем многообразием деятельности промышленной и корпоративной империи Уинтеров. Он проводил бесконечные встречи с бухгалтерами, юристами и банкирами компании, а также путешествовал по всей стране, в основном на севере, чтобы посетить всех производителей. Он много раз инвестировал в Манчестере и с удовольствием побывал на нескольких футбольных матчах, чтобы поболеть за любимую команду семьи. Большую часть времени он посвятил знакомству с управляющими, которые контролировали различные направления работы сложной организации, в которую превратилась «Уинтер и Ко», чтобы заверить их, что они могут не сомневаться, что сын будет поддерживать их так же, как и отец.

Накануне вечером он признался матери, что чувствует, что готов начать принимать стратегические решения.

– Интересно, когда ты почувствуешь, что готов вернуться в нашу жизнь? – сказала она, как бы размышляя вслух.

– Что ты хочешь сказать?

Она посмотрела на него своими спокойными светлыми глазами.

– Твое тело здесь, но душа – нет, Лекс. Разговоры с тобой всегда имеют оттенок грусти от того, что ты вернулся ко мне, но не полностью.

Он покачал головой, сбитый с толку.

– Что я упускаю, мама?

– Прошло восемь месяцев с тех пор, как ты вернулся, но мне кажется, что ты словно скользишь по замерзшему озеру, стараясь найти самый короткий путь на другую сторону, не решаясь взглянуть по сторонам.

Он подыграл ей.

– Что же на другой стороне?

– Старость, мой дорогой. Ты прожил осень и зиму, едва замечая их, и вот уже весна, и бьюсь об заклад, ты не сможешь даже сказать, когда в последний раз брал выходной, чтобы насладиться ею.

– Скажи яснее, мама.

– Мне кажется, яснее некуда. Хватит так много работать, начни наслаждаться жизнью. Это важно, Алекс. У тебя были ужасные несколько лет, и я не хочу, чтобы ты очнулся и понял, что еще один год прошел! – Мать покачала головой, словно могла с легкостью читать его мысли. – Расскажи мне, что происходит в твоей беспокойной голове.

Алекс не мог дать ей ответ, поскольку не хотел признаваться, что чувствует отчуждение. Он покачал головой и пожал плечами.

Она встала и сжала его руку.

– Я иду спать, дорогой. Обещай, что завтра же начнешь жить. Если представится такая возможность, дать ей шанс.

Он нахмурился, но был рад, что допрос закончился.

Восемь месяцев! Алекс потянулся, услышал тихий хруст в позвоночнике и понял, что просидел за столом все утро, не вставая. Он выглянул во французское окно и увидел ранние луковичные цветы – нарциссы и подснежники, за которыми должны были последовать веселые крокусы Клэрри. Скоро сады Уинтеров превратятся в великолепное воплощение весенней радости.

Справедливости ради, молча рассуждал он, это время дало возможность его семье привыкнуть к переменам, а Дуги – к своей старой роли среднего сына, хотя Алекс сознательно перекладывал все больше ответственности на брата. Теперь братья регулярно встречались, чтобы поделиться своими идеями на будущее, а Дуги отчитывался перед Алексом о различных проектах, которые он теперь возглавлял.

Алекс вернулся к папке документов, которые нужно было подписать, но никак не мог сосредоточиться. Завтра он хотел отвезти их обратно в Лондон. Он поднес перьевую ручку к пресс-папье, но с раздражением заметил, что в ней закончились чернила. Когда он начал заправлять ее, раздался стук в дверь, заставший его врасплох. Рука дрогнула, и чернила плотно забрызгали драгоценный красный платок, который лежал рядом. Он посмотрел на него с ужасом.

– Черт!

– Простите за беспокойство, господин Лекс, – сказал Брэмсон, просунув голову в дверь. Он увидел, что произошло, и подождал, пока Алекс закроет бутылку с чернилами.

– Что-то случилось, Брэмсон?

– Вовсе нет, сэр. К вам посетитель. Мисс Обри-Финч хотела поговорить с вами.

Он нахмурился.

– Со мной? Моя мать дома?

– Нет, Клэрри сегодня отвез ее в Хоув, чтобы повидаться с друзьями. Она не вернется до вечера.

– Ах да, она что-то говорила об этом.

– Мисс Обри-Финч, похоже, тоже знала об этом, сэр, – сказал Брэмсон.

Алекс выглядел озадаченным.

– Она, конечно же, не может приехать сюда только ради того, чтобы встретиться со мной. Это, должно быть, какая-то ошибка.

– Никакой ошибки, сэр, – сухо ответил он. – Я проводил ее в оранжерею.

Он вздохнул, взглянул на платок и почувствовал странное отвращение от того, что на нем были пятна. Он видел крошечные темные пятнышки рядом с тонкой строчкой вокруг сердца. Его удивило, что ему больно было смотреть на это.

– Ну, полагаю, сейчас самое время для кофе, – рассеянно предложил он.

– Уже заказано, мистер Лекс.

– Тогда я сейчас спущусь, – сказал он и подмигнул дворецкому, надеясь, что ему удалось достаточно хорошо скрыть свое состояние.

Выражение лица Брэмсона не изменилось.

– Я передам вашей гостье.

Алекс вышел из кабинета отца – теперь это был его кабинет – и направился в более теплую часть дома, которую освещало утреннее солнце. Гордость его матери, оранжерея, сверкала под яркими весенними лучами, проникавшими через стеклянные панели, из которых состоял потолок, аркой поднимавшийся к безоблачному голубому куполу неба. Колонны с коринфским ордером высились, точно алебастровые часовые, вокруг раскинулись темные, блестящие листья инжира и пальм. Ниже папоротники добавляли более мягкий фон для захватывающих орхидей Сесили с их сложными хрупкими цветами.

Алекс увидел, что Пенни любуется изысканным цветком в форме трубочки, который не был ни розовым, ни белым, а как бы слегка розоватого оттенка. Алекс не мог не заметить аккуратную фигуру и изгиб груди кузины, склонившейся над цветком.

– Красиво, правда? – Он застал свою гостью врасплох и улыбнулся. – Мама очень гордится своей ванильной орхидеей. Мало кому удается вырастить ее за пределами субтропиков.

– Я не слышала, как ты подошел. Война, видимо, научила тебя ходить бесшумно.

Он кивнул.

– В этом ты права, Пенни… Извини. Теперь тебя нужно называть Пенелопа, не так ли? – Он прошелся по черно-белым плиткам и аккуратно чмокнул ее в обе щеки.

– Пен подойдет, – охотно предложила она, а затем, к его удивлению, покраснела. – Надеюсь, ты не против, что я зашла?

– Ну что ты, – легко солгал он, не желая ее обидеть. – Ты оживила в остальном скучный день. Я имею в виду, скучный день в офисе. Здесь довольно неплохо.

– Ну почему бы тебе не насладиться им?

– Что ты имеешь в виду?

– Давай устроим пикник.

Алекс пришел в замешательство.

– Э… Мне надо подписать…

– Ой да ладно, Алекс. Мне давно хочется нормально пообщаться с тобой, – сказала она, стоя совсем близко к нему. – Я все откладывала это в течение нескольких месяцев, потому что ты все время, похоже, был занят.

Он посмотрел на нее в недоумении.

– Пен, у меня очень много работы…

– Знаю, знаю. Твоя мать, Брэмсон… Все говорят, что ты по уши увяз в работе, но тебе же надо подышать свежим воздухом, иначе совсем пропустишь весну.

– Ты говоришь совсем как моя мать, – сказал он и подумал, а не имела ли та какое-то отношение к приходу Пенни.

– Ты должен жить, Алекс, иначе какой был смысл возвращаться?

Он беспомощно усмехнулся.

– Ты уверена?

– В чем? Ты пикник имеешь в виду?

– Нет, в том, что пришла именно ко мне? Я думал, что ты просто сделала вежливый жест, потому что моей матери не оказалось дома.

Он заметил тень смущения на ее лице.

– Я приехала именно к тебе. Я только что сказала, что пыталась поймать тебя неделями, но все никак не удавалось. Я знала, что Сесили сегодня нет: она навещает Смит-Картеров, – добавила она, потому что он молчал.

– Судя по всему. Хм…

– Ну что, пойдем? – спросила она, указывая на корзину. – Я пришла подготовленной.

– Я вижу.

– Давай. – Она вывела его из теплицы. – Сними свой неудобный галстук и пиджак, надень свитер, и пойдем. И не говори, что тебе нужно работать, потому что никто не должен работать в такой день, как сегодня.

Она была права. И в знак согласия с тем, что говорила ему мать, он решил, что может позволить себе выходной. Документы подождут. Никто не умрет. Страна не развалится.

– Дай мне пару минут.

* * *

Мадлен вытянула свои длинные ноги, и Иди с удивлением заметила, что тело ее подруги занимает все длину французской кровати, а ноги свисают с краю. Лежащий у нее на руках Томми причмокнул, и Иди видела, что ее подруга тоже влюблена в этого ребенка.

– Ни Англия, ни Франция мне не подходят, – протянула Мадлен.

– Мадлен, мы точно как супружеская пара, не так ли? Живем вместе, путешествуем вместе, вместе растим Томми.

– Осторожно. – Француженка зевнула. – Люди начнут болтать.

– Меня это не волнует. – Иди откинулась назад, положив голову на подушку соседней кровати. – Я чувствую себя совсем другой.

– Ты о чем?

– Эти последние несколько месяцев показали мне, что я должна прекратить тосковать по Тому и ждать, что он вернется в мою жизнь…

Мадлен ждала.

– И спасти себя.

– От чего?

– О, сама не знаю. Всю жизнь надо мной доминировали мужчины. Мой отец, мой брат, старейшины, Бен… даже Том, хотя Том по крайней мере относился ко мне как к своему партнеру во всем. Теперь пришла моя очередь позаботиться о себе. Мне не нужен мужчина, чтобы чего-то добиться. – Иди потянулась через пространство между их кроватями, вложила палец в ручку Томми и улыбнулась, когда он схватил его маленьким кулачком и сразу же потащил ее палец к губам. – Вот маленький мужчина в моей жизни, и он полностью зависит от меня. Он – моя жизнь. Он и мой салон.

– А Том?

– Я не теряю надежды. Но последний раз я видела его жарким августовским днем. И вот мы здесь… новой весной… в Париже. – Она пожала плечами. – Я должна прекратить искать его на каждой улице. Я высматриваю его в автобусах, заглядываю в такси. Любой высокий темноволосый человек напоминает мне о нем. Я больше не могу так жить. Том не оставил бы меня сознательно, и поскольку нет никакой информации о нем, никаких записей ни о ком похожем на него в больницах или в морге, значит, единственный логический вывод – сбылся мой самый большой страх.

– Его память вернулась, – закончила Мадлен за нее. – Странно, если это правда, что он совсем не помнит тебя.

– Врачи сказали Тому, что сознание может странно реагировать на черепно-мозговые травмы после контузии на войне. Все, что мы знаем, это то, что его память о том, кем он был, вернулась, но он потерял память о том, кем он стал.

– У меня из-за тебя голова идет кругом, – призналась Мадлен.

– Все это кружится у меня в голове, как ужасная карусель, и на этот раз я решила сойти.

Мадлен села лицом с подруге, прижимая к себе ворочающегося Томми, который потягивался и зевал.

– Это большая перемена, Иден.

– Вы с Томми теперь моя семья. – Она взяла ребенка, который заулыбался ей. – Посмотри на эти две маленькие жемчужины, – с гордостью сказала она, показывая на крошечные прорезывавшиеся зубки. – Он никогда не жалуется.

– Томми спокойный и неприхотливый, это точно, – согласилась подруга.

– Так же, как и его отец, который, я считаю, сейчас со мной через нашего сына. Этого должно быть достаточно. Если Том вернется, это будет счастье, но мое сердце не может больше выносить эту боль. Я собираюсь отдать все силы салону и воспитанию Томми. Вот так.

– Браво, Иден, – сказала Мадлен, потянувшись, чтобы обнять ее.

Иди грустно улыбнулась.

– Ты спасла мне жизнь, и приезд сюда уже помог мне взглянуть на все по-другому.

– Иден, моя дорогая, ты сама спасла себя, найдя в себе мужество взглянуть правде в глаза.

– И вот мы здесь, – сказала Иди, вставая. Она нежно поцеловала темную головку сына. – Париж, – мечтательно сказала она. – Ты везучий малыш, Томми. Уже путешествуешь так далеко. Боже, какая была спешка. Не могу поверить, что мы чуть не опоздали на поезд. Никогда в жизни я так не бегала на каблуках. Думала, что потеряю шляпу.

Мадлен захихикала, вспоминая.

– Мы, должно быть, выглядели очень забавно – как две кинозвезды, несущиеся по платформе, требующие, чтобы проводник остановил поезд… и наш ребенок! Во всяком случае, в следующий раз мы будем достаточно богаты, чтобы путешествовать стильно – на скором поезде «Бритиш Пульман», – и они дождутся нашего прибытия.

– В следующий раз, Мадлен, мы с Томми отправимся в Стамбул на Восточном экспрессе, – заверила Иди.

– Вот как ты заговорила. А сейчас нам приходится довольствоваться обычным поездом и квартирой моего стареющего друга.

– Да, а кто такой господин Фабо? Только не говори, что бывший любовник.

Мадлен подняла бровь.

– Он был любовником, однажды.

– Я знаю, что ты говоришь такие вещи, чтобы шокировать меня. Это больше не работает.

– Ты теперь другой человек.

– Это правда, – вздохнула она, присоединяясь к Мадлен у окна, прикрыв глаза Томми от пронзительно яркого солнечного света. – Я чувствую себя так, как будто прожила несколько жизней: жизнь дочери моего отца и сестры брата, затем жизнь партнера моего отца, его помощницы и его друга. – Она помолчала. – А потом жизнь влюбленной женщины… жены, теперь – матери. – Ее голос слегка дрогнул. – Не волнуйся. Я отказываюсь быть сентиментальной в Париже!

– Иден, я бы больше беспокоилась, если бы ты держала все это в себе. Я предпочитаю, чтобы ты выражала свои чувства. Кроме того, это очень по-французски.

– Ну, могу понять, почему ты выбрала Париж. Здесь все шикарно. Даже эта квартира. Не могу даже представить, сколько она стоит.

Мадлен огляделась вокруг.

– Целое состояние, как говорят у вас в Англии. Ничто в этом районе не стоит дешево.

– Этот паркет такой красивый, – сказала Иден, скидывая сандалии, чтобы почувствовать мягкую древесину под ногами. – На самом деле все в этой квартире, от позолоты до великолепных романтичных ставень, идеально соответствует моему стилю.

– Отлично, тогда используй его!

– Когда мы встречаемся с мадемуазель Вероникой?

– Завтра в десять. А сегодня весь день в нашем распоряжении. Вы оба готовы?

– Я не хочу тратить ни секунды на сон. Кроме того, я не хочу видеть сны. Там меня ждет Том.

– Значит, выспимся, когда умрем, – объявила Мадлен, и обе рассмеялись.

– Мадлен, ты так добра ко мне. И спасибо за коляску.

– Не стоит благодарности. Все мои старые друзья в любом случае мне задолжали. Давай наденем наши лучшие платья и прогуляемся по Люксембургскому саду. Томми любит свежий воздух, а тебе покажется, что ты умерла и попала в рай. На самом деле нет, так ты будешь чувствовать себя, когда увидишь Версаль. Поторопись! Сегодня, возможно, мы услышим Кики.

– Кики?

– Модель, певица, эстрадная артистка. Красавица Монпарнаса.

– Ты знаешь Кики?

– Знаю ли я ее? Мы какое-то время росли вместе. И кажется, мы вместе работали моделями в стиле ню! – Она сделала драматическую паузу, и Иди ахнула, чем страшно ее порадовала.

– Только сначала позвоню Бену. Я обещала.

– Я рада, что ты восстановила эту дружбу. Он, кажется, любит Томми.

Она кивнула.

– Даже слишком, по правде говоря.

* * *

Когда Иди и Мадлен обсуждали его, Бенджамин Леви сидел в своем кабинете недалеко от Стрэнда и, не отрываясь, смотрел на фотографию в утренней газете, от которой у него перехватило дыхание. Горячая чашка чая, которую поставила на стол его секретарша, остыла, так и оставшись нетронутой.

Не слыша шума машин, медленного тиканья часов на каминной полке и далекого стука пишущих машинок за стенами своего кабинета, он смотрел на лицо человека, который мог разрушить его жизнь… еще раз. Это он или просто жестокая шутка его воображения?

Бен тяжело вздохнул и облизал сухие губы, понимая, что волосы встали дыбом, и тепло кабинета не помогало справиться с холодом, который пробирал его до костей. Имя звучало в его сознании как клаксон, когда он раз за разом перечитывал заметку…

«Александр Уинтер, новый глава «Уинтер и Ко», встал у руля после кончины отца, промышленника Томаса Уинтера, в августе 1920 года. На этой фотографии господин Уинтер произносит речь на открытии нового завода безалкогольных напитков в городе Уиган».

Бен перевел взгляд на фотографию и вгляделся в лицо, которое, как он боялся, было когда-то скрыто бородой. Уже несколько долгих минут он колебался, то склоняясь к уверенности в своей правоте, то подозревая, что это проделки его фантазии. Он не мог знать наверняка, и все же интуиция подсказывала, что никаких сомнений в том, чьи это глаза и чье это лицо, быть не может. Неужели это тот самый бедный контуженый Том? Том, герой войны. Том-узурпатор. Том-похититель, который отнял у него Иди. Том, который мало что мог предложить его невесте, кроме ветхого коттеджа в деревне и скромного дохода бухгалтера?

Он не был уверен до конца. Но и не мог оторвать глаз от статной фигуры с уверенной улыбкой.

Адвокат нервно усмехнулся. Что, если нищий Том со смелыми идеями и изысканными манерами оказался одним из богатейших сыновей нации из семьи с завидной родословной? Это привело его в ужас. Алекс Уинтер мог дать Иди Валентайн все. Ревность к этому незнакомцу обожгла его, и вместе с ней рос его гнев. Вполне возможно, он не был незнакомцем.

Что, если Иди видела утреннюю газету по дороге в Париж? Если так, то его план по возвращению возлюбленной, вероятно, уже провалился. Для него никогда не существовало других девушек, и он был готов простить ее предательство, только если она примет его предложение руки и сердца, когда он сделает его еще раз. Его мать призналась, что ей хочется плюнуть на могилу Нины Валентайн за то, что та родила дочь, которая принесла такой позор семье Леви, но навязчивая идея Бена вернуть Иди была сильна, как никогда. Он вежливо избегал других незамужних девушек до тех пор, пока даже Дена не смирилась с тем, что ее сын не женится на другой.

Исчезновение Тома принесло Бену такое удовлетворение, что он не решился рисковать и избегал встречи с Иди целых две недели, пока не взял себя в руки. А потом началась его новая кампания. Медленная, аккуратная, тщательно продуманная – он показал себя прекрасным человеком, готовым позабыть прошлое и никогда о нем не вспоминать. Бен два раза в неделю ездил больницу Эппинга и привозил журналы мод, цветы и одежду для малыша. И если его чувства к Иди можно было назвать помешательством, то его увлечение ребенком поглотило его целиком. Сын. Все, о чем он мечтал, все, чего хотели от жизни его родители. Он хотел, чтобы этот ребенок стал его. Он даст ему дом, фамилию и никогда не позволит ему узнать, кто произвел его на свет. Он будет искать в нем только качества Иди, не замечая того, что могло бы напомнить о его настоящем отце.

Его раздражало, что она назвала его Томми, но, если он убедит Иди вернуться, он найдет способ убедить ее называть его вторым именем. Дэниел был евреем. Дэниел Леви, по его мнению, звучало красиво. Но пока Бен ничего не требовал. Он знал, что сначала необходимо восстановить доверие Иди, затем их дружбу, чтобы она начала полагаться на него, смеяться вместе с ним. Затем он должен будет поддержать ее начинания, показать ей, что он стал другим человеком, хотя он ненавидел ее современные идеи и желание обеспечивать себя самостоятельно, да еще и ухаживая за ребенком.

Он упорно трудился, чтобы пройти все испытания, которые ее французская подруга устраивала для него. Мадлен теперь относилась к нему благосклоннее, смирившись с тем, что он снова вошел в жизнь Иди. Мадлен не ревновала ее к нему, но она защищала Иди. Главное, что Мадлен никогда не встречалась с Томом, никогда не подпадала под его обаяние, не знала о его привлекательности, которые отняли Иди у него.

Он откинулся на спинку стула, глядя на улыбающееся лицо Уинтера.

– Это ты, Том? – пробормотал он незнакомцу. Радость на лице Уинтера выглядела достаточно искренней, но Бену казалось, что за ней прячется призрак. Если Алекс Уинтер был Томом Валентайном, то он, очевидно, не думал об Иди, иначе был бы сейчас рядом с ней. Так что же случилось? Ни один человек в здравом уме не бросил бы Иден Валентайн. Если Уинтер был Томом, то он ее просто забыл.

Бен негромко усмехнулся. О, он был уже совсем близко. Иди снова стала больше чем просто другом. Она принимала его знаки внимания, позволяла ему брать себя за руку, обнимать себя так, как обычно друзья не обнимаются. Вскоре он наберется храбрости, поцелует Иди и объявит о своей любви. Но все это пойдет прахом, если она хотя бы заподозрит, что Том нашелся.

Будущее Иди выглядело болезненно ярким, если она полностью отпустит Тома, и именно здесь Бен в нерешительности запнулся. Он хотел, чтобы свадебный салон помог Иди забыть о боли, но не до такой степени, чтобы она почувствовала чрезмерную уверенность в себе и отклонила предложение Бена. Он понял, что загнал себя в ловушку, потому что в душе презирал ее растущую независимость, но вынужден был поощрять ее, если хотел вернуть Иди. Более того, ему придется умолчать о том, что он знает, что Том жив, иначе он нарушит закон, женившись на Иди… если та ответит согласием.

Он зарычал, разрывая страницу газеты, которую, сам того не заметив, сжал так сильно, что костяшки пальцев побелели. Зазвонил телефон.

– Да! – рявкнул он.

– Простите, господин Леви, но я подумала, что вы захотите принять звонок от мисс Валентайн. Она звонит из Парижа.

– Да… Да, конечно, – сказал он, моргая от смущения. – Спасибо. – Он ждал, прислушиваясь к недолгой тишине, а затем серии щелчков.

– Соединяю, – сказала помощница, и он услышал последний щелчок.

– Привет, Иди. – Он чувствовал себя разбитым. Она как будто чувствовала, что он плетет интригу. Он отбросил газету, словно боясь, что она может увидеть ее и разгадать его планы.

– О, Бен, привет! – послышался ее низкий голос с новой бодрой ноткой. – Извини. Надеюсь, не отрываю тебя от дел.

Он сглотнул.

– Нет-нет… правда, нет. Э, ты звучишь так, словно звонишь со дна океана.

– Я знаю… еще и ужасное эхо. Я ненадолго, просто хотела сообщить, что мы благополучно добрались.

И все?

– О… хорошо. Отлично. Я беспокоился. Ты знаешь, что я никогда не перестаю думать о вас с Томми, Иди.

– Знаю, Бен. Это очень мило с твоей стороны.

– Как там мой малыш? – Он затаил дыхание. Не перебарщивает ли он?

– Прекрасно. За всю дорогу ни разу не закапризничал. Здесь прохладно, но просто великолепно. Дождя нет. Но мы почти опоздали на поезд. Пришлось бежать со всех ног, чтобы успеть.

– В самом деле? Не успели прихватить каких-нибудь газет или журналов в дорогу? – От вздрогнул от того, как очевидно это прозвучало.

– Не успели прихватить ничего, кроме наших шляп, чтобы не улетели на бегу. Надеюсь, нет новостей, о которых стоит беспокоиться?

– Нет, Иди. – Он облегченно вдохнул. – Все очень скучно, и ничего похожего на то веселье, которое ждет тебя в Париже. Надеюсь, вы отлично проведете время.

– Спасибо, Бен. Ну, мне пора. Мадлен ждет – мы в квартире на Левом берегу и идем вечером на Монпарнас. Ее знакомая посидит с Томми. Прекрасная пожилая женщина, которая живет по соседству.

– Может быть, в один прекрасный день ты покажешь мне свой Париж. – «В наш медовый месяц», – добавил он про себя.

– Au revoir, Бен. – Он представил, как она улыбается, произнося его имя.

– Не шали, – пошутил он.

– Никогда. Увидимся через несколько дней.

– Приглашаю тебя на ужин, когда вы вернетесь. Убедись, что Мадлен присмотрит за Томми.

– Ловлю тебя на слове. Пора идти.

Он услышал щелчок, и связь оборвалась. Бен нашел оправдание в своем сердце, что то, чего Иди не знает, она не обязана узнать именно от него. Восстановив уверенность в себе, он рискнул сделать еще один звонок.

С колотящимся сердцем Бен снова взял трубку и попросил помощницу соединить его с новым номером. Он нервно ждал, пока телефон не зазвенел, напугав его.

– Да?

– Офис мистера Уинтера на линии.

– Спасибо. – Он ждал, во рту пересохло.

– Здравствуйте, господин Леви, это секретарь Алекса Уинтера.

Он знал, что его секретарша упомянула название его адвокатской конторы. Секретаршу Уинтера не должно быть слишком трудно обойти.

Бен откашлялся.

– Могу я поговорить с мистером Уинтером? Это… по личному делу.

– Подождите минутку, пожалуйста.

– Конечно.

«Дыши», – сказал он себе, пока ждал и слушал странные щелчки, гудки и далекие отзвуки голосов с параллельных телефонных линий.

– Сейчас соединю вас, господин Леви, – сказала она неожиданно громко.

– Здравствуйте, это Алекс Уинтер, – раздался знакомый голос. Бен почувствовал, что у него ком встал в горле. Никаких сомнений не оставалось. Это Том.

– Господин Уинтер. Это, кхм… Бенджамин Леви, – разборчиво произнес он свое имя и прислушался к реакции. Он сообщил название своей конторы. Уинтер слушал, не перебивая. – Мне кажется, мой отец был знаком с вашим отцом, и так как мой старик не в самом лучшем здравии, – солгал он, – я подумал, что мне следует от его имени передать соболезнования нашей семьи в связи с вашей потерей.

– Это очень любезно с вашей стороны, – сказал Уинтер, хотя Бен услышал нотку раздражения в его голосе. – Вы опоздали на целый год, господин Леви. – Это прозвучало как предостережение.

Нужно было быстро что-то придумать.

– Да, простите, что напомнил об этом. Дело в том, что его имя всплыло в разговоре, и мой отец выразил сожаление, что в свое время не передал соболезнования. Я… почувствовал, что должен сделать это за него. Простите меня за звонок, мистер Уинтер, возможно, мне следовало лучше написать вам. – Уинтер на другом конце провода ничего не ответил, и Бен облизал губы. Напряженная тишина нарушалась только щелчками и помехами на линии. – Я не хотел бередить вашу рану, но другая причина моего звонка заключается в том, чтобы выразить желание моей фирмы предложить свою юридическую помощь, если она вам когда-либо понадобится, – сказал он, ступив на знакомую территорию продажи услуг своей конторы. – Наши отцы были знакомы задолго до войны, и я подумал, что было бы правильно постараться сохранить эту связь в следующем поколении. Никакого давления, разумеется. Полагаю, что у вас есть консультанты, господин Уинтер, но если вам когда-нибудь понадобится беспристрастная юридическая консультация, милости прошу, обращайтесь. – Он тихо выдохнул, радуясь, что довольно хорошо сманеврировал на этой опасной территории.

– Благодарю, – ответил Уинтер, его голос зазвучал более доброжелательно. – Сожалею, что я не узнаю вашу фамилию. Я… ну, дело в том, что я уезжал на войну, а затем довольно поздно вернулся к семье.

– Конечно, – сказал Бен. – Желаю вам всяческих успехов в руководстве «Уинтер и Ко».

– Еще раз благодарю. До свидания, господин Леви.

– До свидания, господин Уинтер. – «Скатертью дорога, Том». Бен позволил себе самодовольную улыбку и отхлебнул чая, не обращая внимания на то, что он был таким же холодным, как сейчас его сердце.

* * *

Их первый день в Париже пролетел так быстро, что его можно было описать только как вихрь цветов, звуков, видов и вкусов. Томми по понятным причинам был измучен и теперь спал под бдительным присмотром старой подруги Мадлен мадам Шарлотты.

Мадам Шарлотта была похожа на толстую наседку, но при этом отлично чувствовала стиль и без тени смущения носила красное в шестьдесят. К ней на несколько недель приехала внучка, Джульетта, двенадцатилетняя девочка была очарована Томми, ей понравилось играть с ним и терпеливо кормить его ужином.

Иди наблюдала, как ее новые знакомые возятся с малышом, пока наконец в восемь он благополучно не уснул, и она почувствовала, что готова уйти.

– Alors, кыш! – фыркнула Шарлотта, махнув Иди и Мадлен рукой, унизанной кольцами с драгоценными камнями.

– Скажи ей, что мы вернемся не позднее десяти тридцати.

Мадлен недовольно толкнула ее в бок, но все же перевела.

– Oui, je comprends, – сказала женщина, кивнув.

Иди обняла мадам Шарлотту, послала воздушный поцелуй Джульетте и позволила Мадлен вывести себя из квартиры на верхнем этаже с видом на Ру-де-Рен в прохладную парижскую ночь. Иди посмотрела на высокое песочного цвета Тонкое здание Османа[4] на левом берегу, где расположен Монпарнас и богема круглые сутки шляется там по барам и кафе. Ее восхищали его элегантные тонкие металлические балконы, обрамляющие снизу высокие декоративные окна и украшающие бледно-желтые стены. На улицах было много людей, и все, казалось, наслаждались прогулкой. Хотя в Лондоне движение на улицах тоже было оживленным, люди просто перемещались из пункта А в пункт В. Париж же двигался в своем неспешном темпе, словно жители понимали, что красоту этого города нельзя портить спешкой. Она довольно вздохнула, глядя на сверкающие фонари, отбрасывающие свет на окна первых этажей и широкий бульвар, на который вышли они с Мадлен. Иди заметила, что американцы, которых легко было выделить, чувствовали себя среди французов на удивление непринужденно, и поймала себя на том, что улыбается, услышав разные акценты английского так далеко от дома.

– Американцы, особенно нищие поэты и писатели, любят Париж, – заметила Мадлен, почувствовав ее интерес. – Я хочу отвести тебя сегодня в «Бобино». – Она подняла бровь. – Очень в тему, как говорите вы, англичане. – Иди рассмеялась, чувствуя, как у нее поднимается настроение. Париж – это была гениальная идея. – Но сначала, – продолжала Мадлен, – я знаю отличный бар, – и заговорщицки улыбнулась.

– В Париже все так и дышит стилем, – восхищалась Иди в «Ла Клозери Де Лила», после того как Кики закончила петь, размахивая измазанной в шоколаде вилкой перед подругой. Было почти десять вечера и холодно, но весна и то, что они были за границей, придавали им сил. Девушки сидели снаружи, не обращая внимания на холод, спиной к окнам кафе, глядя на проходящих мимо парижан, потягивая черный кофе и наслаждаясь пирожными, с которыми, по мнению Иди, все остальные пирожные и рядом не стояли. – Ну вот хоть посмотри на это. Всего-навсего шоколадный торт, но парижане вознесли его до какого-то космического уровня. Я едва решаюсь есть этот изысканный водоворот хрупкого шоколада. Представь, какое требуется мастерство, чтобы вылепить из него скрипичный ключ? Даже крем другой на вкус.

– Взбитые сливки, – ответила подруга, улыбаясь и зажигая тонкую длинную сигарету.

– Золотые и серебряные листья на одном торте! – воскликнула Иди, снова взмахнув рукой. – Как ты могла отсюда уехать?

– Возможно, если бы ты столкнулась с тем, с чем столкнулась я, то поняла бы, как легко мне было все это бросить. Хотя я скучаю по Парижу… теперь, вернувшись сюда и глядя на него твоими глазами. – Она увидела, что выражение лица ее спутницы изменилось. – Нет, Иден, не волнуйся, тебе не придется возвращаться в Лондон одной. Мой дом теперь там, и у нас с тобой большие совместные планы.

– Мы действительно собираемся сделать это, да? – спросила Иди, отправляя в рот последний кусочек вкуснейшего шоколадного торта.

– Мы собираемся открыть «Валентайн», и ты удовлетворишь все запросы сливок лондонского общества… балы, помолвки, свадьбы и все остальное. Ты придумаешь и сошьешь все, что только нужно современной женщине.

– А если мою одежду будешь демонстрировать ты, никто не сможет пройти мимо моего салона.

– Давай-ка выпьем за это. Я хотела бы поднять с тобой по бокалу La Fee Verte, но он был запрещен почти десять лет назад, потому что оказался слишком опасен. Я пробовала его, это любопытный напиток.

– Что это значит?

– Зеленая фея. Абсент. Опасно высокое содержание спирта: говорили, что он может вызывать галлюцинации и влиять на поведение.

– Боже мой. Из чего его делают?

– Из полыни и чего-то там еще. Давай вместо этого выпьем шампанского.

– Хорошо. – Иди заколебалась. – Только совсем чуть-чуть. Я не привыкла к такой жизни.

– Тогда привыкай. Ты будешь пользоваться огромным успехом, Иден. Разве ты не заметила, что каждая женщина в этом кафе разглядывала твою одежду, когда мы вошли?

Иди покачала головой.

– О, пожалуйста, хватит скромничать. Им всем захотелось такую же.

Она усмехнулась.

– Но все они хотели бы быть тобой.

Иди смотрела, как Мадлен заказывает шампанское, параллельно флиртуя с официантом. Он принес два бокала и несколько птифур за счет заведения и подмигнул им.

– За что мы будем пить?

– За новые начинания, Иден. Для нас обеих.

– Безусловно, – сказала она со вздохом, в котором сквозила печаль, которая никогда не исчезнет, но присутствовало и воодушевление. – За новые начинания, – повторила она, и на этот раз ее голос звучал уверенно.

* * *

Они на север ехали в машине Пен, хотя вел Алекс, по проселочным дорогам с высокими живыми изгородями между Уилд-Кент и Саут-Даунс. Он чувствовал запах соленого болота, доносящийся с Певенси-Левелз, и хотя он смутно напоминал о фламандских болотах, где ему часто приходилось стоять по колено в грязи, это был скорее знакомой запах детства.

Алекс вдохнул.

– Я люблю Сассекс, – сказал он и улыбнулся своей пассажирке. – Отличная машина, кстати. Твоего отца?

– Как ты смеешь! – возмутилась она, изображая ужас. – Сейчас 1921 год, Лекс Уинтер, а не темные века. Это подарок на мой последний день рождения. Папа наконец сдался, – засмеялась она. – Я хотела другую, «АС» – с открытым верхом, двухместную. А получила эту. Мама считает, что она больше подходит для молодой леди. Она скорчила презрительную гримаску. – Когда-нибудь я куплю свой собственный родстер и смогу ездить с такой скоростью, что волосы будут развеваться у меня за спиной.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

– Мне обидно, что ты не помнишь.

– Я помню, как бегом нес тебя на руках, когда тебя обожгла крапива. Помню, как раскачивал тебя на качелях внизу у реки. Помню, как нырял за монетами, которые ты бросила в бассейн, и как ты визжала, когда я тебя обрызгал. Ты всегда была крошечным золотисто-рыжим ангелочком, всегда смеялась, ничего не боялась и пыталась не отставать от нас.

Она кивнула.

– А ты всегда был моим отважным темноволосым героем, – проговорила она хрипло, театрально прижав руку к сердцу. – Мне двадцать два, Лекс. Более чем достаточно.

Пришла его очередь посмотреть на нее с притворным ужасом.

– Для чего?

Она взглянула на него с плохо скрытым возмущением.

– Абсолютно для всего, что мне вздумается делать. Я не желаю идти по маминым стопам и сначала делать то, что говорили ей родители, а потом, когда она вышла замуж и дедушка передал ее отцу, все, что говорит папа. Боже мой… такая смиренная жизнь не для меня. Я хочу сломать эту клетку.

Он усмехнулся.

– Современная женщина, а, Пен?

– Надеюсь, что ты мне веришь, – решительно сказала она, когда они подъехали к Т-образному перекрестку.

– Верю. Любая девушка в нашем медвежьем углу, которая называет отца «папа», может считаться современной женщиной. Направо, кажется, – пробормотал он.

– Папа говорит, что так говорят только представители среднего класса, но мне кажется, что в душе ему это нравится. Он считает большинство моих друзей невыносимыми… Да и меня, пожалуй, тоже. Все – папенькины дочки. Куда мы едем?

– Мне помнится, здесь был очень красивый лес.

– Я очень плохо ориентируюсь на местности, так что на меня не рассчитывай, – призналась она, и, когда Алекс плавно повернул, они увидели темные заросли деревьев. – Ты прав. Какой же ты умный! Кто сказал, что у тебя были проблемы с памятью?

Алекс остановился у края леса, открыл Пен дверь, и она достала свою корзину для пикника из багажника.

– О, как красиво! – сказала она, потягиваясь.

Алекс не знал, преднамеренный ли это жест или естественный, но он получил возможность долго любоваться удивительно пышной, идеальной формы грудью Пенни и ее стройной фигурой. И вынужден был признать, что та Пенни, которую он когда-то носил на плечах, сегодня превратилась в великолепный женский экземпляр в бледно-желтом, с формами, которые требовали его внимания.

– Ну, веди меня, – сказала она, без стеснения взяв его за руку. – Покажи свое секретное место.

Алекс не был уверен, что не покраснел: неужели кузина с ним флиртует?

– Тогда сюда. Придется перебраться через одно упавшее дерево, если не ошибаюсь.

– О, я уверена, что у тебя хватит сил перенести меня через него, – сказала она.

Нет, ему не показалось. Пенни Обри-Финч флиртовала с ним! Когда они дошли до препятствия, она даже подождала, пока Алекс заберет у нее корзину и переставит на другую сторону. И не сделала никакой попытки перелезть самой. Алекс покорно легко поднял ее, и, когда он взял ее за талию, у него в памяти вдруг мелькнуло, что уже делал то же самое где-то за городом… но не с Пенни. Даже не с блондинкой.

– Что случилось, Лекс? – Улыбка сошла с ее лица.

– Ничего… просто… Нет, ничего.

– Воспоминание?

– М-м-м, возможно.

– Что ты увидел? – спросила Пенни, расправляя свое узкое платье с заниженной талией.

– Это был скорее не зрительный образ, – признался он, поднимая корзину, – а ощущение.

– Дежавю?

Он пожал плечами.

– Оно исчезло, Пенни.

– Думаю, такое будет происходить часто. Ты привыкнешь, и, возможно, какие-то ощущения запомнятся и превратятся в настоящие воспоминания.

– Надеюсь, что это так.

Она снова взяла его за руку, как будто не было ничего естественнее, и в тот момент он почувствовал себя лучше от прикосновения ее ладони в мягкой перчатке.

– Да? Почему бы не оставить прошлое в покое?

– Я бы не против. – Он кивком указал направление. – Вот сюда, на поляну.

Она бодро последовала за ним.

– Это возможно. Просто отпусти его. Все, что произошло, – это часть войны, ее одиночества, ее травм. Оставить ее в прошлом вместе со всеми воспоминаниями, в том числе и утраченными, которые не стоит пытаться оживить, – это способ исцелиться.

Он остановился и посмотрел на нее.

– Тебе правда всего двадцать два?

Она усмехнулась.

– Я всегда считала, что возраст не имеет значения.

– Теперь, если мы пройдем мимо этих деревьев… – пробормотал он. – О да, вот мы и пришли.

– О, Лекс, я помню это место! – воскликнула она с удивлением, и он усмехнулся, радуясь ее восторгу. – Мы были здесь как-то весной, не так ли… Я имею в виду всех нас – вместе с нашими родителями?

– Действительно, было такое.

– Ковер из колокольчиков! – воскликнула она.

«Хорошо сказано», – подумал он, радуясь, что вспомнил про это место для пикника, которое в детстве всегда казалось ему волшебным. Потрясающий контраст между лимонно-зелеными листьями буков и россыпью фиолетовых цветов, которые тянулись куда хватало глаз. Компанию им составляли только птицы.

– Это самое романтичное место в мире. Спасибо, Алекс.

Романтика не входила в его намерения.

– Я всегда говорил, что, глядя на колокольчики в этом лесу, хочется писать стихи, – а я не поэт.

– О, не знаю. А мне почему-то помнится, что ты всегда был сентиментальным.

Он задумался над этим, тем временем подбирая подходящее место, чтобы расстелить покрывало.

– Как бы не раздавить их, – подумал он вслух.

– Уверена, цветы тянутся на сотни миль, – сказала она, и он удивленно кивнул, разворачивая ковер. – Я, кажется, вспоминаю, что ты говорил мне, будто в колокольчиках живут феи, и я тебе верила.

Он подал ей руку и помог сесть. Пен сбросила туфли на низком каблуке, сняла соломенную шляпку с гармонирующей светло-желтой атласной лентой и легко опустилась на колени, не обращая внимания на свое узкое платье. Она подняла голову к солнечному свету, купаясь в светлом сиянии золота. Ее волосы блестели на солнце, и крошечные мотыльки замелькали в этом свете, словно отдавая дань ангелу, спустившемуся к ним. Было тепло, и единственными звуками, нарушавшими тишину, были песни дроздов. Эти простые звуки, которые, вероятно, можно услышать в большинстве английских садов, успокаивали его. Война была позади. Начиналась новая жизнь.

– У тебя даже веснушки исчезли, – сказал он.

Она бросила в него свои водительские перчатки, которые ей так и не пригодились.

– Слава богу. Я ненавидела свои веснушки. Ты всегда дразнил меня из-за них. Ты говорил, что они будут расти вместе со мной.

Алекс рассмеялся.

– Ты многое помнишь обо мне, не так ли?

Ее взгляд внезапно стал напряженным, словно превратившись в стрелу, нацеленную на него.

– Я не забываю ничего, что связано с тобой, Лекс.

Он услышал страсть в ее голосе, но решил не обращать на это внимания и просто сменил тему.

– Так, что у нас здесь? – спросил он, притянув ее корзинку поближе.

– Сэндвичи с курицей и орехами, лимонный кекс. Еще вишня, которую я нарвала у нас в саду… и это! – сказала Пен, вытаскивая бутылку шампанского.

– Боже мой! В честь чего это?

Она пожала плечами.

– В честь тебя! Я хотела отпраздновать твое возвращение с того самого утра, когда ты спустился на завтрак.

– В самом деле? Но это было сто лет назад, и ты почти не разговаривала со мной.

– Я была в шоке, – призналась она. – К тому же… ты был в кругу семьи. Я подумала, что лучше дать твоим близким возможность расспросить тебя обо всем.

Он нахмурился.

– Ты ведь не осталась на чтение завещания, да?

Она покачала головой.

– Почему? Отец включил тебя в завещание. Я рад, что тебе досталась та картина. Он называл тебя Пенни Фартинг. Ты и правда была такой маленькой.

– Вот и нет, просто вы все были ужасно большими. Даже Шарлотта ходит на ходулях. Я очень любила твоего отца, Лекс. Я люблю эту картину и всегда думаю о дяде Томасе, когда смотрю на нее.

– Забавно, этот портрет всегда меня беспокоил.

– Почему?

– Потому что она выглядела такой грустной.

– Не грустной. Задумчивой, – сказала Пен и смущенно улыбнулась. – Я всегда чувствовала связь с девушкой, изображенной на этой картине, кто бы это ни был.

– Почему?

Она вздохнула.

– Я не могу сказать тебе всю правду, по крайней мере пока. Как бы то ни было, на это есть две причины, и вторая заключается в том, что я единственный ребенок в семье. Это имеет свои преимущества, я с готовностью это признаю. Но ты и представить себе не можешь, каково это, когда все родительское внимание сосредоточено только на тебе.

Он начал засучивать рукава. Был восхитительно теплый день, даже в тени было тепло.

– Наверно, и правда не могу.

– Пожалуйста, – сказала она, предлагая еду. – Я все приготовила сама.

Он взглянул на нее, и было видно, что он впечатлен.

– Хотя нет, можешь, ведь ты же тоже рос… в центре внимания.

– Действительно, – согласился он, принимая у нее треугольный сэндвич, корки у которого были аккуратно срезаны.

Она замерла, снова пристально глядя на него.

– Знаешь, он был просто убит горем… Я имею в виду, когда много месяцев не было никаких известий от тебя.

Он сглотнул, вспомнив серьезное, но всегда доброе лицо отца – морщины и складки свидетельствовали о долгих годах, когда он предпочитал слушать, а не говорить, получать информацию, а не давать советы, долго думать, прежде чем ответить. Те, кто его не знал, порой думали, что Томас Уинтер глуховат, а то просто и невежлив, потому что он редко сразу же отвечал на вопрос. Те, кто хорошо его знал, понимали, что он серьезно обдумывает каждый ответ.

– Подозреваю, отец потерял надежду последним.

– На самом деле нет. Насколько я понимаю, мы с твоей матерью обе думаем, что твой дорогой отец заболел и умер, окончательно потеряв надежду когда-нибудь найти тебя – живым или… – Она улыбнулась вместо того, чтобы произнести слово, которое не хотела произносить. – Но был еще один человек, который так и не сдался, Лекс.

Он догадался, что сейчас произойдет. Пен выросла, но одно качество осталось в ней с детства – она совсем не умела притворяться. Он вспомнил, как легко было прочесть все по ее лицу.

– Я никогда не теряла надежду, что ты вернешься.

Он тихо откашлялся.

– Я очень благодарен тебе за это.

– Да? – Он почувствовал прикосновение прохладной ладони, которую она положила ему на руку. Он посмотрел туда, где ее безупречная рука со светлой кожей, аккуратными пальцами и ухоженными ногтями лежала на его от природы более смуглой руке. Было в этом жесте что-то невероятно интимное. Он хотел избежать этого и все же ничего не мог поделать с тем, что ему приятно. Она тоже это знала, и он увидел, как осознание этой близости блеснуло в ее глазах, в которых отражался цвет колокольчиков. Она передавала ему сообщение и хотела, чтобы он правильно его прочел.

И теперь эти глаза слегка затуманились.

– Я начала с Шотландии, – сказала она.

– Начала что?

– Поиски.

Алекс считал, что его мало что может изумить в последнее время, но тут раскрыл рот от удивления.

Она кивнула, слегка улыбнувшись.

– Все говорили, что я сошла с ума, в том числе оба наших отца, но мне кажется, дядя Томас восхищался мной из-за этого. Перед смертью он признался, что был постоянно занят тем, чтобы успокаивать твою мать, и все, что он делал, – это произносил пустые утешения. Он добавил, что рассчитывает на меня, как на единственного, кроме него, человека, который верит, что ты каким-то образом выжил и вернешься. Вот почему он внес поправку в завещание. – Она промокнула слезу кружевным платочком, но не смутилась от того, что плачет в его присутствии. – Мои родители постоянно пытались отговорить меня от поисков, но им не под силу было меня переубедить, Лекс. Я должна была найти тебя, если это только было возможно. Я объездила все военные госпитали и больницы, принимавшие возвращающихся солдат. Переговорила со столькими медсестрами, что сбилась со счета. – Он с тревогой посмотрел на нее. – И я потеряла счет неделям, которые провела, посещая больницы. На самом деле в тот день, когда я нашла госпиталь, в котором ты был, ты уже…

Его изумление было так велико, что он не удержался:

– Черт возьми, Пен! Что тебя на это толкало? – Алекс провел рукой по своим аккуратно зачесанным волосам, и из них выбилась прядь.

Он знал, что она это заметила.

– Любовь, наверно, – ответила она, глядя на него блестящими от слез глазами.

Хотя он сам помог ей признаться в любви, они его поразили. Он смущенно посмотрел на нее.

– Ну. – Она первой нарушила молчание и безрадостно улыбнулась. – Рада, что удалось тебя удивить.

– О, Пен.

Она старательно отводила глаза, начав копаться в корзине для пикника.

– Разве это так невозможно, что я могу быть влюблена в тебя? Что всегда была? И всегда буду?

Он не знал, что сказать, и заметил, что слегка покачивает головой.

Она помогла ему, снова посмотрев ему в глаза.

– Неужели ты не догадывался?

– Нет.

Она грустно рассмеялась.

– Лекс, ты слепой. Я сходила по тебе с ума лет с семи.

– Что?

– Кажется, я была в этом возрасте, когда наши семьи стали регулярно встречаться. Тебе, должно быть, было тогда сколько – четырнадцать? И ты становился все более неотразим с каждым годом. Разве тебя не удивляло, почему я постоянно находила способы приехать сюда на праздники?

– Я думал, дело было в дружбе с Шарли. Я имею в виду, ты же наша кузина, в конце концов.

– Ерунда! Это просто казалось удобным взрослым. Да, мы родственники, но такие дальние, что я, вероятно, более близко связана с вашим привратником!

– Извини, Пен.

– За что?

– За то, что не замечал.

– Я хорошо это скрывала. По правде говоря, я ужасно боялась, что ты догадаешься.

Он покачал головой.

– Мне казалось, ты считала меня невыносимым.

– Наоборот! – Она рассмеялась, и он вынужден был признать, что ее смех кажется ему очень привлекательным. – Я так нервничала, что это слишком очевидно и ты заметишь, что мое сердце начинает биться сильнее, когда я оказываюсь рядом с тобой, или что упаду в обморок, если ты меня случайно коснешься. Я стала избегать тебя, когда мы стали старше. Какой же глупой девочкой я была.

– Но ты уже давно не глупая девочка.

Она покачала головой.

– Это точно. И прости меня за прямоту, но тебе лучше знать, что моя детская влюбленность ни капли не уменьшилась. Наоборот, усилилась. Ты все такой же, если не еще более красивый, обаятельный, смешной Алекс Уинтер, которого я помню.

– Я в шоке.

– Я вижу. Но когда ты уехал, мне было пятнадцать лет…

– Пышка.

Она игриво шлепнула его.

– Разве мы не называли тебя Пышкой?

– И это было довольно жестоко с вашей стороны.

– Ну, хорошо. Ты определенно сильно изменилась. Сейчас ты настоящая сердцеедка, Пен.

– Я не хочу быть сердцеедкой, Лекс. Я хочу быть с тобой.

Ему стало трудно дышать, потому что каждый раз, когда он пытался увести разговор в сторону, она затягивала его все глубже. Она обезоруживающе улыбнулась.

– Тебе кажется, что я гоню коней?

Он поскреб в затылке, слегка успокоившись.

– Да, пожалуй. Когда я выскакивал из окопа под пулеметный огонь, а вокруг рвались бомбы, было легче ориентироваться, чем на этом минном поле.

Она придвинулась и взяла его за руку.

– Я не буду торопиться, но я дала себе слово, что, если мои молитвы будут услышаны и ты вернешься, я не стану тратить ни одной лишней минуты и сразу же скажу тебе о своих чувствах. Прости, что заманила тебя в ловушку, но я должна сказать это прямо сейчас, иначе никогда не найду в себе мужества и, вероятно, не получу возможности оказаться с тобой наедине на ужасно романтичной поляне с колокольчиками еще раз. – Алекс понимал, что она хочет казаться остроумной, но ситуация стала настолько напряженной, что он мечтал, чтобы она замолчала, но ее было не остановить. – Так что скажу. Я полюбила тебя, как только смогла понять разницу между любовью к своим домашним кроликам и любовью к родителям. Ты стал пылающим метеоритом для неба моей жизни – в романтическом смысле – с моего одиннадцатого дня рождения, и в моем сердце ты так и не потерял своего огня. Я сказала, что искала тебя по всей Англии, и это правда. Даже твоя мать просила меня прекратить поиски, боясь, что я сойду с ума. – Она пожала плечами. – Она была права. Я определенно слегка помешалась. Я была убеждена, что ты выжил, но был ранен и не знаешь, как добраться домой.

– Примерно так оно, видимо, и было.

– Я отказывалась верить, что человек, которого я столько лет тайно любила, – человек, которому я так и не осмелилась посмотреть в глаза и сказать, что чувствую, – погиб. Я должна была найти тебя, Лекс.

Не думая о возможных последствиях, Алекс поднес ее руку к своим губам. Он не попытался поцеловать ее, но знал, что даже такой небольшой знак внимания значит для молодой, страстной Пенелопы Обри-Финч гораздо больше, чем слова благодарности.

– Спасибо, что не сдавалась.

– О, Лекс. – Она обвила руки вокруг его шеи. Он чувствовал, что она вся дрожит, и, хотя не посмел прижать ее к себе, погладил ее по-братски по спине.

– Ну-ну. Я уже дома.

Она отстранилась и смотрела на него полными слез глазами. Он знал, что ей отчаянно хочется, чтобы он ее поцеловал, но он чувствовал себя как-то странно, хотя и не мог этого объяснить. Он не понимал, что не так с развитием этих отношений, но ему явно что-то мешало их развивать.

– Давай откроем шампанское, Пен. Мы же должны отпраздновать, да?

Она придвинулась ближе, чтобы нежно поцеловать его в щеку.

– Я так благодарна ангелам, которые охраняли тебя и помогли вернуться. Я потерплю, но не очень долго, – прошептала она, а потом взяла бутылку шампанского. – Сойдет?

Он посмотрел на этикетку: «Вдова Клико Понсарден».

– Сухое, – удовлетворенно проговорил он, стараясь выбросить из головы поцелуй и ее предупреждение.

– Украла из папиного подвала. Он и не заметит, – сказала она заговорщическим тоном.

Алекс специально открыл бутылку так, чтобы шампанское вспенилось каскадом пузырей. И разлил бледно-золотистую пенистую жидкость в два бокала.

– За твое возвращение, – сказала Пен, поднимая бокал. – За твое возвращение в мою жизнь, – сказала она более откровенно. – Я скажу это, Лекс, независимо от того, что тебя это шокирует. Я знаю, что должна проявить терпение и дождаться, пока ты тоже захочешь, чтобы я стала миссис Алекс Уинтер.

Рука Алекса, поднимавшая бокал, замерла в воздухе.

– Ну вот, я это сказала, – проговорила она еще более нервно, чем все, что говорила до этого. – Никто не сможет обвинить меня в том, что я не решилась и попала в эту ужасную британскую ловушку – не говорить то, что думаешь. Я предпочитаю быть искренней.

– Это заметно, – выдохнул он.

– Надеюсь, тебя это не пугает? – нахмурилась она.

Он покачал головой, наполовину удивленный, наполовину обескураженный.

– Ты очень необычная девушка.

– Хорошо! – довольно сказала она. – Думаю, этим я отпугнула большинство других ухажеров.

– Правда?

– Ну, этим и еще тем, что единственный человек, для кого билось мое сердце, не знал о моих чувствах. Но теперь знает, – сказала она, уверенно кивнув. – Давай выпьем за честность?

Алекс поднял шампанское.

– За честность.

– Ты всегда будешь честным со мной, Лекс?

– Обещаю.

Они чокнулись и попробовали шампанское.

– Ммм, вкусно. А теперь поедим?

Он рассмеялся.

– Ты удивительная девушка, Пенелопа.

– Да. И надеюсь, что и дальше буду продолжать производить на тебя впечатление, чтобы ты действительно в это поверил. У моей семьи денег более чем достаточно, чтобы мне никогда не пришлось о них беспокоиться, ты это знаешь. – Она моргнула. – Так что я не Ферн. Кроме того, мне совсем ни к чему фамилия Уинтер, чтобы обрести социальный статус или связи.

– Вот уж правда, – согласился он, жуя еще один сэндвич, хотя еда вдруг комом встала у него в горле.

– Мне ничего не нужно от семьи Уинтер… кроме тебя. Если бы ты предложил сбежать в Южную Америку и бросить все, я бы сказала «да», не думая ни секунды. Я знаю, что молода, и вижу, что тебе все еще сложно увидеть во мне кого-то, кроме твоей «маленькой кузины». Но я хочу, чтобы ты сходил со мной на балет на следующей неделе и просто дал мне шанс. Я не прошу ни о чем, только о твоем обществе, и давай посмотрим, что из этого выйдет.

Он моргнул, внимательно наблюдая за ней.

Она вдруг нахмурилась.

– О, Лекс, я совсем не подумала об этом… у тебя есть кто-то еще? Девушка во Франции или Бельгии, за которой тебе нужно вернуться? Может быть, медсестра, которую ты встретил в госпитале?

Он вздохнул.

– Я сам не знаю, Пен. Жил ли я как монах последние несколько лет… или в моей жизни был кто-то? – Он подумал о сердце, вырезанном из платка. – Не знаю. Боюсь, что, наверно, был.

Она посмотрела на него, сразу же помрачнев.

– И что?

– Я просто не могу вспомнить. Сейчас у меня не самый простой период.

– Ты любишь кого-то еще?

Алекс пожал плечами. Он решил быть честным.

– Я ничего не чувствую. Пустота.

Она поглядела на него с искренним сочувствием.

– После публикации фотографии в газете несколько дней назад никто не звонил?

– Никто. Ну, если не считать адвоката, который предложил свои услуги, пользуясь смертью моего отца как поводом возобновить якобы старые связи. Он не упомянул про статью, но это было в тот же день, это слишком очевидно. – Он презрительно хмыкнул. – И еще звонили из полиции и сказали, что один парикмахер в Лондоне, кажется, меня узнал и позвонил в местный участок, но, когда его стали расспрашивать, выяснилось, что ничего полезного он не знает. Он не знал ни имени клиента, ни откуда он, ни куда собирался – только вспомнил, что стриг и брил кого-то, похожего на человека в газетной статье, которую он увидел через плечо клиента. Все, что он смог сообщить полиции, это что человек пришел в свой день рождения и что он собирался его отпраздновать. Это все, что он знал. Они вели настолько незначащий разговор, что он не мог сообщить ничего существенного.

– Ну вот. Это, безусловно, был не ты. У тебя день рождения в феврале, если не ошибаюсь.

– Именно.

– Более того, ты не любишь праздновать дни рождения.

– Ты слишком хорошо меня знаешь. Просто совпадение. – Он вздохнул. – Мама потребовала, чтобы я перестал копаться в прошлом.

– Я могу понять ее, Лекс. Ты снова вернулся к ней. Разве что-то еще имеет значение для нее? А если у тебя была какая-то любовь, та женщина, несомненно, узнала бы тебя и связалась с тобой. Может, тебе стоит признать, что в твоем прошлом нет никакой особой тайны? Ты провел много времени в больницах, ты был болен, какое-то время, возможно, находился на попечении какой-нибудь семьи, но это не обязательно означает, что тебе есть из-за чего переживать.

Он поник.

– Ты говоришь так, словно это легко… словно я могу просто продолжать жить своей жизнью.

– А почему нет? Никто не заявил, что узнал тебя. Просто будь Алексом Уинтером, вернувшимся солдатом.

Он подумал, что она права. Действительно, для молоденькой девушки Пенелопа Обри-Финч была очень зрелой. И он бы соврал, если бы не признал, что она красива и с ней весело.

– Мне хорошо с тобой, – сказал он со вздохом.

– Значит… ты даешь нам шанс?

Алекс мягко улыбнулся.

– Я точно схожу с тобой на балет.

Ее озабоченное лицо просияло и озарилось счастливой улыбкой.

– Для начала.

– Давай выпьем за новое начало, – сказал он и сам в это поверил.

Глава 19

Август 1921 года

Две женщины стояли у двери салона и долго молчали.

– Ты молодец, Иден. Все просто прекрасно.

– Ты уверена?

– Абсолютно! – воскликнула Мадлен. – Это как если бы я вошла в лучший парижский дом моды. Ты уловила парижский дух. И при этом он очень… очень современный. Я не знаю ни одного модного салона в Париже, который бы выглядел так, как твой.

– В смысле?

– Строгие, смелые, чистые линии. Ни унции… какое бы слово подобрать? Хм, знаешь, когда взбиваешь яичные белки.

– Безе? – ошеломленно предложила Иди. – Пена?

– Да! В твоем салоне ничего не пенится, не переливается через край, все в меру.

Иди обожала акцент Мадлен.

– Ну, может быть, потому, что я сама такая.

– Это правда. Я так люблю тебя, Иден. И твои клиенты тоже полюбят.

Иди все еще не была в этом уверена.

– Цветовое решение?

– Ты была права. Никогда больше не буду сомневаться в твоем вкусе. Я помню, что настаивала на тропических цветах, которые сейчас в моде, но, похоже, твое сдержанное решение лучше. Как это называется?

– Монохром. – Ей пришлось повторить это, потому что Мадлен смотрела на нее с недоумением. – Я никогда не бывала в Нью-Йорке, но видела фотографии и хотела добиться этого стиля.

– Ах, в один прекрасный день мы поедем туда и отпразднуем твой триумф. А пока все просто идеально. Зеркала божественны. С ними салон кажется в два раза больше.

– Правда же? – Иди обхватила себя руками.

– Думаю, что женщины будут приходить сюда только за тем, чтобы посмотреть салон и похвастать друзьям, что они работают с самым модным дизайнером Лондона. Это смело, Иден. Я декорировала достаточно домов и знаю, что большинство таких салонов стремится создать ощущение женского будуара. Но ты… – Она покачала головой.

– Что? – спросила Иди, которая хотела услышать все.

– «Валентайн» выглядит как укромный уголок, но это уголок будущего.

– Будем надеяться, я не переборщила. Не хотелось бы отпугнуть потенциальных клиентов.

Мадлен покачала головой.

– Все захотят увидеть его.

– Возможно, мне стоит брать плату за вход, – сказала она со смешком. – Чтобы вернуть деньги Тома.

– Не Тома. Твои, – мягко поправила Мадлен, при этом строго посмотрев на нее. – Прошел год, Иден.

Она кивнула.

– Забыла тебе сказать. Вчера вечером Томми сделал свои первые шаги.

– И я это пропустила? – Мадлен была искренне разочарована.

– Я не ожидала, что это произойдет так скоро. – Она пожала плечами. – Вчера вечером в парке он играл на траве рядом со мной, подполз к скамейке и просто ошарашил меня, Мадлен, встав на ножки, и стоял, пошатываясь, несколько секунд. Я была так потрясена, что не могла шевельнуться. А потом он повернулся и так победоносно улыбнулся мне, что я не смогла сдержать слез.

Мадлен озадаченно покачала головой.

– Я могу только представить, каково это – быть матерью и испытывать сильнейшие чувства к своему ребенку.

– Он так напомнил мне Тома в ту триумфальную минуту. Та же самая обворожительная улыбка. А потом, когда я позвала его, он отпустил скамейку и, хотя для него это была целая миля, шатаясь, пошел ко мне и упал, только когда добрался до меня.

– Жаль, что меня там не было.

Иди сжала запястье своей подруги.

– Ты была. Ты всегда с нами. Теперь его, конечно, не остановить. Бедная Луиза, она с ним замучается.

– О, твоя няня любит его. Она говорила мне, что ждет не дождется, когда он начнет ходить, – сказала Мадлен, отходя от двери, чтобы поправить шарф, висящий в витрине.

– Лулу, как ее называет Томми, просто святая. Я благодарю судьбу за тот день, когда Тильда познакомила нас. Она без ума от Томми.

– Я заметила… Трудно себе представить, что она с тобой уже почти год.

Она мягко улыбнулась Мадлен. Последний раз она обнимала Тома примерно в это время год назад. Это казалось невозможным. Случались дни, когда ей казалось, что это было только вчера. А потом наступали моменты, как сейчас, когда она отстранялась от повседневных забот и всего, что ее отвлекало, и понимала, что пролетели недели, даже месяцы с тех пор, когда она последний раз плакала ночью или проводила день, отдавшись своей печали.

– Томми – счастливый малыш. Вот и все, что имеет значение. И я люблю свою работу.

– Что еще нужно для счастья? – сухо спросила Мадлен.

Она не могла обмануть свою лучшую подругу.

– Жаль, что у меня нет его фотографии, – пробормотала она, – потому что с каждым днем его черты расплываются немного больше в моей памяти.

– Вот и хорошо, – сказала Мадлен. – Возможно, теперь ты будешь готова возобновить отношения с господином Леви.

– Бедный Бенджамин. Он тоже святой.

– Никакой он не святой, Иден. Просто влюбленный. И он был бесконечно терпелив с тобой.

Иди кивнула, слегка нахмурившись.

– Да. Но Бен изменился. Не так давно он считал, что мое место – в детской или за плитой.

– Ой, да ладно. Я думаю, что он красив, свободен и явно без ума от тебя. – Она взяла Иди под руку, и они прогулялись по салону. Иди провела рукой по кушетке, которую придумала сама, выбрав ткань, а затем заказав деревянную основу. Круглое сиденье, которое выглядело как четыре кожаных стула, соединенных вместе, было ее любимой вещью в салоне, и она сама сшила подушки для него, украсив их крошечными перламутровыми пуговицами как дань невестам, которые будут сидеть здесь и смотреть, как Мадлен демонстрирует ее платья.

– Ну, он чрезвычайно гордится тем, чего ты добилась… Дай ему шанс, Иден.

Ей вдруг подумалось: а что, если Бен подтолкнул подругу на этот разговор?

– А когда он сюда заходил?

– В тот день, когда ты закончила весенне-летнюю коллекцию и рано ушла домой. В тот день, когда ты злилась, что не привезли шторы, а Томми стошнило на фиолетовое платье.

Иди рассмеялась.

– Как я могу забыть тот день! – Она взяла папку, перевязанную лентой. – Кажется, что тут вся моя жизнь, – призналась она, развязывая ленту, чтобы еще раз посмотреть эскизы. – Все мои мечты прямо здесь, на этих рисунках.

– На бумаге они выглядят очень изысканно, Иден, и, как только ты их сошьешь, женщины потекут сюда рекой. Она улыбнулась. – Мне нравится вот это, – показала она.

– Вечеринка прошла даже лучше, чем я надеялась, – вздохнула Иди.

Неофициальное открытие салона «Валентайн», находившегося на углу Кингз-роуд и Слоун-сквер, дало возможность замужним и незамужним женщинам Лондона посетить коктейльную вечеринку и поиграть с тканями, выкройками и цветовыми сочетаниями, а также полюбоваться несколькими свадебными платьями, в которых прошлась по черно-белому ковру с геометрическим рисунком модель салона, Мадлен Делакруа.

– Том так удачно выбрал это место, – продолжала она. – Сначала мне казалось, что неразумно открывать салон в гигантской тени «Питер Джонс». – Она покачала головой. – Теперь я убедилась, что его выбор был идеален. – «Питер Джонс» – самое популярное место среди женщин из Белгравии, Найтсбриджа и Челси. Том не мог не понимать, что независимо от того, каким крошечным будет мой магазин, покупатели огромного универмага не могут не заметить «Валентайн».

– Признаю, твой муж был умным человеком.

– Он умный, Мадлен. Я не готова говорить о нем в прошедшем времени. И до одного из моих любимых мест, Петтикоут-лейн, рукой подать, все это кажется таким знакомым. Мой отец постоянно закупался на Петтикоут-лейн, – сказала она задумчиво. – Производители пуговиц и импортеры шелка сразу же предложили мне кредиты из-за его репутации.

– Уверена, ему бы хотелось, чтобы ты извлекла из нее пользу, Иден, особенно учитывая, что до официального открытия осталось всего несколько недель.

На официальное открытие должны были собраться несколько издателей журналов и газет, а также светских дам Лондона. Планировалось, что это событие привлечет внимание к хозяйке салона и новому «авангардному модельеру», как ее назвала главный редактор «Вог» в статье о модных тенденциях. Однако куда важнее для их успеха будут слухи о них на светских обедах, во время игры в бридж, за коктейлями перед театром и ужинами после него.

Редактор британского «Вог» описала салон как «великолепный оазис в пустыне инноваций британской моды» и добавила, что «модельер с ангельским личиком и французская богиня, которая демонстрирует ее одежду, предложат невестам божественные наряды нового десятилетия».

Иди усмехнулась, когда Мадлен снова прочла последнее предложение заметки в утренней газете.

– Попробуй только сказать, что ты не на верном пути, Иден Валентайн. – Подруга посмотрела на нее с притворной яростью.

– Все зависит от официального открытия, когда фотографии моих моделей будут в передовицах и люди смогут решить, нравятся они им или нет.

– Сколько клиентов нам нужно, как ты думаешь?

Иди дернула плечом.

– Я искренне верю, что дело в качестве, а не в количестве. Том любил повторять, что восприятие – это все. Теперь я понимаю, что он имел в виду. Я думаю, что все, что нам нужно, – это горстка богатых и влиятельных клиенток, которые вращаются в свите королевы Шарлотты и в начале сезона начинают подыскивать мужей для своих дочерей, а дальше наша популярность будет расти как снежный ком.

– Ты сказала, что мисс Финчем, возможно, согласится.

Иди усмехнулась.

– У нее свадьба в апреле будущего года. Ей придется поторопиться и принять решение.

Мадлен казалась довольной.

– Скажи, это потому, что я надела то великолепное платье из кремового шелка и кисеи.

– Конечно, поэтому! Проблема в том, что она хочет, чтобы оно было белым.

– Лучше цвета слоновой кости.

– Не могу не согласиться, и главной подружке невесты тоже так показалось, но ее мать хочет, чтобы она была в белом, а с леди Финчем сложно спорить.

– Клиент всегда прав, Иден.

– Это миф. Кроме того, каждая невеста представляет мой салон. Я хочу, чтобы эту модель впервые увидели выполненной из атласа цвета слоновой кости, как и было задумано изначально.

– Свадебное платье мисс Финчем, ее приданое, а также наряды десяти подружек невесты и ее матери помогли бы нам, как у вас говорят, занять свое место на доске?

– Помогли бы, но я не могу пойти на такой компромисс, даже еще не открывшись официально, особенно после того, как «Вог» провозгласил такие высокие ожидания на мой счет.

– Мне кажется, что это компромисс между твоим эстетическим видением и бюджетом.

– Я просто хочу делать свое дело хорошо, Мадлен. Люди должны знать, что, если они покупают платье от «Валентайн», оно будет выглядеть определенным образом. И мы обе знаем, что платье, которое выбрала мисс Финчем, – это моя самая многообещающая модель для следующего сезона. Оно должно быть или цвета слоновой кости, или вообще не быть.

Мадлен обеспокоенно подняла бровь.

– Ну, я надеюсь, что ты приготовила свой дар убеждения.

– Я подумала, что некоторые эскизы могут быть опубликованы в «Санди таймс», в частности, вот этот, – сказала она, указывая на платье Финчем.

– Она не будет возражать?

– Ей будет приятно внимание, а кроме того, эскиз и законченное платье – это совершенно разные вещи. После того как она появится в нем, клиент может попросить меня сделать его небесно-голубым или розовым с фиолетовыми лентами, мне уже все равно. Но появление в «Санди таймс» пробудит массовый интерес – еще одна фраза Тома, – и тогда у нас закажут еще по крайней мере десять новых платьев для весенних свадеб, которые, насколько я знаю, еще не были выбраны.

– И множество платьев подружек невесты, очередь на платья для матерей, огромное количество одежды для медового месяца, в том числе огромный заказ для леди Пиппы Дэнби как минимум.

– Я хочу получить заказ на платье Дэнби, Мадлен. Я уже знаю, во что хотела бы одеть леди Пиппу.

– Иден, если все пойдет по плану, как мы с этим справимся? То есть я могу помочь пришивать пуговицы, даже отвечать на телефонные звонки… но…

– Я скажу тебе, чего мы точно не будем делать, Мадлен. Мы не будем паниковать. Не будем сомневаться в себе, и, в отличие от моего отца, я собираюсь нанять помощников. Много помощников. Я знаю множество отличных портних, которые с радостью возьмутся за работу. Но сначала нам нужно заказать все наши шелка и вуали, нитки и блестки, кружева и атлас. – Иди потерла глаза. – Черт возьми, боюсь, что у меня уйдет неделя только на ткани.

– Ну, прощайте, мои прекрасные тихие воскресенья, – простонала Мадлен. – А я мечтала провести их в постели с господином Куинном.

Иди развернулась.

– Кто такой господин Куинн? Мне казалось, ты встречалась с человеком по имени Фэллон.

– Встречалась. Но он мне надоел. Теперь у меня Куинн, хотя я присматриваюсь к Джонатану Гэмблу.

– Ювелиру?

– Не просто ювелиру, Иден. У него уже пять магазинов. Но меня интересует не размах его бизнеса, – сказала она, дразня подругу.

– Меня уже не проведешь, Мадлен, – сказала она, но все равно рассмеялась. – Но тебе же нравится сверкание бриллиантов?

Мадлен улыбнулась, в ее взгляде читалось озорство.

– Не занимай свои воскресенья. У нас должен быть один день, чтобы отдохнуть от салона – возможность для нас обеих отвлечься от работы и всего, что связано с модой. Наверно, в следующее воскресенье я приглашу всех на день рождения Томми. Я могу наконец-то что-нибудь испечь. Ты можешь привести Куинна, или Гэмбла, или кто там сейчас сопровождает тебя во всех модных заведениях Лондона. Я не успеваю следить за тобой, Мадлен.

Мадлен застонала.

– День рождения? В это воскресенье утром мне хочется поспать.

– Не проблема. Позавтракаешь во время чаепития с нами – при условии, что это будет торт, мне все равно, когда ты его съешь. – Она рассмеялась. – Я приглашу Тильду, Луизу, конечно. Делия может быть в городе в этот день. Мои соседи тоже любят Томми, поэтому их я тоже позову. Будет весело. Мне хочется его побаловать.

– Как будто до этого не баловала. Кстати, об ужине, разве ты не должна встретиться с Беном? – напомнила Мадлен, глянув на наручные часы.

– Да. – Иди начала убирать эскизы. – Это я возьму домой.

Мадлен грустно на нее посмотрела.

– Зачем?

– Хочу внести последние коррективы в платья Финчем и подружек невесты для газеты.

– Как насчет Дома Эйнсворт?

Она пожала плечами.

– Я не боюсь конкуренции. Редактор «Вог» сказала, что наши платья будут устанавливать тенденции. Это означает, что все остальные будут повторять за нами.

– Ну, будь осторожна с этими драгоценными эскизами!

Раздался стук в дверь. Обе повернулись и увидели Бенджамина с букетом цветов.

Иди улыбнулась Бену.

– К сожалению, мы еще не открылись.

– Позвольте пригласить вас обеих на ужин, – предложил он через стекло.

– Не хочу быть третьим сверху, – протянула Мадлен, и Иди прыснула со смеху. – Что?

– Третьим лишним.

– Идите. Я закрою салон. Поцелуй Томми от меня. Скажи ему, что я очень горжусь им, что он научился ходить.

Она поцеловала Мадлен.

– Спасибо, дорогая. – Иди повернулась к Бену. – Я только возьму пальто, – крикнула она.

– Оно тебе пригодится. Это самый холодный август на моей памяти. – Они вышли под руку, и Бен указал на Слоун-сквер. – Пойдем к «Стар и Гартер», – предложил он.

Уже зажглись фонари, когда они шли под бесконечным навесом, торчавшим из темно-красного кирпича огромного здания «Питер Джонс», возвышавшегося над ними.

– Ты знаешь, что можешь зайти в этот универмаг сейчас и купить все, от линолеума до белки? – воскликнула Иди, удивляясь, как далеко по улице растянулась империя «Питер Джонс».

Бен взял руку Иди и повел ее по широкой дороге, уклоняясь от лошадей, тянувших повозки, и машин, медленно ехавших позади.

– Как малыш?

– Просто замечательно. Мне очень повезло, что миссис Миллер присматривает за ним, когда мне нужно быть в салоне. Я поняла, что могу придумывать платья дома, и Мадлен справляется одна, если у нас нет назначенных встреч. Я шью ночью, а она присматривает за Томми, пока он спит. Это непросто, но мы справляемся. О, я не сказала тебе. Он научился ходить!

– О! Скорее бы увидеть это. Теперь, я думаю, у тебя начнутся настоящие проблемы, – усмехнулся он.

– Наверно, ты прав. Я буду что-то менять по мере того, как он будет расти. Это не идеально, но сейчас мне многие помогают, и Томми счастлив. – Она поняла, что Бен хочет сказать что-то насчет ее последнего замечания, и заподозрила, что он сейчас предложит свою поддержку – не столько финансовую, сколько буквальную – в более официальном смысле, и намеренно повернулась к магазину. – Нужно придумать, что купить ему на день рождения. Он ничего не хочет, кроме картонных коробок и деревянных ложек, чтобы грохотать ими. – Она засмеялась, пытаясь отвлечь Бена.

– Я купил ему поезд.

– О, Бен, как мило, что ты вспомнил!

– Как я могу забыть, как впервые взял его на руки прошлым летом? Я знал, что скоро у него день рождения. Семнадцатого августа?

– Девятнадцатого, – мягко поправила она. Это было горькая для нее дата. – Но поезд? Это немного чересчур для годовалого.

– Возможно. Но я много лет мечтал о поезде. Кажется, мне было десять лет, когда я получил первый. Кого еще мне баловать, кроме вас?

Иди улыбнулась, но ей пришлось отвернуться. Она не хотела отвечать на этот каверзный вопрос.

– Ну, ему повезло, – уклонилась она от ответа, а затем снова сменила тему. – Я думала, что мы пойдем в паб?

– Нет, ты заслуживаешь гораздо лучшего, чем шумный паб. Открылся новый ресторан, в который я хотел бы сходить. Их коронное блюдо – камбала.

– Цветы прекрасны, – сказала она, вдыхая аромат букета и стараясь не уронить свою папку. – Но, наверно, лучше было оставить их в салоне.

– Нет, они для твоей новой квартиры.

– Мне нравится жить в Челси. И так близко к парку.

– Ну, мне нравится, что ты наконец-то вернулась в Лондон. Это значит, что я могу чаще тебя видеть.

Пошел дождь, и они поторопились укрыться, как и остальные жители Лондона, – зашли на ранний ужин в ресторан, название которого Иди даже не успела разглядеть.

Она начала снимать легкий палантин с меховой отделкой.

– Ты такая красивая, Иди, – пробормотал он, снимая его с ее плеч и отдавая в гардероб.

– Спасибо, – сказала она, уже зная, что свободное платье из органзы и кружев цвета слоновой кости будет привлекать внимание. Она подумывала о свадебной версии этого платья и теперь хотела опробовать повседневный вариант, прежде чем вкладывать деньги в такую дорогую ткань.

– Простите, мисс. Хотите оставить это здесь? – спросила девушка, указывая на папку Иди.

Бен глянул на нее вопросительно.

– Конечно.

– Нет, спасибо. Она слишком ценная.

– Да? – заинтересованно сказал он, улыбнувшись официанту, который к ним подошел. – У меня забронирован столик на имя Леви.

Пока тот искал его имя в журнале, Бен снисходительно посмотрел на Иди.

– Секретные дела салона? – спросил он, снова взглянув на папку.

– Мои эскизы. Моя жизнь, – сказала она с притворной театральностью в голосе. – Конкуренты мечтают добраться до них и обречь мой салон на неудачу еще до того, как он откроет свои двери.

– Уверен, что она будет в безопасности здесь, правда, юная леди? – сказал Бен, едва взглянув на девушку. И сразу отошел, чтобы поговорить с метрдотелем.

Девушка явно привыкла к тому, что на нее не обращают внимания, поскольку она не ответила Бену и посмотрела на Иди.

– Ее можно будет получить только с этим, – ответила она, протягивая Иди билет. Иди сдалась и обменяла папку на билет гардероба. – Вам не о чем беспокоиться. Я за ней присмотрю. Меня зовут Сара.

– Спасибо, Сара.

Девушка улыбнулась, и ее лицо посветлело. Иди повернулась туда, где Бен стоял с метрдотелем.

– Очень хорошо, сэр. Пожалуйста, следуйте за мной. У нас есть прекрасный стол у окна для вас.

После возбужденной болтовни о первом дне открытия салона и главного блюда – камбалы Иди облизала губы.

– Я забыла, какое масло вкусное. Такое удовольствие – иметь возможность купить его, когда хочется… или сахар, или кофе, или белый хлеб без этих жестких крупных зерен.

Он улыбнулся.

– Я люблю смотреть, как ты ешь, Иди. Всегда любил.

– Что ты имеешь в виду?

– Такими маленькими кусочками, в которых, кажется, заключен вкус всего, что есть у тебя на тарелке.

– Требование отца. Он всегда был ужасно строг за столом.

– Я знаю, что тебе его не хватает.

– Да. Но странное дело, Бен, с тех пор… – она моргнула, – мне пришлось стать очень независимой, и было бы неправдой сказать, что не люблю свободу, которая у меня теперь есть.

– По правде говоря, я тебе завидую.

– Почему? – Иди взяла бокал с вином.

Он пожал плечами.

– Разве это не очевидно? Я живу с родителями! Мне все еще приходится слушаться отца, я по-прежнему боюсь выговора от матери за то, что пролил что-нибудь на рубашку…

Иди рассмеялась.

– Так переезжай из дома! Ты слишком взрослый, чтобы жить под крылом родителей.

Бен неожиданно посмотрел на нее с воодушевлением.

– Ну, я рад сообщить тебе, что уже начал искать дом. Говоря откровенно, мне кажется, что я уже нашел.

– В самом деле? Где?

– Не очень далеко отсюда на самом деле. В Челси.

– Ох… – Иди попыталась скрыть разочарование от того, как близко он будет жить от нее. – Это замечательно.

– Да, теперь я смогу провожать тебя домой и чаще тебя видеть – вас обоих, конечно же. У меня в Лондоне постоянно будет автомобиль. – Бен говорил быстро, и Иди почувствовала, что он пытается увлечь ее этой идеей. – Я больше не буду человеком, живущим с родителями и страдающим из-за разбитого сердца, которое не в силах забыть девушку, которую всегда любил.

От этих слов Иди опешила. Она почувствовала, что он снова душит ее, как и раньше, но ее это не удивляло. Последние несколько недель она чувствовала, что его предложение не за горами. Она позволила ему потихоньку прокрасться обратно в свою жизнь, как близкому другу, которым он всегда был для нее, и неудивительно, что это пробудило в нем надежду на совместное будущее.

Он нервно прошелся своими длинными пальцами по жестким черным волосам. Те даже не пошевелились, словно были сделаны из проволоки. У Бена была пышная шевелюра. «Он никогда не облысеет, – подумала Иди. – Как и Том». Но она знала, прикосновения чьих темных волос хотела бы чувствовать. Бен внимательно смотрел на нее своими темно-шоколадными глазами. Он что, отрепетировал это? Она сразу почувствовала жалость к нему. Он все еще выглядел и вел себя по-мальчишески, все еще хотел самоутвердиться, произвести на нее впечатление и в то же время обладать ею, контролировать…

– Извини, – сказал он, понимая, что она не собирается нарушать неловкую тишину. – Для меня ничего не изменилось. – Он смело взял ее за руку, делая вид, что обеспокоен ее молчанием. – Прости меня, Иди. Я хотел отпраздновать твой успех, а не ставить тебя в неловкую ситуацию.

– Тебе не за что просить прощения, Бен. Ты всегда был очень добр ко мне.

– О! – Он отпустил ее, потянулся за вином и сделал большой глоток. – Не хочу, чтобы ты ценила меня за доброту. Во всяком случае, теперь тебе нужно думать о сыне. Ты знаешь, как я его люблю. Ему нужен отец. Я хочу…

– У него есть отец.

– Я имею в виду, что твоему сыну нужно, чтобы в его жизни был мужчина. Он окружен женщинами.

Иди заставляла себя дышать, поскольку неожиданно почувствовала, что у нее ком встал в горле.

– Его зовут Томми. Ты никогда не произносишь его имя.

– Томми, – сказал он.

– Тебе это неприятно, не так ли?

Он пожал плечами, но она увидела в его глазах чувство вины, когда он быстро опустил взгляд.

– Тебе сложно винить меня в том, что это не самое любимое мое имя. Но его второе имя мне очень нравится.

– Бен… – Он посмотрел на нее. – Я причинила тебе боль. Я полюбила другого. И люблю его до сих пор. – Она заметила странное выражение на обычно открытом лице Бена. Иди покачала головой. – Что?

– Ничего, – сказал он, натужно улыбаясь. Она услышала фальшивую нотку в его бодром голосе. – Извини, я подумал о старых временах и о том, каким скучным я, должно быть, казался. Я так сильно тебя любил, и хотя, Иди, это кажется невозможным, мне кажется, что сейчас я люблю тебя даже еще сильнее. Я отпустил тебя, потому что должен был так поступить. Но теперь все изменилось. Я хочу, чтобы ты знала, что меня не волнует, что ты была влюблена в другого.

– Что я вышла замуж за другого, – поправила она.

– Том не вернется, Иди, – сказал он осторожно, изучая ее лицо.

Иди крутила в руке бокал, глядя на переливы света, отбрасываемые стеклом при свечах. Она сделала мысленную заметку запомнить это для работы и использовать хрустальные бусины, которые порхали на краю ее сознания.

– Я не дура. Мне просто сложно с этим смириться. – Она снова посмотрела на серьезное лицо Бена. – Я не верю, что он мертв. Я думаю, почувствую это здесь, – сказала она, указывая на сердце. – В этом все дело.

– Ну, если тебя это утешит, я уже давно смирился с тем, что ты любила Тома. И для меня не стало места в твоей жизни, когда появился он. Но теперь, когда Тома нет…

Она не стала отвечать, отказываясь участвовать в этой беседе, и позволила тишине повиснуть между ними.

Бен тихо откашлялся.

– Да… Теперь его нет. А ты все та же великолепная Иди, в которую я всегда был влюблен, только теперь у тебя есть Томми, и ему нужно больше твоего внимания. Но я знаю, что ты одинока, даже несмотря на то, что у тебя есть ребенок, Мадлен и множество новых знакомых. Я знаю, что ты все та же Иди здесь, – сказал он, касаясь груди. – Тебе хочется, чтобы у Томми был брат или сестра. Ты по-прежнему хочешь иметь большую семью. Ты по-прежнему веришь в брак. – Он пожал плечами. – Ты по-прежнему еврейка. Никто не понимает тебя лучше, чем я, и не сможет предложить тебе то, что тебе нужно.

Она хотела что-то возразить и уже открыла было рот, но он поднял руку.

– Подожди, Иди. Просто дай мне договорить до конца. Я смог увидеть все, что ты собой представляешь, все, чем ты хочешь быть, и я понимаю, что раньше недооценивал тебя, твои потребности и мечты. Я изменился.

«Так ли это, Бен?» Она ему не верила. Наоборот, ей казалось, что он становится все более традиционным – даже его профессия толкала его к традициям. Иди подозревала, что от мысли, что женщины, скорее всего, смогут голосовать наравне с мужчинами в следующем десятилетии, его коробит. Он был очарован Томми – она давно это почувствовала, – и его любовь к ее ребенку было так же сложно оспорить, как понять. Почему из всех детей он выбрал ребенка человека, которого ненавидит? Возможно, потому, что Томми был милым, невинным и беспомощным лучиком света, а может быть, это был просто еще один способ воздействовать на нее. Жена Тома, ребенок Тома… он хотел заполучить их обоих. И ее сын был невероятно обаятельным. Он так же легко завоевал сердце Бена, как Мадлен или Лулу. И это был мальчик, что было бы важно для такого традиционного человека, как Бен. Томми был темноволосым и маленьким. Бен убеждал себя, что Томми может сойти за его сына? Иди стало тоскливо от этой мысли. Не нужно иметь большого воображения, чтобы заметить, что если эхо имеет форму, то Томми был эхом своего отца и должен был вырасти высоким и сильным.

Бен продолжал говорить.

– Я тоже хочу детей, но у нас есть время.

– Мне бы хотелось, чтобы у Томми был брат или сестра… или и то, и другое, – вздохнула она и увидела, что в его глазах снова зажглась надежда. Не стоило этого говорить.

– Иди, я могу нанять помощников, если это понадобится, так что ты сможешь совместить и семью, и карьеру. Я знаю, что ты хочешь увидеть Нью-Йорк… Мы можем взять трансатлантический круиз для нашего медового месяца. – В его глазах сияли отблески свечей, и Иди была уверена, что он все это тщательно спланировал. – Я не буду тебя торопить. Просто, пожалуйста, скажи, что подумаешь об этом и не оставишь без внимания то, что мы оба одиноки. Я могу сделать тебя счастливой, Иди, если ты только позволишь.

– Ты забываешь, что я все еще замужем, Бен.

Он покачал головой.

– А ты забываешь, что я адвокат. Есть законные способы разрешить твою ситуацию. Я могу усыновить Томми. Я могу дать ему свою фамилию. – Она постаралась не отшатнуться, когда он взял ее руку. Томми Леви? Или он захочет изменить его имя на Дэниел Леви, когда они поженятся? – Только подумай об этом, Иди.

Она неопределенно кивнула, но про себя решила, что Томми всегда останется Валентайном.

– Расскажи мне о Соле, – попросила Иди, как можно тактичнее меняя тему.

– Там не слишком хорошо. Рак распространяется.

– Жаль, что он ничего не сказал моему отцу.

Бен пожал плечами.

– Я давно не видел его. Он был близким другом моего отца. Сол понимает… – Он откашлялся. – Он так и не смог до конца простить себя за исчезновение Тома.

– В этом нет совершенно никакой его вины. Однако, возможно, ему будет приятно услышать это от меня перед смертью, он должен знать, что я простила его. Думаю, завтра я возьму Томми, и мы съездим к нему на автобусе.

– Я съездил бы с тобой, но должен отвезти родителей в Брайтон.

– Не надо, – сказала она, а затем улыбнулась, вспомнив, что в конце августа был самый важный день рождения. – Двоюродная бабушка Эстер?

Он кивнул.

– Вот видишь, ты – часть нашей семьи. Ей стукнет девяносто два. Мама говорит, что она будет жить вечно.

Она почти слышала, как винтики поворачиваются у него в мозгу, и сейчас он наверняка пригласит ее с ними, поэтому поторопилась неловко зевнуть.

– Передавай ей всего наилучшего от меня. А мне пора, – сказала она, вынимая билет для гардероба. – Я обещала забрать Томми до семи. Спасибо за прекрасный вечер. Вообще-то ты не мог бы забрать мои вещи за меня? – сказала она, протягивая ему билет. – А я пока попудрю носик. – Она встала, радуясь возможности сбежать.

Когда Иди вернулась, Бен стоял у выхода с ее одеждой и папкой. Он поймал для нее такси и после ожидаемых поздравлений с долгожданным дебютом удивил Иди нежным, хотя, пожалуй, слишком интимным поцелуем в губы.

– Подумай о том, что я сказал, – пробормотал он, пока она изумленно смотрела на него. – Ни на один день с ноября 1919 года я не переставал тебя любить.

– Бен, я не…

– Ерунда, – сказал он с такой уверенностью, что это прозвучало как выговор. – Мы были так влюблены, прежде чем погиб Дэниел и появился Том. Ты просто забыла. – Он улыбнулся и хлопнул по крыше такси. – Мы увидимся очень скоро. Передавай привет Томми.

Иди чувствовала себя растерянной из-за его снисходительности и знала, что ее лицо наверняка выглядело столь же пустым. Она постаралась выдавить из себя улыбку, но это ей не удалось, и она просто кивнула, не зная, что еще делать в этой ситуации. И когда такси отъехало от бордюра, Иди отчетливо поняла, что поцелуй Бена так же неуместно ощущался сейчас на ее губах, как это было всегда.

Глава 20

Была суббота, Алекс стоял рядом с матерью в оранжерее, держа небольшую корзинку, которую она сунула ему в руки пятнадцать минут назад. И сейчас наполняла ее засохшими листьями, которые пали жертвой ее острых ножниц и такого же острого глаза.

– Мама?

– Я слышала тебя, Лекс.

– И что?

Она выпрямилась и посмотрела на него.

– Что ты хочешь от меня услышать?

– Что ты одобряешь, наверное.

– Думаю, что да.

– Но?

Она вздохнула, сняла перчатки и бросила в корзину с листьями.

– Поставь ее. Давай выпьем кофе. В любом случае сегодня для этого слишком холодно.

Сесили повела сына в утреннюю комнату, где у камина, в котором плясал веселый огонек, стояли удобные кресла. Она дернула за шнурок, который приводил в движение колокольчик где-то в глубине Ларксфелла, и сообщила слугам, что Уинтеры просят, чтобы им подали кофе.

– Ну что? – спросил он.

– Давай дождемся кофе. Как дела? Я не видела тебя, мне кажется, недели две. Брэмсон сказал, ты был на севере? Клянусь, ты меня избегаешь.

Он покачал головой.

– Я проверял наши инвестиции в металлургический завод в Ньюкасле. Пассажирские перевозки – это наше будущее.

– Положа руку на сердце, дорогой, ты должен знать, что деловая жизнь твоего отца ни капли меня не интересовала. Это же относится и к тебе. Грубо?

Он рассмеялся.

– Твоя откровенность – да.

– Ах, боже мой, а я-то была уверена, что моим мужчинам из семьи Уинтер это-то как раз больше всего во мне и нравится.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее, помогая ей сесть.

– Так и есть, мама. Отвечая на твой вопрос, все хорошо.

Они немного поговорили о семейных делах, о том, действительно ли Фелпс лучшая пара для Шарлотты, что Ферн стала приезжать все чаще, а Руперту необходимо заниматься делами, а не только вращаться в свете. И пришли к заключению, что надо согласиться принять предложение одного из университетов и создать стипендию имени его отца, а также сделать пожертвование на новую библиотеку в Королевский колледж.

Поднос с кофе прибыл, и Брэмсон проследил, как горничная расставляет чашки и кофейник на столике.

– Я подогрела молоко, как вы любите, мэм. Налить вам кофе?

– Нет, все хорошо, спасибо, Элси. Мой сын любит сам за мной поухаживать, – сказала она, и застенчивая девушка улыбнулась в ответ, прежде чем уйти.

Брэмсон поклонился. Алекс налил кофе, наслаждаясь ароматом смеси из Африки, которую поджарили по указаниям матери в Хоуве. Но пьянящий аромат принес с собой тоску.

– Думаю, в свои худшие дни ради чашки настоящего кофе я готов был голышом бежать по нейтральной территории. – Заметив, каким несчастным стало лицо матери, он добавил: – Ничего не могу с собой поделать. Самые простые вещи могут разбудить воспоминания.

– Ты должен стараться не вспоминать, дорогой, – сказала Сесили, удивив его. – Мы все знаем, что это наверняка было ужасно, но все теперь смотрят в будущее.

– Будущее не радужно, мама. Послевоенный бум оказался недолгим, и во всей Европе начался кризис. Это не повлияло на нас, Уинтеров, по причинам, перечислением которых я не хочу тебя утомлять, но людям, которые живут обычной жизнью, сейчас очень тяжело… таким людям, как Элси.

– Мне кажется, что мы довольно хорошо заботимся о наших слугах, – заметила Сесили, принимая чашку кофе. – Лучше, чем Фейвершемы, например.

– Я привел в пример Элси просто как символ всех рабочих семей Великобритании. Грядут тяжелые времена для большинства населения. Дальше начнутся беспорядки, так как рабочих начнут раздражать условия жизни, низкие зарплаты, обычные проблемы, ведь после всех перенесенных страданий они считают, что имеют право ожидать большего от работодателей.

– Александр, я могу назвать тебе десятки благородных семей, которые тоже потеряли двух и даже больше мужчин на войне. Мне кажется, люди нашего уровня заплатили не менее высокую цену, чем остальные, потому что чувствовали себя обязанными пойти на фронт и возглавить солдат.

– Я знаю, знаю, мама. Я был одним из них, помнишь? –

Он мягко посмотрел на нее, словно извиняясь. – Но это не то, о чем мне хотелось с тобой поговорить. Речь о Пен.

– Хм, красотка Пенни, – сказала она, потягивая на кофе. – Ах, прямо в точку.

Алекс нахмурился, как загипнотизированный глядя на огонь.

– Лекс?

Он, казалось, не слышал ее.

– Алекс, в чем дело?

– Извини, – сказал он обеспокоенно. – Ты что-то сказала… и это…

– Что я сказала? Мы говорили о Пенелопе Обри-Финч, не так ли?

Мелькнувшее было воспоминание исчезло без следа.

– Да… хм, да, говорили.

– Дорогой, ты уверен? – спросила его мать усталым голосом. – Что она действительно тебе подходит?

– Ты имеешь в виду ее возраст?

– Ее возраст, ее близость к нашей семье…

– Но ведь она нам не кровная родственница, мама. И я думал, что ее семья, родословная, все в ней идеально соответствуют требованиям семьи Уинтер. Она молода, я согласен, но она очень зрелая.

– Я знаю, что ты имеешь в виду, – призналась Сесили. – И было бы неправдой, если бы я не признала, что провожу больше времени с Пенелопой, чем с большинством девушек, которых встречаю. Но готов ли ты к браку? Готов ли остепениться? Возможно, тебе нужно больше времени…

– Я нахожу ее совершенно очаровательной и если откажу ей сейчас… Я могу обидеть ее настолько, что потеряю ее. – Он допил кофе. – Вчера вечером она сказала, что если я не хочу жениться на ней – и она готова это понять, если это так, – то она намерена отправиться в трансатлантический круиз, а затем в тур по Европе. И может даже насовсем переехать в Америку.

– Боже мой, – сказала она несколько потрясенно, но затем удивила сына неожиданным вопросом: – Ты действительно неравнодушен к ней?

– Какое странное замечание.

– Мне так не кажется. Мать знает своего ребенка. Ты можешь обмануть мир, но не можешь обмануть меня.

Алекс вздохнул с заметным раздражением.

– Что мне сделать? Запеть? Станцевать чечетку?

– Замолчи, Лекс. А теперь послушай меня. Когда я попросила тебя начать жить и общаться с людьми, я не имела в виду, что ты должен жениться на первой же девушке, которая привлечет твое внимание. – Она подняла палец, чтобы остановить его. – Дослушай. Я люблю Пенни, и твой отец любил ее как дочь, так что можешь быть уверен, что ничто не сделало бы его счастливее, чем видеть, как вы двое стоите у алтаря. Но! – Она наклонилась, поставив чашку с блюдцем на столик, но не позволив сыну соскочить с вертела, на котором держала его. – Она заслуживает гораздо большего, чем просто быть для тебя удобным средством для достижения цели.

– Это несправедливо.

– Вот как? Ты же не любишь ее, Лекс, правда?

Он виновато поднял плечо и посмотрел на свои руки.

– Она долго ждала, мама, продолжала искать меня, когда остальные потеряли надежду. Она доказала свою любовь. Со временем я смогу ее полюбить, разве нет?

Сесили поджала губы.

– Я буду очень внимательным к ней.

– Но отсутствующим.

– Нет. Я обещаю, что если…

– Я имею в виду здесь, – сказала мать, указав на сердце.

Алекс глубоко и печально вздохнул. Покачал головой.

– Я не в состоянии отпустить прошлое. Я пытался уйти с головой в работу – думал, что это поможет мне отвлечься. Пытался посещать все общественные мероприятия Пен, но мне они поперек горла. Я съездил на рыбалку в Шотландию, надеясь, что одиночество и тишина помогут мне вспомнить. И я просто чувствую себя одиноким. Я даже занялся садоводством – ты заметила?

– Клэрри показал мне твои новые розы.

– Сам не знаю почему, но я вспоминаю какие-то розы, и я думал, что, возможно, если я посажу розы и буду за ними ухаживать, что-то всплывет. Но ничего не происходит. Теперь я пришел к выводу, что нужно начать с нуля. Я тоскую не по жизни, а сам не знаю по чему. Так что я намерен построить новую жизнь и постараюсь быть счастлив, иначе было бы лучше погибнуть в окопах вместе с остальными солдатами.

– Не говори так.

– Я мертвый здесь, мама, – показал он, как она сама перед этим, на сердце и увидел, что мать поморщилась от его честности. – Я не могу этого объяснить. Я не люблю Пен так, как следовало бы, но она мне ужасно нравится, и я уверен, что могу сделать ее счастливой, если соглашусь сделать то, чего она хочет. Она прямо жаждет стать моей женой. И я ничего не могу с этим поделать. Сказать что-либо, кроме «да», означает больно ранить ее, так что у меня нет выбора. Так почему бы и нет? Это вполне может сработать.

– Но ты можешь и сломать ей жизнь.

Он пожал плечами. Это выглядело скорее беспомощно, чем бессердечно.

– Разве есть бо́льшая мука для женщины, чем безответная любовь?

– Что, по-твоему, я должен сделать? – неожиданно взорвался он, встав и опершись на каминную полку, и сердито посмотрел на нее. – Я пытаюсь угодить всем. Свадьба с Пен даст мне какой-то фундамент, на который я смогу опереться. Мне надо хоть с чего-то начать.

– Это не пойдет тебе на пользу, – только и сказала она.

– Я не могу угодить себе. Мне ничего не пойдет на пользу, потому что я сам не понимаю, что мне надо. Эта боль должна прекратиться. – Алекс вынул из кармана красный платок.

Сесили нахмурилась.

– Что это?

– То, что меня не отпускает. Но даже не спрашивай, что это значит.

Мать моргнула, глядя на красный квадрат с вырезом в форме сердца посередине.

– Это может не значить ровно ничего.

Он кивнул и вздохнул.

– Или значить очень много.

– Но никто не дал о себе знать за последние два года.

– Именно! Поэтому я и допустил сближение с Пен.

Сесили приняла смиренное выражение.

– Я пришел к выводу, что могу потратить еще несколько лет, мучаясь из-за того, что забыл целый кусок своей жизни, – сказал он, проводя пальцем по вырезу на платке, – а могу просто жить. Пенелопа предлагает мне такую возможность.

– Звучит как-то не очень обнадеживающе.

– Но с Пен это так не ощущается. Нам хорошо вместе.

– Полагаю, тебе нужно мое благословение? – спросила она.

Он наклонился и поцеловал мать в щеку.

– Как тебе май для свадьбы?

Она улыбнулась, но ему не понравилось, что она кажется такой же грустной, как у него самого было на душе.

– Ну, дорогой, нет никаких сомнений, что Ларксфелл лучше всего выглядит весной.

* * *

Всю дорогу в автобусе Томми сидел на коленях у Иди.

– Привет, красавчик, – сказал кондуктор, потрепав Томми по волосам. – Вы уверены, что вам не стоило поехать на такси?

Она улыбнулась, понимая, что, вероятно, выглядит необычно, но для нее это был консервативный наряд. По крайней мере, фасон. Возможно, оранжевый цвет ее в остальном простого платья был слишком ярким и бросался в глаза, и то, что она дополнила его лентой цвета фуксии на летней шляпе, не смягчало эффекта.

– Голдерс-Грин, пожалуйста.

– Прекрасный день для поездки туда, – сказал он, оглядывая пустую верхнюю часть автобуса. – Но рановато для большинства – воскресенье.

Она вежливо улыбнулась и взяла билеты.

– Да, я подумала, что Томми понравится.

Наконец в автобус вошли новые пассажиры.

– Желаю хорошо провести время, – подмигнул он.

Она кивнула, прижимая Томми к себе.

– У тебя все в порядке? – прошептала она, целуя его в теплую, пухлую щечку.

Он радостно кивнул. Томми мало разговаривал, но она к этому привыкла. Возможно, в этом он пошел в отца, иногда думала она.

Она прижалась к нему щекой и посмотрела туда, куда зачарованно уставился Томми: на ряды автобусов и автомобилей, проезжавших мимо.

– Лошадка, – отметил он.

– Большая, правда? И сильная, как ты, – сказала она, глядя, как он широко улыбается, показывая белые зубки, которым она уже потеряла счет. Он так быстро растет…

Томми кивнул. Он повернулся на коленях, чтобы посмотреть на пробегающую лошадь, и она увидела его счастливое открытое лицо и в очередной раз почувствовала, как тает ее сердце. «Как бы мне хотелось, чтобы ты увидел его», – подумала она.

– Знаешь что, Томми? Благодаря тебе я хочу быть лучше во всем. – Он не понял ее и во все глаза разглядывал лошадь. Его дыхание пахло сахаром от трех желейных конфет, которые она позволила ему выбрать и положить в карман, заставив произнести цвета вслух, пока он сосредоточенно выбирал их. Красный, зеленый и желтый, который он произнес как «зотый».

Именно так она хотела назвать канарейку, которую подарит ему на день рождения. В следующем году, возможно, щенка.

– Ты с нетерпением ждешь своего праздника?

Он застенчиво кивнул, а затем, к ее удивлению, крепко и смачно поцеловал ее в нос, оставив у нее на лице аромат желейных конфет. Она почувствовала, как на глаза наворачиваются счастливые слезы. «И это гораздо приятнее, чем поцелуй Бена», – подумала она.

* * *

Иди поняла, что старое горе снова поглотило ее, когда увидела спящего Сола, которому недолго оставалось жить. Его лицо посерело, и он похудел раза в два с того дня, когда она видела его в последний раз. Он лежал в постели и казался пугающе маленьким, и, если бы не слабое затрудненное дыхание, она подумала бы, что жизнь уже покинула его.

– Разбуди его, – посоветовала Ирэн. – Он хотел. Ему будет приятно узнать, что ты здесь. Я сварю кофе. Давай, дорогой, пойдем с тетей Ирэн. – Жена Сола жестом предложила Иди зайти в спальню, уводя мальчика на кухню, но дело было не в неловкости – ей было страшно. Страшно вспоминать о своей прежней жизни – той, о которой она так долго старалась забыть.

Но она должна была найти в себе мужество.

– Сол… – прошептала она. Иди подошла ближе и взяла его за руку. Она была сухой, и кожа казалась тонкой, точно луковичная шелуха. – Сол, это я, Иди. Иди Валентайн.

Он пошевелился.

– Иди? – прохрипел он, и его веки затрепетали.

– Да, это я.

Сол повернулся к ней.

– Я думал, что это сон. Привет, красавица.

Она улыбнулась на его ласку, и на глаза навернулись неизбежные слезы – так жаль было хорошего человека и старого друга.

– Не плачь из-за меня, Иди. Все не так уж и плохо, дорогая. Мне не больно.

– О, Сол. Прости, что я так долго не приходила…

– Тише. Ты осчастливила этот день. – Он нахмурился. – Сейчас день?

Она невесело рассмеялась и посмотрела на окна, которые были занавешены тяжелыми шторами.

– Да.

– У меня от света болят глаза. Жаль. Хотелось бы выйти и посмотреть на небо.

– Не надо, Сол, – пробормотала она.

– Ирэн рассказывала, как отлично ты справляешься. Мы все очень гордимся тобой.

– Надеюсь.

– Я так сокрушаюсь, что потерял его, Иди, – прохрипел он, протягивая руку к ее руке.

– Я тоже. Я вспоминаю папу каждый день.

Он грустно улыбнулся.

– Я имел в виду Тома, – проговорил он таким слабым голосом, что ей захотелось позвать его жену и попросить ее поскорее принести Томми, чтобы он увидел ее прекрасного мальчика, но она не решилась отпустить его руку или отвернуться. – Я так долго хотел сказать это тебе.

Слезы хлынули у нее из глаз, и она бросила попытки их сдерживать.

– Он просто хотел купить тебе подарок.

У нее перехватило дыхание. Это была первая деталь, связанная с исчезновением Тома, которую она услышала о том страшном дне.

– В самом деле? Ты не говорил об этом раньше.

Сол с трудом дышал, пока говорил, но был полон решимости сказать все до конца.

– Я забыл. Я думал, что Эйб сказал тебе об этом. Мы старики, Иди. Память у нас не такая, как раньше. Том говорил, что уверен в себе. Он хотел доехать до Пиккадилли, но, когда мы подъехали, понял, что это слишком тяжело, поэтому я высадил его на Грин-парк.

– Я слышала об этом. Но так и не смогла понять, почему он не пошел с тобой на Севил-роу. Почему не остался с тобой. Почему сошел раньше. И пришла к заключению, что он испугался и решил отправиться домой на автобусе из центра, и тут у него началась паника.

– Ничего не мешало ему остаться со мной. На Роу тихо.

Иди кивнула, соглашаясь.

– Том мне недавно приснился.

Она фыркнула.

– Мне он снится все время. Ужасно, правда?

Ее сын выглянул из-за двери. Она заметила его и шепотом подозвала к себе.

– Сол… это наш маленький мальчик. Я назвала его Томми.

– Томми, – восхищенно и нежно повторил он.

– Скажи «привет» Солли, – прошептала она.

– Привет, Солли, – слегка картавя, повторил ребенок.

Сол усмехнулся.

– Ух ты, Иди. Он настоящий Валентайн, но я вижу Тома.

– Я тоже. Я рада, что ты так думаешь.

– Я кое-что вспомнил после этого сна. Это было, как если бы я снова там побывал. Я видел все так ясно, что мне казалось, я могу протянуть руку и прикоснуться к нему, вернуть его к тебе.

Иди изо всех сил сдерживалась, чтобы снова не разрыдаться.

– Ты должна найти старика.

– Старика? – повторила она, ее голос дрожал.

– С которым говорил Том.

Она моргнула.

– Первый раз слышу о старике.

– Тогда я про него забыл. Это было такое… такое… безумие, когда меня полиция допрашивала. – Он остановился и сглотнул. – И еще смерть Эйба. Я чувствовал такую вину, Иди. У него совсем голова не работала. Но во сне я увидел этого старика, который подошел к Тому. Я и раньше его видел, когда приезжал на Роу. Мне кажется, этот старик кормит птиц в парке.

Иди сжала руку Сола.

– Постарайся вспомнить. Расскажи мне все, что можешь вспомнить. Любую мелочь, Сол.

* * *

Погода, хоть и не по сезону дождливая, была при этом достаточно жаркой, и большинство народу отправилось на ближайшие пляжи. Алекс забронировал столик в брайтонском «Гранд-отеле» и вез восторженную Пен на новом автомобиле Руперта на побережье под громкий рев мотора.

– Я рад, что взял эту машину. Моя слишком медленная. Надо обязательно купить себе такую! – кричал он под рев двигателя.

– Я потороплю тебя с покупкой, – бросила она, держась за шляпу, ее лицо покраснело от счастья.

После приправленного непрерывным смехом обеда и бокала шампанского в добавление к прекрасному дню он предложил прогуляться по набережной.

– Должен сказать, Пен, тебе удается выглядеть такой же свежей в эту ужасную жару, как мороженое, – и такой же сладкой.

Она усмехнулась.

– Мне пришел на ум дерзкий ответ на это замечание.

Он весело засмеялся.

– Мне кажется, догадываюсь какой.

Она шлепнула его.

– Не дразни меня. Я сейчас покраснею.

– В самом деле?

– Мне бы хотелось, чтобы это было не просто поддразнивание. – Она бросила на него искоса ищущий взгляд, и он не выдержал и отвел глаза.

Они остановились вплотную к темной викторианской резной балюстраде, которая отделяла променад от галечного пляжа, и наслаждались свежестью, которую принес легкий ветерок.

– Спасибо тебе за сегодняшний день. Обожаю слушать, как ты смеешься, – сказала Пен.

– По правде говоря, я хотел задать тебе один вопрос, – начал он, нахмурившись. Тот ли это момент, когда он должен отпустить свое прошлое? Он вспомнил про красный платок во внутреннем нагрудном кармане, и ему представилось, как тот, прижавшись к его груди, умоляет его хранить верность. Кто бы это ни был, она искала его. И когда Пен повернула лицо к ветру, чтобы поймать его легкую прохладу, Алекс услышал умоляющий голос. «Найди меня». Черт возьми! Этот голос. Он пронесся в голове и исчез так же быстро, как появился, хотя он всеми силами пытался ухватиться за его нежную бархатистость. Голос в голове почему-то привел к мысли о саде. О спокойном идеальном саде, его безопасном убежище. Поэтому он вдруг ни с того ни с сего занялся садоводством? Ее звали Роуз? Поэтому он растит великолепные душистые розы за беседкой возле окна своего кабинета?

– Спрашивай, – бодро сказала Пен. – Рада, если смогу чем-то помочь.

Алекс приготовился и улыбнулся. Он сделает это. Должен сделать, если хочет получить какой-то шанс на нормальную жизнь.

– Мне нужна твоя помощь кое в чем, Пен. Видишь ли, я думаю, что мне нужна жена.

Она резко повернулась и потрясенно уставилась на него. Несмотря на то что она давно мечтала об этом, Пен не ожидала этого вопроса сейчас, и за это она нравилась ему еще больше. Теперь он смотрел, как ее обычно фиалковые глаза, казалось, отражают синеву летнего неба, перекликаясь с цветом ее платья. Она никогда не выглядела прекраснее, и он с восторгом наблюдал, как она впервые не могла найти что сказать.

– Ты серьезно, Алекс? – прошептала она, ее удивление пропало.

– Как насчет того, чтобы выйти за меня замуж, Пен?

Ее радостный вопль заглушил музыку и шум аттракционов на Западном пирсе, но хотя прохожие обратили на него внимание, все они поняли, что это радость женщины, которой плевать на все вокруг, кроме человека, на которого она смотрит не отрывая глаз.

– Хоть сию минуту, – выпалила она, сжимая его руку и притягивая ее к сердцу.

Ну как можно перед ней устоять?

– Я буду считать, что ты согласна?

– Да, о да, я всей душой хочу выйти за тебя замуж.

– Можно тебя поцеловать?

– Я умру, если ты этого не сделаешь.

Пожилые люди, гулявшие по набережной, неодобрительно зашептались, а молодежь присвистнула, когда парочка на брайтонской набережной поцеловалась и таким образом вступила в новый союз, о котором скоро заговорит весь Лондон.

Между тем Алекс почувствовал аромат роз и услышал стук каблуков женщины, удаляющейся от него под песню малиновки.

Глава 21

Иди уставилась в газету остекленевшим взглядом. Тост с маслом казался влажным и безжизненным, соответствуя выражению ее лица, а на ее и так бледных щеках появились белые пятна, словно мазки ночного крема, который она забыла втереть. Мадлен стояла и нервно молчала, уперев руки в бока и глядя на Иди.

– Скажи что-нибудь, – пробормотала наконец она. – Выпусти пар.

– Терпеть не могу театральности.

– Переведи, пожалуйста.

– Я не люблю кричать и рвать на себе волосы или хлопать дверью… но я чувствую, что делаю все эти вещи у себя в голове.

– Как это могло случиться, Иден?

– Мне это не привиделось, так ведь? – взмолилась она. – Это мои эскизы. – Она посмотрела на подругу, как будто умоляя, чтобы та опровергла ее слова.

Мадлен сглотнула.

– Это не твои эскизы, но это твои платья. Несомненно. – Она подошла туда, где в онемении сидела Иди. – Как это могло случиться? Мы берегли эту папку как ребенка.

– Я не выпускала ее из рук.

– Где она сейчас?

– Здесь. В кабинете. Я всегда ношу ее с собой.

– Подожди. Я сейчас принесу. – Мадлен исчезла, а затем вновь появилась с папкой в руках. Она протянула ее Иди, которая развязала ленточку и открыла ее.

Перебирая листы, она искала эскизы, которые оказались напечатаны в газете. Иди покачала головой и сдавленно застонала, снова просматривая рисунки.

– Их нет. Я не заметила этого раньше, потому что они были закончены, и я работала над другими. Трех платьев, напечатанных в газете, не хватает, – сказала она. – Они были наиболее интересными, это мои лучшие работы, но при этом совсем простые. Похитители могли легко сшить их за пару дней с хорошей командой швей.

Ее голос был совершенно безжизненным. Мадлен положила руки на плечи Иди.

– Ты кажешься слишком спокойной. Что происходит?

– Спокойной? Я чувствую себя мертвой, Мадлен. – Она отбросила газету и встала, обхватив себя руками, словно в агонии. – Все, что я люблю, у меня постоянно отнимают. Я говорила себе, что вокруг меня есть люди, которые потеряли больше… У меня есть Томми, друзья, немного денег, и я смогла реализовать свои мечты. Я заставила себя поверить, что этого достаточно – прости меня, Мадлен, я не хочу умалять твою роль в моей жизни.

– Ничего. Я понимаю.

Иди покачала головой.

– Когда исчез Том, а затем умер папа, я думала, что моя жизнь кончена.

Мадлен кивнула.

– Это вполне естественно, но ты нужна Томми, поэтому ты собралась с силами и стала продолжать бороться.

– Иногда я думаю про себя: «Найди меня, Том!» – в надежде, что он каким-то образом услышит это и вернется.

Мадлен не могла скрыть отчаяние, которое она чувствовала вместе со своей подругой.

– Но это… я чувствую, что это конец для меня, Мадлен. Я устала.

– Иден, кто-то украл эскизы. Ты должна разозлиться, найти адвоката… но не сдаваться.

– У меня уже есть адвокат.

– Тогда спроси Бена, как тебе лучше поступить.

– Слово Дома Эйнсворт против моего. Я не смогу доказать, что это мои эскизы!

Зазвонил телефон. Мадлен взяла трубку.

– «Валентайн», доброе утро. Ах, леди Финчем, доброе утро. Мы еще официально не открылись, но будем рады…

Иди снова развернула газету и посмотрела на эскизы, которые были описаны как «новая волна свадебных платьев, возвещающих о наступлении эпохи джаза и коктейлей». Они появились в еженедельном разделе о свадебных нарядах в «Санди таймс». Иди увидела газету только сегодня утром, потому что провела воскресенье, слушая неожиданно ясные воспоминания Сола о том дне, когда Том пропал в Лондоне. И не знала, что к тому времени, когда она вернулась в свою квартиру в Челси, Сол уже уходил из этого мира с облегченным сердцем, что успел рассказать Иди о том страшном дне. Она покачала головой, все еще тупо глядя на свои эскизы и не в состоянии понять, как их могли украсть у нее из-под носа. «Только у Мадлен был доступ к ним», – кричал ее разум. Но она сразу же отбросила мысль о предательстве, а кроме того, эскизы были постоянно при ней всю прошлую неделю.

Мадлен положила телефонную трубку и неуверенно посмотрела на Иди.

– Это была леди Финчем.

Иди могла догадаться, что та собирается сказать. Она облегчила задачу для своей подруги.

– Полагаю, она решила отдать заказ Дому Эйнсворт.

Мадлен колебалась.

– Она сказала, что они готовы сшить платье белого цвета.

– Конечно, готовы. А все потому, что у них нет вкуса, – с горечью добавила Иди. – Она по крайней мере хоть удивилась, откуда у них такой же эскиз платья для ее дочери, как у меня?

– Она об этом не говорила, – ответила Мадлен, но Иди расслышала неискренность в ее голосе и поняла, что подруга пытается пощадить ее чувства. Леди Финчем, вероятно, обвинила Иди в плагиате. Было больно. Но у нее уже не осталось слез жалости к себе.

Телефон зазвонил снова.

– Это, вероятно, насчет заказа Дэнби, – пробормотала Иди. – Думаю, что Пиппа Дэнби тоже решила заказать платье в Доме Эйнсворт. Я ухожу, Мадлен. Ты тут справишься без меня?

– Да, разумеется, но…

– Мне просто нужно немного подышать.

Ее пальто висело возле двери, иначе бы она ушла без него, несмотря на раннее похолодание, которое пришло вместе с дождем. У нее не было сумки, и неожиданно ее драгоценная папка с эскизами перестала иметь значение. Пузырь лопнул.

Иди шла куда глаза глядят, остановившись, чтобы безучастно посмотреть на витрины «Питер Джонс», где красовались осенние коллекции и даже несколько рождественских украшений. Сказочные огни загорятся в Лондоне через месяц-другой, и люди придут в праздничное настроение. Она должна будет ходить на прогулки с Томми по вечерам, чтобы он насладился всем этим. Но Иди совсем не хотелось ничего такого сейчас, ей казалось, что ей нечего праздновать и не к чему стремиться. Ее мечта потерпела крах.

Как ни странно, она вспомнила про Бена, про его желание поддержать ее карьеру, хотя, возможно, именно его предыдущее отношение было правильным. Наверно, сейчас пора подумать о надежном будущем, о браке, попытаться снова создать семью…

Бен хочет на ней жениться. Его не волнует, что ее салон провалился, не успев открыться. Он решит все юридические вопросы, связанные с ее разводом. Бен предлагает ей жизнь, которая положит конец всем ее страданиям. Она будет регулярно ездить в Голдерс-Грин, хотя, наверное, сможет остаться в Челси. Вернется к синагогам, шаббату, будет послушной женой. Больше никаких эскизов, никаких пустых мечтаний. Она, наверное, сможет наняться швеей к нескольким портным на Севил-роу.

Она увидела свое отражение в стекле, заметила слезы, которых она поклялась избежать, но главное, она отметила смелое мужского кроя пальто из мягкой серой замши, отороченное внизу широкой отделкой заячьего меха, чтобы подчеркнуть его женственность. Она восхитилась яркой фиолетовой лентой, украшавшей карманы и лацканы, шелковой подкладкой того же цвета и лентой на черной шляпе-колоколе. Это был сногсшибательный ансамбль. Сможет ли она одеваться так же, став женой Бена? Сомнительно. Бен так консервативен, что она не сомневалась, что ему ее стиль не по душе. Тем вечером в ресторане он даже не попросил показать ему эскизы, которыми она так гордилась.

Ресторан! Восемь дней назад! Это был последний раз, когда она выпустила папку из поля зрения. Пятница прошла в бурной деятельности, и она не прикасалась к папке. В субботу тоже. В воскресенье она ездила к Солу. На самом деле в последний раз она открывала папку в четверг утром.

Иди развернулась на каблуках и поспешила обратно в салон.

– Мадлен!

Подруга оторвалась от стойки. Она выглядела мрачной.

– Четыре отмены, Иден. Не буду тебе врать.

– Это сейчас неважно. Мы не в силах ничего изменить. Но мы можем найти виновника.

– Что ты имеешь в виду?

Иди объяснила.

– Подожди, – сказала Мадлен, в ее голосе звучало предостережение. – Ты думаешь, гардеробщица украла твои эскизы и продала их Дому Эйнсворт?

– Это был единственный раз, когда я выпустила папку из рук! Ты можешь придумать другое объяснение?

Подруга с сожалением пожала плечами.

– Это, может, и логично, но, конечно…

– Почему же нет? У девушки, работающей в гардеробе, не может быть мечты? Возможно, ей стало любопытно, потому что я очень не хотела расставаться с папкой. Возможно, она заглянула внутрь, поняла, что это может иметь какую-то ценность… – Она пожала плечами. – Может быть, она увлекается модой, следит за статьями в газетах о наступлении эпохи джаза и о том, какая длина юбок в моде.

– Но как она поняла, что с ними делать?

– Не знаю, Мадлен. Я просто пытаюсь рассуждать. Я найду ответ, если узнаю, что произошло.

– Хорошо. Ты помнишь, как ее звали?

– Сара. Но я не помню название ресторана, – призналась она, не обращая внимания на взгляд Мадлен, в котором сквозило легкое отчаяние. – Но, – подчеркнула она, – я точно знаю, где он находится – на Слоун-сквер.

– Так пошли.

– Сейчас?

– У тебя есть дела поважнее, Иден? У нас больше нет клиентов, и думаю, что ты не будешь шить платье Финчем – ни цвета слоновой кости, ни белое, никакое.

Иди с сожалением покачала головой.

– Надеюсь, что это будет выглядеть ужасно. – Она сглотнула. – Я не имела этого в виду, правда же?

Мадлен взяла подругу за руку.

– Знаешь, иногда полезно выместить злость, как говорим мы, французы.

Иди вздохнула.

– А потом?

– Ну, давай договоримся, что нет никакого смысла кого-то обвинять.

– Нет?

– Что это даст? Это не поможет вернуть тебе имя, репутацию, эскизы…

– Ущерб невосполним?

Мадлен с сожалением кивнула.

– Это только привлечет больше внимания к ситуации, которую лучше просто замять. Пусть огонь догорит, Иден. Никто не может украсть твой талант.

– Начать все сначала? – сказала она устало. – Я хочу наказать этого вора.

– Побольше оптимизма. Редактору «Вог» понравились твои работы. Нужно просто заменить эскизы, которые у тебя украли.

– Но эти эскизы были самыми лучшими! Настолько свежими и оригинальными.

– Иден, если я чему-то и научилась, так это тому, что мода никогда не стоит на месте. Придумай что-нибудь еще более впечатляющее!

– Для кого? – мрачно возразила она. – У нас нет клиентов.

– Ой, да ладно, сезон только начинается. Должна же состояться хотя бы одна помолвка в высшем свете. Какой-нибудь отвратительно богатый мужчина только что сделал предложение такой же отвратительно богатой женщине, в результате чего объединились две отвратительно богатых семьи, которые готовы потратить отвратительно огромную сумму на их свадьбу.

Иди рассмеялась.

– Где она, Мадлен? Где моя отвратительно богатая невеста?

– Где-то там, ищет тебя прямо сейчас. Ей не хочется обращаться в Дом Эйнсворт, о котором все говорят. Это было бы слишком предсказуемо для нашей девочки. Ей захочется к тебе, Иден. Тебе только остается дать ей знать, что ты здесь и ждешь ее.

– Как я люблю тебя, Мадлен. – Иди обняла подругу. – Но я хочу посмотреть воровке в глаза, чтобы она знала, что я знаю.

Мадлен вздохнула.

– Это ничего не изменит. Я пойду с тобой, а ты воспользуйся этой прогулкой, чтобы хорошенько все обдумать и изменить свое решение.

Во время прогулки до Слоун-сквер Иди начала рассказывать о сне Сола и его ярком воспоминании о старике в парке, который, возможно, говорил с Томом и даже видел, куда он пошел… может, даже перебросился с ним несколькими словами.

Кинг-роуд привела их на Слоун-сквер, и Мадлен остановилась у паба на углу.

– Забудь о Саре. Мы уже решили, что это все равно ничего не изменит.

– Она не может остаться безнаказанной.

– Но это уже произошло. Вместо этого направь свою энергию на поиски Тома. Давай найдем этого старика. Пойдем в Грин-парк прямо сейчас. – Мадлен обернулась и посмотрела на башню с часами над «Питер Джонс». – В какое время Сол высадил Тома?

– Незадолго до полудня.

– Ну, сейчас почти четверть одиннадцатого. Идем в Грин-парк. В худшем случае это будет приятное утро на свежем воздухе, можем заглянуть на Севил-роу – ты всегда уверяешь, что тебе этого хочется, – а потом вернемся с ясными головами и поработаем над новыми эскизами, которые сделают «Валентайн» сенсацией на рынке свадебных платьев Лондона в 1922 году.

Иден глубоко вздохнула.

– Она не сломала тебе жизнь. Сара – если это была она, всего лишь задержала тебя на несколько недель, Иден.

– Меня учили подставлять вторую щеку.

– Значит, Эйб правильно тебя воспитал. Давай. Нас ждет парк.

* * *

Алекс закончил делать Обри-Финчей «самыми счастливыми родителями в мире», по словам матери Пен, которая чмокнула его в щеку.

– Идите, вы оба. Мы присоединимся к вам попозже у пруда с утками. Не сомневаюсь, вам хочется немного побыть наедине, – сказала ее мать, махнув им рукой и продолжая вытирать глаза, и сквозь слезы улыбнулась мужу, который обнял ее со снисходительной улыбкой.

– Уверена, что мне не нужно спрашивать, как прошел разговор с папой, – призналась Пен, беря Алекса под руку. – Держу пари, моей матери не терпится остаться одной, потому что она ждет не дождется возможности вдоволь посплетничать.

Алекс улыбнулся, чтобы скрыть неприятное ощущение от того, что новость теперь разнесется по стране со скоростью света. Они забрели в уютную тишину небольшой рощицы, окружающей поместье Обри-Финчей, расположенное на бесчисленных акрах невероятно плодородных земель Сассекса.

– Помнишь утиный пруд? Мы купались в нем, Пен, – напомнил жених.

– Конечно, помню.

На поверхности пруда, покрытой легкой рябью, дрейфовала довольная пара уток.

– Лекс, это самый счастливый момент в моей жизни, – сказала Пен. – Если не считать тех, когда ты вернулся с того света, а затем предложил мне выйти за тебя замуж в Брайтоне. Все эти моменты, потому что моя мечта сбылась.

– Я чувствую, что сейчас ты скажешь «но», – вздохнул он, отыскав удобное место на траве.

Она села рядом.

– Но… Ты знаешь, что за все это счастливое время ты ни разу не сказал, что любишь меня?

Алекс ждал этого.

– Я… Я даже не настаиваю на том, чтобы ты это сказал, – задумчиво добавила она. – Просто меня немного беспокоит, что тебе меня недостаточно.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он, отодвигаясь, чтобы встретить ее взгляд, и ненавидя себя за то, что был причиной ее страдания. Все-таки она была милосердна к нему.

– Бывают моменты, когда ты как будто со мной, но твой разум где-то далеко.

– Пен…

– Я знаю… знаю. Я обещала себе, что не буду давить на тебя, но все же он здесь, предательски ревнивый монстр, которым я стала, и он заставляет меня ревновать. И я даже не знаю к чему.

– Призраки. Только и всего, – сказал он, но услышал, как ложь эхом отдалась у него в голове стуком каблуков по мощеной дорожке.

– Я ненавижу себя за то, что говорю жалко и неуверенно, – продолжала она, и он вдруг пожалел, что не может остановить карусель, за которую цеплялся, пока она еще только начинала свое быстрое вращение. Улыбающиеся лошадки слились в одно тошнотворное, стремительно движущееся пятно, а он продолжал кружиться, не имея возможности сойти.

«Красный платок, стук каблуков, масло для швейной машинки, хорошо скроенный костюм, розы, сарай в саду, кожаный рюкзак… сердце. Всегда сердце».

– Просто я так тебя люблю, Алекс. Так сильно, что иногда не могу дышать от счастья, что ты в безопасности. Но я не хочу заманивать тебя в ловушку своей любви. Я не хочу, чтобы нас связывала только моя любовь. Я боюсь, что ты согласился на эту свадьбу только потому, что у тебя нет других более удачных вариантов.

– Это неправда… и это несправедливо.

– Ну конечно, – сказала она, слегка покраснев от его предостерегающего тона. – Совершенно несправедливо ожидать, что ты любишь свою невесту. – Она посмотрела на него и пригвоздила его к месту этим взглядом.

Алекс откашлялся.

– Послушай, Пен. Моя жизнь в последнее время была странной, если не сказать больше. Я не могу объяснить тебе, как неловко я порой себя чувствую.

– Со мной?

– Нет, не с тобой… с самой жизнью, но и ты, по правде говоря, сюда тоже входишь. Но послушай меня сейчас, – сказал он, поцеловав ее руку. – Эта путаница, которая заставляет меня странно себя вести, не отражает того, что я хочу чувствовать. Я не могу даже представить себе более подходящей жены… – Он увидел тревогу в ее глазах и сжал ее руку. – Или кого-то, с кем бы я больше хотел провести свою жизнь. Сейчас я не знаю, как любить. У меня появляются вспышки памяти, но это не изображения, просто чувства. По-прежнему ничего существенного.

– А врачи что-то советуют?

– Ничего толкового.

– И специалисты тоже?

– Слушай, я, наверно, еще раз встречусь с Кавендишем. Это врач, который помог мне на Севил-роу. Но, Пен, ты уверена, что хочешь, чтобы я вспомнил больше?

Она положила голову ему на плечо, и он обнял ее, потому что знал, что ей это необходимо.

– Лекс, я люблю тебя, но я хочу тебе счастья больше, чем хочу надеть на палец твое кольцо. Мне не нужно, чтобы ты заботился обо мне или содержал меня. Мне надо только, чтобы ты меня любил.

Алексу было противно, что ее так легко обмануть.

– Я думаю, это настроение пройдет. Мы поженимся и будем невероятно счастливы. – Он сам хотел в это верить.

Она повернулась, чтобы посмотреть на него.

– Надеюсь, что ты говоришь серьезно.

– С тобой я чувствую себя в безопасности, я хочу семью, хочу быть тем Алексом Уинтером, которого мечтал видеть мой отец. Но главное, ты заставляешь меня гордиться.

Она улыбнулась.

– Гордиться?

– Гордиться женщинами этой страны… Ты удивительный пример для подражания. Ты нужна нашей семье… Ты нужна мне, Пен. Разве этого недостаточно?

Пен нежно посмотрела на него и столь же нежно поцеловала.

– Пока да, – пробормотала она.

Глава 22

Иди с Мадлен сели в автобус и оказались на скамейке в ветреном парке в надежде увидеть «старика».

– Видимо, он приходит сюда кормить птиц, – заметила Иди.

– Мы пробыли здесь почти два часа. Сомневаюсь, что он придет.

– Мы могли его упустить…

– Он мог уже умереть.

Иди смерила Мадлен строгим взглядом.

– Или сегодня просто слишком ветрено. Не самая лучшая погода. – Она подняла голову. – Тучи собираются.

– Точно! – Мадлен встала. – Ну, нам здесь не повезло, и мои ноги онемели, так что нужно пройтись.

– Севил-роу? – предложила Иди.

– Пойдем. Ты снова будешь мрачной?

– Нет. Но, возможно, я приду сюда как-нибудь еще раз. Мне уже плевать на Сару. И даже на эскизы. Это не конец света.

– Я горжусь тем, что слышу от тебя.

– Спасибо. Давай пойдем строить глазки каким-нибудь богатым красивым джентльменам.

– У многих из которых есть незамужние дочери, – сказала Мадлен, постукивая себя по носу.

Они бодро шли против ветра мимо парикмахерской.

– Мой отец любил заходить сюда постричься и побриться, когда был помоложе. Я думаю, сейчас сын продолжает дело того парикмахера, – сказала Иди, заглядывая в окно. Знак на двери гласил, что парикмахерская закрыта, и у нее все равно не было никаких оснований идти туда. – Возможно, Том смотрел на это окно в тот день, – сказала она, прикасаясь к стеклу.

Мадлен оттащила ее за руку.

– Пойдем. Не расклеивайся, а то начнешь видеть знаки везде, где их нет. Отведи меня на Севил-роу.

Иди уверенно вела подругу по Пиккадилли к церкви Св. Якова. Парочка свернула на Саквил-стрит, стуча зубами от холода и придерживая шляпки, которые рисковал сорвать порывистый ветер из-за того, что высокие серые каменные здания создавали аэродинамическую трубу.

Они поспешили свернуть на Виго-стрит, где Лондон становится тише, которая привела их на Берлингтон-Гарденс, где ветер свирепствовал гораздо меньше.

– Сюда. – Иди указала через дорогу, и они свернули направо. – Это Севил-роу, – торжественно проговорила она, когда шум машин и толпы пешеходов как-то разом исчезли.

Мадлен присвистнула, глядя на великолепное внушительное здание с кирпичным фасадом, по крайней мере в три окна шириной. Круглые арочные окна и дверные проемы были искусно отделаны кирпичом, а главная дверь была установлена в углублении с простыми каменными блоками.

– Это «Дживз и Хоукс», одежда для джентльменов. Три этажа и подвал. Я была в этом салоне столько раз, что уже потеряла счет. Папа был любимым поставщиком главного портного.

– Почему?

Иди улыбнулась.

– У папы был, как говорят портные, наметан глаз. – Мадлен нахмурилась, и она пояснила: – Это говорят про тех, чья квалификация такова, что он может не обращать внимания на правила.

– Правила?

Иди взяла Мадлен под руку, и они двинулись дальше.

– Большинство портных и швей подгоняют одежду под клиента с помощью множества тщательных измерений. Лекала и выкройки основаны на математике, которая позволяет идеально подогнать костюм по фигуре. Папа делал это, руководствуясь интуицией. У него были лекала, но он почти никогда ими не пользовался. Это дар. У него был золотой глаз.

– У тебя он тоже есть! Я знаю, что ты измерила меня только потому, что тебе казалось, что так положено. Признайся, ты могла бы сшить то первое платье только по одному эскизу.

– Наверное, – согласилась Иди.

– Я знала это! Иден, я никогда не слышала за всю свою жизнь, чтобы у кого-то был такой талант. Ты до мозга костей дочь своего отца.

Иден кивнула.

– Дочка портного, так называли меня здесь, когда я была ребенком, – призналась она. Потом улыбнулась и указала пальцем: – Вон «Андерсон и Шеппард», еще одни папины поклонники. А вот и их главный портной – прекрасный джентльмен по имени Персиваль Фитч.

Фитч вышел на улицу, чтобы проверить цвет какой-то ткани при пасмурном дневном свете.

– Боже мой. Иди Валентайн, ты ли это?

– Это я! Как вы, господин Фитч?

– Иди-ка сюда. – Она была удивлена искренними объятиями, в которые он ее заключил. – Мы так давно не виделись. Ах, ну только посмотри на это кольцо. Эйб всегда говорил, что ты выйдешь замуж за Бенджамина Леви. Поздравляю.

Иди моргнула, она не хотела вдаваться в подробности с Фитчем, и это действительно не имело значения.

– Я слышал про Эйба, – продолжал Фитч. – И очень сочувствую твоей потере.

– Спасибо. – Она могла сказать гораздо больше, но предпочла поскорее сменить тему. – Господин Фитч, это моя самая близкая подруга, мисс Мадлен Делакруа.

– Enchanté, мадемуазель, – сказал он, мягко улыбаясь.

– Merci, господин Фитч.

Фитч усмехнулся.

– Иди, я слышал, ты открыла свадебный салон?

Она кивнула.

– Ну, хорошо. Все на Роу будут гордиться нашей маленькой дочкой портного.

Иди улыбнулась стоявшей рядом Мадлен.

– Спасибо. Как идут ваши дела, господин Фитч?

– О, все так же. Наши постоянные клиенты поддерживают бизнес на плаву.

Иди повернулась к подруге.

– Господин Фитч всегда говорил, что джентльмены приходят сюда, чтобы заказать костюм, а также убежать от женского нытья и остального шума. Конфиденциальность – валюта Роу.

Фитч смущенно возразил:

– Мы пытаемся сохранить мир. И избежать волнений, если это возможно.

– Разве это не скучно? – спросила Мадлен.

Он понял, что она его дразнит, поэтому искренне улыбнулся.

– Скучно, и нам это нравится. Не так давно одного из наших самых уважаемых клиентов сбило такси на Севил-роу. Поднялся такой ажиотаж, что мы обсуждали это несколько дней. – Он покачал головой и прицокнул языком.

Обе женщины рассмеялись.

– Надеюсь, что ваш клиент выздоравливает, господин Фитч? – спросила Иди.

– О, я с облегчением могу сказать, что он не пострадал. Только сперва пережил шок. Мы не видели его много лет, но у нас до сих пор сохранился его довоенный костюм, который я дал ему, потому что его собственный темно-синий костюм порвался. Позже я узнал от другого клиента – врача, – что он пришел в себя на удивление быстро и в тот же вечер уехал домой.

– Ну, похоже, это был необычный день. – Иди вспомнила о темно-синем костюме Тома, который нравился ей этим смелым цветом.

– Это правда. Тем более что это был вернувшийся с войны офицер, который…

– Простите, господин Фитч. – У него за спиной возник молодой человек. – Ваш клиент, назначенный на два часа, приедет на полчаса раньше. Вы не против?

Фитч нахмурился, вынул карманные часы и снова цокнул.

– Полагаю, у меня нет выбора. Извините, дамы. Долг зовет, – сказал Фитч.

– Ну что вы.

– Мадемуазель Делакруа. – Он галантно поклонился Мадлен, прежде чем ласково сжать руку Иди. – Удачи, Иди. Я буду следить за твоими успехами с большим интересом.

Женщины поднялись по Кондуит-стрит к Риджент-стрит и автобусу, который должен был отвезти их домой.

– Он мог бы предложить нам зайти, чтобы согреться, – пожаловалась Мадлен.

– «Андерсон и Шеппард» не место для женщин, Мадлен. Как и Севил-роу, но я рада, что ты увидела ее.

– И незачем говорить французу о конфиденциальности. Это наша вторая натура, потому что все заводят интрижки! – сухо сказала Мадлен.

– Салоны на Севил-роу – это старая гвардия, но в конце концов и до них дойдут изменения с прибытием молодой крови. Прет-а-порте у нас на пороге, Мадлен, поэтому, если мне удастся заполучить несколько невест в свой салон, я начну думать о первой коллекции на продажу. Продажа готовой одежды – наше будущее.

* * *

Семья снова собралась в гостиной Ларксфелла. Ферн отсутствовала, и Алекс подозревал, что она еще не была готова снова столкнуться со всем кланом Уинтеров, когда явно затевалось что-то формальное.

Послеобеденный чай был подан, и Элси только что закончила нарезать посыпанный сахаром фруктовый кекс.

– Это все, мэм?

– Спасибо, Элси, – сказала Сесили.

Брэмсон стоял в дальнем конце комнаты, далеко от камина, но достаточно близко, чтобы быть глазами и ушами семьи, которая была смыслом жизни Сесили Уинтер… как было всегда.

– Итак, мама, что такого произошло, что ты так спешно собрала нас, заставив меня примчаться из Лондона? – спросил Руперт, добавляя ложку сахара в чай.

– Да еще в такой холод в понедельник, – добавил Дуги.

– Да, действительно, мама, – вставила Шарлотта. – Мы с Джулианом надеялись провести несколько дней вместе.

– Мне очень жаль, мои дорогие, но у нас есть довольно неожиданные новости, которыми мы хотим с вами поделиться.

За ее словами последовал стон.

– О нет, – сказала Шарлотта. – Не надо больше плохих новостей, пожалуйста.

– Это хорошая новость, по правде говоря, – вставил Алекс, бросив успокаивающий взгляд на Пен, которая сидела так же тихо, как стоял Брэмсон.

– Вы решили выплатить нам новые дивиденды или что, Лекс? Говори, – потребовал Руперт.

Алекс усмехнулся.

– Нет, старик. Мы попросили вас всех собраться здесь сегодня, чтобы объявить, что весной следующего года я женюсь.

Все с грохотом поставили чашки на блюдца, открыли рты и ахнули, а затем заговорили все разом.

– Ты только недавно вернулся! Как ты можешь уже объявлять о помолвке? – взвизгнула Шарлотта.

– Ура! Это отвлекает внимание от меня! – пошутил Руперт.

Дуги сначала застонал, а затем сказал:

– Ты, должно быть, шутишь!

– Дорогие мои, пожалуйста, – попросила мать. – У меня от вас голова заболит.

– Кто эта счастливица, брат? – Руперт подмигнул Пен.

– Ну, видите ли… Вы все знаете ее достаточно хорошо.

– Боже мой! – воскликнул Дуги. – Пен, может, ты прольешь свет на это? Боюсь, Алекс умышленно юлит.

Алекс заметил, что Пен не стушевалась, когда все члены семьи Уинтер вдруг уставились на нее.

– На самом деле, Дуги, могу. Я знаю эту очень счастливую девушку очень хорошо, – сказала она, не сумев скрыть самодовольства. – Это я.

Позже, когда первое потрясение прошло и вопросы сменились на поздравления, Руперт ушел, а Дуги вскоре последовал его примеру.

Алекс проводил среднего брата до двери.

– Никаких проблем с тем, что она дальняя родственница?

Дуги покачал головой.

– Наоборот, это укрепит семейные узы, но, если честно, Лекс, я-то думал, что ты просто по-братски сопровождал Пен на всякие мероприятия. Мы все так думали. Не то чтобы ты был… э… сентиментален. – Алекс вздохнул, услышав этот мягкий упрек. Брат усмехнулся. – Ты полон сюрпризов, Лекс. Но это самый лучший из них. Ты уверен, не так ли?

– Пен – замечательная девушка.

– Звучит невероятно романтично, – ответил Дуги, не в силах скрыть сарказма. – Сам не знаю, почему это так меня удивляет. Мне всегда было известно, что Пен отчаянно влюблена в тебя, но я думал, что она это переросла.

– Так и есть. Полагаю, что влюбленность превратилась в любовь.

– Да, но я не слышу любви в твоем голосе.

– Просто будь благодарен, что она есть у вас с Ферн, и не суди других. Я делаю все возможное, Дуги.

Брэмсон подмигнул, когда Алекс вернулся в гостиную, и он понятия не имел, что это значит. Алекс надеялся, что это одобрение.

– Ну, я рад, что это закончилось, – сказал он, наливая себе свежую чашку чая.

– Нужно подождать, пока пройдет шок, Лекс, – успокоила его Шарлотта. – Это странно, не буду вам врать, но я думаю, что вы очень хорошо подходите друг другу, и надеюсь, что вы очень счастливы, – добавила она, взяв Пен за руку.

– Хорошо сказано, Шарли, – сказала Сесили. – Мальчики привыкнут. Руперт может теперь официально называться повесой семьи Уинтер, а Дуги просто слегка ревнует. Ты завидная партия, Пен, дорогая. Тут двух мнений быть не может. Алексу очень повезло.

– Так… твое платье! – воскликнула Шарли. – О твоем платье будет говорить весь юг.

– Боюсь, так и будет, – призналась она. – Единственный ребенок, единственная дочь – это большое событие, Лекс. Мне жаль, тетя Сесили. Я знаю, что вы предпочитаете более скромные церемонии.

– Ерунда, дорогая. Это будет главный день в вашей жизни, и твоя мать имеет полное право отпраздновать его так пышно, как ей вздумается.

– Пен, я не думаю, что готов к пышной светской свадьбе… – начал Лекс.

– Тебе, вероятно, придется с этим смириться, – извиняющимся тоном сказала Пен. – Я дала тебе возможность жениться на мне прямо на пирсе в Брайтоне, но ты ею не воспользовался. Так что стисни зубы и терпи. Обещаю, что после свадьбы я больше не буду мучить тебя пышными церемониями… даже в честь крещения наших детей, которое я буду счастлива провести в часовне Уинтеров.

– Не так быстро, – предупредила Шарли. – Я хочу знать все о твоем платье. Белое, конечно.

– Я думаю, скорее, цвета слоновой кости, по правде говоря, – сказала Пен.

– Я видела в воскресной газете, что Дом Эйнсворт выпустил смелую новую коллекцию для следующей весны, – заметила Сесили.

– О, я тоже их видела. Очень интересные, – продолжала Шарли. – Ты должна туда съездить.

Пен пожала плечами.

– Даже не подумаю. Вы знаете, что я буду главной подружкой невесты на свадьбе Николы Финч?

Алекс умирал со скуки и бросил умоляющий взгляд Брэмсону, чтобы тот его спас.

– Я отказываюсь говорить о подружках невесты и свадебных финтифлюшках.

– Финтифлюшках? Я не ослышалась, дорогой? – поддразнила его мать.

– Э… господин Алекс, простите, могу я поговорить с вами? – сказал Брэмсон, поняв намек. – Простите, что перебиваю.

– Конечно, – с благодарностью отозвался Алекс, допивая чай. – Извини, мама. Я ненадолго.

Женщины едва заметили его уход.

– Продолжай, – сказала его сестра, стремясь услышать дальше.

– Боже, Шарли, – сказала Сесили. – Ты никогда не интересовалась платьями, не говоря уже о свадебных нарядах. Нам случайно не стоит ожидать услышать свадебные колокола в честь вас с Джулианом в ближайшее время?

Шарли покраснела, и Пен взвизгнула.

– Правда?

– Вы с Алексом меня опередили, – призналась она.

– О, дорогая! – сказала Сесили, протягивая руку к дочери. – Как чудесно. Я очень рада за тебя.

– Должна признаться, что Джулиан немного спешит, поэтому я очень довольна тем, что вы двое преградили нам путь. Я смогу немного сбросить обороты. Но я хочу сказать ему «да», и папе очень нравился Джулиан, правда же?

Мать кивнула.

– Совершенно верно. И мне тоже. Я одобряю без оговорок, поэтому, когда будешь готова, принимай предложение своего прекрасного молодого человека.

– Спасибо. Я собиралась поговорить с Лексом об этом в ближайшее время. Во всяком случае, Пен, не думай, что вы мне помешали, наоборот, дали необходимое время. Но я хочу послушать, какие у тебя есть идеи насчет платья. Ты мне поможешь?

– Только если ты будешь моей подружкой невесты. Я хочу Уинтеров с обеих сторон!

Шарли усмехнулась.

– С удовольствием.

– Ну, так вот, мы с Николой сначала нашли удивительный новый салон под названием «Валентайн», который открылся в Челси. Мало того что этот салон ужасно смелый, его владелица – Иден Валентайн – просто потрясающая, и у нее очень оригинальные эскизы. Все, что мы видим в американских или французских журналах, она уже сделала, только лучше.

На слушательниц это произвело впечатление.

– Тогда почему сейчас она заказала платье в Доме Эйнсворт? – спросила Сесили.

– Понятия не имею, но я обращусь к Иден Валентайн. Мне кажется, она делает потрясающие вещи, и на ее модели даже мешок будет выглядеть эффектно. Я, безусловно, хочу, чтобы меня одели они.

– Молодец, Пен. Тогда я тоже, – сказала Шарли. – Звучит захватывающе.

– Поскольку мы не дали тебе провести несколько дней с Джулианом, может, поедем со мной в Лондон и встретимся с ней?

– Да, вы обе. Давайте-ка в Лондон. Если хотите, Шарли, можете остановиться в квартире в Белгравии.

– Отлично, мама. Это ведь недалеко от салона, да?

– Конечно, – сказала Пен. – Я могу позвонить прямо сейчас и назначить встречу.

Алекс вернулся.

– Надеюсь, вы уже закончили об атласе и кружевах?

– Только что, – сказала Пен. – Ты можешь отвезти нас завтра в Лондон, Лекс?

– Почему бы и нет. В любом случае мне нужно заехать к своему портному. Пора заказать весенний гардероб.

– И светло-серый костюм для свадьбы, дорогой, – напомнила Пен.

* * *

Хотя они были близки как сестры, Иди и Мадлен решили жить раздельно, хотя и выходило дороже. Иди предложила поискать квартиру с тремя спальнями, но Мадлен хватило ума указать, что такое решение быстро перестанет казаться Иди удачным.

– Я поздно ложусь, курю, пью шампанское, когда могу себе это позволить, и мне нравится развлекать мужчин, когда у меня есть соответствующее настроение. И очень громко включаю джаз на граммофоне, пока мы наслаждаемся друг другом. Мне нравится ходить по дому в халате, а еще лучше – голой. – Она лениво улыбнулась подруге. – Я слишком долго жила одна, cherie. Я люблю тебя, люблю Томми, но живу по своим собственным правилам, которые не подходят для воспитания ребенка.

Таким образом, Мадлен переехала в съемную квартиру на Турло-сквер в Южном Кенсингтоне, а Иди купила крошечную двухкомнатную квартиру на Флад-стрит в Челси. Ей было очень удобно добираться до салона, она могла дойти по Кингз-роуд по набережной, а в конце улицы находился ресторан «Куперз Армз», где они с Мадлен могли поужинать, если слишком уставали, чтобы готовить. А если Иди начинала скучать по своему саду в Эппинге, она могла провести часок в Физик-Гарден в конце улицы, где Томми всегда любил играть.

Иди нашла женщину, живущую по соседству, которая раньше была учительницей и была не прочь заработать пару шиллингов, и они с Тильдой дарили Томми всю свою любовь, словно он был их родным внуком. Миссис Миллер присматривала за Томми по нескольку часов почти каждый день, а Иден брала выходной по понедельникам, чтобы провести весь день с сыном, и по средам после обеда, чтобы переделать домашние дела и побыть с Томми. Четырнадцатимесячный мальчик купался в женской заботе и вскоре должен был пойти в детский сад.

Автобусы курсировали по оживленной Кингз-роуд, но Иди предпочитала ходить по ней пешком мимо магазинов, любуясь улицей и людьми, рассматривая их самих и то, как они одеты.

Мадлен обычно открывала салон, и Иди редко появлялась там раньше четверти одиннадцатого, оставив Томми с миссис Миллер.

Мадлен зашла в «гардероб», как они называли эту комнату, чтобы взглянуть на платье, над которым работала Иден. Иден скрывала его от всех, даже от Мадлен. Она, похоже, боялась неодобрения, ведь теперь она рискнула на еще более смелое решение.

Расстегнув мягкий хлопчатобумажный чехол, который защищал хрупкое платье, французская модель ахнула от восторга.

Оно было восхитительно. Помня о моде на укороченные платья, Иди сделала его длинным. Мадлен знала, что оно было сшито на ее рост и размер, а также интуитивно поняла, что это самое вдохновенное творение ее подруги на сегодняшний день.

Она вспомнила слова Иди после фиаско с Финчем: «Мне кажется, что невеста в коротком платье, независимо от возраста, выглядит как-то несолидно. Для начала длина не гармонирует с вуалью и шлейфом».

И вот результат. Мадлен осторожно провела рукой по мягкому платью с низкой талией из органзы и крепдешина и сложной вышивкой по подолу, усеянному жемчужинами. Рукава из тончайшего кружева создавали провокативный эффект, но без пошлости. Тело невесты будет проглядывать через кружево.

– О, Иден, ты волшебница с иглой, – прошептала Мадлен. – Ни одной женщине перед этим не устоять.

Зазвонил телефон, и Мадлен посмотрела на часы. Не было еще и половины десятого. Она выскользнула из «гардероба» обратно в кабинет.

– «Валентайн», это Мадлен.

– О, доброе утро, Мадлен. Не знаю, помните ли вы меня, меня зовут Пенелопа Обри-Финч, и я приходила в салон с мисс Финчем.

Мадлен заколебалась, вспомнив несговорчивых Финчемов.

– Ах да, я демонстрировала наряды для этой свадьбы, – сказала она, стараясь скрыть недовольство в своем голосе. – Надеюсь, вы звоните не по поводу эскизов мисс Валентайн… они пропали при очень странных обстоятельствах. – Она оставила обвинение висеть в воздухе.

– Я видела эту газету. Меня удивила статья, и я засомневалась, действительно ли платье принадлежит Дому Эйнсворт. Мне очень жаль, что происходят такие вещи.

Мадлен, к счастью, колебалась с ответом, ей вдруг стало любопытно и слегка неловко.

– Видите ли, я тоже выхожу замуж… э… и мы торопимся. О, дорогая, это звучит как-то нелепо. Я просто без ума от этого человека с самого детства, и вот он наконец-то заметил меня, и я не хочу дать ему шанс передумать!

Мадлен улыбнулась, ей начинала нравиться мисс Обри-Финч.

– Поздравляю.

– О, благодарю вас. Я так счастлива, что мне кажется, просто сейчас взорвусь.

Мадлен усмехнулась.

– Чем вам может помочь салон «Валентайн», мисс Обри-Финч? – спросила она, хотя уже сама догадывалась.

– Ну, я просто в восторге от мисс Валентайн. От ее салона и эскизов, никогда раньше я не видела таких чудесных платьев. Я хотела попросить ее сшить мне свадебное платье и платья подружек невесты.

У Мадлен перехватило дыхание.

– А еще я хотела узнать, не могла бы мисс Валентайн сшить для меня новый гардероб. Видите ли, я считаю, что у нее неповторимый стиль. Мне хотелось прямо сорвать с нее тот великолепный твидовый костюм и забрать себе, – призналась Пен со смешком. – Вы, наверное, думаете, что я сумасшедшая, извините. Я опьянела от счастья. Это пройдет.

– Я вовсе не думаю, что вы сошли с ума. Иден Валентайн моя подруга, но, несмотря на всю мою предвзятость, я верю, что ее ждет огромный успех.

– О, я тоже! И мне хочется быть одной из ее первых невест.

– Вы будете самой первой, мисс Обри-Финч.

– Еще лучше. И я хочу рассказать о ней в нужных кругах, если это как-то поможет.

– Zut, Alors!

Клиентка усмехнулась.

– Я некоторое время училась в Париже, Мадлен, – сказала она на безупречном, но все же разговорном французском. Мадлен было приятно услышать родной язык, и она продолжила говорить на нем с клиенткой, чтобы откровенно объяснить ситуацию.

– Спасибо за желание помочь нашему салону, мисс Обри-Финч. Было бы неправдой сказать, что мы совсем потеряли оптимизм, когда наши эскизы пропали и были опубликованы от имени другого дома моды. Но Иден решила преодолеть это препятствие и начать все заново. Простите, но мне было легче произнести это по-французски.

– Я понимаю, – сказала Пен, но сама перешла на английский. – Черт возьми. Она святая.

Мадлен вернулась к своему второму языку.

– Она определенно очень талантлива, и, судя по тому платью, которым она заменила предыдущую основную модель, Иден создаст еще более мощную коллекцию. Уверена, она будет рада одеть вас для медового месяца и после него.

– Вы меня очень заинтриговали, я ужасно хочу увидеть новое платье прямо сейчас!

Мадлен улыбнулась.

– Вы в Лондоне, мисс Обри-Финч?

– Буду завтра. Могу ли я зайти к вам в салон на следующий день?

– Конечно. Тогда, скажем, в 11 утра в четверг?

– Идеально.

– Вас будет кто-нибудь сопровождать?

– Да, мисс Шарлотта Уинтер. Она будет главной подружкой невесты.

– Отлично. А ваша мать?

– Нет, я сама буду выбирать себе платье, Мадлен. Мама сможет увидеть его на первой примерке.

Мадлен улыбнулась и внутренне порадовалась хорошей новости, которая ждет Иден.

– Будем с нетерпением ждать встречи с вами в четверг, à bientôt.

* * *

– Ты абсолютно уверена? – спросила Иди.

– Они опаздывают всего на минуту. К тому же дождь. Она придет, обещаю.

– О, надеюсь на это. Я расспросила о мисс Обри-Финч. Серьезная светская львица, Мадлен. Родители фантастически богаты… старая, старая семья, по-видимому, с французскими корнями.

– Ну, должна сказать, что по телефону она звучала восхитительно. А вот и она. Выходит из машины через дорогу. – Она махнула подруге. – Выйди-ка пока, Иден. Тебе нужно эффектное появление.

– Что?

Мадлен зашипела и прогнала ее прочь.

Иди не могла ничего видеть, но услышала нежный звон распахнувшейся двери и женский голос, который произнес: «Пока, Лекс. Еще раз спасибо, дорогой», – а затем две женщины, смеясь, укрылись в салоне от дождя. «Что случилось с летом?» Оно пронеслось в один миг, и уже наступил октябрь. Она надеялась, что миссис Миллер удастся сводить Томми в парк…

– Мисс Обри-Финч? – услышала она голос Мадлен.

– Да, но, пожалуйста, зовите меня Пенелопа. Вы, должно быть, Мадлен. Enchanté.

– Enchanté, – подтвердила Мадлен. – А это… мисс Уинтер, я полагаю?

– Шарлотта. Только называйте меня Шарли, все остальные так делают.

– Я буду называть вас Шарлотта, потому что это красивое имя, как и его владелица, – сказала Мадлен, и Иди за перегородкой усмехнулась. – Позвольте мне взять ваши пальто, дамы. Это был ваш жених, Пенелопа?

– Да. Алекс вчера привез нас в Лондон и был слишком галантен, чтобы позволить своим драгоценным девушкам промокнуть, так что дал нам свой черный зонтик. Я положу его здесь, можно?

– Он мне уже нравится. – Мадлен улыбнулась. – Давайте я возьму ваш зонт и позову мисс Валентайн. Могу ли я вам что-нибудь предложить?

Иден одернула платье, услышав, как женщины вежливо отказались, объяснив, что человек по имени Алекс угостил их плотным завтраком. Она сделала глубокий вдох. Она выглядела очень смело сегодня, одевшись почти по-мужски, что, она знала, не соответствует представлению хихикающей невесты и ее подруги о дизайнере. Прямой пиджак из темно-синей шерсти с такой же юбкой составляли простой и строгий осенний костюм, единственным украшением которого была малиновая шелковая подкладка, которая мелькала, когда она снимала пиджак. Она сшила его так, чтобы ансамбль привлекал максимум внимания.

Мадлен вошла и кивнула ей.

– Готова к бою?

– Надевай новое платье! Думаю, стоит пойти ва-банк.

Они обнялись и разошлись. Мадлен уже снимала юбку, а Иден расправила плечи и быстрым шагом вошла в салон.

– Мисс Обри-Финч, мисс Уинтер, как приятно видеть вас и добро пожаловать в «Валентайн».

Обе женщины громко ахнули.

Иден надеялась на это и сразу почувствовала облегчение. Она уже выиграла.

– В чем дело? – спросила она.

– Нет, ничего, – сказала блондинка с ослепительной улыбкой и встала, чтобы поздороваться. Это, без сомнений, была Пенелопа. – Ваш галстук… он… великолепен! Пожалуйста, зовите меня Пенелопа.

– Спасибо. В ближайшее время это станет писком моды. Я решила возглавить эту тенденцию.

– Это замечательно! Цвет такой… рискованный.

Иден усмехнулась.

– Ну, в преддверии британской зимы, которая, безусловно, наступит раньше, чем все мы надеялись, нет ничего более освежающего, чем вспышка яркого цвета на женщине, как вам кажется?

– Абсолютно верно. О, вы просто угадываете мои внутренние желания, мисс Валентайн. Это Шарлотта, моя подружка невесты.

– А я Иден, – сказала она, впервые произнеся свое имя, отдавая себе отчет в той власти, которая, по мнению Мадлен, всегда в нем крылась. – Судя по тому, как вы одеты, я мало что нового могу рассказать вам о том, как подчеркнуть собственную красоту. Думаю, вы знаете свое тело и очень элегантно подаете его.

Блондинка посмотрела на свою подругу с явным удовольствием.

– Благодарю вас. Это огромный комплимент из ваших уст.

– Свадебное платье – это, пожалуй, самое главное, вероятно, самое дорогое и зачастую самое публичное платье, которое женщина надевает в жизни. Некоторым женщинам нужны более четкие инструкции относительно того, что им лучше всего подойдет. Я не думаю, что вы из их числа, поэтому просто расскажите, в чем вам хотелось бы идти к алтарю. Полагаю, ваша свадьба будет весной?

– Да, в конце апреля, – начала Пенелопа. – Но я не хочу белое платье. Я думала о цвете слоновой кости, но не уверена, что он будет хорошо сочетаться с моим цветом волос. Может, более глубокий кремовый оттенок. Шелк и кружево, конечно. – Она пожала плечами. – Какой девушке не хочется кружева на свадебном платье? Что касается стиля, я предпочла бы услышать, что, по вашему мнению, подойдет мне лучше всего.

Слушая Пенелопу, Иди уже знала, что ее светло-бежевое кружевное платье идеально подходит мисс Обри-Финч. Иди позвала Мадлен и почувствовала, что даже ее сердце на секунду замерло, когда подруга появилась в ее новом творении, идеально сидевшем на ее высокой фигуре.

Иди покосилась на Пенелопу и заметила, что рот ее клиентки открыт, а глаза расширились и блестят от восторга. Да, действительно, это было идеальное платье для Пенелопы Обри-Финч, платье, которое сделает «Валентайн» первым номером в списке лучших новых дизайнеров.

– О, Иден, это мечта, – прошептала Пенелопа.

– Ваша мечта? – спросила она.

Пенелопа кивнула.

– Я даже не хочу больше вообще ничего смотреть. Это платье еще лучше того, что вы сшили для Николы.

Иден пришлось согласиться.

– Счастлива, что вы так думаете. Должна предупредить, что все невесты, которых вы увидите следующей весной и летом, будут с короткими рукавами – они вошли в моду в этом году. Но, мне кажется, невеста должна быть немного скромной… в любом случае гораздо более соблазнительно лишь намекнуть на кожу, чем ее показать.

Четыре женщины понимающе рассмеялись.

– А теперь позвольте Мадлен продемонстрировать вам, что мы можем подобрать в ансамбль к нему для вашего торжества.

Следующие полчаса они провели, выбирая подходящую вуаль и шлейф. Иди предложила легкую сетку бледно-кофейного цвета. Мадлен была обворожительной невестой, и обе видели, что клиентка была в полном восторге от всего образа.

– Я думаю, что важна простота, – продолжала Иди. – Вашей красоты достаточно, Пенелопа. Это вы носите платье… не позволяйте ему носить вас. Поэтому мы должны убедиться, что главное внимание будет сосредоточено на вас, а если будет слишком много… кхм… украшений, они только помешают, а не добавят элегантности. Если мы будем придерживаться простоты, эта вуаль будет выглядеть как легкое сияние вокруг вас.

Пенелопа кивнула. Она еще не отказалась ни от одного совета Иди.

– Теперь что касается шлейфа, мне кажется, можно было бы немного поиграть с ним. Можно использовать шармез того же светло-бежевого цвета, что и платье, так что он останется легким, но не слишком легким, чтобы цепляться за ковер, когда вы будете идти к алтарю. Чтобы добавить немного веса и фантазии, можно было бы украсить его золотым шелком и жемчугом. – Она посмотрела на своих клиенток. – Шарлотта, с вашим цветом волос мягкая зелень или розовато-лиловые цвета будут хорошо оттенять наряд невесты, отличным дополнением будет букет весенних цветов. Мать невесты – в сумеречно-розовом, мать жениха – в серебристо-сером или наоборот. Думайте о весенних цветах и не бойтесь… – она подыскивала слова, – вкрапления яркого цвета, например, фуксии или ярко-красного.

– Наряд для отъезда в свадебное путешествие? – сказала Шарлотта, целиком поглощенная картиной, которую нарисовала Иден.

– О, костюм, конечно… возможно, соответствующее пальто или плащ для весны. И я бы предложила холодный цвет. Бледно-голубой или сиреневый, чтобы подчеркнуть ваши глаза, Пенелопа.

Посетительницы вздохнули.

– Ну, салон «Валентайн» получает наш заказ, Иден. Пожалуйста, выпишите счет на все, что мы обсуждали, в том числе платья для моей матери, шести подружек невесты, двух девушек с цветами и мальчика-пажа, если вы сможете одеть и его тоже.

Иди с трудом подавила желание взглянуть на Мадлен или издать радостный вопль, который так и рвался у нее из груди.

– Конечно, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал профессионально. – Сегодня же подготовлю его для вас.

– Алекс не устоит, когда увидит меня в этом.

– Еще бы он устоял, – шутливо сказала Иди, чтобы подыграть клиентке.

– Ну, это уже не секрет, что я с ума сходила по своему жениху еще с тех пор, как мы были детьми, – сказала она, взглянув на Шарли.

– В самом деле? Это очаровательно.

Пенелопа пожала плечами.

– Про себя я решила, что если Лекс не вернется с войны, то я никогда не выйду замуж ни за кого другого. Для меня никогда не существовало никого, кроме Лекса Уинтера.

– Ну, он вернулся домой и сделал вам предложение, значит, он тоже вас любит, – ответила Иди, но увидела сомнение в глазах Пенелопы.

– Шарлотта, вероятно, тоже выйдет замуж в ближайший год, не так ли, дорогая? – поспешила сменить тему Пенелопа, или так, по крайней мере, показалось Иди. – Думаю, вы можете рассчитывать еще на одну свадьбу в семье Уинтер.

– Несомненно! – выпалила Шарли. – Я дам пыли осесть после свадебной церемонии Алекса, поэтому, наверно, в конце лета или в начале осени.

Иди сжала руку Шарлотты.

– Прекрасная новость. И я, конечно, была бы рада сшить ваше свадебное платье, чтобы ваш отец гордился, когда поведет вас к алтарю.

Шарлотта запнулась.

– Э… мой отец умер.

– О, простите меня, – сказала Иди, коря себя за ошибку и понимая, как неприятно, должно быть, почувствовала себя девушка. – Мой отец тоже умер вскоре после того, как я вышла замуж. Мне очень жаль, – сказала она, положив руку на плечо Шарли.

– Вы же не знали, – успокоила ее Пен. – Было очень тяжело потерять дядю Томаса как раз перед тем, как Алекс вернулся домой.

Иди кивнула, не зная, что сказать, и чувствуя стыд за свою оплошность.

– О, а вы не спрашивали Иден насчет гардероба для Европы? – вставила Пенелопа, глядя на Мадлен.

Иди кивнула.

– Да, она вскользь упомянула об этом. Я с радостью подготовлю для вас эскизы и образцы тканей, на которые вы сможете взглянуть во время первой примерки. Я разработаю для вас весенний гардероб для Европы. Куда вы планируете поехать?

– Лекс повезет меня в Париж, а затем мы поедем через всю Европу на поезде в Стамбул.

Иди ахнула.

– Это всегда было моей мечтой, Пенелопа! Мы с моим мужем тоже обсуждали эту поездку. – Она вспомнила разговор в ванной под воскресный звон колоколов в местной церкви.

– Ну, я буду думать о вас, когда выпью свой первый бокал шампанского, выезжая из Парижа на Восточном экспрессе.

– По правде говоря, я хотела бы попросить вас поднять бокал за меня еще и в Венеции. Мы с Томом хотели прокатиться на поезде между Парижем и Венецией вместе.

– Том? – переспросила Шарлотта. – Моего отца звали Томас. Но бабушка иногда называла его Томом.

Пенелопа встала и поцеловала Иди в щеку.

– В Венеции, обещаю. И поцелую Алекса, думая о вас с Томом.

Глава 23

Иди отошла в заднюю часть салона и смотрела, как Мадлен провожает их новых клиенток до двери, а затем – как Пенелопа машет в сторону шикарного автомобиля через дорогу. Она прищурилась, чтобы разглядеть человека за рулем, который покорил сердце ее клиентки с самого детства. Его рука помахала Пен, но лицо было скрыто в тени автомобиля, а затем с грохотом подъехали два автобуса и закрыли обзор.

Когда они наконец отъехали, перед ней стояла Мадлен.

– Ну что, откроем шампанское, non?

Иди вздохнула и обняла подругу.

– Спасибо. Ты была великолепна!

– Мисс Обри-Финч думала только об одном – взять в оборот салон «Валентайн».

– Это правда. Она такой прекрасный человек – и так отчаянно влюблена.

– Мне всегда казалось, что страшновато любить кого-то так сильно. Разве ты не услышала опасную нотку в ее словах?

– Признаю, услышала.

– Ну, это не наше дело, но я надеюсь, что мистер Уинтер любит ее так же, как она любит его.

Иди вспомнила сомнение в глазах Пенелопы и почувствовала печаль за нее… и чувство родства. Ее всегда мучило, что ее любовь к Тому такая всепоглощающая, что она может однажды его потерять. И она потеряла.

Ее мысли вернулись к человеку, который помахал Пенелопе, возможно, он не подозревает об отчаянной потребности невесты любить его и быть любимой… хотя, возможно, и знает. Она не заметила, как погрузилась в эти размышления.

– О чем задумалась? – спросила Мадлен.

– Извини. Я думала о совпадении, что тестя Пенелопы звали Томас.

– Достаточно распространенное в Англии имя, насколько я заметила. Как Анри или Пьер во Франции. Во всяком случае, я не верю в совпадения.

– Не веришь?

– Я верю в судьбу и тайные знаки. Совпадение не имеет смысла. Это циничное объяснение того, что судьба толкает тебя к чему-то.

Иди хмыкнула.

– Ну, судьба, вне всяких сомнений, подталкивает нас к официальному открытию. И теперь мы можем смотреть вперед с уверенностью, Мадлен. Две великосветские клиентки и много работы впереди. Кстати, можешь нанять эту девушку Моник. Пусть приступает после Рождества.

– Отлично.

– Она нам понадобится, чтобы помогать тебе вносить изменения в модели для каждого клиента, и я считаю, нужно подыскать сотрудника на полный рабочий день, чтобы помогать мне с расписанием, выступать в качестве посредника при общении с клиентами и помогать с заказом тканей. Я повешу в витрину объявление.

Дверь открылась, и обе женщины улыбнулись, увидев Бена Леви.

– Что ты здесь делаешь? – удивилась Иди.

– У меня была назначена встреча в Мэйфере. Просто зашел узнать, не хочешь ли ты выпить кофе… э… и подумала ли ты над тем, что мы обсудили за ужином.

Иди не хотела смотреть на Мадлен, которая, как она подозревала, заинтригованно уставилась на нее.

– Э, ну…

– На сегодня встреч больше нет, Иден, – сказала Мадлен довольно сухо.

– Давай просто кофе, – попросил Бен.

– Почему бы и нет? – смягчилась Иди, чувствуя, что ее загнали в угол. – Только ненадолго. У нас много дел. Мы только что получили огромный свадебный заказ, и еще один – не за горами!

– Отлично, – сказал он, но без особого энтузиазма. – Хватай пальто.

Снаружи она нахмурилась.

– Ты, похоже, не очень-то рад за меня.

– Тебе так показалось? Прости. У меня голова забита делами.

– Ну, раз ты так занят, зачем же ты пришел с утра и ведешь меня пить кофе, когда у нас обоих полно работы?

– Потому что мне хотелось тебя увидеть. Я хочу видеть тебя каждый день, Иди.

Она почувствовала неловкость за свой резкий тон.

– Извини, Бен. Просто это большое событие для меня после того, что случилось с эскизами.

– Да, и было неделикатно с моей стороны не выказывать радость за тебя. Я счастлив. Кто клиент?

Она посмотрела на него с притворным ужасом.

– Как тебе не стыдно. Я же не спрашиваю тебя, кто твои клиенты, Бенджамин Леви. Свадебные платья и их заказчицы – один из самых охраняемых секретов в обществе. – Она усмехнулась. Но вскоре ее лицо снова помрачнело. – Что делает кражу моих эскизов все более зловещей.

– «Воровство» – слишком сильное слово. Ты, наверное, забыла их где-нибудь, и они попали не в те руки.

– Я ничего не теряла. Они были при мне в тот день, когда мы с тобой ужинали в ресторане.

– Я знаю, знаю. Мы уже говорили об этом, – сказал он.

– Как бы ты себя чувствовал, если бы какой-то из твоих важных документов попал к конкурентам?

– Я бы просто сошел с ума.

– Мягко говоря.

– Это не одно и то же, Иди.

– О, Бен, не надо. Ты здорово меня обижаешь. Я не вижу, чтобы ты поддерживал меня в моих начинаниях, и это противоречит всему, что ты мне обещал.

– О, пожалуйста, давай не будем об этом спорить. Что сделано, то сделано. Я… Я хотел бы поговорить о нашем будущем.

Иди сделала вид, что не слышит, и посмотрела через дорогу.

– Я пойду в тот ресторан и поговорю с гардеробщицей. Кроме нее некому. Если потребуется, поговорю с управляющим.

К ее удивлению, Бен схватил ее так крепко, что она почувствовала его хватку на своей руке даже через пальто.

– Ты выставишь себя полной дурой, Иди.

Она посмотрела на него, пытаясь высвободить свою руку из его хватки.

– Сделанного не вернешь. Ты не можешь повернуть время вспять, даже если бы ты доказала факт кражи, который ты доказать не можешь. – Он вздохнул. – Иди, дорогая, как юрист, я чувствую себя обязанным сказать тебе, что это будет лишь твое слово против нее, и у тебя нет абсолютно никаких доказательств…

– Что? Она была единственной, кто имел возможность их взять.

– Но там была не одна гардеробщица, и еще куча сотрудников ресторана. Сара, возможно, вышла на перерыв. Кому-то, вероятно, приглянулись твои эскизы, и он решил прихватить несколько… а затем понял, что это больше, чем просто рисунки, и…

– И что? Откуда он знал, кому их продать? Моим прямым конкурентам?

– Ну, откуда Саре знать, что с ними делать?

– Я не знаю, Бен!

– Ну, пока не узнаешь, я предлагаю тебе оставить свои обвинения при себе.

Иди покачала головой в ответ на предупреждение в его взгляде.

– Тот, кто это сделал, очень помешал мне. Он почти заставил меня сдаться, Бен, но я продолжаю бороться.

– Это прекрасно, – пробормотал он, но она не услышала искренности в его голосе.

Гнев остыл, и Иди почувствовала холодное покалывание на своем лице.

– Почему ты не рад за меня?

– Я рад. Но ты могла бы сделать меня гораздо счастливее, приняв мое предложение, Иди.

Она посмотрела на него, и в тот момент у нее закончились силы сражаться с одним из своих самых ярых союзников.

– Ладно, Бен, – устало сказала она. – Начинай готовить документы, которые сделают меня свободной женщиной, а я серьезно подумаю над твоим предложением.

Она слабо улыбнулась, глядя на то, как он радостно смеется, пряча свое равнодушие и новую ужасную мысль, которая только что пришла ей в голову.

– Я сделаю тебя самой счастливой, – пообещал он.

Она кивнула.

– Прости, но мне вдруг стало очень холодно, и голова заболела. Я все же не смогу выпить с тобой кофе. Наверное, пойду домой пораньше и проведу остаток дня с Томми.

– Я тебя провожу…

– Нет, не надо. Мне все равно еще нужно кое-что сделать, прежде чем уйти. Ты иди.

Он нахмурился.

– Иди, обещай мне, что не будешь говорить с Сарой. Последствия могут быть очень неприятными.

«Да, но для кого?» Она постаралась, чтобы он не увидел у нее на лице признаков нового тревожного открытия.

– Обещаю.

* * *

Позже, в салоне, она рассказала Мадлен, что согласилась начать процесс юридического расторжения брака.

– Рада за тебя, – ответила Мадлен. – Наверное.

– Да? Я не чувствую ничего, кроме пустоты. Том где-то там, я уверена. И просто не знает, как меня найти.

– Бен думает, что ты могла бы его полюбить.

Иди застонала.

– Полюблю ли я его так, как любила Тома? Нет. Никогда. Даже не близко.

– Не обманывай Бена. Он заслуживает лучшего. Он хороший человек.

– Ты думаешь? – спросила Иди, наконец позволив себе высказать терзающую ее догадку, которая мучила ее с момента вспышки раздражения у Бена на улице.

– А разве нет?

Она нервно провела рукой по волосам.

– Я должна тебе кое-что сказать. У меня нет никаких доказательств, так что это только предположение.

Выражение лица Мадлен омрачилось.

– В ту ночь, когда пропали эскизы, Бен едва взглянул на девушку, которая работала в гардеробе. Он вел себя странно. С тех пор как его сделали партнером в юридической фирме, Бен стал свысока смотреть на тех, кто ему прислуживает. Он исполнен собственной значимости. Став членом Свитунского клуба, он перестал общаться со многими старыми друзьями, не считая своей семьи. Думаю, для Бена очень важно на сто процентов выглядеть как успешный городской адвокат. – Она пожала плечами. – Он наконец… переезжает в собственный дом в Челси. И теперь ему нужна жена и дети. Он готов проглотить свою гордость и снова попробовать вернуть отношения со мной, но ему тяжело смириться с тем, что у меня есть свой бизнес.

– Какое все это имеет отношение к твоим пропавшим эскизам?

– Ну, меня смутило то, что он едва взглянул на девушку, у которой я оставила свою папку.

– И что?

– А во время нашего спора на улице назвал ее по имени. Он назвал ее Сара. И я знаю, что это ее имя, потому что мне она сказала его, но Бена в тот момент рядом не было.

Мадлен с тревогой посмотрела на нее. Иди подошла к манекену, который подготовила Мадлен. Взяла рулон крепдешина и развернула его на столе. Потом начала драпировать тканью манекен, с головой погрузившись в безопасный знакомый ритуал, оценивая вес, блеск, структуру ткани.

– В тот вечер Бен забрал мою папку, – сказала она. – Но я заметила его тревогу только сейчас. Ему ужасно не хотелось, чтобы я поговорила с Сарой или с кем-то из руководства.

– Ты серьезно считаешь, что Бен, человек, который утверждает, что любит тебя, украл твои эскизы и отдал их конкурентам?

– Я думаю, что у него была такая возможность, вот и все.

– А смысл?

– Разрушить мою мечту. – Она вздрогнула, уколов себе палец булавкой. На пальце выступила капелька крови. – Черт! – Она шагнула назад. – Он никогда не хотел, чтобы у меня было все это.

– Иден…

– Нет, дослушай. Я думаю, он способен на обман, Мадлен, потому что я причинила ему боль. Я принесла ему много страданий, предпочтя Тома – и тем, как это произошло. Он знал, какой катастрофой будет для меня пропажа этих эскизов. У него была возможность, он знал, кому отдать эскизы, чтобы нанести максимальный вред… и все это время он мог бы играть в героя, помогая мне. – Иди облизала палец, отцепив подушечку с булавками от запястья.

– Иден, хватит. Это какой-то бред…

– Это все вдруг приобрело очень пугающий смысл для меня. – Она резко повернулась лицом к Мадлен. – Бен не хочет, чтобы я поехала в Париж или Нью-Йорк… не хочет, чтобы я искала новые необработанные шелка из Китая или окрашенные шелка из Италии. Не хочет, чтобы я ездила в Бельгию за кружевами. Он хочет, чтобы я сидела у себя в доме в Челси, как птица в клетке, попивая кофе на диване с друзьями, которых он сам, вероятно, поможет мне выбрать, с ребенком на руках и еще одним – в животе. Он всегда шутил, что хочет целую кучу детей. Он хочет, чтобы я стала идеалом «еврейской женщины», который засел у него в голове. Первый и единственный раз, когда я бросила вызов своему отцу, в нашей жизни появился Том. И после этого она так и не стала прежней, – сказала она, с нежной болью вспоминая их первый страстный поцелуй в переулке. Ее глаза расширились, а выражение лица стало каким-то потерянным. – Я должна его найти.

– Иден… мы уже…

– Нет, послушай меня, – сказала она, взяв Мадлен за руки. – Если это день, в который я должна выкинуть все свои безумные мысли из головы, то позволь мне сказать все это.

– Все? Есть что-то еще?

– Просто одна мысль, которая не дает мне покоя.

– Говори.

– Помнишь Персиваля Фитча с Севил-роу?

– Помню.

– Он рассказывал о человеке, который попал в аварию… его сбило такси.

– Да, я помню эту историю. Он был в шоке, порвал костюм, и у них нашелся другой с довоенных времен, который идеально ему подошел, – перечислила она. – Серьезно, Иден. Я внимательна, знаешь ли.

Иди облизала губы.

– А как насчет того, что он был офицером, вернувшимся с войны, одним из постоянных клиентов Фитча, и при этом они не видели его несколько лет?

– Он ушел на войну!

– Мадлен, война закончилась три года назад.

– Ах, бедное дитя. Ты думаешь, что этот человек может быть Томом.

– Томом. Да, по нескольким причинам. Время подходит. То, что он офицер, который вернулся с войны, долго не показывался, а затем вдруг появился без предварительной записи. Том был в Грин-парке – это рядом с Севил-роу. Возможно, он оказался там, его сбила машина, как рассказывал Фитч, пришел в себя и вспомнил прошлое, вспомнил, кто он такой.

– И при этом забыл, что он Том? – Иди кивнула. – Послушай себя, Иден. Это еще больший бред, чем думать, что Бен пытается навредить твоему бизнесу.

– Не навредить. А вообще потопить, – раздраженно сказала она, устав убеждать подругу.

Мадлен смотрела на нее с легким раздражением.

– Мадлен, – обратилась она к подруге, – человек, о котором говорил Фитч, был в темно-синем костюме.

– И ты сейчас скажешь, что Том был одет в темно-синий костюм в тот день, не так ли?

Иди кивнула, ее глаза блестели от слез.

– Иден, – начала Мадлен, поднося длинный, узкий палец так близко к ее лицу, что Иди видела блеск ее ухоженного ногтя. – Опасно об этом думать.

– Нам с папой всегда казалось, что Том говорит как очень образованный человек, я просто не хотела этого признавать, – зарыдала она. – Я уверена, что именно поэтому и увезла его из Лондона в наш тихий уединенный коттедж в Эппинге, где никто не обратит на него внимания и не начнет задавать вопросы. Все видели просто милую молодую пару. Я говорила всем, что Том был ранен на войне, а их воображение додумало остальное. О, Мадлен, разве ты не видишь? Том мог быть тем самым человеком с Севил-роу, и теперь он вернулся к прежней жизни, где бы он ни был. Я провалилась сквозь трещину в его памяти… я, его ребенок, наша жизнь… все исчезло.

Мадлен взяла Иди за плечи.

– Это все только у тебя в голове, потому что ты хочешь, чтобы это было правдой.

– Это правдоподобно!

– О, так же правдоподобно, как то, что Бен хочет уничтожить твое дело, а потом жениться на тебе.

Иди почувствовала, что опять вот-вот разрыдается. Темнота снова сгущалась. Она держала ее на расстоянии, даже старалась не слушать шепот, который преследовал ее с того самого дня, когда они поговорили с Персивалем Фитчем и крошечные совпадения начали сходиться в единое целое.

– Если Сара подтвердит участие Бена, ты мне поверишь?

– Да.

Иди высморкалась в носовой платок. Он был красным, под цвет ее галстука, и она вспомнила сердце, вырезанное из платка Тома, который она дала ему в тот день, когда он уехал. Она по-прежнему хранила тот клочок ткани дома и сделала мысленную заметку отныне начать носить его с собой.

– Я не могу поговорить с ней, Мадлен. Я обещала Бену.

– О, так теперь ты забеспокоилась о Бене и его чувствах?

– Я беспокоюсь о том, чтобы держать свои обещания.

– Так, – сказала Мадлен, подходя к вешалке и снимая плащ. – Я найду Сару и поговорю с ней. Пора положить конец предположениям.

– Что насчет Тома?

– Одна драма за раз, Иден. Я не могу управиться со всем сразу.

Она вышла из салона, а Иди осталась смотреть на красный платок. У нее было ужасно много дел, но она могла думать только о том, что Том, возможно, где-то в пределах досягаемости. Она подняла трубку и попросила оператора перевести ее на нужную станцию, которая затем соединила ее с «Андерсон и Шеппард». Прошло несколько минут, пока ей ответили.

– О, добрый день, это Иден Валентайн из свадебного салона «Валентайн» на Слоун-сквер.

– Привет, Иди. Это Джонатан Элтон.

– А, Джонатан, спасибо. Мне надо поговорить с господином Фитчем.

– Господином Фитчем? Боюсь, его нет. Он в отпуске. Кажется, отправился в путешествие по Озерному краю на три недели.

– О, понятно, – сказала она, это известие ее ужасно разочаровало.

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Э… может быть. Не знаю, помните ли вы, но господин Фитч рассказывал мне о джентльмене, которого сбила машина на Севил-роу некоторое время назад… это один из ваших клиентов?

Он заколебался.

– Помню, да.

Она понимала, что не очень-то корректно расспрашивать его.

– Не могли бы вы оказать мне любезность и назвать его имя? – Она представила, как доброе мальчишеское лицо Джонатана сморщилось от беспокойства. – Вообще-то, Джонатан, не стоит, – перебила она сама себя, подумав, что бестактно просить его или Фитча нарушить конфиденциальность одного из клиентов. Она знала правила Севил-роу лучше многих. – Я знаю, что в нашем деле не принято задавать подобные вопросы, но, возможно, вы позволите мне задать вопрос по-другому. Не могли бы вы сказать, не связано ли как-то имя Том с вашим клиентом? – Она продвигалась на ощупь. Если этот человек и был Томом, то едва ли он назвал это имя, а затем забыл его. Было смешно спрашивать, но вопрос был уже задан. – Извините за такой странный вопрос, Джонатан, просто мне кажется, что я знаю этого джентльмена, но я знала его под именем Том, и он жил в Эппинге.

В его голосе послышалось облегчение, когда он заговорил.

– Могу вас заверить, что это имя ни разу не упоминалось, я сам был там, когда все это произошло, мисс Иди. Совершенно точно никакого Тома. И никакого упоминания об Эппинге.

Она кивнула, ее сердце сжалось от боли, когда перед ней захлопнулась еще одна дверь.

– Ладно, простите, что побеспокоила. Спасибо, Джонатан, и, пожалуйста, передайте господину Фитчу огромный привет от меня.

– Передам. До свидания, Иди.

– До свидания, Джонатан, – тихо сказала она, положив трубку и вдруг почувствовав себя глупо. Что бы она в любом случае сказала Фитчу? «Мне кажется, один из ваших клиентов может быть моим пропавшим мужем? Нет, извините, его имени я не знаю. Я знала его только как Тома». Она вздрогнула, понимая, что ведет себя безумно, а теперь она еще и впутала Мадлен в свои бредовые догадки.

В дверь позвонили, она обернулась и увидела Мадлен в дверях вместе с Сарой. Сара покраснела, а Мадлен выглядела необычно взвинченной.

– Сара хочет тебе кое-что рассказать, – сказала она, приглашая гардеробщицу в салон. – Давай, Сара. Расскажи Иден то, что ты рассказала мне.

Глава 24

Алекс сидел за своим столом в Ларксфелле, уставившись на красный платок.

Это была идея Сесили.

– Это часть прощания с прошлым, Лекс. Избавься от него. Просто отдай его мне – и я его тотчас сожгу.

Алекс вскочил как ошпаренный.

– Нет, не сожжешь. Но я его уберу, обещаю.

– Я уже ненавижу этот платок. Если я только увижу его, Лекс, я его уничтожу. Эта красная тряпка не дает тебе жить.

Он делано засмеялся, чтобы доказать, что никак от него не зависит.

– Я же сказал, что уберу его, разве этого недостаточно?

И убрал – подальше в ящик стола. А теперь вот снова держал его в руке.

Он собирался подписать чек на оплату расходов за медовый месяц, но созерцание платка остановило его. Одно прикосновение к нему открывало все ящики у него в голове, куда он аккуратно сложил мысли о возлюбленной, девушке… даже жене, которая, возможно, где-то ожидает его. Требовалась вся сила воли, чтобы изгнать эту таинственную невидимую женщину у себя из головы и сосредоточиться на невесте и предстоящей свадьбе. Он дал себе слово, что сделает это: ради Пен, ради своей семьи, ради себя самого.

И он, казалось, выиграл эту битву с самим собой, однако стоило взглянуть на носовой платок, и все демоны вернулись, с ликованием открывая эти ящики, вытряхивая их содержимое и наполняя его чувством вины с каждым вымученным вопросом, который всегда сводился к одному и тому же: «Кто же ты?»

– Все движется так быстро, – пробормотал он.

– Что, дорогой? – переспросила мать.

Он сунул платок между коленями. Сесили Уинтер имела привычку незаметно подкрадываться к нему, но так, что невозможно было обвинить ее в бестактности. Сейчас она стояла перед ним с тарелкой еды.

– Алекс, если не хочешь ужинать со мной, по крайней мере пообещай, что поешь, – сказала она с любовью. – О, ты здесь уютно устроился, – добавила она, подходя к камину и ставя тарелку с сэндвичами перед ним. – Ешь, Алекс, или у тебя не будет сил, чтобы подарить мне моего первого внука.

– Не будь вульгарной, мама, тебе это не к лицу, – сухо сказал он, и она усмехнулась.

– Все в порядке?

Он потянулся за сэндвичем и издал благодарный стон, почувствовав вкус еще теплой и липкой жареной курицы.

– Это домашний чатни?

– К тому же из наших собственных яблок.

Он кивнул, с жадностью жуя.

– Вот видишь, ты голоден.

Когда она отвернулась, он сунул платок в карман и последовал за матерью к камину, взяв с собой тарелку.

– Я потерял счет времени. Чувствую себя ужасно из-за того, что придется оставить все на целых четыре недели.

– Ерунда, Лекс. До вашей свадьбы еще несколько месяцев, так что я совершенно не понимаю, почему ты беспокоишься о делах. Я хочу, чтобы ты свозил красавицу Пен в путешествие и сделал ее очень-очень счастливой, а также подарил мне внука.

Он взглянул на мать с тихим отчаянием.

– Почему тебе кажется, что все идет слишком быстро? – спросила она, делая вид, что не заметила его взгляда, и возвращаясь к исходной теме, которую он надеялся не продолжать.

– Пен так торопится замуж, что я едва успеваю следить за всеми приготовлениями. Какая девушка, планирующая большую свадьбу, не оставляет себе по крайней мере год на все приготовления? Пен хочет организовать все за несколько месяцев. Первое апреля наступит, оглянуться не успеем.

– Она не беременна, дорогой?

На этот раз он посмотрел на нее предостерегающе.

– Ну, это День дураков. – Она пожала плечами. – Ты передумал?

– Не передумал, просто не понимаю. К чему так спешить?

– Ну, ей явно кажется, что она слишком долго тебя ждала!

Он вздохнул, и это был вздох смирения.

– Мне, в общем-то, не на что жаловаться.

– О, Лекс. Это же на всю жизнь, дорогой! – Раздражение Сесили нашло свое отражение в страдальческом взгляде на сына.

Алекс проглотил сэндвич, который, казалось, внезапно стал безвкусным. Повернулся, посмотрел на огонь, и на какой-то миг он напомнил ему другой огонь в гостиной… Элегантно обставленная комната, но не особенно большая или изысканная. Он вспомнил старика… но тут воспоминание упорхнуло, как потревоженная бабочка.

– Алекс? Что происходит?

Он чувствовал отдушку флердоранжа духов своей матери, видел плоский овальный флакон, но почему же при этом ему представляется другой флакон и вспоминается аромат других цветов?

– Я… почувствовал аромат. У меня возникло какое-то смутное воспоминание о фиалках.

Она пожала плечами.

– Есть духи под названием «Апрельские фиалки», кажется. «Ярдли» вроде бы. Я пробовала, но у меня от них болит голова.

– «Ярдли», – пробормотал он, обдумывая это слово, потому что оно показалось ужасно знакомым.

– Это на Бонд-стрит, дорогой, – пробормотала она.

– Извини. У меня, кажется, стали чаще появляться вспышки памяти.

Она моргнула.

– Думаю, это должно было случиться. Надеюсь, это принесет тебе облегчение. – Несмотря на оптимизм в ее словах, в голосе Сесили не было уверенности.

– Да, не считая того, что в воспоминаниях есть люди, мама. Люди, которые могут заполнить промежуток времени, когда меня считали пропавшим без вести.

– Ты кажешься очень обеспокоенным.

– Да. Что, если я был… Ну, с кем-то?

– С той, кто душилась «Ярдли», ты имеешь в виду? Снова красный платок, не так ли? – Она посмотрела на него с раздражением. – Ты обещал.

– Кто-то аккуратно сделал этот платок. Его назначение слишком очевидно. Извини, мама, но мне кажется верхом нелепости пытаться закрывать на это глаза, – сказал он, изо всех сил стараясь не обращать внимания на сомнение, которое отразилось на ее лице, сомнение в том, что та, кто пользуется «Апрельскими фиалками» и вырезает сердца в носовых платках, подходит для Уинтеров по социальному статусу.

– Ладно, давай просто поговорим об этом, но потом я уже никогда не буду поднимать этот вопрос. Я хочу закрыть эту тему. – Она громко вздохнула. – Что можно предпринять, чтобы узнать об этом побольше?

Алекс почувствовал прилив восхищения своей матерью, которая была справедлива, как никто другой.

– Я очень много об этом думал и пришел к выводу, что есть только одно место, куда можно пойти. Мне кажется, я должен вернуться туда, где я его нашел. Это единственная исходная точка, которая у меня есть.

– Ты имеешь в виду доктора Кавендиша?

– Я имею в виду Фитча и его магазин на Севил-роу.

Она покачала головой.

– Иголка в стоге сена, Лекс. И чревато проблемами с твоей планируемой женитьбой.

– Мама… А что, если я уже женат?

– О господи! – Она выглядела искренне потрясенной.

– Я могу жениться на Пен незаконно. Ты ведь не хочешь, чтобы двоеженство вошло в историю семьи Уинтер?

Как правило, добродушное выражение лица Сесили омрачилось беспокойством.

– Нет, разумеется, нет. Мне до сих пор как-то не приходило в голову, что ты действительно мог жениться.

Он сглотнул.

– Меня не было достаточно долго, так что возможно, у меня даже есть дети.

Сесили посмотрела на сына с глубокой тревогой.

– О, Лекс, – взмолилась она. – Теперь ты просто дразнишь меня. Ты знаешь, как я хочу внука… много внуков.

Он пожал плечами, как бы прося прощения, что расстроил ее.

– Я просто говорю. Мы ничего об этом не знаем.

– Ну, я поговорю с Джеральдом сегодня утром…

Он встал.

– Нет. Позволь мне самому разобраться с этим. Если мы впутаем сюда еще и Джеральда, проблема может стать куда больше и серьезнее, чем на самом деле. Вполне возможно, я совершенно напрасно опасаюсь худшего. Несколько конкретных вопросов могут вывести меня на правильный путь.

– Ладно. Мне понятно твое нежелание пускать в ход кавалерию.

– Кавендиш и Фитч оба были там, когда я пришел в себя. Начну именно с этого – попрошу их вспомнить абсолютно все, что они только могут, о том дне. Может быть, со мной был еще кто-то?

– Разве ты не говорил что-то о том, что был одет в старый костюм?

Он кивнул.

– Он не был старым, насколько мне помнится. Он, скорее всего, порвался при падении, но сам костюм был хорошо сшитым и из качественной ткани… – Он пожал плечами. – Не мой цвет, по правде говоря, я никогда раньше не носил темно-синий.

– Что было в карманах?

– Карманы были пусты. Единственная причина, почему платок остался незамеченным, – он был во внутреннем потайном кармане.

Она нахмурилась.

– В карманах ничего не было. Почему? Где были твои деньги?

– Предполагаю, что меня ограбили. Хотелось бы думать, что я пытался отбиться от них, но если нет, то почему?

– Подожди, – сказала она. – Ты сказал, что костюм был сшит качественно. Тогда его сшил для тебя портной, но, по твоим словам, не Перси Фитч.

– Точно нет.

– Ну, дорогой… какая этикетка была на костюме? Если ты это узнаешь, то сможешь найти этого портного.

Он открыл рот от изумления, а затем бросился к матери и расцеловал ее.

– Ах, какая же ты умница! Отец точно женился на тебе не только из-за красоты.

– В этом я могу тебя заверить, – ответила она. – Ты помнишь имя на костюме?

– Нет, но завтра я первым делом позвоню Персивалю Фитчу.

– Что насчет Пенни?

– Ни слова, мама. Это может ни к чему не привести.

Она кивнула, позволила ему помочь ей подняться и тихо застонала.

– Я должна предостеречь тебя, Лекс. Я знаю, что Пенни выглядит как независимая, современная женщина, но ты сам понимаешь, что ей не приходилось сталкиваться с настоящими невзгодами. Единственный дедушка, которого она когда-либо знала, все еще жив и здоров, и ей никогда не приходилось горевать ни по кому, кроме тебя, дорогой. Ей не довелось выучить урок, что так сильно зависеть от эмоций опасно.

– В отличие от нас, ты хочешь сказать?

Сесили грустно улыбнулась.

– Давай просто скажем, что мы научились держать свои чувства под замком.

– Я не хочу обидеть Пенни, но я обязан это сделать.

– Тогда полагаю, что я должна помочь тебе всем, чем только смогу.

* * *

После беспокойной ночи Алекс появился к завтраку взвинченным и увидел миску простой каши с медом и припущенные зимние фрукты.

Рядом с ним появился небольшой кувшин.

– Плохо спали, господин Лекс?

– Заметно?

Брэмсон вместо ответа подмигнул.

– Я, наверно, поеду завтра в Лондон, Брэмсон. Я обещал встретиться с мисс Обри-Финч в городе.

– Театр, сэр? Я слышал, те смешные американцы, братья Маркс, пользуются большим успехом.

Алекс нахмурился.

– Я оставляю все эти вопросы моей невесте, Брэмсон. Боюсь, что я принимал мало участия во всех ее безумных приготовлениях. Самое меньшее, что я могу сделать, это сводить дорогую Пен на ужин после долгого похода по свадебным магазинам.

Брэмсон усмехнулся.

– Она, должно быть, очень взволнована, мистер Алекс.

Алекс пожал плечами.

– Почему женщин свадьбы так сводят с ума, Брэмсон? Большинство мужчин просто хочет побыстрее с этим покончить, а?

Дворецкий снисходительно улыбнулся.

– Джонс вернулся из отпуска. Я попрошу его подать машину. Полагаю, вы хотите, чтобы вас отвезли, сэр?

– Джонс? – Что-то его царапнуло при упоминании этого имени.

– Вы не встречались с ним, господин Лекс, это один из водителей семьи Уинтер с 1915 года. Его брат был серьезно болен, и ваша мать отпустила его навестить семью. Боюсь, его брат скончался.

– О, это очень печально. Солдат?

– Осложнения от ран, да, сэр. Джонси… Джонс был близок со своим братом…

Алекс ошарашенно посмотрел на Брэмсона.

– …близнец, кажется, – закончил он. – Господин Лекс?

– Что? Извини.

– О, у вас такой вид, словно вы увидели пришельца с того света, сэр. Все в порядке?

– Да. Извини. Я даже не знаю, о чем подумал. Что ты сказал?

– Я просто объяснял, что Джонс – близнец, поэтому, возможно, ему тяжелее перенести потерю брата. Хм, вы уверены, что не стоит попросить миссис Дир приготовить вам полный завтрак?

– Нет, все хорошо, спасибо, – сказал Алекс, все еще не придя в себя после того, как услышал имя Джонси. В чем дело? Что это значит? И почему в голову приходит больница? Он ел кашу в уютной тишине, едва взглянув на лежащую рядом газету. Сегодня его не заинтересовало ничего, кроме того дела, которое он запланировал. Даже мировые события могут подождать, думал он, поглощая кашу быстрее, чем его мать сочла бы уместным, но чувствовал, как тепло и комфорт в животе успокаивают ночных демонов и тревожные сны… ни один из которых он уже не мог вспомнить.

– Удивительно, почему сны проходят через наше сознание, как песок сквозь пальцы, Брэмсон? – подумал он вслух. Промокнул рот салфеткой и отошел от стола.

– Ваша правда, сэр. Но мне кажется, мать-природа устроила, чтобы мы их не помнили для нашего же блага. Сны – это ночные путешествия, и, думаю, лучше им не вмешиваться в нашу дневную жизнь.

Алекс похлопал дворецкого по плечу.

– Где миссис Уинтер?

– Здесь, дорогой, – сказала она, появляясь из-за двери в то же время, что и всегда, но в удивительно подходящий момент.

– Доброе утро, мама. – Он поцеловал ее в щеку. – Извини, у меня много дел. Приятного аппетита.

– Ну, я вижу, что газета тебе тоже не нужна, так что я ее возьму. Я говорила с твоей сестрой вчера вечером по телефону, и она сказала, что сегодня там будет интервью с модельером свадебного платья Пенни, и я обещала ей прочесть. Красивая молодая женщина, как уверяет Шарлотта. Редкая добыча! Она в шутку сказала, что надеется, что ты не встретишься с ней, по крайней мере до свадьбы, потому что она на сто процентов в твоем вкусе.

Дворецкий закашлялся.

– О, Брэмсон. Я просто шучу.

Алекс удивленно поднял руку в знак прощания и ушел к себе в кабинет. Вскоре его соединили с «Андерсон и Шеппард».

– О, доброе утро, мистер Уинтер. Как поживаете, сэр?

– Очень хорошо, спасибо, Элтон. Гораздо лучше, чем при нашей последней встрече.

Оба усмехнулись.

– Очень рад это слышать, сэр. Мы все очень о вас беспокоились, но мы очень рады, что вы вернулись.

– Спасибо, – сказал Алекс. – Э, могу я поговорить с господином Фитчем?

– Мне очень жаль, сэр. Господин Фитч в отпуске.

– Да?

– Он любит путешествовать по северу. Озерный край, сэр.

– Боже мой. Разве там все не завалено снегом?

– Вполне возможно, сэр.

– Когда он вернется, Элтон?

– На следующей неделе, господин Уинтер. Могу ли я чем-то помочь?

Он подумал было о том, чтобы попросить помощи у молодого Джонатана Элтона, но главный портной дотошно следовал правилам и управлял магазином с военной строгостью.

– Хм… Нет, ничего, это подождет, спасибо, Элтон. Передайте господину Фитчу, что я буду в Лондоне на следующей неделе. Вторник подойдет?

– Да, сэр. Он вернется в понедельник, но не назначает встречи на первый день. Скажем, в полдень?

– Отлично. Спасибо, Элтон. Всего хорошего.

Он положил трубку и от волнения закусил губу, понимая, что уже настроился разобраться в этой ситуации и теперь должен сделать еще что-то осмысленное, чтобы приблизиться к разгадке. Алекс достал красный носовой платок и разгладил его на столе, призывая открыть свои секреты.

Он коснулся края сердца, почувствовал мягкие стежки красной нитью и попросил платок рассказать, чья рука держала игру. Даже неподготовленному глазу было понятно, что шил профессионал: стежки были правильными, ровными, аккуратными. Он стал представлять себе женщину с шитьем у окна, чтобы лучше было видно, и почти представил платок у нее на коленях, пока она работала, наблюдая за невидимыми пальцами.

Ему так хотелось ее узнать! Хотелось посмотреть на нее! «Найди меня», – звала она. Стук ее каблуков удалялся от него… она куда-то его вела… в безопасное и полное любви место. Или все это было плодом его воображения?

Алекс вдруг схватил испачканный кусок ткани, скомкал и прижал к носу, вдыхая. Он хотел извлечь любую зацепку, какую только можно, из этой тоненькой ниточки к прошлому. Этот кусок ткани и темно-синий костюм были ключами к его прошлому. Алекс закрыл глаза, отбросил все горькие мысли и вдохнул еще раз, теперь уже совсем глубоко, позволяя своей фантазии двигаться в любом направлении, какое ей только вздумается.

Издалека донесся легкий аромат фиалок, как будто дразня его.

Те ли это духи, о которых говорила мать? Не имеет значения, по крайней мере, он наконец что-то узнал об этой неуловимой женщине. Она должна быть молода, рассуждал он. Женщина постарше не стала бы дарить столь очевидный талисман любви. Надо купить флакон «Ярдли», про которые говорила мать.

«Так кем же она была – возлюбленной? Любовницей? – Алекс сглотнул. – Женой?»

* * *

Иди кивнула Саре и, хотя видела крайне обеспокоенное выражение на лице гардеробщицы, почему-то покраснела сама.

– Здравствуй, Сара. Помнишь меня?

– Да, мисс. – Она взглянула на Мадлен, и та кивнула. – Очень хорошо помню.

– Садись, – предложила Иди, указывая на диванчик.

– Почему же ты так хорошо меня запомнила?

Сара присела на край диванчика, сжимая руками в перчатках ручки старой, но любопытной сумки. Иди видела, что под слегка старомодным костюмом скрывается высокая, стройная женщина с молодой фигурой, которой отчаянно хочется переодеться в более привлекательную одежду, развешанную вокруг, с которой Сара не сводила глаза.

– Мисс Валентайн, я не брала ваши эскизы. Даже не заглядывала в папку. – Она выпалила это так быстро, что Иди моргнула.

– Я этого и не говорила, – ответила она.

Сара сделала глубокий вдох.

– Я хорошо помню вас, потому что… потому что вы незабываемы. – Она слегка улыбнулась, но тут же смущенно вспыхнула. – Я заметила, как красиво вы были одеты в тот день. Я просто не могла глаз отвести от вашей накидки. Дело в том… Ну, я люблю одежду, мисс Валентайн. – Она пожала плечами.

Иди посмотрела на Мадлен, которая взирала на нее с высоты своего роста, скрестив руки на груди, словно хотела сказать Иди: «И что ты теперь скажешь?» Потом улыбнулась Саре.

– Сара, расскажи мисс Валентайн то, что ты рассказала мне.

И по мере ее рассказа Иди все больше бледнела, а ее сердце бешено заколотилось.

* * *

Алекс совсем измучился. Он убрал платок в карман, схватил толстую куртку и шарф и вышел в сад через французское окно своего кабинета. И ахнул от холода, это было как с разбегу плыгнуть в море на пляже в Брайтоне.

Запах дыма от каминов в доме был уютным и успокаивающим. Еще более успокаивающие ароматы шли от плиты миссис Дир – воздух был наполнен запахом сливовых пудингов, которые она готовила к Рождеству.

Алекс отправился бродить без цели, чтобы с помощью ходьбы избавиться от гложущей его тоски. Он бродил по саду, глубоко засунув руки в карманы. И уже жалел, что не взял перчатки, укутав подбородок шарфом и дыша через кашемир, чтобы умерить соприкосновение с холодным воздухом.

Потом он вдруг обнаружил, что стоит у входа в лабиринт Ларксфелла, который так любили дети Уинтер. Он вошел в северную часть лабиринта и бездумно брел по нему, пока не добрался до каменной скамьи в центре. Скамья на ощупь была похожа на кусок льда, но он почувствовал облегчение от возможности побыть одному, в компании одной только малиновки.

– Привет, дружок, – пробормотал он.

Малиновка удивила его, внезапно запев, и этот знакомый звук пробудил воспоминание о другой малиновке в другой день, когда он сидел на другой скамье у розовых кустов – тоже в поисках уединения.

– Конечно, больница! – воскликнул он, напугав птицу. Та сразу же улетела, и Алекс вскочил на ноги. Он бросился бежать обратно по коридорам из живой изгороди, смутно удивляясь, что не забыл, как выйти из лабиринта, но при этом не может вспомнить, где был год назад. Он выскочил там же, где и зашел, и бросился дальше, мимо сада, мимо французских дверей своего кабинета и вокруг здания, пока не попал на гравийную подъездную дорогу. Он сбросил шаг, но не настолько, чтобы не привлечь внимание Брэмсона, который разговаривал с Клэрри у ворот.

– Все в порядке, господин Алекс?

– Все прекрасно, спасибо, – сказал он, и, хотя эта мысль пришла ему на ум, он решил, что не стоит посвящать в нее Брэмсона. Он продолжал двигаться в направлении северной части Ларксфелла, пока не добрался до гаражей, где, как и ожидал, нашел человека, который полировал один из множества автомобилей Уинтеров.

– Джонс? – спросил он, часто дыша и выпуская клубы пара.

– Да, сэр! – ответил человек, выпрямляясь. – Э…

Алекс шмыгнул носом, борясь с соблазном протянуть руку к красному платку.

– Извините, я запыхался, – сказал он, хотя было видно, что это ничего не объясняет испуганному водителю.

– Чем могу помочь, сэр?

– Да… – Он улыбнулся, глубоко вздохнув, чтобы успокоиться. – Я Алекс Уинтер, – начал он и заметил, что глаза того округлились от удивления. – Брэмсон не говорил, что я собираюсь в Лондон?

– Да, сэр. Завтра, если не ошибаюсь. – Джонс занервничал, и Алекс поспешил его успокоить.

– Вообще-то, Джонс, как вы относитесь к поездке сегодня? Не в центр Лондона, скорее в Мидлсекс.

– Сегодня? Разумеется, сэр. – Он посмотрел на разбросанные вокруг ведра и губки. – Э… когда, сэр?

– Как насчет прямо сейчас? Мы можем взять фляжку, выпить чаю по пути. – Это предложение, похоже, не помогло Джонсу расслабиться. Алекс усмехнулся. – Давайте, Джонс. Устроим приключение.

На лице Джонса появилась неуверенная улыбка.

– Вот только приберусь немного, сэр. Через двадцать минут, подойдет?

– Даю вам полчаса. Пойду организую чаю, – сказал он, поднимая руку. – Скоро вернусь.

Глава 25

Алекс наслаждался запахом дорогой бордовой кожи, которая согрелась вокруг него в машине, хотя все равно было слишком холодно, чтобы снять теплое пальто. Перчатка слегка поскрипывала, пока он протирал запотевшее стекло, чтобы видеть окружающий ландшафт, когда сельский пейзаж начал сменяться городской застройкой. Казалось, что здесь, в Лондоне, холоднее, чем в Ларксфелле.

– Знаете, Джонс, ваша фамилия кажется мне знакомой, и это как-то связано с Эдмонтоновским госпиталем, – заметил Алекс, когда они въехали, как он понял, на мост перед госпиталем в северном Мидлсексе.

– Правда, сэр? – бросил Джонс через плечо. – Не мог себе представить, что такое распространенное имя, как у меня, может быть важным для вас.

– Ну, в этом-то все и дело. Как я уже говорил, я потерял память под конец войны и, видимо, попал сюда, в Эдмонтон, как уверяет меня моя невеста. Тут меня называли мистер Джонс, потому что не знали моего имени, как и я сам. Думаю, что они называют других солдат в подобной ситуации мистер Смит или мистер Грин… легкими именами, которые легко запомнить. – Алекс испытывал удовольствие от возможности наконец-то объяснить некоторые детали, связанные с его исчезновением. Почему же он не догадался связаться с госпиталем? Даже это казалось небольшой победой, и он надеялся, что сегодняшняя поездка даст ответы на некоторые вопросы.

– Понимаю, сэр, – сказал Джонс, глянув в зеркало заднего вида и кивая. – В этом есть смысл. Вы помните что-нибудь из этого пейзажа, мистер Уинтер? Мы только что пересекли мост Ли Вэлли, а это Энджел-роуд.

– Боюсь, что нет, старина. Хотя – погодите минутку, – пробормотал он. Он прищурился, когда впереди показалось огромное здание из красного кирпича. Он подался вперед, чтобы посмотреть через лобовое стекло, напряженно пытаясь ухватиться за ускользающие мысли. – В этом здании есть что-то знакомое.

– Это госпиталь, сэр. Сюда привозили солдат во время войны.

Алекс удивленно покачал головой, когда хрупкие ростки памяти, казалось, достигли сознания и закрепились в нем. Он был уверен, что, если увидит знакомые места, память ответит на этот толчок и ростки окрепнут быстрее, как, по словам доктора Кавендиша, могло произойти со временем.

«Только время работает против меня», – подумал он с новым приступом разочарования, вдруг представив себя стоящим у алтаря и исполненным сомнений, и тут звучит свадебный марш и Пенелопа Обри-Финч медленно идет по проходу. Он должен был удостовериться насчет другой женщины, которая бередила его чувства – стуком своих каблуков, ароматом духов и красным платком.

– Почему, сэр?

Алекс не заметил, что заговорил о своем беспокойстве по поводу отсутствия времени вслух.

– Ну, я чувствую, что должен заполнить пробелы в своей жизни как можно быстрее, или я сойду с ума, Джонс.

– Могу понять это, сэр.

Алексу казалось, что Джонс хотел бы посоветовать ему прекратить ныть и начать радоваться, что он один из самых богатых промышленников Англии. В этом, разумеется, была какая-то доля правды, но тем не менее призраки прошлого продолжали его терзать.

* * *

Сердце Иди перестало колотиться как бешеное, зато она почувствовала новый прилив энергии. Она надеялась, что никто не заметил, как она дрожит. А если и заметил, то это будет истолковано правильно – как ярость, которую она испытывала. Потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в руки, и она подошла к ансамблю, над которым работала для своей новой клиентки.

– Как тебе это, Сара?

Девушка моргнула, успокаиваясь.

– Это прекрасно.

– Ой, да ладно. Ты способна на большее. Ты могла бы улучшить его, если бы получила такую возможность? Отвечай честно. Я не обижусь.

Сара подошла к манекену, смущенно глядя на платье, а Иди тем временем изучала ее. Она была совершенно уверена, что Сара такая скромная, что не осознает, как она красива со своим милым, аккуратным профилем и носом-пуговкой. Когда Сара повернулась и посмотрела на нее, Иди залюбовалась выразительными карими глазами, которые удивительно хорошо сочетались с ярко-золотистыми волосами, достаточно коротко остриженными – они доходили только до подбородка с ямочкой. Иди вспомнила, как ей понравилась улыбка и теплые шоколадные глаза девушки, когда они впервые встретились в ресторане.

– Я… Я бы, наверно, сделала костюм из платья и пиджака, – сказала Сара.

Иди повернулась посмотреть на свою модель, которая пока существовала только в виде наброска из некрашеного ситца.

– Легкий пиджак, – продолжала Сара, удивив Иди тем, что вдруг начала говорить более уверенно. – Мягкого, но смелого весеннего цвета.

– Какого цвета? – «Только не говори «розовый». Удиви меня, Сара», – взмолилась Иди про себя.

– О, это должен быть невероятный яркий светло-голубой, – последовал ответ. – Как первая весенняя оттепель… как на картинках ледника, которые я видела в журнале.

У Иди с души камень свалился.

– Сара?

– Да?

– Я хочу извиниться, что подвергла сомнению твою честность. Ты простишь меня за это?

– Конечно. Я счастлива, что мы во всем разобрались, мисс Валентайн.

– Но главное, я хочу предложить тебе работать у меня. Нам бы сейчас очень пригодилась новая помощница. Мы только что повесили объявление. Мне нужно, чтобы кто-то был моими глазами и ушами здесь. Ты умеешь шить?

Сара кивнула. Вид у нее был ошеломленный.

– Ну, подумай об этом. Может быть, ты…

– Не нужно! – выпалила Сара. – Думать об этом, я имею в виду. Да, мисс Валентайн. Да, с радостью! – Лицо Сары озарилось улыбкой, глубокие темные глаза заискрились от счастливых слез. – Я бы работала здесь бесплатно!

Иди была тронута, она чувствовала, как тепло радости Сары растапливает лед, который сковал ее сердце, когда она услышала рассказ девушки. С этим она будет разбираться позже.

Мадлен лениво улыбнулась в знак одобрения.

– Ну, наверно, надо сообщить в ресторане, что ты увольняешься, Сара. – Она повернулась к Иди. – Она начинает прямо завтра, не так ли?

– Почему бы не начать послезавтра? Тогда я смогу подготовить красивую черную форму для тебя. У тебя есть черные туфли на каблуке, Сара? – Три пары глаз уставились на ноги Сары. Иди отметила, что обувь была начищенной, но достаточно старой. Это были потертые туфли женщины, которая много лет целыми днями проводила в них на ногах. – Мадлен, выдай Саре два фунта, пожалуйста.

Обе женщины слегка ошарашенно посмотрели на нее, но Мадлен двинулась в сторону кабинета, где хранились деньги. Иди ободряюще улыбнулась Саре.

– Потрать завтрашний день на поиски черных туфель с Т-образной перемычкой и ремешком на щиколотке.

Глаза Сары округлились.

– О, мисс Валентайн, я видела как раз такие в «Питер Джонс»! Прямо не знаю, что сказать.

– Если ты собираешься здесь работать, то и выглядеть придется соответственно, так что ничего говорить не нужно. Считай, что это не только часть моего извинения, но также необходимые инвестиции, чтобы помочь тебе соответствовать должности. Постепенно мы создадим тебе соответствующий гардероб, но эти туфли подойдут ко всей зимней, весенней и осенней одежде. Нужно будет быстренько тебя обмерить, но я хочу, чтобы завтра ты насладилась покупками. А, и вот еще что, Сара…

Девушка повернулась.

– Да?

– Никому ни слова о том, где будешь работать… до первого рабочего дня. Тогда сможешь рассказывать кому хочешь.

Сара просияла.

– Это будет наш секрет.

* * *

Алекс застыл перед внушительным трехэтажным зданием. Издалека, из машины оно казалось знакомым, но сейчас, когда он стоял у главного входа, госпиталь ни о чем ему не напоминал.

– Вид у вас разочарованный, сэр, – сказал Джонс, открывая дверь.

Он негромко вздохнул, и это не имело никакого отношения к тому, что начал моросить дождь.

– Я надеялся, что это повлечет за собой новые воспоминания, но ничего подобного не происходит.

Тот осторожно придержал дверь.

– Может быть, вы не помните этот вход, господин Уинтер. Если вы были больны, сэр, то, вероятно, мало на что обращали внимание, когда вас везли сюда. – Он ободряюще улыбнулся. – Когда войдете внутрь, все может показаться более знакомым.

– Спасибо, Джонс, – сказал Алекс и кивнул, чтобы дать водителю понять, что благодарность была искренней. – Пожелай мне удачи.

– Удачи, сэр, – сказал тот, прикасаясь к своей шляпе. – Буду ждать вас здесь.

Алекс поднялся по лестнице и вошел в просторный вестибюль, слыша эхо своих шагов по полу. Из приемной вели разные коридоры к остальным крыльям госпиталя, но ничего не показалось ему знакомым, кроме запаха сильного дезинфицирующего средства и карболового мыла.

– Чем вам помочь? – спросила невысокая медсестра за стойкой. Она была одной из трех занятых женщин в униформе за столом – не самой симпатичной из них, но ему сразу понравилась приветливая нотка в ее голосе.

Алекс подробно, но кратко изложил свою ситуацию, и на ее лице появилось удивление. Она подарила ему улыбку, которая, он был уверен, согрела сердце многих пациентов.

– О, господин Уинтер, какая счастливая развязка.

– Ну да, полагаю, что да, – сказал он.

– Но дело в том, что я начала работать в Эдмонтоне всего несколько месяцев назад, – продолжала она, – однако я постараюсь найти кого-нибудь, кто работал здесь, когда вы лежали у нас. Вы кого-нибудь помните?

Он пожал плечами.

– Нет, к сожалению.

– Ну, не волнуйтесь. Мой отец вернулся с войны слегка не в себе, – сказала она, постучав пальцем по виску. – Теперь ему гораздо лучше.

Он снисходительно улыбнулся ей и спросил себя, как медсестер самих не тошнит от своей чертовой бодрости и оптимизма.

– Ну что ж, давайте я схожу и узнаю про вас. Не хотите присесть?

– Э… не могли бы вы сказать мне ваше имя?

Она усмехнулась.

– Бетти.

– Ну, Бетти, а нельзя ли мне просто пройтись по госпиталю и осмотреться, вдруг я что-то вспомню?

Она нахмурилась.

– Э… я не могу разрешить вам это, мистер Уинтер, – но он услышал, что она колеблется. Это, вероятно, означало, что его обезоруживающая улыбка работает.

– Идите, Бетти. Но почему бы мне не составить вам компанию? Не могли бы вы показать мне, где проходит реабилитация раненых?

– Ну ладно, хорошо. Почему бы и нет. Наша работа – помогать людям вернуться к нормальной жизни, не так ли?

– Хорошо сказано, Бетти. Бьюсь об заклад, что пациенты вас просто обожают.

Она засмеялась, слегка покраснев.

– Я делаю все, что в моих силах, господин Уинтер. Доброта и жизнерадостность ничего не стоят.

– Аминь, – сказал он и двинулся за ней.

Когда они шли по крылу госпиталя, он с огорчением понял, что чувство пустоты только усилилось – он не узнавал никого и ничего.

Бетти – или Бет, как она предложила ее называть, – казалась такой же удрученной, как он сам чувствовал себя в душе.

– Тут произошло так много изменений, с тех пор как вы были здесь, господин Уинтер.

– Кто здесь старшая медсестра… или еще лучше сестра-хозяйка?

Это, казалось, подсказало ей новую мысль.

– Сестра Болтон! Она здесь сто лет работает. Но она не в этой части госпиталя. Она присматривает за санаторным крылом. – Бет произнесла последнюю фразу, понизив голос.

– Что это за крыло? – Он нахмурился.

– Ну, насколько я понимаю, там находятся люди с неизлечимыми заболеваниями и пациенты, которые страдают деменцией. Не знаю, как его использовали во время и сразу после войны.

– А можно это узнать?

– Конечно. Только дам знать своей коллеге, что отведу вас.

Когда Алекс с Бет вошли в ту часть госпиталя, которая выглядела более обветшалой, он наконец почувствовал, что все вокруг кажется смутно знакомым.

– Что-нибудь узнаете?

Он не хотел признаваться, что знакомым кажется не что-то, а все в целом, поэтому просто кивнул.

– Надеюсь, мы на правильном пути, – добавил он.

Бет окликнула рыжую девушку, которая повязывала темную накидку на шее. Алексу показалось, что та лет на десять моложе Бетти. Что-то возликовало у него внутри, когда медсестра повернулась к ним лицом.

– О, Нэнси, – начала Бетти. – Извини. Хотела тебя спросить о…

– Джонси! – воскликнула медсестра.

Алекс почувствовал, что все у него внутри перевернулось.

– Вы меня узнаете? – «Нэнси… Нэнси, – повторял он про себя, а затем вдруг в его голове словно раздвинулись шторы… – Нэн?» Вот и все, что у него было. Но лицо показалось знакомым, он его помнит, в этом он был уверен.

Ее лицо озарилось радостью, рыжеватые кудри выбились из-под шляпки.

– Да, да, разумеется, узнаю! Как забудешь эту залихватскую улыбку. – Потом ее глаза сузились. – Вы очень напугали нас, Джонси, когда ушли из госпиталя в самый день праздника мира. Вы ведь помните это?

Он молча уставился на нее, но она, кажется, и не ожидала ответа.

– Из-за вас у меня были большие неприятности со старшей сестрой, знаете ли. – Она игриво шлепнула его, и это прикосновение снова эхом отозвалось в памяти.

– Сестра Нэнси, – пробормотал он и рассеянно потер подбородок.

– Я вижу, вы наконец-то побрились. Ничего себе, да вы просто красавец, Джонси… Но тогда я, значит, не такая уж легкомысленная, потому что вы мне всегда нравились и с бородой. – Она засмеялась и толкнула его. – Боже, вид у вас просто прекрасный.

Он увидел, что Бетти, потрясенная реакцией Нэнси, хочет удалиться.

– Спасибо, Бетти, – сказал он, когда та начала прощаться, и мысленно пообещал себе отправить ей что-то в знак благодарности за доброту. А потом снова обернулся к рыжей. – Нэнси, мне нужна ваша помощь.

– О, конечно! После всех неприятностей и страданий, которые мне пришлось из-за вас пережить?

Он видел, что она по-прежнему дразнит его.

– Меня зовут Алекс Уинтер. Я нашел свою семью.

– Замечательно. – Он видел, что она говорит искренне, и тут почувствовал себя глупо, осознав, что не все в Лондоне читают деловые газеты. Нэнси сразу узнала его без бороды, так что, возможно, нужно было отправить фото в газету «Ивнинг Ньюс», у которой, насколько он знал, около миллиона читателей. Маленькие желтые фургоны развозили их разносчикам, и обычные люди читали эти восемь страниц – от обитателей Голдерс-Грин до Мидлсекса. Теперь это казалось таким очевидным. Возможно, было еще не поздно, но у него в памяти всплыли печальные лица матери и невесты, и он отбросил этот вариант.

На лице Нэнси была написана радость за него.

– Господин Уинтер, – повторила она, сделав шаг назад, чтобы лучше его рассмотреть. – Вам подходит это имя. Полагаю, что та красивая девушка наконец-то нашла вас, не так ли? О, как ее зовут? Не помню ее имени, но она всю страну объездила, чтобы вас найти. Она так огорчилась, когда мы не смогли вас найти, и нам всем, конечно, было очень стыдно, что мы вас потеряли.

– Ее зовут мисс Обри-Финч.

– А, верно. Это ваша возлюбленная? Что случилось?

Он был не рад ее бесконечному любопытству. Ему не хотелось обсуждать с ней Пен, поэтому вместо этого ответил на ее последний вопрос:

– Ну, Нэн, именно поэтому я здесь. Видите ли, я не знаю, что произошло. И надеюсь, что вы сможете мне помочь.

Она недоуменно нахмурилась.

– Позвольте объяснить. Вспомнив, кто я, я сразу забыл, кем я был. И вы только что дали мне мой первый ключ к разгадке… вы сказали «Джонси».

Ее эта новость изумила.

– Мистер Джонс. Да. – Она смущенно пожала плечами. – Мы давали всем вернувшимся солдатам имена, которые легко запомнить.

Алекс посмотрел вокруг. Они стояли посреди коридора, и разговаривать было не очень удобно.

– Нэн, мы можем посидеть где-то несколько минут? Возможно, у вас сейчас перерыв? Я могу угостить вас чашкой чая или еще чем-нибудь?

Она рассмеялась.

– Наконец-то свидание, которого я так долго ждала.

Он посмотрел на нее с недоумением.

– О, не обращайте внимания. Я как раз собиралась выйти на обед. Могу уделить вам десять минут, если вы, конечно, не хотите встретиться и посмотреть новый фильм «Три мушкетера», который показывают во «Дворце»? – предложила она. – Дуглас Фэрбенкс…

Он видел плакаты и улыбнулся, но это была грустная улыбка.

– Я не могу, Нэн.

– Значит, у вас все серьезно с мисс Обри-Финч?

Он кивнул.

– Она моя невеста.

Нэнси разочарованно поморщилась.

– Логично, – сказала она. – Ладно, чай так чай, в столовой.

Они нашли столик в углу у окна, и Алекс изо всех сил старался не замечать взгляды других медсестер.

– Ну, – заметила она, – по крайней мере, они получат повод для сплетен. Им прямо не терпится, кто мой привлекательный гость.

Он улыбнулся.

– Спасибо, Нэнси, за все, что вы сделали для меня. Жаль, что я ничего из этого не помню.

– О, все в порядке. С вами было просто. Вы были вежливым, обаятельным, остроумным, когда вам этого хотелось, хотя, как правило, сварливым, потому что все время ощущали тоску.

Он перешел к делу.

– Что вы помните о том дне, когда я исчез из палаты? Я же был в палате, да?

– Да, – нахмурилась она. – Верно. Вы были в санатории, но все было как обычно. Вы были в плохом настроении, и вас бесило, что вас заставляют надеть костюм и принять участие в празднике в честь мира.

Он улыбнулся.

– Продолжайте.

Она рассказала все, что могла вспомнить о том дне, в том числе о приезде Пенелопы и панике, которая началась, когда выяснилось, что он пропал.

Она сделала два глотка чая, почувствовав жажду от долгого разговора. Он заказал для нее еще и печенье.

Теперь он кивнул на него:

– Ешьте, пожалуйста. Вам не помешает немного набрать вес, – добавил он, зная, что любой женщине приятно такое замечание. – Где я был, когда исчез?

Нэн набросилась на печенье с сухофруктами, стараясь положить в рот аккуратный кусок. Она говорила, жуя, и он старался не улыбаться.

– Насколько я помню, вы курили в саду. Вам нравилось сидеть там, и вы рассказывали мне о малиновке, которая навещает вас.

Он кивнул, вспомнив о малиновке в лабиринте и о том, что ее песня вызвала в памяти другую малиновку.

– Сестра Болтон была последней, кто вас видел. О, она была в ярости из-за вас: вы сказали, что встретитесь с ней на празднике, а никто не смеет обманывать сестру Болтон!

Алекс усмехнулся и отхлебнул холодного чая.

– Так что же, я просто взял и ушел?

Она кивнула.

– Через боковые ворота, предназначенные для доставки. Довольно изобретательно с вашей стороны, особенно учитывая, что вы всегда боялись того, что лежит за пределами территории больницы.

– Что вы имеете в виду?

– Я думаю, что вы были так расстроены, что никто не явился за вами, и постепенно стали все больше бояться внешнего мира, не зная, кто вы такой на самом деле.

Возможно, она и была довольно простой девушкой, но в проницательности Нэн было не отказать, и он был абсолютно уверен, что она была потрясающей медсестрой.

– Как вы думаете, кто-то помог мне?

– Мы не знаем. Единственными посетителями в день вашего исчезновения были Билли Локли, парень, который регулярно доставляет нам овощи из местного магазина, и мистер Фэрвью, приходящий терапевт. Ни один из них ничего не знал о вас.

– Нэнси, я пришел в сознание и вспомнил, кто я, бродя по Севил-роу в 1921 году.

Она ахнула.

– Вы шутите!

Алекс печально покачал головой.

– Я понятия не имею, где провел все эти годы, но я определенно был сыт, здоров, побрит и одет в хороший костюм. У меня, скорее всего, даже были деньги в кармане, но…

Нэнси казалась потрясенной. Когда он умолк, она подняла бровь, все еще не веря, и допила свой чай. Алекс посмотрел в окно на дождь, который теперь усилился и стекал ручейками по оконному стеклу, искажая пейзаж за ним. Он снова отхлебнул чаю, которого ему вовсе не хотелось. Его странный привкус напомнил ему о жизни в окопах, а болтовня и смех сестер звучали как кудахтанье под звон столовых приборов. Теперь он вспомнил, как больничная тележка катилась по коридорам на колесах, которые давно пора было смазать, и какофонию посуды, и звон столовых приборов в ней.

И надо всей этой сенсорной информацией возник неожиданный стук высоких каблуков по дорожке и воспоминание о том, как они с Нэнси стояли у окна.

Он сглотнул, горло внезапно пересохло. Алекс понял, что Нэн трясет его за руку.

– Господин Уинтер? – Голос звучал обеспокоенно.

– Мне очень жаль, – сказал он, концентрируя взгляд на ее встревоженном лице. – Простите. Иногда со мной такое случается. Я пытался ухватиться за воспоминание, которое стремится ускользнуть.

Она неуверенно улыбнулась.

– Вы хорошо себя чувствуете?

– Да, прекрасно. Время от времени мелькают какие-то проблески из-за всяких событий. Я вспомнил, как мы стояли у окна, и стук чьих-то каблуков по дорожке, и как вы уговаривали меня побриться.

Она нахмурилась.

– Хм, дайте-ка подумать. Насколько я помню, несколько дней было очень холодно, и я пообещала старшей сестре, что заставлю вас побриться… поэтому это должно было быть где-то в ноябре. Вы согласились надеть костюм для праздника, и я принесла вам костюм.

– Костюм?

Она кивнула и проглотила еще кусок печенья.

– И у вас был любимый зеленый свитер, который для вас связала одна из сестер милосердия.

Смутное воспоминание появилось и исчезло, прежде чем он успел его ухватить.

Нэн нахмурилась.

– Я что-то сказала насчет того, что вы говорите как аристократ, и вы сказали, что, возможно, были актером, но мне казалось, что вы скорее были банкиром или адвокатом.

– Продолжай. Что потом?

– Ничего. Мы поговорили об испанке и, вероятно, о погоде. Вот и все. На следующий день все было почти то же самое, за исключением того, что вы были полны решимости выйти и посидеть на холоде, как настоящий мизантроп.

Он подумал о лабиринте в Ларксфелле, который помог ему приблизиться к прошлому.

– Там случайно не было живой изгороди из бирючины?

Она кивнула.

– Она все еще там. Вам нравилось сидеть рядом с ней. Вы могли наблюдать за своей подружкой, малиновкой, и говорили мне, что любите прислушиваться к голосам проходящих мимо людей. Детские, более высокие и громкие голоса было легче различать, утверждали вы.

– У меня была птичка. По имени Энца. Я открыла окно. И ин-флу-Энца, – тихо пропел он, пораженный тем, что память вернулась так легко.

– Неужто вы это запомнили? – удивилась она, глядя на свои карманные часы. Это помогло ему окончательно закрепить Нэнси в памяти. Он вспомнил ее сейчас, недостаточно ясно, чтобы узнать в толпе, но многое в ней было ему знакомо, от игривых жестов до привычного поглядывания на часы. – Боюсь, мне пора, – сказала она.

Песенка продолжала звучать у него в голове, как далекое эхо.

– Нэнси, я могу позвонить вам, если вспомню еще что-то, что мне понадобится уточнить?

– Если вы имеете в виду, не хотела бы я сходить с вами на свидание, то ответ – да!

Оба рассмеялись.

– У меня, возможно, будет всего пара вопросов.

– Конечно, – сказала она, вставая, и он последовал ее примеру. – Была рада узнать, что у вас все хорошо.

– Вы лучше всех, Нэнси, – сказал он и протянул руку. Это показалось ему слишком формальным, и, учитывая, что он знает, что у них есть зрители, Алекс перегнулся через стол и легонько поцеловал ее в щеку, держа ее за руку дольше, чем необходимо. – Спасибо вам, что так хорошо ухаживали за мной.

Она хихикнула и застенчиво огляделась.

– Этого им на несколько смен хватит!

– Ну, я вас провожу. Давайте посмотрим, удастся ли нам заставить их начать сплетничать немедленно.

Ему пришло в голову спросить, не может ли он увидеть свою старую палату и поговорить с сестрой Болтон, но он уже и так отнял у Нэнси много времени и не хотел казаться навязчивым. Всегда можно приехать еще раз.

Вернувшись в машину, он постарался разложить по полочкам все, что узнал, и посмотреть, не удастся ли ему собрать все это обратно вместе в подобие чего-либо осмысленного.

– Куда, сэр?

– «Уайтс Клаб», пожалуйста, Джонси… Сент-Джеймс.

– Хорошо, господин Уинтер. Останетесь там ночевать, сэр?

– Да, – сказал он рассеянно. – Но вам лучше вернуться в Сассекс. Мне не понадобится машина.

Джонс кивнул.

– Вы нашли то, за чем пришли, сэр?

– Не совсем, но думаю, я намного ближе к правде, – признался он, и тут одно из воспоминаний отделилось от остальной кучи информации, которую он сегодня узнал, и начало кричать ему с периферии сознания, пытаясь привлечь его внимание.

Глава 26

Свитунский клуб, который Бенджамин Леви ласково и, возможно, несколько претенциозно называл «Свинский», располагался недалеко от средневековой церкви Святого Свитуна в Лондоне.

В настоящее время он был окутан типичным лондонским туманом, который еще не рассеялся. Иди знала, что застанет здесь человека, которого ищет, за завтраком. Бен всегда обедал здесь, а по средам еще и завтракал, потому что здесь подавали «отличную пикшу» и манную кашу, что, по-видимому, намного лучше, чем «старая добрая овсянка с комками».

Она злилась, даже просто стоя на другой стороне улицы и глядя на это здание – бастион мужского доминирования, которым Бен был совершенно очарован. Но ничто не могло облегчить ее жуткое разочарование и боль от того, что она узнала. Она была уверена, что не знает всех подробностей этой истории, поэтому старалась взять себя в руки, глубоко вдыхая холодный лондонский воздух, чтобы дать Бену шанс все объяснить. Однако у нее и в мыслях не было давать ему ни возможность использовать свои адвокатские навыки, ни время, чтобы подготовить свою защиту.

Иди сделала последний глубокий вдох и пошла через дорогу, намереваясь застать его врасплох.

* * *

Бартоломей Хадсон был консьержем Свитунского клуба с момента его открытия в самом конце прошлого века. Он пережил войну, эпидемию испанки, наступление эпохи джаза, нормирование угля в связи с забастовкой шахтеров и даже немыслимое – принятие в клуб первой женщины. Но он утешал себя тем, что Айви Уильямс можно было простить вторжение на мужскую территорию, ибо она была из семьи отличных адвокатов, сама была блестящим адвокатом, к тому же одной из первых женщин, допущенных в залы суда. Кроме того, ее брат, тоже адвокат и член Свитунского клуба, отдал жизнь за свою страну.

Тем не менее он ни минуты не верил, что это может стать правилом, что женщины захотят посещать клуб регулярно, поэтому встревожился, глядя, как привлекательная женщина направилась к нему через Кэннон-стрит. Он наблюдал за ней несколько минут. Ее было трудно не заметить в этом сливового цвета пальто и меховой шапке среди потока черных костюмов, окружавшего ее. Хадсон предположил, что она просто любуется зданием, но теперь засомневался. Она явно намеревалась войти.

Несмотря на туман, стоял жуткий холод, и в этой туманной дымке темноволосая красавица выглядела еще более эфемерной, все приближаясь и приближаясь к нему и уже находясь всего в нескольких шагах от двери. Он понимал, что было бы невежливо не пустить ее в холл, и бросился к латунной ручке двери, которая благодаря ему всякий день была отполирована до блеска.

– Э… доброе утро, мисс, – сказал он, когда она быстро проскользнула в дверь, впустив за собой холодный воздух с улицы. – Простите. Мне кажется, что вы, вероятно, ошиблись зданием, – сказал он.

– Сомневаюсь, – ответила она и обезоружила его не только чуть хрипловатым голосом, но и улыбкой, которая могла очаровать кого угодно. – Это Свитунский клуб, не так ли?

– Да, все верно, – признал он. – Хм… Мужской клуб, мисс… э?..

– Иден Валентайн, – сказала она, протягивая руку в перчатке из черной замши.

Было бы невежливо не пожать ей руку, но он все больше нервничал из-за ее дерзкого вторжения.

– Бартоломью Хадсон. Я главный консьерж, мисс Валентайн. Вы хотели спросить дорогу?

Она, казалось, не обращала никакого внимания на его попытки отправить ее обратно на холод.

– Да. Благодарю вас, мистер Хадсон. Подскажите, пожалуйста, как пройти в зал, где подают завтрак.

Он растерянно посмотрел на нее.

– Судя по запаху бекона, предполагаю, что это наверху, – добавила она, указывая на покрытую толстым ковром лестницу в центре вестибюля.

Члены клуба проходили мимо, бросая взгляды на них. Когда он заметил, что по лестнице спускаются двое знаменитых адвокатов, его сердце упало.

– Мисс Валентайн. Прошу извинить, но женщины не допускаются в Свитунский клуб.

– Я хорошо осведомлена об этом, мистер Хадсон. Мужчины также не носят мои платья, но это не значит, что я запрещаю им заходить в мой салон.

И пока он в панике пытался найти ответ, она быстро обогнула его, и через несколько секунд ее стройные лодыжки торопливо замелькали по лестнице и исчезли наверху. Хадсона охватила тревога, он бросился было за ней, но толпа мужчин, спускавшихся по лестнице после завтрака, преградила ему дорогу. Тогда он решил использовать телефон.

Он позвонил в столовую три раза, прежде чем ему ответили, но к тому времени было уже слишком поздно.

* * *

Чувствуя себя лососем, плывущим против течения, она уворачивалась от здоровенных плеч и оставляла без внимания тревожные взгляды и восклицания членов клуба, выходивших из двойных дверей в конце коридора.

– Простите, юная леди. Вы уверены, что попали туда, куда нужно?

– Я ищу господина Бенджамина Леви.

Пожилой мужчина посмотрел на нее с недоумением.

– Господин Леви в столовой? – настаивала она.

– Я видел его там, да, – сказал молодой человек, подмигнув ей. – Черт возьми, теперь в клуб принимают женщин?

Она поспешила вперед, пока бедный старый Хадсон ее не догнал.

Иди влетела в столовую и стала искать глазами Бена. Ее острый взгляд быстро подмечал стиль и элегантность, но заметил только роскошь. Она отметила позолоту и люстры, толстые ковры, поглощающие звон вилок и ножей и застольные разговоры. Запах кожи и сладковатого табака контрастировал с ароматом рыбы и вареных яиц. Из высоких георгианских окон, напоминающих гигантские фоторамки на багровых обоях, открывался прекрасный вид на город. Скатерти сияли белизной, серебро блестело, хрусталь сверкал, и она не могла даже представить, как все это будет слепить в солнечный день. «Может, они опускают те тяжелые шторы из изумрудного бархата», – рассеянно предположила она, а затем ее взгляд нашел наконец знакомую фигуру.

Бен читал утреннюю газету спиной к ней и еще не заметил недовольство мужчин, которые начали откашливаться, раздраженно шуршать газетами или стучать ножами по хрустальным бокалам, чтобы привлечь общее внимание к вторжению Иди.

Она ждала, парируя встревоженные, а иногда и умоляющие просьбы официантов и не обращая внимания на появление изумленного высокого господина в темном костюме с испепеляющим взглядом.

– Мадам, – проговорил он так, словно это слово никогда не произносилось в этих стенах. – Я вынужден просить вас проследовать за мной… – Она ждала, когда Бен наконец обратит на нее внимание, ее гнев нарастал с каждой секундой, а сердце ухало как набат.

Наконец его внимание привлекла внезапно наступившая в комнате неловкая тишина. Бен повернулся и побледнел, увидев ее.

– Здравствуй, Бен.

– Господин Леви, простите меня за это вторжение, – начал мужчина, который выглядел так, словно сейчас сгорит от стыда.

– Отпустите мисс Валентайн, сэр! – в шоке потребовал Бен, и метрдотель отдернул руку как ошпаренный. Бен встал, ища салфетку, чтобы промокнуть губы. – Это моя невеста, и она пришла бы сюда только в чрезвычайной ситуации. – Он бросил умоляющий взгляд на Иди в надежде, что так оно и есть. – Все в порядке, Иди, моя дорогая?

Жаль, что она только сейчас поняла: в этой неудобной тишине, когда на нее уставилось несколько десятков пар глаз, как привлекателен Бен Леви. Никогда раньше она была не в состоянии этого разглядеть. Пока он стоял, высокий и одетый в дорогой темный костюм с новомодным галстуком-бабочкой, заинтересованно нахмурив лоб, с роскошными черными волосами, зачесанными назад от его все еще мальчишеского лица с очаровательной улыбкой, Иди осознала, что Бен стал красивым мужчиной. Глядя на него объективно, она признала, что он был бы хорошим партнером для нее физически, материально, религиозно, но, разумеется, не духовно и не эмоционально.

Он никогда не называл ее «моя дорогая», это прозвучало так снисходительно, что Иди вздохнула, и в этот момент скандал, устроить который она пришла сюда, показался ей ужасной глупостью, а ярость отступила. Ее плечи расслабились, она выдохнула и приняла еще одно важное решение. Это было так же спонтанно, как когда она приняла его в первый раз.

– Мне очень жаль, что я вторглась сюда, Бен, но да, это важно… и срочно, – призналась она, взглянув на мужчин, которые уже окружили ее кольцом и готовились связать и вынести из столовой.

– Отойдите, пожалуйста, спасибо, мистер Барнсли, – попросил Бен. – Простите меня, господа, – сказал он в пространство, не проявляя никаких признаков смущения, которое, она знала, она ему причинила. – Дорогая, может, нам лучше выйти?

Его просьба была слишком вежливой, чтобы она могла перейти к делу, поэтому она слегка кивнула в знак согласия. В этот момент она почувствовала, что окружающие мужчины вдруг расслабились. Они стали возвращаться на свои места, а метрдотель откашлялся и решительно повернулся на каблуках, когда Бен взял Иди под руку.

– Рядом есть отдельная комната. – Больше он ничего не сказал, пока не проводил ее в небольшой салон и не закрыл за собой дверь.

Бен глубоко вздохнул.

– Иди, что ты здесь делаешь?

– Я здесь, чтобы сказать тебе, что не выйду за тебя замуж, Бен.

Она ожидала гнева, по крайней мере вспышки раздражения, но он рассмеялся, ошарашив ее на секунду.

– Опять? Ты опять так поступаешь со мной?

– Было ошибкой согласиться выйти замуж в первый раз. Не знаю, о чем я думала.

– Иди, – сказал он, представляясь слегка раздраженным, и взглянул на часы, висящие у него на жилетке. – Менее чем… – Он сделал паузу, чтобы подсчитать. – Э… четырнадцать часов назад мы обсуждали дату нашей свадьбы. Что стало причиной твоего странного поведения? Нервы, возможно? Это вполне объяснимо.

Она восхитилась его спокойствием. Но Бен вообще редко спорил.

– Я пришла сюда сегодня, исполненная праведного гнева, и хотела устроить скандал. Хотела устроить тебе сцену в общественном месте.

Его недоумение росло.

– Тебе удалось устроить сцену. Уверен, в клубе об этом будут говорить еще долго. – Она услышала насмешку в его словах.

– У тебя широкие плечи, – сказала она извиняющимся тоном.

– Я буду наслаждаться славой, которую это мне принесет, – успокоил он. – Скажи же, в чем дело? Что случилось?

– Сара, – сказала она, глядя на него с вызовом, но тихим голосом.

– Сара?

– Не надо, Бен. Давай не будем играть в кошки-мышки…

Он выглядел растерянным. Либо он хорошо притворяется, либо Сара солгала. У Иди сейчас не было времени сомневаться. Она решила, что он играет с ней, тянет время, чтобы быстро сориентироваться в ситуации.

– Сара, – продолжала она, заставляя свой голос звучать ровно, – это бывшая гардеробщица ресторана, куда ты пригласил меня в тот вечер, когда мои эскизы пропали.

Он пожал плечами и посмотрел на нее в недоумении.

– Какое отношение это имеет ко мне?

Она разочарованно отвернулась, потому что надеялась: всего одно мгновение он будет с ней честен.

– Ты всегда был моим лучшим другом. Помнишь наш пакт в тот день, когда мы ходили с твоими двоюродными братьями на ярмарку и катались на колесе обозрения?

– Я обещал, что женюсь на тебе и всегда буду тебя любить, – сказал он, прежде чем она смогла продолжить. – И хотел, чтобы ты сказала это мне в ответ.

– В этом-то все и дело, Бен. Мы также дали обещание, что никогда не будем лгать друг другу. Я не смогла солгать тебе и пообещать, что выйду за тебя замуж. Но знаю, что ты лжешь мне сейчас.

Она не была готова к тому, как быстро он подошел к ней и сжал ее плечи.

– В чем дело? Во что ты поверила?

Умно. Идеальная стратегия адвоката. Рациональная, спокойная, хитрая. Возложить ответственность обратно на нее.

Она вздохнула.

– Я верю в то, что Сару ложно обвинили в краже моих эскизов. В то, что это ты взял их и передал моим конкурентам. В то, что это ты унизил меня, пытался втоптать в грязь мои мечты, прежде чем они успели расправить крылья. И это ты задался целью потопить мой бизнес.

Она увидела вспышку гнева в его глазах.

– И откуда же у тебя эта информация, Иди? Я думал, что запретил…

– О, Бен, ты не можешь мне ничего запретить! – наконец вышла она из себя, отстраняясь от него. – Ты мне не хозяин!

Он посмотрел вокруг, словно боясь, что их могут услышать.

– Прости меня, – сказал он, приглаживая свои аккуратно зачесанные волосы, и она заметила, что его рука дрожит. – Я неправильно выразился. Но я просил тебя не говорить с ней.

– И теперь я понимаю почему.

– Как ты можешь верить обычной воровке и не верить мне? Конечно, я не виню эту девушку, – снизошел он. – Она, наверное, не знает, как заплатить за квартиру.

Она покачала головой, продолжая глядеть на него.

– Извини. Я не верю тебе, а это означает, что я не доверяю тебе.

– Иди, пожалуйста. – Он взял ее за руку, но она вся сжалась от его прикосновения.

– Я восхищалась тобой, что ты смог забыть, какую боль я причинила тебе в прошлый раз. Ты заставил меня поверить, что настоящая дружба может преодолеть все. Я благодарна тебе за это, Бен. Но, видишь ли, мне кажется, что ты повел себя цинично в этой ситуации, и, с какой бы стороны я ни смотрела на нее, мне это не нравится. Я думаю, что ты все же решил преподать мне урок, но предпочел действовать тайком. Или это, или ты решил вернуть женщину обратно в темный век ее раболепия перед мужем. Вот почему я так любила Тома. – У нее на глаза навернулись слезы от одного упоминания его имени. Ей было противно, что пришлось прибегнуть к этому, чтобы доказать свою правоту. – Том всегда относился ко мне как к равной. По правде говоря, он поставил меня на пьедестал и подпитывал мою мечту, помогал мне реализовать ее, а ты сделал обратное. Сара сказала, что она никогда не открывала папку и что никто, кроме тебя, не прикасался к ней с того момента, как я отдала ее ей. Она сказала, что видела, как ты открыл ее, вынул несколько листов, сложил их и спрятал в карман. И я верю ей, Бен.

– Не могу поверить, что ты обвиняешь меня в этом, – продолжал он гнуть свое.

– Сделанного не воротишь, и я не буду больше убиваться из-за пропавших эскизов. Я верю Саре, потому что она знала, куда продать мои эскизы, и разбирается в моде.

Бен посмотрел на нее с презрением.

– Значит, дело закрыто?

– Так ли это? Девушка с такой любовью к моде захочет носить одежду, изображенную на этих эскизах.

– Уверен, что в этом случае она воспользуется прибылью неразумно и вместо того, чтобы заплатить за квартиру, купит себе модных тряпок.

– Действительно, именно это большинство и подумало бы, и я в том числе. Так если Сара такая хитрая и корыстная воровка с неожиданно привалившими деньгами и хорошим вкусом, то почему же она по-прежнему ходит в старой, немодной обуви, штопаной юбке и с потрепанной сумкой?

Бен покраснел и ничего не ответил.

– Я искупила вину перед Сарой за то, что ты сделал ее своим козлом отпущения, но, боюсь, и представить не могу, как ты можешь искупить свою вину передо мной, Бен.

Выражение его лица наконец изменилось с намеренно пустого на открыто угрюмое.

– Я дал тебе второй шанс стать моей женой, Иди, исправить свою репутацию. Я подавил свою гордость и всю ту боль, и вот, пожалуйста, ты ударила меня по второй щеке. То, что я сделал, я сделал для нашей общей пользы. Я не мог жениться на женщине, которая, если смотреть правде в глаза, просто чуть более гламурный вариант лавочницы и вот-вот выставит себя полной дурой.

Она кивнула, радуясь его признанию.

– Ну вот, наконец-то ты сказал правду. Не знаю, о чем я думала, Бен, и я не собираюсь подписывать никаких документов о расторжении моего брака с Томом, отцом моего сына. Я знаю, ты хочешь, чтобы Томми был твоим. И думаю, что ты даже стал бы хорошим отцом. Но не для Томми. Ты ему не нужен.

Бен жестоко засмеялся.

– Он не вернется к вам, Иди. Твой отец как-то признался мне, что боится, что если Том мог потерять память, то так же легко он может ее вернуть… Похоже, его слова оказались пророческими.

Иди уставилась на ехидное лицо Бена, его слова так потрясли ее, что ей показалось, что пол пропал у нее из-под ног, и все ее существо охватил ужас. Она побледнела, вдруг почувствовав себя так, словно находится в жутком темном туннеле. Она взмокла от пота, а одежда неожиданно стала казаться слишком тесной. Она задыхалась.

– Я вижу, это не оставило тебя равнодушной, моя дорогая Иди. Бедная ты, бедная. И бедный Том. Хотя, возможно, совсем не такой уж и бедный.

– Что ты знаешь? – прохрипела она, едва шевеля губами.

– Советую тебе забыть его, ведь он-то явно забыл тебя. Очевидно, что он не собирается возвращаться в свой маленький уютный коттеджик в Эппинге.

– Ты видел его? – спросила она. Ей было больно произносить эти слова.

Он пожал плечами.

– То ли прочел, то ли услышал что-то, пока тебя не было.

– Но решил не сообщать мне об этом, – прошептала она.

– Тебя не было целую неделю. Как-то вылетело из головы. – Она понимала, что он лжет. Видела это по тому, как двигается его кадык. – Он явно не помнит ни тебя, ни свою жизнь, ни своего ребенка. И не спрашивай меня больше о нем, потому что я не обратил на это особого внимания.

– Не буду, – сказала она, отступая к двери комнаты, в которой они неловко стояли друг против друга и которая внезапно стала душной. – Мы с тобой больше никогда не будем говорить о Томе. Более того, мы с тобой вообще никогда и ни о чем не будем больше говорить. Прощай, Бен.

Иди не стала дожидаться ответа. Она повернулась к нему спиной и побежала по опустевшему коридору и лестнице. Выскочив на утренний лондонский холод, она поспешила по Кэннон-стрит, вдыхая ледяной воздух в надежде, что он выведет ее из оцепенения и поможет привести мысли в порядок.

Она поспешила мимо отеля «Терминус» в итальянском стиле, который примыкал к железнодорожной станции Кэннон-стрит, вошла на станцию и встала под куполом из стекла и металла. Она нашла носовой платок, вытерла слезы, которых до этого не замечала, и обнаружила, что сквозь отчаяние начинает пробиваться смех. Подняв глаза и взглянув сквозь стеклянный купол на пасмурное, белесое ноябрьское небо, она почувствовала, что ее настроение поднимается.

Том жив. И она его найдет.

Глава 27

Алекс резко проснулся от стука каблуков женщины, удаляющейся от него, и на секунду растерялся, обнаружив, что уснул в кожаном кресле. Он, очевидно, еще и выкрикнул что-то громко, потому что другие члены клуба бросали на него взгляды, в которых читались раздражение и удивление.

– Еще бренди, сэр? – спросил пожилой официант шутливым тоном.

Алекс посмотрел на маленький столик для напитков рядом с собой и увидел почти пустой бокал.

– Э, нет, спасибо, Альберт. Поправь огонь, если можно. Вот, так-то лучше. – Он приподнялся в кресле, подавляя зевоту, и почувствовал хлопок по спине.

– Надеюсь, ты выиграл!

– Что? О, привет, Дентон. Все еще здесь?

– Я сказал, надеюсь, что она победила, старина?

Алекс в замешательстве поднял глаза.

– О чем, черт возьми, ты толкуешь, Тимоти?

– Пенни. Было похоже, что ты довел ее до финиша.

– Пенни моя невеста, недоумок, – устало сказал он. – Черт, я, должно быть, задремал. – Он посмотрел на большие часы над камином клубной комнаты для курения.

– Знаю, и это самое смешное, – весело продолжил Дентон. – Она может быть твоей невестой, но Красотка Пенни была хорошей кобылкой несколько лет назад. Не проиграла ни одного забега. Кто-то наверняка сделал на ней состояние, потому что она явилась как черт из табакерки. – Он постучал себя по носу. – У меня тоже была такая возможность. Жаль, что я ею не воспользовался. Спокойной ночи, Уинтер.

Красотка Пенни? Он действительно выкрикнул это? Он никогда в жизни не играл на скачках… на его памяти по крайней мере. Он застонал. И звук каблуков продолжал отдаваться эхом вдалеке.

Алекс вздохнул, посмотрел на огонь, который ожил благодаря Альберту, и подумал о завтрашнем дне. Поможет ли салон Фитча пролить свет на его прошлое? Он потянулся к бокалу, и пары алкоголя напомнили ему о свежих цветах и спелых абрикосах. Он допил остатки бренди, и мягкий, но огненный привкус ириса разлился по его горлу. Алекс принял решение. Он знал, что живет двойной жизнью – той, в которой он был готов жениться, создать семью, быть хорошим мужем, и другой, более темной, в которой он плутал в туманных мыслях о женщине, которую хотел найти, увидеть опять… Эти дразнящие мысли могли его сломать, лишить равновесия и, наконец, самой возможности вернуться к нормальной жизни. Если он не узнает, кем он был и где, то, возможно, никогда не успокоится и тем самым уничтожит шансы на их с Пен будущее счастье. Она заслуживает лучшего, чем эта половина человека. Что означала Красотка Пенни и все остальные крошечные и, казалось бы, бессмысленные осколки воспоминаний, которые могли привести его к владелице красного платка?

«Прими решение, Алекс», – молча приказал он себе, глядя на танцующее пламя, которое напомнило ему о другом камине в гораздо меньшей комнате, элегантной, уютной… и наполненной любовью. Он затаил дыхание. И не ошибся – воспоминания определенно становились более четкими. Может, амнезия начала отступать, а может, он пал жертвой собственного отчаяния? Имело ли что-то из этого отношение к реальности?

«Хватит!» Как долго можно мириться с собственной нерешительностью? Реально это или нет, до свадьбы остается всего несколько недель, и он уже слышит звуки свадебного марша. Разве он уже не завел свои отношения с Пен слишком далеко? Он ненавидел свою нерешительность, его раздражала собственная полуразумность, полужизнь, тот получеловек, в которого он превратился.

Уставившись на огонь, он заключил договор с самим собой. Если встреча с Персивалем Фитчем не даст ни одной подсказки, он бросит поиски, оставит их в прошлом и двинется вперед к жизни, которая ждет их с Пен. Сколько бедных солдат продали бы душу за то, что дали ему второй шанс? Сколько раз он слышал их бормотание в окопах, когда они готовились к атаке, что они готовы отдать руку или ногу, лишь бы провести еще один день с близкими? Ему было противно от своей неблагодарности. Планеты сошлись по какой-то причине и дали ему эту вторую возможность… Зачем рисковать?

Алекс мог бы остановиться в семейной квартире в Белгравии, но предпочел удобство клуба и поднялся по лестнице в номер. Он уснул в одежде, едва ослабив воротник, и ему снился сарай в саду и деревянная мебель, которая была похожа на детскую кроватку.

* * *

Мадлен помогала Иди развеять тоску, слушая нечленораздельные стенания подруги.

– Я даже не подозревала, что Бен может быть таким жестоким. Вот что особенно больно.

– О, люди делают странные вещи, когда влюблены, дорогая. Он тоже человек, и он не святой. Он мужчина, в конце концов! – Это позабавило Мадлен, и она начала смеяться сама над собой, а затем посмотрела на подругу слипающимися глазами. – Иден, я так напилась, что придется мне сегодня остаться ночевать у тебя.

Иди посмотрела на пустую бутылку шампанского и усмехнулась, вспомнив совет подруги: «Никогда не жалуйся на конец любви, ma cherie. Просто выпей за следующую».

– Конечно. Найди себе место и спи, – невнятно пробормотала она. – Мадлен, я тоже напилась?

– Надеюсь, что да. Это означает, что я не одна на ногах не стою.

Они засмеялись, но Иди не была уверена, что ей так же весело, потому что внезапно почувствовала приступ тошноты.

– Я должна проверить Томми.

– Томми спит, как побитый, – сказала Мадлен, и Иди не нашла в себе сил ее поправить. – Но мы должны выспаться. Завтра у нас встреча с Обри-Финч.

– О нет. Скажи, что это не так, – простонала Иди, уткнувшись лицом в подушку. – Сколько времени?

– Десять.

– Ну, я усну прямо здесь, – призналась она слабеющим голосом.

– Тогда я займу твою постель, дорогая, потому что именно мне завтра демонстрировать ее одежду для медового месяца. – Мадлен, пошатываясь, послала ей воздушный поцелуй. – Заодно проверю, как там Томми. Bonne nuit, ma cherie.

– Бон, – невнятно пробормотала Иди, убежденная, что идеально произнесла французское слово, и задремала. Ей снилось, что она ест яблочно-ежевичный пирог в ванне с Томом, а на носу была свадьба – его, но не ее.

* * *

Свист чайника болью отдался у нее в голове. Иди тихо застонала, когда Мадлен подбежала, ругаясь, чтобы выключить его.

Иди открыла опухшие красные глаза.

– Если ты когда-нибудь снова напоишь меня, – начала она, а затем внезапно бросилась вперед, закрывая рот. – Быстро, с дороги! – Она оттолкнула стул, едва не свалив с него чашку с кашей для Томми, и бросилась в ванную.

Мадлен подняла брови на Томми, который терпеливо сидел в своем высоком стульчике в ожидании следующей порции.

– Вот, хороший мальчик. Ну-ка, попробуй ложкой. Вот-вот, умница, Томми. Скоро тебе будет два годика, и ты покажешь маме, как хорошо умеешь есть сам. А я пока сделаю ей чашку чая. – Она начала искать мед и лимон. Томми развлекался тем, что рисовал кашей, макая в нее свои маленькие пальчики и размазывая ее на дощечке своего высокого стула.

Когда Иди вернулась, ее лицо казалось восковым, а обычно блестящие черные волосы свисали влажными прядями.

– Томми! Посмотри на этот бардак.

Мадлен хихикнула.

– Губка и вода очистят это за секунду. Перестань беспокоиться. Он счастлив, он ест. Вот, выпей это.

– Ни в коем случае. Я больше никогда не буду пить ничего, что ты мне даешь. Утренняя тошнота – ничто по сравнению с этим, – пробормотала она.

– Это пройдет, милая, – лукаво сказала Мадлен, возвращаясь с теплой фланелью для Томми.

Иди улыбнулась.

– Что бы я делала, если бы ты не появилась в моей жизни? Ты всегда собираешь меня по кускам после моих ужасных ошибок.

– Это не было ошибкой, Иден. Но Бен тебя подвел. Вы причинили друг другу боль. Все кончено. – Она пожала плечами. – Завтра ты можешь встретить другого человека.

Иден бросила на нее испепеляющий взгляд.

– Я говорила тебе, что сказал Бен. Я собираюсь выяснить, что он узнал о Томе.

– А может, он соврал, – предположила Мадлен.

– Нет, он что-то знал. Я начну с газет на Флит-стрит. Не исключено, что он прочитал какую-то статью.

– У тебя нет ни имени, ни деталей. С чего начать?

Иди пожала плечами.

– Он жив. Я его найду. Что это за напиток, кстати?

– Мед… сахар всегда помогает при похмелье. Лимон – это витамин С. Твоя бабушка не учила тебя этому?

– Да, учила, – передразнила она.

– И секретный ингредиент, который является ключевым. Ничего вредного, – заверила Мадлен. – Пей, и через полчаса почувствуешь себя лучше.

Иди откинула голову и, сморщившись, проглотила жидкость. Она посмотрела на Мадлен обвиняющим взглядом, а затем ее глаза округлились от странного покалывания на языке, который начал гореть, и Мадлен об этом знала.

– Что…

– Кайенский перец, дорогая. Чили снимает боль, хочешь верь, хочешь не верь.

Иди закашлялась, а потом начала плеваться.

– Доверься рецепту моей французской бабушки, – сказала Мадлен. – Так, сейчас почти семь тридцать, а мы должны встретиться с Обри-Финч в десять. Еще полно времени…

Иди поцеловала Томми, прежде чем снова уронить голову на кухонный стол.

– Нет, Мадлен, – простонала она из-под рук, которыми обхватила голову. – Я не могу ее видеть. Не в таком состоянии.

– Все будет в порядке.

– Не будет. Меня тошнит. У меня болит голова. Меня скоро опять вырвет. Разве Сара начинает не сегодня?

– Да.

– Я позвоню миссис Миллер и попрошу ее посидеть с Томми часок, пока я не приду в себя. Вы вдвоем справитесь с примеркой?

– Уверена, что справимся, но мисс Обри-Финч будет разочарована. А что, если нужно будет внести изменения или она поправилась на триста фунтов?

Несмотря на боль, Иди рассмеялась.

– Ну, позвони ей сейчас и перенеси примерку. Сошлись на меня. Скажи ей, что я заболела.

– Ах, Иден. Она собиралась заплатить нам сегодня, не так ли?

– Не вини меня. В любом случае это все из-за тебя. О, позвони, Мадлен, пожалуйста, – взмолилась она, а затем с трудом встала на ноги. – Я проведу сегодняшнее утро в ванной.

* * *

Когда Мадлен вернулась от миссис Миллер, оставив у нее Томми, она открыла журнал салона, который Иди вчера вечером принесла домой, и нашла номер мисс Обри-Финч. Она проверила время. Было чуть больше восьми.

Через несколько минут она постучала в дверь ванной.

– Иден?

– Ммм?

– Тебе не нужна помощь?

– Этот чили прожег весь путь обратно.

– Тогда придется выпить попозже еще. Иди в постель.

– До моей спальни, кажется, миллион миль. – Она открыла дверь, растрепанная и очень бледная.

– Я перенесла встречу на завтра.

– Спасибо, Мадлен. – Иди направилась к себе в комнату.

Мадлен смотрела, как Иди упала в постель и опасливо натянула на себя одеяло.

– И она сказала, что занесет оплату сегодня днем.

– Я же говорила, что все будет в порядке, – зевнула Иди, закрывая глаза.

– Позвони в салон, когда наконец встанешь, – предложила Мадлен. – Выздоравливай, Иден.

Она вышла из квартиры подруги, спустилась с верхнего этажа ее дома в Челси и поехала на такси к себе домой, откуда вышла через час, выглядя идеально, и взяла экипаж, чтобы доехать до салона, до которого было рукой подать. Она приехала чуть раньше Сары.

– Bienvenue. – Она улыбнулась. – Добро пожаловать, – добавила она, глядя на растерявшуюся девушку. – Нервничаешь в первый день?

Сара кивнула.

– У меня даже живот болит.

– Ну, как и у мисс Валентайн. Боюсь, сегодня ее не будет. – Она увидела, как опустились плечи Сары.

– Да? Ничего серьезного, надеюсь.

Мадлен покачала головой.

– Головная боль. Ей просто очень нужен отдых. Она склонила голову набок. – Ты выглядишь просто прелестно.

Сара сняла пальто и смущенно поправила юбку.

– О, я рада, что вам нравится, мисс Делакруа. И… У меня не было возможности поблагодарить вас, что вы нашли меня в тот день. Вы были как ангел, посланный с неба. Я ненавидела свою работу в ресторане, а это совсем новый мир, – сказала она, любуясь одеждой, развешанной вокруг в защитных чехлах. – Это коллекция для Обри-Финч?

– Да. Молодец, что запомнила. Но мы не будем доставать ее сегодня. Тем не менее всегда найдется куча дел. Хочешь примерить новую форму? Она сотворит чудеса с твоей фигурой и отлично подойдет к этим новым туфлям. О, и пожалуйста, не пропусти курьера, который занесет оплату от мисс Обри-Финч…

* * *

Алекс проснулся с тупой головной болью и вспомнил о бренди, выпитом накануне вечером. Телефонный звонок заставил его заскрипеть зубами, и он сел на кровати, понимая, что все еще во вчерашнем костюме. Звонила Пен, чтобы попросить об одолжении.

– Я уже отправила конверт в твой клуб с водителем. Если будешь в городе и сможешь доставить его, это спасет меня от лишней беготни, – сказала она.

– Конечно, я могу сделать это за тебя. – Он зевнул. – Что насчет сегодняшнего вечера?

Он выслушал ее идеи вечерних развлечений.

– Мне кажется, я что-то не в настроении для шоу, – ответил Алекс, приготовившись услышать неизбежное мягкое ворчание. Он знал, что она хотела пойти в театр, но не мог даже думать об этом и предложил альтернативу: – Как насчет нового джазового клуба, о котором ты мне говорила?

– Ты имеешь в виду «Мюррей»?

– Точно, – ответил он. – Мы могли бы выпить там, а затем поехать в отель «Сесил»?

– Хорошо, – одобрила она. – Алекс, я слышу, что ты еще сонный. Не забудь об оплате. Я обещала.

– Завезу во второй половине дня, – пообещал он.

– Спасибо, увидимся в семь, дорогой. Я заеду за тобой на такси. Я тебя люблю.

Алекс положил трубку и моргнул, думая о том, как легко она говорит о своей любви, в то время как он все еще не решается ответить ей тем же. Он понимал, что причиняет ей боль, но его мать хитро подытожила: «Пенни терпелива, как крокодил».

Он снова снял трубку и позвонил, чтобы подтвердить свой визит на Севил-роу. Сегодняшний день казался ему важным после вчерашнего решения: переломный момент. К полудню он сможет отпустить прошлое. После сегодняшней встречи с Фитчем, в ходе которой он, скорее всего, не узнает ничего, что помогло бы ему распутать тайну его прошлого, он просто отпустит его и позволит ему улететь прочь, как воздушному шару.

Он сидел, прислонившись спиной к потертой коже двуколки, и наблюдал еще одно холодное лондонское утро. Было сухо и достаточно холодно, чтобы пошел снег, и он заметил, что в витринах магазинов начали появляться рождественские украшения. Новый год манил, и, возможно, новая жизнь.

Экипаж подъехал к Севил-роу, и Алекс увидел место, где он очнулся в окружении толпы зевак. Его щеки покраснели от этого воспоминания, и он был рад, что двуколка остановилась. Алекс вышел на тротуар и заплатил кучеру. Когда он повернулся к входу в «Андерсон и Шеппард», Персиваль Фитч уже улыбался ему с верхней степени лестницы.

– Доброе утро, господин Уинтер.

– Доброе утро, Фитч. Надеюсь, у вас там хорошо растоплен камин.

Джонатан Элтон вернулся, выполнив какое-то поручение, и вошел вслед за Алексом. Он вздрогнул и подул на руки.

– Холод собачий. Чашку чая, сэр?

– Хорошая мысль, – ответил Алекс, Элтон пошел по коридору, а он последовал за старшим портным в главный салон. – Ну, отлично выглядите, Фитч. Этот деревенский воздух явно пошел вам на пользу.

– Это правда. – Он постучал себя по груди. – И моему врачу нравится то, что он делает для моего сердца. Я так понимаю, вы здесь не за костюмом, сэр? Элтон сказал, что вы хотели со мной встретиться.

– Ну, теперь, когда вы об этом упомянули, думаю, стоит обмерить меня для нового костюма. Боюсь, что я женюсь, Фитч! – Они посмеялись над рифмой, и портной выглядел искренне обрадованным.

– О, поздравляю, господин Уинтер. Замечательная новость. Тогда новый утренний костюм, новый вечерний костюм, возможно, одежда для путешествия?

Алекс кивнул.

– Это будет в апреле. Мы проведем медовый месяц в Европе и собираемся добраться до Константинополя.

– Тогда вам понадобится легкая одежда.

– Оставляю это все на ваше усмотрение. Свадьба – первого апреля.

– День смеха, сэр? – спросил Элтон, вошедший с подносом с чаем. – Надеюсь, что вы не шутите, – сказал он с усмешкой.

Фитч откашлялся.

– Чай, Элтон, пожалуйста. – Он снова посмотрел на Алекса. – Весенние свадьбы всегда прекрасны, – заметил Фитч, – при условии, что нет дождя. Ну, мы сделаем свежие замеры, сэр, если не возражаете.

– Конечно.

Элтон подошел с чайником и начал расставлять чашки на блюдца, пока Фитч измерял обхват груди Алекса.

– Мне нужно поговорить с вами о том дне, когда меня сбило такси на Роу, – начал Алекс.

– Да? – сказал Фитч. – Чем могу помочь?

Алекс вздохнул.

– Честно говоря, я и сам не знаю. Я хочу знать все, что вы помните о том моменте, когда я пришел в сознание.

– Я постараюсь, сэр. – Он записал какие-то цифры и начал рассказывать, что помнил, продолжая измерять Алекса.

Фитч выпрямился.

– …и я сразу отправил его вам.

– Этот платок? – спросил Алекс, вытаскивая его из кармана и замечая растерянность Фитча.

– Э… да, сэр. Хотя, возможно, это уже неважно сейчас, учитывая вашу грядущую свадьбу, но в тот момент я подумал, что необходимо вернуть его вам. – Портной, должно быть, удивлялся, с чего бы вдруг Алексу носить с собой красный платок.

– Фитч, это моя единственная связь с прошлым, которое я не могу вспомнить. Я понятия не имею, кому он принадлежит и почему он у меня. Вы лучше других знаете, что он сшит качественно и аккуратно. Я знаю, что все хотят погладить меня по голове и предполагают, что это, вероятно, подарок от благодарной девушки из борделя, но… – Он покачал головой. – Я в это не верю.

– Я не могу пролить свет на это, сэр, – ответил Фитч.

– Может быть, вы можете пролить свет на костюм?

– Костюм? – Он нахмурил брови и повесил сантиметр обратно себе на шею.

– Тот, что был на мне до того, как вы любезно предоставили мне новый. Я надеялся, что он поможет прояснить хоть что-то.

– Нет, сэр, сомневаюсь. Я проверил карманы и обнаружил только платок. Там больше ничего не было. Позже мне пришло в голову, что вас, возможно, ограбили.

Алекс начал ходить туда-сюда, не обращая внимания на то, что портному нужно было его обмерить.

– Да, точно.

– Мне очень жаль, господин Уинтер, – мягко сказал Фитч.

– А какова дальнейшая судьба этого костюма? – спросил он.

Фитч побледнел.

– Вы просили меня избавиться от него, сэр.

– И вы это сделали?

Портной выглядел подавленным.

– Я не виню вас, Фитч. Я просто пытаюсь найти хоть какую-нибудь зацепку.

– Я понимаю, сэр. Но боюсь, я последовал вашим указаниям. Элтон избавился от него. Мы, э… Ну, я думаю, что он достался Христианской миссии в Северном Лондоне. Элтон живет недалеко оттуда и сам отнес его туда, насколько я помню, не так ли, Элтон?

Джонатан опустил чайник и покраснел, открыв рот, чтобы согласиться, но потом закрыв его снова.

Фитч в ужасе заморгал.

– Джонатан?

– Простите меня, господин Фитч. Это был очень хороший костюм.

Сердце Алекса екнуло.

– Элтон, он до сих пор у вас?

– Не совсем, сэр. Хм… мой брат почти одного с вами размера, господин Уинтер, он пытался устроиться на работу в отель «Сесил», и ему необходимо было произвести хорошее впечатление.

– И ему это удалось?

– Что «это», сэр?

– Произвести хорошее впечатление в моем костюме?

Элтон усмехнулся.

– Да, господин Уинтер. Он удачно устроился старшим официантом в банкетном зале.

– Я рад, что костюм помог. Вы думаете, он все еще у него?

Элтон кивнул, бросив виноватый взгляд на своего начальника.

– Может быть. Э… да, сэр.

– В самом деле, Джонатан, – раздраженно прошипел Фитч.

– Пожалуйста, Фитч, – сказал Алекс. – Я очень рад, что он нашел хорошее применение, и рад еще больше, что его можно найти. Этот костюм может быть ключом к моему прошлому. Элтон, я знаю, что это жутко странно, но не мог бы я взглянуть на костюм для самоуспокоения? Может, нам позвонить в отель, к примеру?

– Господин Уинтер, – сказал Фитч. – Не хочу вмешиваться, но могу я поинтересоваться, что вы надеетесь найти?

– Этикетку! Я надеялся, что смогу пообщаться с человеком, который его сшил. Я решил сделать последнюю попытку, господин Фитч. Если вы не были на моем месте, то и представить себе не можете, какое это разочарование – понимать, что ты вел какую-то жизнь, но совершенно ее не помнишь.

Портной кивнул.

– Я отдаю должное вашему стремлению к истине, господин Уинтер, и я собирался сказать, что знаю, кто сшил этот костюм. И мне для этого совсем не нужно видеть этикетку.

Сердце Алекса опять ейкнуло.

– В самом деле?

– Разумеется. Это костюм Эйбрахама Валентайна. Это был еврейский портной, у которого был свой магазин в Голдерс-Грин, но он также работал на многих из портных здесь. Все его любили. Я всегда думал, что он откроет салон здесь, но он жил над своей мастерской и был счастлив среди своей общины.

Алекс ловил каждое слово.

– Что-нибудь еще?

Фитч пожал плечами.

– Очень хороший портной, сэр.

– Вы сказали, что это был еврейский портной?

– Да, сэр. Эйб умер не так давно. У него была довольно трагичная жизнь – он рано потерял жену, затем сына на фронте – и так и не смог полностью реализовать свой потенциал, но оставил после себя прекрасную дочь, которую мы все знаем с самого детства. Она вышла замуж за одного из членов общины.

– То есть костюмы с его этикетками продавались только в Голдерс-Грин?

– По большей части да.

– По большей части?

Фитч пожал плечами.

– О, я знаю, что у него бывали странные клиенты то там, то здесь. По правде говоря, я вывел его на директора одного из крупнейших госпиталей Северного Лондона.

Алекс, который смотрел на улицу, развернулся.

– Какого именно? – спросил он.

– Э… Эдмонтонского, кажется… не так ли, Элтон?

Элтон кивнул.

– Господин Фитч, – начал Алекс, чувствуя, что у него встал ком в горле. – Моя семья выяснила, что я лежал в Эдмонтонском госпитале.

– Боже мой, сэр! Я и понятия не имел. Но что это может значить?

– Не знаю! – Алекс беспомощно покачал головой, но мурашки, бегущие по спине и плечам, подсказывали ему, что это ключ к разгадке. – Может, стоит съездить в Голдерс-Грин?

– Сомневаюсь, что вы что-нибудь там найдете, господин Уинтер. Эйб умер некоторое время назад, магазин закрыт. Я недавно видел его дочь. Вышла замуж за молодого адвоката, как я понял.

Условная блоха, заползшая ему в ухо, теперь билась там в истерике, отчаянно вырываясь на свободу.

– Э… господин Уинтер, так что насчет моего брата? Мне позвонить в отель «Сесил»?

– Нет, спасибо, Элтон. Давайте закончим с этими обмерами, Фитч. Я еще обещал выполнить одно поручение и, если повезет, хочу доехать до Эдмонтонского госпиталя.

– Действительно, сэр? Стоит ли оно того?

Он кивнул.

– Камня на камне не оставить, как говорил мой отец.

– Ну ладно, господин Уинтер, – сказал Фитч, со свистом сдернув сантиметр с шеи. – Талия и внутренняя сторона ног, и вы свободны для вашего расследования. Можете пока выпить чаю, пока я закончу с этими обмерами.

Глава 28

Мадлен бросила взгляд на настенные часы и вздохнула. Как день пролетел так быстро? Она спросила себя, стоит ли позвонить Иди и рассказать, как справляется Сара. Это было бы хорошей новостью. Сара схватывала все на лету и даже предложила Мадлен новую систему сортировки одежды, которую использовала в ресторане.

Сара с гордостью улыбнулась.

– Я так хочу произвести на вас обеих впечатление за предоставленную мне возможность.

Мадлен сжала ее запястье.

– Ты уже произвела. Теперь мне нужно успеть в банк до закрытия и составить план расходов на неделю. Я думала, что деньги Обри-Финч будут здесь к этому времени, но я не хочу ждать, чтобы не опоздать – может быть, их занесут завтра. Ты сможешь одна присмотреть за салоном? Я вернусь самое большее через пятнадцать минут.

– А если придет клиентка?

– Никто не придет. Клиенты того калибра, которые могут позволить себе платье от «Валентайн», звонят заранее, чтобы записаться на прием. – Она приподняла бровь.

– Как мисс Обри-Финч? – усмехнулась Сара.

– По правде говоря, это одна из самых приятных женщин с двойными фамилиями, которых я встречала.

– Не заносчивая?

– Exactement.

– Понимаю. Ну, идите.

* * *

Сара была поглощена драпировкой рулонов ткани в углу в форме декоративной скульптуры, когда звякнул колокольчик у двери, и она развернулась и увидела высокого темноволосого человека. Сара привыкла видеть состоятельных людей за тот год, что проработала в ресторане, и все в этом человеке кричало «богатство», хотя ее внимание привлекла не только дорогая одежда.

– А, добрый день, – сказал он, и голос его звучал аристократично, а на лице появилась легкая улыбка, несмотря на очевидную тревогу от того, что он находился на явно женской территории.

– Э… добрый день, сэр. Чем могу помочь?

– Скажите, с кем я могу поговорить об оплате счета?

– Это для мисс Обри-Финч, сэр?

Он улыбнулся, широко и восторженно, словно она была первым человеком в мире, который когда-либо его очаровывал.

– Именно. Благодарю вас. Страшновато заходить в такое секретное место. Боже, какой потрясающий салон, – сказал он.

– Мы ждали вас, господин…

– Уинтер. – Он протянул руку. – Алекс Уинтер.

– Спасибо, сэр. Меня зовут Сара. – У нее были готовы документы, поскольку Мадлен весь день ждала оплаты этого счета. – Вот окончательный счет, господин Уинтер. Хм… Думаю, вы видите, что все в порядке и счет покрывает свадебное платье, платья подружек невесты, цветочниц и костюм мальчика-пажа.

– Отлично, спасибо. – Он вручил ей чек.

Сара прочла название «Кутс и Ко» на чеке и убедилась, что сумма была правильной.

– Хорошо. Спасибо, что занесли его.

Он покачал головой.

– Я проходил мимо, – сказал он, рассеянно рассматривая интерьер салона. – Такой смелый и интересный дизайн, – сказал он, любуясь обстановкой.

– Но вам нравится, мистер Уинтер? – рискнула она.

– Да. Это любопытно. Витрины оформлены просто восхитительно. Я думаю, что так можно даже меня заставить носить эти платья.

Она рассмеялась над его шуткой.

– У мисс Валентайн отличный вкус, – заметила она. – Я уверена, что вы будете в восторге, когда увидите свою невесту.

– Вы продаете талант мисс Валентайн очень хорошо, Сара. Она здесь? Мне хотелось бы ее поблагодарить.

– О, боюсь, сегодня ее нет, сэр. Извините.

– О, ну, может быть, наши пути пересекутся в другой раз.

– Не сомневаюсь. Приходите еще. Мне кажется, на нее произведет впечатление любой мужчина, которому хватило смелости сюда заглянуть.

Он усмехнулся.

– Неудивительно, что моей невесте так нравится приходить сюда.

– Откровенно признаться, я с нетерпением жду встречи с мисс Обри-Финч завтра. Это мой первый день.

– В самом деле? – Он выглядел удивленным. – Забавно, – сказал он, надев шляпу и сделав шаг к двери.

– Что, сэр?

– Я просто разыскиваю костюм, сшитый Эйбрахамом Валентайном. Я не заметил совпадения раньше. Боюсь, что сегодня у меня слегка путаются мысли.

Сара знала, что лучший ответ в большинстве случаев общения с состоятельными людьми – это молчание и улыбка, которую она и подарила ему сейчас.

– Ее отец, случайно, не был портным? – пошутил он.

Она пожала плечами.

– Понятия не имею, господин Уинтер. Мне еще многое предстоит узнать об этой работе.

– Разумеется. – Он приподнял шляпу. – Ну, до свидания, Сара, и удачи на новом месте.

Его широкие плечи на мгновение заблокировали дверь, а затем Сара заметила возвращающуюся Мадлен, и эти двое, как ей показалось, перекинулись несколькими фразами. Сара вздохнула, надеясь, что она когда-нибудь сможет привлечь внимание кого-то столь же очаровательного, как господин Уинтер.

* * *

Мадлен не знала, было ли это из-за шампанского прошлой ночью или годы уже давали знать о себе, но она чувствовала наступление зимы гораздо острее, чем обычно. Она дрожала, торопясь обратно на Кингз-роуд, стремясь вернуться в тепло салона и в идеале закрыть его и отправиться домой, чтобы принять ванну и пораньше лечь спать. Еда никогда, казалось, не приходила ей в голову. Она ела, только если была очень голодна и только чтобы восполнить запасы энергии. Но вот сейчас она бы жизнь отдала за тарелку куриного супа Иди. Исцеление, вот что необходимо им обеим. Она подумала, не купить ли курицу по дороге домой, когда чуть не врезалась в грудь высокого мужчины, который выходил из салона.

От неожиданности она заговорила на родном языке:

– Ooh, bonjour, monsieur.

– Mademoiselle, – сказал он, приподнимая шляпу.

– Ах, простите меня. Я спешила.

– Я вижу. Пожалуйста, – сказал он, держа дверь открытой. Она прошла под его рукой. – Прячьтесь от холода. – Он улыбнулся, и она ощутила на себе эффект его улыбки, которая легко зажгла в ней пламя, погасшее довольно давно.

– Спасибо. Мадлен Делакруа, – сказала она, представляясь и протягивая руку.

– Алекс Уинтер. Я помолвлен с мисс Обри-Финч. Она, кажется, очень довольна тем, как все продвигается.

Мадлен не могла удержаться от флирта.

– И могу понять почему, – сказала она, лениво окидывая взглядом его фигуру.

Мадлен увидела, что ее комплимент зажег огонек в его смеющихся глазах.

– Надеюсь, что вы, дамы, придете на свадьбу – посмотреть, как ваши платья идут к алтарю?

– Уверена, что нам действительно понравится наблюдать, как мисс Обри-Финч становится миссис Уинтер.

– Всего хорошего, мадемуазель Делакруа, – сказал он, и ей показалось, что его улыбка дрогнула, словно ему не понравилось ее замечание.

И обаятельный господин Уинтер отошел, поднял руку, чтобы поймать такси, и затерялся в оживленном движении на Кингз-роуд.

* * *

– Сент-Джеймс, пожалуйста. Я бы хотел, чтобы вы подождали, а затем отвезли меня в Мидлсекс. Это возможно? – спросил он водителя. На этот раз ему удалось поймать машину.

– С удовольствием, сэр. Деньги есть деньги, так ведь?

– Действительно. «Уайтс Клаб», улица Сент-Джеймс, дом 1, а затем…

– Я знаю, где это, сэр, – сказал таксист, и Алекс улыбнулся, увидев в окне салон «Валентайн». Что-то щелкнуло у него в мозгу, но таксист начал говорить о елке, которую должны были поставить в Букингемском дворце, и он потерял свою мысль.

– На пару минут, – сказал он, быстро вылез из кабины и перескочил через три ступеньки перед входом в клуб. Ему не хотелось останавливаться, и он попытался не встретиться глазами с консьержем.

– О, господин Уинтер?

Он обернулся.

– Да, Генри?

– Мы заказали вам столик в «Мюррей» на сегодня на восемь вечера. Вам потребуется такси, сэр?

– Спасибо. И такси не нужно. Меня заберут.

– Очень хорошо, сэр.

Алекс быстро взбежал на второй этаж, где было несколько телефонов. Оператор соединил его с Эдмонтонским госпиталем. Ему казалось, что он висит на телефоне большую часть своей жизни, но часы показывали, что прошло всего шесть минут. В конце концов в трубке послышался голос.

– Господин Уинтер?

– Нэнси, это вы?

– Да, так вы меня еще не забыли? – хихикнула она.

– Нэнси, мне надо с вами увидеться.

Ее голос стал ниже.

– Я всю жизнь ждала от вас этих слов, – протянула она, снова хихикая.

– Мне нужно всего несколько минут, честное слово. Пара вопросов.

Она вздохнула.

– Во сколько сегодня заканчивается ваша смена?

– Ну, у меня есть дела, которые…

– Если вы встретитесь со мной, вас отвезут домой на машине. Подойдет?

– Вы шутите, правда?

Он добавил немного тепла в свой голос.

– Разумеется, нет. На улице очень холодно, может пойти дождь, и такая милая девушка, как вы, должна добираться домой в удобном автомобиле. – Он мог представить, как она улыбается.

– Я заканчиваю в три тридцать.

Алекс рассчитал время.

– Нэнси, я могу забрать вас из госпиталя, и мой водитель доставит вас куда скажете. Мы можем поговорить по пути.

– Так вам действительно нужно просто поговорить, да? Или вы рассчитываете, что я приглашу вас в гости?

– Всего пять минут вашего времени, дорогая Нэнси. Но светлая сторона в том, что вам не придется ехать домой в темноте на автобусе. – Он поднял глаза, и, хотя было только три часа, ему показалось, что уже наступает вечер.

– Встретимся на улице через полчаса.

Через несколько секунд он снова обмотал шею шарфом и бросился в вестибюль.

– О, господин Уинтер, тут один джентльмен…

– Скоро вернусь, Генри. Максимум в шесть, – бросил он нахмурившемуся консьержу, захлопнул дверь машины и назвал водителю адрес. – Успеем за полчаса?

– Легко, – сказал водитель и отъехал от тротуара.

* * *

С помощью Сары Мадлен не только успела вернуться в банк и депонировать чек Обри-Финч, но они еще и подготовили коллекцию для своей клиентки на завтра и назначили встречи с другими клиентами, до которых уже успели дойти слухи о том, какой салон выбрала Обри-Финч. Они переставили мебель в салоне, и Сара сделала две скульптуры из ткани, которые выглядели впечатляюще.

– Должна сказать, Сара, они добавляют небрежного шика.

Новая помощница улыбнулась.

– Вы думаете, мисс Валентайн они тоже понравятся?

– О, она будет в восторге. Но главное, она будет впечатлена тем, что ты проявила инициативу и смелость. Глядя на них, я хочу использовать эти ткани для своего платья.

– Я за практичность, мисс Делакруа.

Мадлен кивнула.

– Отличный первый день. Ступай, Сара. На улице холод, а тебе далеко ехать… Ламбет, не так ли?

Та кивнула.

– Наш дом стоит неподалеку от Клэфем Коммон.

– Еще больше оснований поскорее отправиться в дорогу. Сними свою форму. Не стоит носить ее дома.

Сара пошла в заднюю комнату переодеться, а Мадлен включила подсветку на витрине, где были выставлены два совершенно разных свадебных платья. Одно было предназначено для современной женщины и более короткой длины – до середины икры – и было узким и свободным. Второе, с узким лифом до талии, было до пят и богато украшено бельгийским кружевом. Оба – красивые, и оба стоили больше, чем Сара зарабатывала за несколько месяцев, но это было мелочью для состоятельных женщин, которые ходили мимо этой витрины и жили в Найтсбридже.

Мадлен подумала о Пенелопе Обри-Финч и улыбнулась, вспоминая обаятельного Уинтера. Какой же они были красивой парой!

Сара вышла из задней комнаты в своем тяжелом клетчатом пальто, с зонтиком в руках и низко надвинутой шляпе, натягивая перчатки.

– Увидимся завтра. Я в восторге от своего первого дня.

– Bon, – сказала Мадлен. – А он в восторге от тебя, – добавила она, отворачиваясь от главной витрины.

– Господин Уинтер кое-что сказал по поводу витрины. Он использовал слово «восхитительная».

– Приятно слышать. На что еще он обратил внимание? Не так часто нам перепадает мужское мнение.

Сара пересказала его слова.

– Странно, мне показалось, что он как-то колеблется относительно свадьбы. – Сара пожала плечами. – У меня аж дух захватило, такой он красавец! – призналась она, краснея, и расхохоталась.

– Это точно, – согласилась Мадлен. – Ладно, готовь свой зонтик.

Сара подошла к двери, но остановилась, прежде чем открыть ее.

– А еще он спросил меня о названии салона. Я имею в виду, откуда оно. Кажется, он спросил что-то вроде, не имеет ли мисс Валентайн какого-то отношения к… О, подождите, что это было за имя? – Она нахмурилась. – А, точно, он спросил, не связана ли она как-то с Эйбрахамом Валентайном.

Мадлен кивнула.

– Это был отец Иден.

– О! Извините. Я не знала.

– Откуда тебе знать? В любом случае это не имеет значения. Он был портным…

– Точно. Он сказал, что пытается найти следы костюма, который был сшит Эйбрахамом Валентайном.

– Костюма?

– Так он сказал.

– Странно. Надо спросить у Иден, – сухо сказала Мадлен.

Мадлен вышла вслед за Сарой из салона, довольная сделанным, но все еще соблазняясь мыслью о тарелке дымящегося куриного супа. Она была уверена, что может вспомнить нехитрые ингредиенты и удивить подругу ужином и своей компанией, а затем уж точно поедет домой, чтобы пораньше лечь спать.

* * *

Нэнси ждала на ступеньках госпиталя, когда подъехал автомобиль. Она улыбнулась и помахала Алексу, который вышел, чтобы открыть дверь для нее.

– О боже, как шикарно! – сказала она.

Алекс предложил ей руку, чтобы помочь сесть в такси.

– Спасибо, господин Уинтер.

– Пожалуйста, зовите меня Алекс. Вы купали меня, в конце концов. – Нэнси восторженно хихикнула и сделала вид, что смутилась. – Мы в вашем распоряжении, мисс Нэнси, – продолжил он. – Скажите водителю, куда вам угодно поехать.

– О. – Она подалась вперед и назвала адрес. – Как ваши дела, Алекс? Вы хорошо выглядите.

– У меня все в порядке, – он кивнул. – В полном, – добавил он, как будто пытаясь убедить себя самого. – А у вас?

– О, перегружена, получаю мало, ругаюсь со старшей медсестрой – можете себе представить. Но, – вздохнула она, – я люблю свою работу.

Он кивнул.

– Пациентам повезло с вами. И большое спасибо, что согласились на встречу.

– У кого еще есть возможность поехать домой после долгой смены в шикарном такси? Итак, что такого важного вы хотели спросить?

Алекс сразу же напрягся.

– Это бредовый вопрос, я знаю, но мне постоянно снится один сон… на самом деле это не совсем сон, Нэнси, потому что это больше звук, чем образ.

Она нахмурилась и кивнула ему, чтобы продолжал.

– Я слышу каблуки, стук каблуков женщины, и она удаляется от меня. Это связано с больницей.

Она казалась озадаченной.

– Ну, никто из сотрудников не носит каблуков, это очевидно. Только посетители, и посетителей в вашей палате было немного, да и редко. Вас было четверо. Троих довольно быстро нашли семьи. Может быть, эта женщина как-то связана с ними? Хотя вроде я припоминаю, что двоих из ребят нашли их отцы, а одного – оба родителя. Но мать была пожилой и вряд ли носила высокие каблуки.

Он медленно и разочарованно выдохнул. Казалось, что еще одна дверь захлопнулась у него перед носом. На этот раз он медленно и бесшумно вздохнул – это был его последний шанс.

– Ладно, Нэнси. Я сказал, что у меня будет пара вопросов. Вот последний, и после этого обещаю, что больше не буду вас мучить.

– Похоже, что у вас хорошая жизнь, Алекс, а многие вернулись к разбитому корыту, близкие умерли, или они сами получили такие увечья, после которых невозможно жить нормальной жизнью.

Он не остановился, несмотря на очевидное предупреждение, что, по ее мнению, не стоит больше мусолить эту тему.

– Я узнал, что портной по имени Эйбрахам Валентайн шил костюмы для директора госпиталя, который занимал этот пост в то время, когда я лежал здесь.

Она кивнула.

– И что?

– Кажется, на костюме, в котором я был, когда вспомнил свое настоящее имя, была этикетка Эйбрахама Валентайна.

Нэнси прикусила губу.

– И как это может вам помочь? Что вы хотите выяснить?

– Ну, во-первых, можете ли вы вспомнить, был ли костюм, который вы дали мне, сшит этим портным?

Она покачала головой, чуть улыбнувшись.

– Нет. Ну откуда же такой шик. Если директор госпиталя носил костюмы этого портного, могу заверить, что Арчи Бланделл, который носил его до этого, конечно же, не ходил к тому же портному. Костюм, который я дала вам, был поношенным, с заплатками в нескольких местах и очень низкого качества. – Она улыбнулась шире. – Но вам удавалось даже в нем выглядеть очень привлекательно.

Алекс нахмурился.

– Вы уверены? С заплатками?

– Да.

– На костюме, о котором я говорю, не было никаких заплаток. Он был темно-синего цвета и из очень качественной ткани.

Нэнси пожала плечами.

– Значит, это точно другой костюм. Вам это как-то поможет?

– Не знаю. Это означает, что я приобрел новый костюм. К сожалению, Эйбрахам Валентайн уже умер.

– Ну, его дочь, вероятно, еще жива. Она раньше доставляла костюмы в больницу. Почему бы вам не разыскать ее? У вас есть деньги и связи. Я уверена, что ее несложно будет найти, и она будет рада помочь ветерану войны. Вы, наверное, не помните, но мы с вами говорили о ее брате, который погиб в Ипре.

– Неужели?

– Да. Я упомянула об этом как-то раз, потому что она прошла в саду за окном и, насколько я помню, вернулась в тот же день с его костюмом. Да, точно. Я видела, как она разговаривала со старшей сестрой.

Она посмотрела через его плечо, опустив голову, чтобы разглядеть, где они находятся.

– Поверните налево после моста, пожалуйста, а затем первый поворот направо.

– Конечно, мисс, – отозвался водитель через плечо.

Она откинулась на сиденье и улыбнулась Алексу.

– Спасибо вам. А то я бы вся промокла по дороге домой. Я не поехала по делам. Так я смогла подольше покататься на вашей шикарной машине.

– Не стоит благодарности, – сказал он, пытаясь ухватить мысль, гложущую его.

– Да, прямо здесь, пожалуйста, – сказала Нэнси. – Извините, что не смогла помочь вам больше. Мне бы хотелось, чтобы вы были счастливы со своей невестой и смогли бы оставить войну и ее несчастья позади. – Она похлопала его по руке, и было что-то до боли знакомое в этом жесте. Он вспомнил, как Нэнси ободряюще улыбается ему, одетая в ту же форму. И вдруг он почувствовал запах дегтярного мыла и увидел тусклое зеркало… потом удаляющийся звук каблуков и блестящая монета… а потом услышал песню малиновки и шум праздника вокруг больницы, рядом с короткой дорожкой, ведущей к живой изгороди.

– Ну, вот мы и приехали, – бодро сказала она. – Номер пять, рядом с зеленой дверью. – Она посмотрела на потемневшее небо и моросящий дождь, который стал настойчивее, а потом обернулась к Алексу. – Не выходите. Только зря промокнете. Будьте осторожны, Алекс… и, самое главное, будьте счастливы.

Она повернулась и открыла дверь, чтобы выйти на обочину, но Алекс вдруг схватил ее за руку.

– Нэнси, подождите!

Она остановилась.

– Что такое?

– Вы сказали, что в день моего исчезновения через ворота для доставки проходили только мальчик из овощной лавки и врач, не так ли?

Она нахмурилась.

– Да.

– Но теперь вы упомянули, что дочь портного тоже приходила.

– Приходила. Верно. Она еще сказала, как красиво мы все украсили, но не осталась на праздник.

– Нэнси… дочь портного ходила на каблуках?

Она рассмеялась.

– Да. И была всегда одета безукоризненно. Она была невероятно красивая. Миниатюрная, темноволосая, прекрасная фигура – и одежда! Она шила ее сама, насколько я понимаю. Настоящая модница! – Нэнси открыла зонтик и выскочила из машины. – Пока, Алекс! – услышал он и посмотрел, как она подбежала к зеленой двери и исчезла за ней.

Алекс не слышал ни слова с той секунды, как она подтвердила, что дочь Эйбрахама Валентайна ходила на каблуках, и пожалел теперь, что не спросил у Нэн ее имя. Он услышал, как таксист спросил у него, стоит ли ему отвезти его назад в Лондон, и понял, что уже поздно и темнеет.

– Да, пожалуйста, обратно в Сент-Джеймс, – ответил Алекс и даже пожаловался на погоду, хотя он мало на что обращал сейчас внимание, кроме своих мечущихся мыслей и новой уверенности, что дочь портного может помочь ему вспомнить прошлое.

Вопросы всплывали один за другим, пока у него не заболела голова. Надо ее найти! И учитывая, что Валентайн – довольно редкая фамилия, возможно, владелица свадебного салона Пен является ее родственницей или укажет ему дорогу к ней.

Он вынул красный носовой платок и еще раз посмотрел на отверстие в форме сердца посередине. Алекс не знал, что водитель наблюдает за ним в зеркало заднего вида.

– От вашей возлюбленной, сэр?

И Алекс почувствовал, что его сердце словно пропустило один удар.

Глава 29

С тех пор как Иди заставила себя уже поздним утром вылезти из кровати и наконец принять душ, ощущение вины у нее только нарастало. Как только она вышла из ванной, ее голова прояснилась и тошнота отступила. И теперь, к четырем часам дня, она уже раскаивалась, что перенесла встречу с мисс Обри-Финч, а Сара провела свой первый день вдвоем с Мадлен. Иди уставилась в пространство, а затем посмотрела на Томми, который играл с деревянными кубиками… или, по крайней мере, с коробкой от них. На нее накатило чувство одиночества при виде игрушки, которая раньше принадлежала Дэниелу, и ее вчерашний оптимизм сменился меланхолией. Хотя она злилась на Бена, ей было жаль терять друга детства.

– Пойдем в парк, Томми? – предложила она, хотя на улице быстро темнело. Они сходят ненадолго, а свежий воздух пойдет ей на пользу.

– Парк, – повторил он и послал ей воздушный поцелуй. Нежность сына была как нельзя кстати, чтобы напомнить ей, как много любви было в ее жизни.

Зазвонил телефон.

– Иди поищи свой шерстяной шарф, Томми. Синий. Вот такой, – сказала она, показывая на свою кофту. – Синий. И перчатки, – добавила она, изображая, будто надевает их. Малыш бросился прочь на удивление прытко. Он опровергал все прогнозы о замедленном развитии недоношенного ребенка. «Скоро он будет носиться еще быстрее, – подумала она, но вместо того, чтобы порадоваться этому, помрачнела. – Не вырастай и не покидай меня слишком рано, Томми…»

Она потянулась к телефонной трубке.

– Иден Валентайн.

– О, здравствуйте, Иден. Простите, что беспокою вас дома, зная, что вы не очень хорошо себя чувствуете. – Она узнала звонкий голос Пенелопы Обри-Финч, на этот раз очень обеспокоенный.

– Здравствуйте, мисс Обри-Финч.

– О, зовите меня Пен, пожалуйста.

Иден улыбнулась. Ей подумалось, что каждый человек, познакомившись с этой девушкой, наверняка влюблялся в нее.

– Извините… Пен. Что-то случилось?

– Ничего. Я просто хочу убедиться, что с вами все в порядке, потому что не хочу, чтобы вы вставали с постели, когда вам нездоровится, только ради меня. Видите ли, я хотела завтра пригласить вас на обед в «Савой», где шеф-повар месье Эскофье заставит вас поверить, что вы в раю. Я встречаюсь с несколькими подругами – все они вот-вот собираются замуж и, не исключено, могут поспособствовать тому, что на вашу мельницу польется вода… вы понимаете, о чем я. – Она обворожительно рассмеялась, сразу подняв настроение Иди. – Я уже устала выбирать цветы в каждую комнату, корректировать с матерью меню и переживать из-за позолоты на приглашениях!

Иди улыбнулась.

– Свадебный переполох?

– Просто хочется, чтобы все поскорее закончилось…

– О, не может быть…

– Да, Иден. Правда. Мне совсем не нужны эти ритуалы и вся эта суета. Не поймите меня неправильно. Я в восторге от своего платья и получаю удовольствие от некоторых вещей, особенно от «Валентайн», но я в ужасе от того, сколько сил тратит на это мероприятие моя мать. Это просто куча ненужных хлопот, при том что я была бы рада сказать «согласна» в крошечной церкви в Шотландии или Девоне, и все. – Она тихонько вздохнула. – О, теперь я жалею, что не подумала об этом раньше! Мы могли бы сбежать в Париж.

– Звучит романтично.

– Правда же? Алекс занес сегодня чек в салон. Жаль, что вас там не было. Мне бы так хотелось, чтобы вы встретились.

– О, теперь мне тоже жаль. По вашим описаниям, это прекрасный принц из сказки.

– Так и есть. Он – это моя сбывшаяся мечта, Иден.

Иди моргнула.

– Звучит как-то грустно, когда вы так говорите.

– Да. Да, наверно, да. Алекс сейчас немного рассеян. Наверно, вся эта суета его утомила.

– Постарайтесь не унывать, Пен. Нет сомнений, его собственная семья тоже хлопочет из-за предстоящей свадьбы.

– О, разумеется. Ну, его мать. Они с моей мамой прямо одержимы списком гостей. Я ненавижу все это.

– Свадьба в высшем обществе – это тяжелый труд, я уверена.

– Держу пари, ваша свадьба была куда более веселой и менее суматошной.

Иди улыбнулась нежному печальному воспоминанию.

– Это был самый счастливый день в моей жизни. Как вы любите господина Уинтера, я любила Тома. И до сих пор люблю.

– Я идиотка. Простите. Теперь вы погрустнели.

– Это старая боль. Но я знаю, как засунуть ее обратно в коробку и убрать подальше. Мне кажется, вы должны позволить предсвадебным волнениям идти своим чередом и думать только о том, на что вы сами можете повлиять.

– То есть о своем гардеробе.

– Именно! – рассмеялась Иден. – У господина Уинтера глаза на лоб полезут, когда он увидит, как вы идете к алтарю, это я вам обещаю. Кроме того, я уже начала работать над некоторыми моделями для вашей первой брачной ночи…

Пен издала короткий писк.

– Ох, черт возьми, а я-то об этом даже и не подумала.

– Ну… К счастью для вас, я подумала. Вам понравятся мои предложения. Но не просите меня описать почти невидимые кружева. Наверно, это повод для очередной поездки в Лондон.

– Не могу дождаться. Видите, вам всегда удается заинтриговать меня, Иден.

– И вы тоже подняли мне настроение.

Томми подошел, волоча по полу синий шарф и перчатки.

– Парк, – позвал он.

– Это ваш мальчик? – спросила Пен.

– Да. Я обещала Томми ненадолго прогуляться в парке. Мы просидели в четырех стенах большую часть дня, и мне кажется, что почувствую себя лучше после прогулки.

– Тогда не буду вас задерживать. Ну так как, пообедаете со мной? Мне нужно показать вас, мою новую и дорогую подругу. И я уверена, что моему мужу захочется расцеловать вас, как только он увидит меня в брачную ночь в вашем практически невидимом наряде.

– Паутинка, – пробормотала Иди. – Спасибо за приглашение, с радостью приду.

– Прекрасно! Тогда заеду за вами в салон в полдень. Наденьте свой очаровательный красный галстук.

– О, нет, я придумаю что-то гораздо более эпатажное.

Женщины посмеялись и снова попрощались, но, когда Иди наконец положила трубку, вошла Мадлен.

– Надеюсь, ты не против, что я взяла запасной ключ. Я сделала это только на тот случай, если ты позвонишь и мне придется бежать сюда, пока ты лежишь на полу в ванной.

– Привет, Мадлен.

– Ну, вид у тебя бодрый.

– Извини за сегодня. Все прошло хорошо? Можешь передать мне пальто Томми? Мы сходим в парк ненадолго.

Мадлен подала ей пальто, и Иди начала изо всех сил пытаться просунуть маленькие ручки сына в короткие толстые рукава. «Может, пора подумать над детской коллекцией, – подумалось ей. – Чтобы упростить жизнь матерям…»

И тут она наконец стала вслушиваться в то, что говорит Мадлен.

– …Сара ангел. И более того, мы назначили три новые встречи, – добавила Мадлен, начиная доставать продукты. – Я принесла все для куриного супа, но у тебя слишком хороший вид для него.

– Для куриного супа не бывает слишком хорошо. Можешь его одеть? – Мадлен кивнула. – Итак, расскажи мне о первом дне Сары.

Мадлен принялась весело болтать, помогая Томми надеть сапоги и шляпу, а Иди тем временем взяла банку перца горошком из кладовой и осмотрела ингредиенты, которые подруга выложила на стол.

– Прекрасно, – одобрила она. – Так. Мы идем в парк, – сказала Иди, взяв Томми за руку.

– О, я забыла тебе сказать, – проговорила Мадлен интригующим голосом, провожая их к двери. – Я сегодня видела Алекса Уинтера, будущего мужа нашей клиентки.

– А я хотела тебе сказать, что разговаривала с Пен за несколько секунд до того, как ты пришла. Она пригласила меня завтра на обед в «Савой».

Рот француженки открылся от удивления.

– А меня она не пригласила?

Иди усмехнулась.

– Боюсь, что нет, Мадлен. А должна была! По-видимому, она хочет познакомить меня со стайкой своих подружек и намерена сделать «Валентайн» главным салоном для светских невест.

Мадлен слегка присвистнула.

– Ну, она стоит своего веса в золоте, не так ли?

– Да. И она очень простая и искренняя девушка. Она мне очень нравится. – Иди вышла на лестничную площадку перед дверью.

– Значит, она заслуживает своего красивого жениха.

– Он и правда красивый? – спросила она, потянув за кисточки шапку Томми. – Вот, теперь ты красивее господина Уинтера, – сказала она сыну и обняла его.

– Уинтер не просто красавец. Это описание слишком обыденно. Non, – сказала Мадлен, с улыбкой вспоминая его. – Месье Уинтер просто ослепительный!

Иди усмехнулась.

– Расскажешь мне о нем, когда мы вернемся.

– Удачи вам. Не опаздывайте. Сегодня вечером мне нужно попасть домой.

* * *

Держа маленькую ручку Томми, она гуляла с ним по багрово-золотистому ковру из листьев, заваливших дорожку парка, и, купаясь в его счастливой болтовне, окружившей ее точно палая осенняя листва, Иди чувствовала, как поднимается ее настроение.

Поиграв в салки, они перевели дух с обязательным посещением пруда, где довольный Томми потратил несколько минут, вглядываясь в глубину и восторженно вопя, когда замечал яркую вспышку оранжевого хвоста золотой рыбки. Иди вновь напомнила себе, что у нее есть почти все, чего она хотела от жизни.

– Твой папа найдет нас, Томми. Ты это помнишь?

Он застенчиво кивнул, не глядя на нее.

Иди понимала, что она могла бы спросить его, хочется ли ему съесть на ужин шоколад, и он дал бы точно такой же ответ. Это не имело значения. Она обняла своего ребенка, ведь когда она держала его в объятиях, жизнь казалась безопасной и гармоничной. Бен, несмотря на свое предательство, случайно сделал ей единственный подарок, который был ей необходим. Он подарил ей Тома. Теперь она была уверена, что он жив.

– Завтра нет, потому что у меня много дел, – продолжала она, – но послезавтра я начну розыски и верну твоего папу домой.

Томми взвизгнул от смеха, и этот звук взбудоражил ее чувства.

– Па, – сказал он. Это могло означать что угодно, но для Иди это означало «папа».

– Да, дорогой. Мы оба хотим, чтобы он снова был с нами.

* * *

Они вернулись в квартиру, и Иди чувствовала себя опять свежей, целеустремленной и сильной.

– У вас обоих порозовели щеки, – заметила Мадлен.

– Свежий воздух проветрил мне голову в два счета.

После ужина Мадлен искупала Томми, а затем почитала ему, пока Иди прибралась на кухне. Был уже восьмой час и совсем темно, когда она принесла поднос в крошечную гостиную, куда на цыпочках вошла Мадлен.

– Быстро уснул, – сказала она.

– Спасибо, Мадлен. Я сделала тебе кофе. – Иди включила небольшую лампу и обогрев. – Клянусь, что я раньше почувствовала зиму в этом году. – Она уселась на диване, согревая руки вокруг кружки кофе. – Ты собиралась рассказать мне о женихе мисс Обри-Финч.

– Ах да, а потом мне надо идти. С чего же начать, дорогая? Он высокий. Это обязательное условие, не так ли?

Иди кивнула и подняла палец, чтобы подчеркнуть, что это самое главное.

– Очень темные волосы.

Иди улыбнулась и подняла второй палец.

– Теперь глаза. Как бы описать их синеву? – Она отхлебнула кофе. – Как бушующее море – Атлантический океан. Нет… помнишь тот образец изысканного шелка удивительного цвета индиго? – Иди кивнула. – Вот какой цвет я имею в виду.

– Бездонные, – пробормотала Иди, вспомнив глаза Тома. – Ну, это три главных пункта.

– Он очарователен, но, как у вас говорят, замкнутый? – Иди кивнула. – И привлекательный, но говорит тихим голосом. Он загадочный.

Иди подняла четвертый палец.

– Неудивительно, что она мечтала о нем с детства!

– Absolument! Если бы он не был женихом клиентки, я бы пригласила его домой.

– Как тебе не стыдно!

– Плевать на стыд. Он еще не женился.

Иди вздохнула.

– Ну, он похож на мечту. – Она слегка скривила губы. – И похож на Тома. Я собираюсь найти его, Мадлен.

– Знаю, дорогая. Не вернулся еще тот портной, которого ты хотела расспросить о человеке, который может оказаться Томом?

– Не смейся надо мной. Я твердо намерена поговорить с Персивалем Фитчем, когда он вернется. – Она напомнила Мадлен, что собирается посетить Флит-стрит. Подруга кивнула в знак одобрения. – А пока нет никакого вреда в том, чтобы встретиться с господином Уинтером и узнать, нет ли у него холостых друзей для нас, правда?

Люди, проходившие мимо жилого дома «Ридженси», неожиданно услышали женский смех, донесшийся на улицу, когда под светом газовых фонарей стал уже виден моросящий дождь.

* * *

Алекс влетел в вестибюль клуба и потянулся за своими карманными часами, хотя уже знал, что опаздывает.

– Господин Уинтер?

Он закрыл глаза и глубоко вдохнул, поворачиваясь и стараясь выглядеть спокойно.

– Да, Генри?

– Сообщение для вас, сэр, – сказал он. – Звонила мисс Обри-Финч и сказала, что «заполучила» автомобиль вместо такси на сегодняшний вечер и планирует забрать вас чуть позже, в семь тридцать.

У Алекса гора с плеч свалилась. Спешить было некуда.

– О, просто отлично, спасибо, Генри. Движение было сумасшедшим по пути из Северного Лондона.

– Это из-за дождя, сэр, – сказал Генри так, будто это был автоматический ответ на любую проблему. – Да, и еще одно, сэр. Звонил какой-то джентльмен, хотел поговорить с вами перед самым вашим отъездом. Я не смог передать вам, потому что вы очень спешили.

– Да?

– Э… он в гостиной, сэр.

– Он… в клубе?

– Да, сэр. Я сказал, что он может вас подождать. Это казалось весьма важным, сэр.

Алекс нахмурился.

– Хорошо. Спасибо, Генри. – Кто, черт возьми, пытается найти его почти в шесть вечера? Он вошел в гостиную, едва заметив клубы табачного дыма, собравшиеся вокруг люстры и слегка покачнувшиеся с его приходом.

Высокий стройный человек с аккуратными волнистыми черными волосами в темном костюме-тройке и галстуке встал.

– Господин Уинтер?

Алекс нахмурился.

– Да? – Он смотрел на подходящего к нему незнакомца.

– Меня зовут Бенджамин Леви, – сказал он.

Алекс ломал голову, почему Леви смотрит на него со смутным удивлением.

– Мы знакомы?

Леви улыбнулся.

– С одной стороны, да, но я понимаю, почему вы меня не помните.

– Господин Леви, извините. У меня был довольно трудный день, и я опаздываю на встречу со своей невестой, так что если вы…

– Ах да, мисс Обри-Финч.

Алекс прищурился.

– Что вам угодно?

– Может, лучше поговорим в вестибюле?

Он пожал плечами.

– Вы не член этого клуба, Леви, и также, полагаю, не гость. Не хочу быть невежливым, но я довольно сильно спешу, так что…

– Спешите жениться? – вставил он.

– Не дразните меня, мистер Леви.

– И в мыслях не было.

– Но вы этого не отрицаете.

Леви усмехнулся, глядя на толстый дорогой восточный ковер, лежащий на бледно-каменном полу вестибюля.

– Нет. Но, с другой стороны, я у вас в долгу.

– У меня в долгу? – повторил Алекс. – И что же вы мне должны?

– Ну, это для начала, – сказал Леви и с размаху ударил его.

Удар, нанесенный со слишком близкого расстояния, прошел выше подбородка Алекса и попал в верхнюю часть щеки, под глазом. Этого оказалось достаточно, чтобы лишить его равновесия, и, отступая, он поскользнулся на краю восточного ковра. Не успел он в ужасе вдохнуть, как почувствовал, что его голова ударилась о каменные плиты.

Открыв глаза, Алекс увидел скопление знакомых лиц, на всех была написана озабоченность, а на лице Генри – ярость. Картина была ужасно знакомой.

– Какая дикость! Держите этого человека! – приказал Генри.

Алекс моргнул и тряхнул головой, чтобы увидеть, как сотрудники клуба схватили человека, который напал на него, тяжело дышащего и уставившегося на него с ненавистью.

– Бен? – вырвалось у него. Это сорвалось с языка раньше, чем он понял, откуда знает его имя.

– С вами все в порядке, сэр? – с тревогой спрашивали сотрудники, и он услышал шепот и бормотание остальных членов клуба. Гостиная опустела, и все вышли в вестибюль, большинство мужчин по-прежнему держало в руках свой первый за вечер стакан джина или виски. Некоторые выглядели пораженными, некоторые разгневанными и возмущенными, а некоторые просто смеялись.

– Помогите ему, Чарльз, – набросился Генри на младшего портье.

– Не суетитесь, – попросил Алекс. Его подняли на ноги, и он осторожно потрогал пострадавшее место у себя на щеке.

– У тебя будет синяк утром, старина, – рассмеялся один умник.

– Должен ли я вызвать полицию, сэр? Вы намерены подать заявление? – бушевал Генри.

Алекс подвигал челюстью из стороны в сторону.

– Нет. Просто оставьте нас, пожалуйста. – Он сделал жест рукой, чтобы они отпустили правонарушителя.

– Вы уверены, сэр? Вы знаете этого человека, господин Уинтер?

Он посмотрел на Бенджамина Леви.

– Да, я узнаю его, – признался он, чувствуя, как призрак прошлого положил холодную руку ему на плечо. – Я сам разберусь с этим, Генри. Извините за беспокойство, друзья. Я уверен, что господину Леви тоже жаль.

Хотя ярость его не покинула, Леви нашел в себе силы выразить сожаление.

– Приношу свои извинения всем.

– Вы должны извиниться перед господином Уинтером, и, когда вы это сделаете, сэр, я сам провожу вас вон из клуба, – заверил нарушителя Генри.

Алекс поймал взгляд официанта.

– Принесите мне виски. Двойной. – Он вопросительно посмотрел на Бена. – Два двойных. Мы будем в бильярдной. – Алекс сделал глубокий вдох. – Идем со мной, Бен.

Посетитель молча последовал за ним, Алекс толкнул двойные двери и зажег лампы, висевшие над столом, предназначенным для вечерней игры.

– Напитки принесут позже, – сказал он. Потом откашлялся и облокотился на закругленный угол стола. Они молча смотрели друг на друга несколько секунд. Алекс не знал, с чего начать.

– Ты был на войне, Бен? – Разговор нужно было как-то начать, и он видел, что гость не собирается делать этого. К сожалению, это прозвучало как обвинение, и Бен именно так и воспринял вопрос.

– Я не герой, как ты, Уинтер, если это то, что ты имеешь в виду. Но я был призван в марте 1916 года. Одиноких мужчин определенного возраста попросили вступить в армию, и я выполнил свой долг. Но…

Алекс так и не услышал, что случилось с военной кампанией Бена Леви, потому что раздался стук в дверь, и собеседник замолчал. Вошел официант с подносом.

– Ваш виски, господин Уинтер. Генри… я имею в виду, господин Джонсон, попросил меня принести бутылку тоже, сэр.

– Поблагодари его, пожалуйста. – Алекс взял оба стакана и полупустую бутылку и подождал, пока официант выйдет, прежде чем передать бокал Бену. Он грохнул бутылку на край стола и проглотил виски, морщась от жжения в горле. Даже открывать рот сейчас было больно. Глаз тоже дергался.

Бен Леви осушил свой стакан и прислонился к стене.

– Последствия моих действий могли бы лишить меня практики. Мне неприятно это говорить, но спасибо, что не вызвал полицию.

Алекс смотрел на него, жалея, что не может вспомнить больше, хотя воспоминания появлялись сейчас регулярно, и он почувствовал, что никогда не был ближе к разгадке тайны своего прошлого.

– Не благодари меня. Это был личный интерес. Мне нужен публичный скандал сейчас примерно так же, как и тебе, Бен. Ты позвонил мне после смерти отца. Это показалось мне странным тогда. Чего ты хотел?

– Давай просто скажем, что я разведывал территорию.

– Зачем? Ради бога, приятель, говори яснее и скажи уже то, что ты пришел сюда сказать! – Он налил себе еще одну порцию виски, больше, чем в предыдущий раз, но не выпил. – Говори, – потребовал он. В его голосе прозвучала ярость, и он увидел, что виски́ собеседника пульсируют.

– Я пришел сюда не ради тебя, а ради другого человека. Того, кого я сильно обидел. Того, кого я любил всю свою жизнь, а теперь опять потерял.

Алекс отхлебнул виски, прикасаясь к затылку, к тому месту, которым он ударился о каменный пол. Голова загудела.

– И какое отношение это имеет ко мне, Бен Леви? – Но даже просто произнеся это имя, он почувствовал какое-то странное зарождающееся ощущение внутри. Он чувствовал себя так, словно идет по темному коридору к освещенной свечами комнате, которую долго искал. Но он должен найти свой путь через лабиринт коридоров, срывая паутину и раздвигая завесы. Неожиданно, глядя на знакомую фигуру Бена Леви, который опустил голову и пробормотал что-то, что можно было истолковать как извинение, он понял, что готов сорвать завесу с тайны.

– Имя Валентайн о чем-нибудь говорит?

Виски потеряло свою сладость и скисло в горле.

– Да, все больше и больше, – прохрипел он. – Я только сегодня узнал, что костюм, который был на мне, когда меня сбила машина на Севил-роу и я вспомнил, кто я, после стольких лет, был сшит Эйбрахамом Валентайном. Кроме того, сегодня я совершенно случайно обнаружил, что моя невеста заказала свадебное платье в салоне в Челси под названием «Валентайн», а также узнал, что женщина с этой фамилией доставляла костюмы в госпиталь, в который меня определили с фронта. – Говоря это, он чувствовал, что отдельные детали начинают соединяться в одно целое. Это и ранило, и освобождало одновременно. – Это одна и та же фамилия? – спросил он, затаив дыхание и глядя в темные глаза Леви.

Бен кивнул.

– Эйбрахам Валентайн, портной из Голдерс-Грин, – это отец модельера платья твоей невесты.

– Тогда мне нужно поговорить с ней, – сказал он, ставя стакан на стол. – Она может дать ключ к…

– Подожди, Уинтер! Выслушай до конца. Я снова прошу прощения, что ударил тебя. Все дело в том, что она никогда не переставала любить тебя, и то, что ты даже не знаешь ее имени, взбесило меня. Я ненавижу тебя каждой клеточкой своего тела, но мне стыдно, как я поступил с женщиной, которую любил всю жизнь, и еще тебе нельзя жениться на мисс Обри-Финч, поскольку у тебя уже есть жена.

Потрясение от этих слов было таким сильным, что Алекса пробила дрожь, казалось, она пришла из ниоткуда – из-под земли, начав с ног и добравшись до горла, губы его онемели, а голова закружилась. Когда еще больше паутины было сорвано, а свет свечей стал ярче, Алекс слегка пошатнулся и ухватился за край бильярдного стола, чтобы не упасть.

– Жена? – выдавил он. Другие события стали сталкиваться у него в голове. Воспоминания начали быстро обретать смысл. – Моя жена, – повторил он измученным и удивленным голосом.

– Ты помнишь, как ее зовут, Уинтер? Можешь ли ты по крайней мере вспомнить ее имя и доказать, что заслуживаешь ее?

Алекс схватился за гудящую голову, медленно вспоминая, цепляясь за стук каблуков и аромат фиалок. Он слышал церковные колокола и смех, плеск воды в ванне, видел ее длинные темные волосы у себя на груди. Он застонал.

– Уинтер? Ты…

Алекс уже не слышал своего собеседника. Голос Леви звучал так, будто доносился издалека. Мысли неслись у него в голове, как огромные волны. Однажды в детстве, во время поездки на поезде в Шотландию, он высунулся из окна и почувствовал, как ветер развевает его волосы и свистит в ушах, мешает дышать, заставляет закрыть глаза, но не до конца, чтобы можно было видеть пейзаж вокруг. В один миг он увидел дом, в другой тот уже был позади, а перед глазами уже был следующий, который точно так же мелькнул и исчез. Именно так он себя сейчас чувствовал. Воспоминаний было множество, и они неслись, словно огромный водопад у него в голове. И так же, как водопад, все они собрались внизу, на дне. Вода начала подниматься безумно быстро, затопив его знакомыми воспоминаниями. Его голова яростно пульсировала, пока он снова не услышал стук каблуков, но на этот раз перед глазами возникло видение… У которого был голос. И еще у нее было имя.

Он задыхался.

– Иди, – застонал он, и чувства захлестнули его. Слезы навернулись ему на глаза и скатились по травмированной щеке. Алекс почувствовал, что не может дышать, когда память целиком вернулась к нему и последняя паутина была сорвана. – Иден Валентайн, – сказал он, сбивая со стола свой стакан, который приземлился с глухим стуком на толстый ковер в игровой комнате, пролив виски, сотнями капель окатившее его ботинки, когда сцены, разбросанные у него в голове, заполнили все ее уголки картинками жизни с Иден Валентайн.

Он услышал, как дверь тихо закрылась. Краем сознания и практически не обратив на это внимания, Алекс понял, что Бенджамин Леви оставил его наедине с его воспоминаниями.

Глава 30

Пенелопа Обри-Финч дерзко подъехала к тротуару рядом с «Уайт Клаб» в Сент-Джеймсе и посигналила. Она не только наслаждалась неодобрительными взглядами членов клуба, но и была в восторге от ощущения свободы, которое ей дарил ее новый двухместный кабриолет.

– Привет, дорогой, – сказала она, когда Алекс наконец вышел из двери клуба. – Я уже подумала, что ты не придешь. Извини, что опоздала, но, думаю, ты догадываешься почему?

Он наклонился и чмокнул ее в щеку.

– Ну что, поехали? – сказал он.

Она нахмурилась, но никак не прокомментировала странное выражение его лица, пока родстер не тронулся и не слился с потоком машин.

– Ты видел, как неодобрительно смотрели на меня твои друзья по клубу? – Она бросила на него удивленный взгляд и подождала пару секунд. – Ой, да ладно, Алекс. Поругай меня или скажи, что я прекрасно выгляжу, но не сиди молча с таким лицом. – Она покосилась на него, посигналив велосипедисту. – Что с тобой, дорогой?

– Пен, ты будешь ужасно возражать, если мы не пойдем в «Мюррей»?

– О, Алекс, почему? – разочарованно воскликнула она.

– У меня ужасно болит голова, и джаз сейчас просто добьет меня… и… Ну, нам надо поговорить.

– Ну, поговори со мной за обедом. Мы пойдем в «Ритц». Я уверена, что Цезарь найдет нам столик.

– Пен… – Он печально вздохнул.

– Что-то случилось?

– Да.

– О. – Она не ожидала такого ответа. – Ну и куда мне ехать? – спросила она, глядя на него в недоумении.

– Не знаю… прочь из Лондона, туда, где тихо.

Они ехали двадцать минут в напряженном молчании, и она была рада, что не откинула крышу автомобиля, как собиралась. Ехать зимней ночью в машине с открытым верхом было бы просто неразумно.

– Не думаю, что мне хочется услышать то, что ты собираешься сказать, – проговорила она, нарушая молчание. – Я еще никогда не видела тебя таким мрачным и задумчивым. – Он молча включил печку.

– Должно быть, это плохая новость, – продолжала она, – иначе с чего бы тебе вести себя так странно?

Он раздражал ее своим молчанием.

– Свернуть на Брайтон-роуд?

Он кивнул.

– Как хочешь. Мне все равно.

Да, она догадывалась, что за этим последует. Пен свернула на главную дорогу, которая вела прямо в Сассекс, и нажала на газ. Может быть, он сможет быть счастлив, если ничего не скажет ей сегодня вечером. Она увезет его на край света от всех его проблем.

– Чья это? – спросил он в неловкой тишине, указывая на приборную панель.

– Ну, думаю, что будет моей.

– Ты что, ее купила?

– Собираюсь. Она принадлежит другу моего отца. Он уже подумывает о новой. Никогда не думала, что он согласится ее продать, но он согласился.

Алекс ничего не сказал.

– И что ты об этом думаешь?

– Она подходит тебе, Пен.

– Да, мне тоже так кажется. Прекрасная, но немного опасная, да?

– Ну, я бы не так тебя описал, но… – Он не договорил и уставился в темноту за окном, проносящуюся мимо.

– Я так больше не могу, – сказала она вдруг и свернула с главной дороги, когда они проезжали мимо Кроули. Алекс едва заметил, что она изменила направление. Она ехала куда глаза глядят, пока не увидела лесок, и направилась к нему.

Ночь за городом была очень холодной, и, несмотря на их шарфы и теплые пальто, она знала, что ледянящее чувство внутри не имеет никакого отношения к зимней ночи. Она рассмеялась в неловкой тишине черного болота, которое растянулось вокруг.

– Что смешного? – спросил он.

– Фамилия Уинтер, лед в душе[5].

Алекс удивил ее, выйдя из машины и хлопнув дверью.

– Что ты делаешь? – воскликнула она. – Алекс? Алекс! – Она выскочила за ним, мучаясь в своих атласных туфлях на каблуках, которые тонули в жидкой грязи. Пен поплотнее закуталась в шубку, беспомощно глядя на силуэт человека, которого она любила, который стоял один и, казалось, злился. Если бы не свет автомобильных фар, она бы и вовсе не смогла его разглядеть. – Дорогой, пожалуйста, позволь мне помочь тебе. Что бы ни случилось, мы можем разобраться вместе и справиться с этим. Тебе нужно отложить свадьбу, верно?

Он развернулся и зашагал обратно к машине.

– Да, – сказал он решительно, непривычно жестким голосом. Она боялась его сейчас, потому что знала, что все, что он хочет сказать, причинит ей боль.

И только сейчас, в свете фар, стоя к нему лицом, Пен заметила, что его щека повреждена, а глаз опух.

– Боже! Алекс, что случилось?

Он коснулся щеки и печально кивнул.

– Я вспомнил свое прошлое, Пен. Это его часть.

Она покачала головой, напуганная тем, что означает его признание.

– Послушай, – сказала она умиротворяющим тоном. – Я вижу, что ты расстроен и что-то произошло, но я не возражаю, если придется отложить свадьбу. Такие вещи случаются. Ты деловой человек, глава огромной империи, и сейчас трудные времена. Я понимаю это и никогда не буду усложнять тебе жизнь, Алекс. Мы можем отложить свадьбу. Лето тоже прекрасно подходит, или, дорогой, давай просто забудем обо всем этом и тихо распишемся где-нибудь.

Он бросил ей предостерегающий взгляд, но она не поняла, что это значит, и продолжала:

– Я серьезно. Давай просто распишемся, Алекс. Забудем о высшем обществе, шумных церемониях и всей этой помпезности. Меня даже не волнуют сказочные платья. Давай просто забудем, что Иден Валентайн существует и…

– Я не могу, – сказал он так, словно задыхается.

Она моргнула. В душе она вопила от отчаяния, но внешне продолжала спокойно и сдержанно смотреть на Алекса.

– Что ты не можешь? – спросила она.

Он безнадежно покачал головой, и его голос звучал надломленно.

– Все это, Пен. Я не могу расписаться. Мне стыдно признаться, но я не могу любить тебя так, как тебе нужно и как ты на самом деле заслуживаешь, потому что ты прекрасна. Ты заслуживаешь гораздо большего. Я не могу жениться на тебе.

Она ненавидела себя за то, что даже в этот ужасный момент, когда он отказывал ей, она чувствовала жалость к нему за те муки, которые вынуждали его это сделать. Она видела, слышала, насколько больно ему было говорить все это, но он все равно был готов оскорбить ее самым ужасным образом. Пен задрожала. Она не чувствовала ничего, кроме раны от его жестоких слов, которая начала кровоточить.

– Но почему, Алекс, почему?

– Ты сказала забыть, что существует Иден Валентайн.

Она ошарашенно покачала головой.

– Что связывает милую Иден со всем этим?

– Все.

– Все? – повторила она, и это заставило его пуститься в объяснения.

– Сегодня вечером я вспомнил кое-что настолько важное, настолько ужасное, но в то же время удивительное, что едва могу дышать.

Она ждала, опираясь на воображаемую скалу в опасной близости утеса, представляя, что смотрит в пропасть.

– Видишь ли, Пен, – нерешительно начал он, слова застряли у него в горле.

– Просто скажи, Алекс, – сухо потребовала она.

– Я уже женат.

Слова были как тяжелые дубинки, оглушившие ее.

– Я узнал об этом час назад. Один адвокат пришел ко мне в клуб и, скажем так, нашел способ быстро вернуть мне потерянные воспоминания.

Пен было плевать на его вернувшуюся память, ее волновало только имя женщины, которая вернулась вместе с ней.

– И женщина, на которой ты женат, жива?

– Да, – мрачно ответил он. – Думаю, что у нас, наверно, даже есть ребенок.

– В Англии?

– В Лондоне.

Из горла ее вырвались сдерживаемые рыдания.

– Я ее знаю? – выдавила из себя она.

Он опустил голову.

И тут наконец ее захлестнул гнев. Вся злость и разочарование, копившиеся долгие годы, начиная с юности, когда она видела, как Алекс кутил и встречался с женщинами старше ее, а потом он уехал в университет, нахлынули на нее. И когда казалось, что он наконец вернулся домой, он ушел от нее на фронт, а затем пропал на войне… И все же она ни секунды не верила, что Алекс погиб. Это ее любовь, ее вера, ее одержимость вернули его домой. Теперь ярость придала ей сил, и она зарычала, как раненый зверь.

– Я сказала…

– Ее зовут, – перебил ее он, едва сдерживая свой собственный гнев, она никогда не видела его таким раньше, – Иден Валентайн.

Прошло несколько ужасных мгновений, прежде чем до нее дошел смысл этих слов.

– Моя Иден? – наконец прошептала она, не в силах пошевелиться.

– Моя Иден, – возразил он дрогнувшим голосом, вся ярость ушла. – Прости меня, – сказал он таким ласковым тоном, что ей стало еще больнее от его нежности. – Тут нет ничьей вины. Виновата судьба – я потерял ее, нашел тебя, причинил тебе боль, потому что любил вас обеих. Пен, она вышла замуж за человека, который не помнил даже своего имени. Когда ему предложили выбрать имя, он выбрал Том, возможно, это был отголосок воспоминаний об отце, которого он забыл. Они стали мистером и миссис Валентайн, которые жили в коттедже на окраине Эппинга.

Пен вспомнилось, как Иден с безграничной нежностью говорила о муже, которого звали Том. Пен закрыла рот руками, чтобы не закричать, но глаза ее заливали слезы, превращая Алекса в размытый силуэт.

Он кивнул.

– У нас было немного денег, но были мечты, и мы шли к ним. Иден была беременна, когда я… – Он покачал головой и откашлялся. – Сегодня я заходил в салон! – простонал он. – И не встретил ее.

– Она говорила о тебе сегодня, – сказала Пен наконец чуть громче, чем шепотом. – Сказала, что ей жаль, что не удалось увидеться с тобой. – Она позволила тошнотворному ощущению безжизненности заполнить ее, когда новая мысль кольнула ее, точно острая игла. Ее жених был отцом ребенка Иден…

Он издал звук, который издает человек под пытками, и отвернулся.

– Это я виноват. Это все моя вина! О, Пен…

Пенелопа Обри-Финч услышала мимолетный звук свадебного хора и увидела обнаженного Алекса Уинтера в своих объятиях, но видение тут же сменилось на Иден Валентайн в свадебном платье, которое та сшила для нее. Нечеловеческая мука пронзила ее тело и вывела из оцепенения. Ей казалось, что она слышит, как рвется ткань.

«Так вот что такое разбитое сердце», – отстраненно подумала она, словно все это происходило не с ней.

– Ну, нельзя быть двоеженцем. – Это прозвучало натужно и безжизненно. – Ты собираешься с ней развестись, Алекс?

Растерянное выражение у него на лице сменилось отчаянием. Она знала его слишком хорошо и окончательно поняла, что потеряла его.

– Я люблю ее, Пен. Я люблю ее так, как ты любишь меня. Это нездоровое чувство, возможно, даже глупое, но ты ничего не можешь с этим поделать, и я тоже. Я просто не знал об этом.

– Она тоже, могу тебя заверить. Она говорит о Томе все время, даже попросила меня поднять за него бокал, когда мы будем ехать на Восточном экспрессе, потому что они планировали отправиться в это путешествие с Томом. Теперь я понимаю, о чем ты хотел со мной поговорить. – Она невесело рассмеялась, и ее смех вышел резким и необычно циничным. – Теперь я бы предпочла, чтобы ты умер при Ипре. Я не знаю, как жить с тем, что ты любишь другую.

Он потянулся к ней, но она отшатнулась к машине.

– Мне очень жаль, что я не могу любить тебя, Пен.

В отчаянии она глубоко вдохнула холодный воздух и, проваливаясь каблуками в сырую землю, попыталась забраться обратно в машину. Наконец, хлопнув дверью, она увидела, как Алекс, опустив плечи, двинулся к машине, но не могла этого вынести. Не могла вынести его близости, не хотела снова видеть его подавленное лицо, не могла больше жить с его жалостью. Она не хотела больше слышать его нежный голос у себя в голове или видеть его пальцы, включающие печку в машине или поправляющие шарф. Ей снились эти пальцы на ее обнаженном теле… внутри ее… Ей не нужен был этот новый мир – пустой и безрадостный – без Алекса. И мысль об Алексе и Иден Валентайн, настоящей миссис Уинтер, отравила ее кровь, словно яд. Вязкий и токсичный, он двигался по ее венам, заражая каждую клеточку ее тела невыносимой болью.

Когда Алекс потянулся к дверной ручке, она завела мотор, чувствуя благодарность за то, что заверение Фредди Бейтмана, что его автомобиль всегда заводится с первого раза, оказалось правдой. Она резко развернулась и сбила бы Алекса, если бы тот не отскочил в сторону. Пен не вполне понимала, что делает, и знала, что оставить Алекса здесь, на краю темного болота, было жестоко, но в ее сердце больше не осталось места для жалости, потому что ее сердце было мертвым.

* * *

Алекс смотрел, как автомобиль Пен быстро удаляется от него, раскидывая колесами гравий и со скрипом выезжая на главную дорогу. Он слышал рев двигателя машины, которая все ускорялась, исчезая вдали на Брайтон-роуд.

Он тяжело вздохнул. Он причинил ей ужасную боль, но знал теперь, что причинил бы ей гораздо больше боли в последующие совместные годы жизни.

Окоченев от холода, Алекс дошел до местного гаража и нанял там кого-то, чтобы его отвезли в Ардингли. Через пару часов он был уже дома и сидел на пне у ворот Ларксфелла, пытаясь хоть немного разобраться в себе. В доме было тихо. Насколько он понял, дома была только мать, но вдруг в окнах начал загораться свет, и он увидел тени людей. Алекс встал, только теперь понимая, как онемела его спина от холода, а пораненное лицо щипало на морозе.

Он осторожно подошел, выбрав одну из многочисленных боковых дверей, но оказалось, что Брэмсон уже запер дом на ночь. Он обошел вокруг здания и постучал в окно, где старая миссис Дир наливала воду в чайник.

– Почему ты еще не спишь, дорогая? – ласково сказал он, обнимая ее.

– О, господин Лекс, слава богу, что вы вернулись, сэр. Произошло нечто ужасное.

Он нахмурился.

– Что?

– Я не знаю. Брэмсон разговаривал с полицией. Насколько я поняла, они сейчас едут сюда.

– Полиция… – пробормотал Алекс. Кивнул миссис Дир, которая была слишком обеспокоена, чтобы заметить его опухший глаз, и бросился вверх, перескакивая сразу через две ступеньки.

Он вошел в дверь для прислуги и оказался в холле, где его мать встревоженно разговаривала с Брэмсоном.

– Лекс! О, слава богу! – Мать заплакала.

Алекс подошел к ней.

– Мама, что случилось?

– Я думала, ты тоже был там, – прорыдала она, стараясь побыстрее взять себя в руки. – Брэмсон…

Дворецкий откашлялся.

– Господин Лекс, произошел ужасный несчастный случай. С… с мисс Обри-Финч.

– Пен, – произнес он, у него зашевелилось ужасное предчувствие. – Она жива? – У него пересохло во рту.

– Мы не знаем, – сказал Брэмсон. – В полиции не смогли нам сказать. Они сейчас едут сюда.

У Алекса ком встал в горле. В голове пронесся вихрь мыслей.

– Что с ее родителями? Они еще в Риме?

– Да. Вернутся в конце недели, – подтвердила Сесили. – Полиция позвонила нам из-за тебя.

Алекс потер лоб, боясь узнать правду и ненавидя себя за то, что принимал в этом участие. Это было похоже на нескончаемый кошмар.

– Таким образом, ничего не известно?

– Произошел несчастный случай – это все, что мы знаем, сэр, – сказал Брэмсон. – Госпожа Уинтер, вам лучше присесть к огню. Миссис Дир поставила чайник. Вам принести лед, мистер Алекс? – Брэмсон кивнул на синяк Алекса, но тот покачал головой.

Они перешли в гостиную.

– Я сам, Брэмсон, – сказал Алекс, взяв кочергу и вороша угли в камине. Он почувствовал себя лучше, занявшись делом.

– Мы уже легли спать, – пробормотала мать. – Посмотри на меня, я в ночной рубашке!

Алекс вспомнил, в каком состоянии была Пен, с какой скоростью она помчалась по Брайтон-роуд на машине, с которой плохо была знакома, и у него заколотилось сердце в ужасе от осознания того, что это его вина.

– Мама, пока мы ждем новостей, я должен тебе кое-что рассказать.

Она посмотрела на него, в ее взгляде теперь, когда она знала, что он в безопасности, уже не было нежности.

– Я так и поняла, увидев, что ты одет к ужину и должен был быть в Лондоне с Пенни. Вы поссорились? Поэтому у тебя синяк?

Он заколебался, прикасаясь к больному месту.

– Это не Пен. – Он застонал и обхватил голову руками, испытывая муку из-за того, что вынужден был повторять то, что уже сказал молодой красивой девушке, чье тело теперь, возможно, пострадало из-за него так же, как до этого пострадали ее чувства. – Какое-то безумие. Позволь мне просто рассказать тебе все, а потом можешь меня осуждать.

Принесли чай, но он так и остался нетронутым, пока Сесили Уинтер слушала ужасный рассказ своего сына, а когда он закончил, уставилась невидящим взглядом на пламя, видя только пятно оранжевого цвета и испытывая жалость ко всем участникам этой печальной истории. И тут они услышали, как подъехал автомобиль.

Алекс встал, помог матери, и они стали ждать полицию. Они услышали голоса, и наконец Брэмсон проводил офицеров в гостиную. Двое мужчин в обычной одежде и один в форме вошли с выражениями торжественной мрачности на лицах, держа шляпы в руках.

– Добрый вечер, господа, – угрюмо приветствовал их Алекс.

– Мистер Уинтер, миссис Уинтер, – сказал старший из них. – Я инспектор Филипс.

Они кивнули, когда он представил своих спутников, но Алекс едва слышал их имена, и хотя казалось невежливым даже не предложить им чашку чая в эту холодную ночь, он думал только о том, чтобы услышать, что с Пен все в порядке. Когда все полицейские представились, он спросил:

– Как мисс Обри-Финч, инспектор Филипс? Она была за рулем нового автомобиля в первый раз сегодня, – сказал Алекс.

Мужчины обменялись неловкими взглядами.

– Мне очень жаль, сэр, но я вынужден вам сообщить, что мисс Обри-Финч попала в автомобильную аварию и от полученных травм скончалась.

В комнате стало так тихо, что Алекс услышал потрескивание огня в камине. Он не мог вдохнуть, повторяя в уме то, что только что сказал полицейский, а мать беспомощно опустилась на диван.

– Как… что… я… – Он смотрел на них и не мог подобрать слова.

Филипс пришел ему на помощь.

– Она скончалась мгновенно, в этом нет никаких сомнений. Она разбилась в Хассоксе, не вписавшись в поворот. Врезалась в дерево. Местный врач сразу же осмотрел ее, но мисс Обри-Финч была… – Он сглотнул. – Мне очень жаль, сэр, она уже была мертва.

Брэмсон подошел, явно обеспокоенный состоянием хозяйки. Он стоял тут же, несомненно, в таком же шоке. Алекс понял, что все ждут, что он что-то скажет, но у него сперло дыхание, и ему казалось, что у него в голове гудит рой пчел, но затем он понял, что это его сердце, которое колотится настолько сильно, что отдается в затылке. Полицейский снова заговорил.

– …ее родители сейчас за границей, насколько нам известно, – сказал Филипс.

– Да… да, они в Европе. До конца недели, – произнес Алекс как по бумажке, радуясь, что вообще хоть что-то смог выдавить из себя. – Вы хотите, чтобы мы с ними связались? – Казалось вежливым предложить это, и он смог сосредоточиться. Действовать всегда лучше, чем просто быть в растерянности. Это он узнал в окопах.

– Ну, всегда лучше, когда такую новость сообщают близкие люди.

– Брэмсон, вызови сюда моих братьев и Шарли, пожалуйста, – бросил он дворецкому. – Позвони им и разбуди – сделай все, что будет нужно. – Он взял на себя ответственность теперь, когда оцепенение и шок уступили место разумным действиям. Именно так и поступали офицеры на фронте.

– Сию минуту, сэр, – услышал он ответ Брэмсона.

– Должен сообщить вам, что я встречался с мисс Обри-Финч сегодня вечером, инспектор Филипс.

Тот резко прищурился и пристально посмотрел на него.

– Тогда вам придется дать показания, сэр.

– Конечно. Послушайте, можно вам что-нибудь предложить? Брэмсон?

Дворецкий как раз собирался выйти.

– Я позабочусь об этом, сэр.

– Проходите и погрейтесь, – сказал Алекс ровным голосом, но дрожь в его руках выдавала еще не прошедший шок. – Я расскажу вам все, что могу. – Он многое пережил во время войны, но боль от необходимости смириться с тем, что веселая, любящая, щедрая Пен погибла в холодной темноте на обочине дороги, ненавидя его, казалась мучительнее всех его предыдущих страданий.

Глава 31

Иди положила трубку, бледная и дрожащая. Ей хотелось думать, что весь этот разговор ей только привиделся, и пыталась представить, что просыпается и чувствует облегчение от того, что это был всего лишь дурной сон.

Мадлен вернулась в салон.

– Все еще нет? Я-то думала, мисс Обри-Финч уже здесь. Я принесла пирожные и… – Она оборвала себя, когда взглянула на лицо Иди. – Иден, в чем дело? – Она бросилась к подруге. – Что случилось? С Томми все в порядке? – Она огляделась и увидела, что Томми играет в углу.

– Это Пен.

– Ну, слава богу. Она опаздывает?

– Она умерла.

– Умерла? – Мадлен запнулась.

Иди кивнула и зажала рот дрожащими руками. Пододвинула к себе стул и, все еще дрожа, опустилась на него.

– Погибла в автокатастрофе прошлой ночью. Мадлен… Я говорила с ней всего несколько часов назад. Она была такой веселой. Мы собирались пообедать вместе сегодня…

Мадлен осторожно присела рядом, вид у нее был потрясенный.

– Несчастный случай?

Иди снова кивнула.

– Где-то в районе Брайтона. Врезалась в дерево. Звонила Шарлотта Уинтер. Она сходит с ума от горя… – Она покачала головой и утерла слезы. Томми подошел к ней, и она подняла его на колени и обняла.

– Одна?

Иди ахнула.

– Я даже не спросила ее о состоянии Уинтера. О, какая же я бесчувственная! Да, она была одна.

– Он, вероятно, тоже в ужасном шоке.

– Он хочет со мной встретиться.

– Уинтер? С чего это вдруг?

Она пожала плечами.

– Шарлотта сказала, что это очень важно. Это так странно, Мадлен. Он не придет в салон, что можно понять, так что мы встречаемся в саду Физик-Гарден в Челси.

– Может, он хочет забрать деньги Пен?

– Не могу себе этого представить. Не было сказано ни слова о деньгах, хотя я бы с удовольствием вернула большую часть. Нет, он, вероятно, просто пытается собрать по кусочкам картину вчерашних событий.

– Возможно, с тобой полиция хочет поговорить?

– Возможно, хотя Шарлотта сказала, что нет ничего подозрительного. Несчастный случай, согласно отчету полиции. Обычное невезение.

– О, Иден, мне так жаль. Это должно было стать твоим прорывом.

Она покачала головой.

– Не хочу думать об этом сейчас, но, может быть, это знак, что я не должна этим заниматься, Мадлен. О, бедные, милые девушки!

– Нельзя так думать. У нас забронированы встречи, и ты должна стараться еще больше ради Пен. Она была без ума от твоего стиля, Иден… так что ты не должна позволить этой ужасной трагедии сбить себя с того курса, на который помогла тебе выйти Пенелопа.

– Я знаю, знаю, Мадлен. Просто я устала постоянно собирать себя по кусочкам, чтобы в очередной раз оказаться на исходной позиции… И каждый раз, когда я начинаю думать, что могу наконец успокоиться и посмотреть на жизнь более оптимистично, происходит что-то ужасное.

– Во сколько ты встречаешься с Уинтером?

– В одиннадцать. Не могу поверить, что он приедет в Лондон так скоро после этого события.

Мадлен кивнула.

– Шок иногда заставляет нас вести себя очень странно. – Она посмотрела на часы. – Принести тебе пальто?

– Спасибо, и для Томми тоже, пожалуйста. Я знаю, что собиралась оставить его здесь за обед, но думаю, что возьму его с собой на эту встречу. Может, так я буду чувствовать себя менее неловко. Но как я узнаю господина Уинтера?

Мадлен пристально посмотрела на нее.

– Обещаю тебе, дорогая, узнаешь. Даже в скорби он будет самым привлекательным мужчиной в саду.

* * *

Было пасмурно и поэтому немного теплее, несмотря на облачность, Иди не думала, что пойдет дождь, хотя и взяла с собой зонтик на всякий случай.

Иди хотелось произвести на Пен и ее подруг впечатление, поэтому, готовясь к обеду с ними, она надела каштанового цвета атласное платье и смелое алое шерстяное пальто. Она сшила его из итальянской ткани и вместо пуговиц использовала кусочки рога, которые ее поставщик на Петтикоут-лейн привез из Африки. Пальто было украшено тонким кожаным ремешком чуть ниже талии и заканчивалось чуть выше лодыжек, было дополнено простыми шоколадными туфлями на каблуке, кожаными перчатками и маленькой сумочкой с рюшками. Шею закрывал небольшой, но оригинальный бежевый меховой воротник, а широкие рукава были оторочены кроличьим мехом. Кремово-алая шляпка была низко надвинута на лоб, а блестящие темно-каштановые локоны волнами спадали до подбородка. Она знала, что этот ансамбль привлекает внимание, и уже привыкла использовать себя как живой манекен для своей одежды, но сегодня ей были неприятны взгляды. Она думала о своей погибшей клиентке и о том, что она должна сказать жениху Пенелопы Обри-Финч.

Томми шел рядом с ней, крепко держа ее за руку, пока они добирались до сада, расположенного неподалеку. Иди вспоминала, как крошечная деталь, которую она узнала от Сола, – что Том вышел в центре, чтобы найти подарок для нее, так обрадовала ее. Бессмысленная для большинства, эта маленькая частичка информации была для нее каплей чистого золота… еще один маленький подарок воспоминаний, которые она хранила в своем сердце. Точно так же она сделает все, что в ее силах, чтобы вспомнить все оттенки голоса Пен, каждую минуту их вчерашнего разговора в надежде, что это принесет Алексу Уинтеру хоть какое-то утешение… если это было то, на что он надеялся.

Они шли в темпе Томми, который пинал опавшие листья, мимо недавно переименованного политехнического института Челси по Манреса-роуд. Запах газовой станции «Империал Гэзуоркс» у причала Челси бросился в нос и заставил поторопиться.

Иди подошла к кованым воротам с завитушками, которые вели в Физик-Гарден. Ее взгляд блуждал по оазису за ними, она вдыхала холодный, свежий воздух, чувствуя, что действительно чувствует себя получше. Поняв, что они пришли на пятнадцать минут раньше, она посмотрела на сине-золотой герб на воротах – даже выцветший, он выглядел впечатляюще, на нем был изображен Асклепий, греческий бог врачевания, убивающий ядовитого змея. Эти сады принадлежали Обществу аптекарей и были первоначально наполнены лечебными травами, но с тех пор расширились, и теперь там можно было увидеть всевозможные растения. Она взяла Томми на руки и пошла дальше, предпочитая зайти через одни из небольших боковых ворот, чтобы проскользнуть в тихий сад, по которому она срезала себе дорогу домой через лондонскую набережную.

Иди надеялась, Уинтер не опоздает, или ее зубы начнут стучать от холода. Она направилась к статуе Ганса Слоуна, которую было видно почти из любой точки сада и рядом с которой она предложила Шарлотте Уинтер встретиться с ее братом. Иди показалось странным, что Уинтер не договорился с ней о встрече сам. Она была слишком потрясена, чтобы спросить об этом, но было определенно странно, что назначить эту встречу он попросил сестру. С другой стороны, он был занят общением с полицией и, вероятно, едва мог мыслить разумно. Иди слишком хорошо знала это ощущение чистого шока по собственному опыту.

Сад был пуст. Температура падала, ветер усиливался. Она снова вздрогнула и оглядела скамейки, все из которых были пусты. Она присела на одну и почувствовала аромат стройного высокого кустарника с длинными кожистыми листьями и кремово-белыми цветами, источавшими нежный, сладкий аромат, который заставил ее вздохнуть.

Иди подумала о завтрашней поездке на Флит-стрит. Это было важно – не сдаваться и продолжать бороться. Она подумала о Перси Фитче и встрече с ним после поездки на Флит-стрит. Был отчаянный, мизерный шанс, что тот клиент, которого сбила машина, и был Томом.

– Без надежды зачем жить? – прошептала она своему ребенку и только сейчас заметила крошечный кусочек его железнодорожного набора у него в руке. Она вздрогнула от боли, вспомнив, кто подарил ему этот набор. «Черт, Бен!» Птицы тихо щебетали вокруг, на нее повеяло пряным запахом лавра и сосновым запахом розмарина, и Иди поняла, что ее разум заключает сделку сам с собой.

«Если я прощу Бена, пожалуйста, пожалуйста, верни мне Тома. Это все, о чем я прошу. Просто позволь ему найти меня, и я никогда больше ни о чем не буду просить».

Она обращалась к каждому ангелу, который защищал Тома на войне, и, сделав это, почувствовала, что простила Бена. Мадлен была права, когда говорила, что копить в себе гнев означает наполнить саму себя ядом, который и заставил Бена ее предать. «Ты выше этого. Ты добрее, щедрее и способна помнить все хорошее о Бене с детства», – сказала Мадлен.

Томми понял, что кусок меловой гальки, который он нашел, оставляет следы на дорожке, и начал сосредоточенно рисовать линии. Иди сунула руку в карман, чтобы найти платок, и улыбнулась куску красной материи, который был аккуратно сложен посередине. Вот он. Вот ее знак. Ангелы ответили ей. Она посмотрела на Томми.

– Папа скоро придет, – прошептала она, в этот момент абсолютно убежденная, что это и есть правда, за которую она будет держаться.

Иди вытерла глаза и посмотрела на кусок ткани в форме сердца. Она носила его с собой по привычке, а сейчас почему-то засунула его под мягкий мех своей перчатки, чтобы чувствовать ткань на своей ладони. И сжала свою миниатюрную руку в кулак.

«Давай, Том. Найди нас», – взмолилась она.

* * *

В салоне Мадлен ответила на телефонный звонок.

– О, здравствуйте, господин Фитч. Да, я вас помню. Вы меня помните?

– Как я могу забыть такую прекрасную даму, как вы, мадемуазель Делакруа?

Она улыбнулась.

– Чем могу помочь вам, господин Фитч?

– Я перезваниванию по просьбе Иди. Я был в отъезде, и мне понадобилось несколько дней, чтобы связаться с ней. К сожалению, я был завален работой.

– Боюсь, что вы не застали ее, мистер Фитч. У нее встреча в городе, и она, вероятно, сегодня уже не вернется.

– Ах, как жаль. Ну, чтобы спасти нас всех от еще одного раунда телефонных звонков, не могли бы вы ей кое-что передать?

– С удовольствием.

– Спасибо. Мой помощник Элтон упомянул, что Иди спрашивала об одном из наших уважаемых клиентов.

– Да, господин Фитч. Послушайте, простите Иден. В последнее время у нее очень много переживаний, она потеряла много дорогих ей людей, в том числе своего мужа…

– Боже мой, мисс Делакруа. Когда она потеряла мужа?

– Он не умер, господин Фитч. Он потерялся, пропал без вести.

– Но я видел Бенджамина Леви всего несколько дней назад!

– Господин Леви вовсе не ее муж. Ее мужа зовут Том.

Молчание показалось Мадлен третьим лицом на проводе, настолько оно было осязаемым.

Фитч наконец откашлялся.

– Ну, хорошо… Я просто предположил…

– Легче иногда не проходить через это еще раз. Иден – моя семья, и меня иногда беспокоят ее крестовые походы в поисках пропавшего мужа. Он был солдатом, вернувшимся с войны, и в последний раз его видели недалеко от Севил-роу.

– А… – вздохнул Фитч. – Теперь я все понимаю. О, бедная, милая Иди. Не знаю, что и сказать, и, хотя я обычно не называю имен, в данном случае я нарушу собственное правило, если это поможет принести ей покой. Человека, о котором она спрашивала, зовут Алекс Уинтер. Он…

– Подождите, – прервала его Мадлен. – Вы говорите об Алексе Уинтере, промышленнике, не так ли?

– Э… – Фитч неожиданно занял оборонительную позицию. – Вы его знаете?

– Мы встречались, – сказала она, и ее сердце забилось как набат. – Он жених… ну, то есть был женихом одной из клиенток нашего салона.

– Боже мой, как тесен мир, не правда ли? – воскликнул Фитч. – Ну, вот мы все и выяснили, мисс Делакруа.

– Спасибо, господин Фитч, за вашу любезность. Я передам Иден.

Мадлен повесила трубку и несколько секунд потрясенно смотрела на нее. В ее голове стояла звенящая пустота, в которой эхом отдавались слова Фитча. «Алекс Уинтер не может быть Томом нашей Иди».

* * *

Иди бросила взгляд на статую Ганса Слоуна, ирландского филантропа, врача и ботаника, который передал свой дом и прилегающую территорию в собственность Общества аптекарей, чтобы основать Аптекарский сад, второй старейший ботанический сад в Великобритании. Фоном статуе Слоуна служил небольшой лес – тисы и ели, вязы и дубы. Теперь деревья стояли по большей части голые, и сэр Ганс смотрел на нее несколько мрачно со своего одинокого постамента, но она почувствовала улыбку, скрытую под его мрачным выражением, и ей казалось, что он одобряет ее сделку.

Иди тихо вздохнула и посмотрела на свои наручные часы. Было ровно одиннадцать, и куранты соседней церкви пробили час. Уинтер должен был появиться с минуты на минуту. Она встала, убрала носовой платок, поправила пальто и понадеялась, что глаза у нее не покраснели. Она ущипнула себя за щеки и прикусила губы, чтобы придать им яркости.

Она наклонилась, чтобы завязать шарф вокруг шеи Томми, и улыбнулась, когда он помчался наутек – быстрее, чем когда-либо – на своих крошечных ножках, не обращая внимания на холод, поскольку очень хотел догнать голубя. Иди посмотрела на главный южный вход, но услышала шаги по гравию у себя за спиной и обернулась.

Все в ее жизни в тот миг остановилось, включая ее сердце, она была в этом уверена. Она попыталась сглотнуть, но в горле вдруг пересохло, а рот свело судорогой, но, несмотря на это, у нее вырвался странный, почти животный всхлип.

– Иди… – сказал мужчина до боли знакомым голосом и освободил ее от немоты. Внезапно она снова могла двигаться и уже не дрожала, а тряслась, стуча зубами.

Дрожащее тело Иди, сжавшись, словно от боли, потянулось ему навстречу. Через пару шагов длинные руки, о которых она мечтала столько наполненных рыданиями бессонных ночей, обняли ее и оторвали от земли. Вероятно, ему показалось, что она сейчас упадет. Она не могла поверить, что это происходит на самом деле, что ее держат на руках, как ребенка в общественном месте, но ей было все равно. Потому что Том был здесь. Том нашел ее, и даже если он не выглядел как Том, он говорил его голосом, прижимая ее к своей широкой груди…

– Иди, – прошептал он опять, усадив ее на ближайшую скамейку.

Она все еще не могла говорить. Не могла произнести его имя, не могла сказать ни слова, чтобы передать хоть малую толику чувств, захлестнувших ее. Она посмотрела на Томми, который пинал опавшие листья неподалеку, а затем повернулась, чтобы взглянуть на его отца, все еще не веря своим залитым слезами глазам. Ей пришлось прикоснуться к его щеке, чтобы убедиться, что она не спит. На щеке был синяк.

– Больно? – прошептала она.

– Я рад этому. Благодаря этому я знаю, что это не сон.

– Это правда ты? – всхлипнула она.

Он кивнул.

– Я потерялся, Иди, – тихо сказал он, и его голос надломился от горя.

– Но ты нашел дорогу обратно ко мне.

Том обнял ее. Они сидели неподвижно и молча в течение нескольких секунд, которые показались Иди вечностью.

Внезапно она встрепенулась. Она слышала, как Томми говорит сам с собой, спрятавшись за статуей.

– Подожди… – Она запнулась и отстранилась. – Как ты узнал, где меня найти? Как ты смог…

– Погоди, Иди… Я все объясню.

Она смотрела на него встревоженными, широко раскрытыми глазами, разом впитывая черты его гладко выбритого лица, которое было именно таким красивым, как описывала Мадлен… и тут она все поняла. В тот же миг она отметила его дорогой костюм с Севил-роу, явно творение «Андерсон и Шеппард», на котором, без сомнения, красовалось имя Персиваля Фитча. Все ее случайные подозрения и надежды сошлись в одной безумной мысли, и ее рука дрожала, когда она показала на него пальцем и задала вопрос, не веря собственным словам.

– Ты Алекс Уинтер? – проговорила она тихим голосом, наполненным удивлением и отчаянием одновременно.

Он кивнул.

– Я могу объяснить.

Она вывернулась из его рук и, пошатнувшись, схватилась за спинку скамьи, потому что ноги не держали ее.

– Ты собирался жениться на Пен? – Ее обычно хрипловатый голос звучал неестественно высоко.

– Иди… Я расскажу тебе все, но начиная с конца, я только вчера вечером вспомнил, кто я, когда твой друг, Бен Леви, встретился со мной.

– Бен? Ты виделся с Беном?

Он кивнул и указал рукой на свой посиневший глаз.

– Это одна из вещей, которые он, по его мнению, был мне должен, – начал он сухо. – Он заполнил пробелы в моей памяти, которые возникли, когда меня сбило такси на Севил-роу. Видишь ли, моя дорогая, когда эта часть памяти вернулась, я забыл о жизни с тобой.

Она проглотила очередное рыдание.

– Выслушай все, а затем можешь меня осуждать, но сначала… – Он внезапно остановился, и его внимание полностью переключилось на Томми, который подошел и гордо протянул ему два желудя. Он в изумлении посмотрел сначала на мальчика, который уронил свою добычу ему на колени, а затем – на Иди. – Наш сын? – Его голос дрожал.

Она сквозь слезы кивнула.

– Скажи привет, Томми, – выдавила она из себя, не в силах больше сдерживать рыдания. – Это папа.

– Па, – сказал Томми, улыбаясь.

Иди видела, как Алекс Уинтер полными счастливых слез глазами смотрит на маленького мальчика, который зевнул и потянулся руками к матери.

Она подняла его, смущенно глядя на мужа, чувствуя, что ее накрыла волна противоречивых чувств – от радости до неверия и благодарности, что все наконец выяснилось… до облегчения. Он был рядом. Ей не нужно больше быть сильной. Она не будет засыпать в слезах и, просыпаясь на следующий безрадостный день одна, искать источник сил и радости в Томми. И Иди сама заплакала, видя, что человек, которого она любит, переживший столько ужасов и отчаяния, не может сдержать слез при виде своего сына.

Она смотрела, как он вытер дрожащей рукой мокрые глаза.

– Прости меня. Я скорблю о Пен, но, Иди, это еще и самый счастливый момент в моей жизни. Можно? – Иди кивнула, и человек, которого она любила, протянул руки к Томми. Она смотрела с чувством всепоглощающей любви, как сын позволил отцу впервые взять себя на руки.

– Не хочешь поздороваться, Томми? – Она смеялась и плакала одновременно. – Так же, как ты целуешь маму, когда я прихожу домой? – И Томми в своей излюбленной манере впечатал влажный поцелуй в нос своего отца и улыбнулся ему так радостно, что вся мрачность зимы мгновенно была забыта.

– Томми, – прошептал Алекс и крепко обнял мальчика. – Вот что мои сны говорили мне, Иди, – сказал он приглушенным голосом, обнимая ребенка. – Найти вас обоих. – Он обнял Иди, и так они и сидели, пока Томми не начал рваться на свободу.

Иди рассмеялась.

– Он хочет пойти к пруду. Мы можем поговорить там.

Они шли в странно уютной тишине, пока Томми то шагал, то несся со всех ног к своему любимому месту. И пока Томми шептался с рыбами, Иди сидела и слушала Алекса Уинтера, не замечая ни холода, ни редких прохожих. За тот час она прожила обе их жизни, начиная с 1920 года, и заплакала в самом печальном месте, узнав, как Пенелопа Обри-Финч наконец обрела того, кого любила с самого детства. Иди взяла его за руку, когда он тихим голосом стал рассказывать ей о прошлой ночи.

– Так она знала обо мне?

Он кивнул, горестно опустив голову.

– Думаю, что где-то в глубине души Пен всегда знала, что есть кто-то еще.

Иди вспомнила, как отметила странную тоску Пен во время разговора с ней всего несколько дней назад.

– Она так сильно тебя любила, – только и смогла сказать она.

Он испустил долгий, медленный вздох.

– Да. Я ее подвел. Все дело в том, что я ощущал себя каким-то призраком. Я жил как Алекс Уинтер, я был в его теле, но душой – нет. Знаешь ли ты, Иди, что я чувствовал себя по-настоящему живым, только когда пытался найти владелицу этого? – Он сунул руку в карман и вытащил красный носовой платок.

Иди тихо ахнула.

– Я носил его с собой всегда – смотрел на него каждый день, надеясь, что он подскажет, где тебя искать. Я знал, что кто-то меня ждет. Я искал тебя вслепую. Я чувствовал тебя. – Он придвинулся к ней. – Иди, я могу сказать, что я никогда не любил другую женщину так, как я люблю тебя. – Он снова опустил голову. – Мне стыдно за то, что произошло. Я скорблю о Пен, но я бы сделал ее несчастной, Иди, потому что я любил тебя даже тогда, когда моя память украла тебя у меня. Я любил тебя во сне – я слышал стук твоих каблуков, чувствовал запах твоих духов и почти, но не совсем мог коснуться твоей кожи, твоих волос. Твои волосы! Мне нравится, кстати, – сказал он, беспомощно улыбнувшись, и она тихо рассмеялась сквозь слезы, вспомнив эту улыбку и понимая, что она тоже, должно быть, сильно изменилась.

– Будь снова моей женой, Иден Валентайн… Даже можешь называть меня Том, если хочешь. Я всегда любил это имя – так звали моего отца.

Иди улыбнулась сквозь слезы и шмыгнула носом.

– Нет, теперь это имя Томми. Алекс, – сказала она, пробуя его на языке. – Я рада, что ты нашел свое имя.

– Если ты отвергнешь меня, я приму это как должное, но я хочу, чтобы ты знала, что я никогда больше не женюсь, потому что для меня никого и никогда не будет существовать, кроме тебя. – Он погладил темную головку Томми.

– Я знаю.

– Да? – спросил он, в его голосе послышалось отчаяние.

Она кивнула.

– Скажи мне, скажи, что ты действительно понимаешь, что у меня нет будущего без тебя.

Иди сняла перчатку и протянула ему раскрытую ладонь, на которой лежал маленький клочок красной ткани.

– Потому что я верила, что, если всегда буду держать твое сердце рядом, ты снова найдешь меня, – прошептала она и наклонилась, чтобы долго и глубоко поцеловать мужа, пока пальцы их сына, мокрые от того, что он свешивался с перил и опускал их в пруд, не схватили их за руки.

И когда они вместе отправились навстречу миру после этого краткого единения, Иден Валентайн почувствовала, как любовь, которую она так ждала, снова нежно обволокла сердце и настроение воспарило к небесам под радостный смех сына, которого муж посадил на свои широкие плечи, а затем притянул к себе и ее саму.

Примечания

1

Игра слов (англ. In flu Enza – «Внутрь залетела Энца»).

2

Фландрия – историческая область в Западной Европе.

3

Креденца – невысокий шкаф для посуды с распашными створками, над которыми находятся выдвижные ящики. Столешница может использоваться для декоративной сервировки. Фактически это буфет без верхней прозрачной части. Появился в Италии в эпоху Возрождения, сначала как храмовая мебель, затем домашняя.

4

Одно из зданий, построенное во времена реконструкции Парижа бароном Османом, входит в число парижских достопримечательностей.

5

Winter по-английски означает «зима».

Content

Фиона Макинтош
Храню тебя в сердце моем

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Примечания