Вера Мильчина

«Французы полезные и вредные». Надзор за иностранцами в России при Николае I

© В. Мильчина, 2017

© OOO «Новое литературное обозрение», 2017

Предисловие

Об отношениях России и Франции написано немало. Есть работы, посвященные влиянию французской литературы на русских писателей, восприятию французскими путешественниками России, а русскими – Франции, французам в России в 1812 году, французским инженерам, развивавшим русскую науку, и даже русским людям, которые сумели стать французскими писателями. Но тему отнюдь нельзя считать исчерпанной.

Русско-французские отношения в царствование Николая I (1825–1855) – это взаимные обольщения и взаимные страхи. Русские (включая императорское семейство) с удовольствием читали французских писателей и мечтали попасть на страницы их путевых заметок (разумеется, в лестном виде); французы (по крайней мере некоторые из них, недовольные отечественным политическим устройством) верили, что российская абсолютная монархия способна даровать подданным тот вожделенный «порядок», какого не обеспечивает шумный французский парламент. Но в то же самое время русские (во всяком случае, в правительственных кругах) боялись, что французы принесут в Россию «либеральную заразу»; французы же (и не они одни) боялись, что русские опять, как в 1814 году, придут во Францию и завоюют ее. Теофиль Готье в очерке о своем путешествии в Испанию и пребывании в Гренаде замечает:

Когда ризничий, показывавший нам монастырь, узнал, что мы французы, он стал расспрашивать нас о нашей стране и поинтересовался, правда ли то, о чем толкуют в Гренаде, а именно что российский император Николай ввел войска во Францию и захватил Париж.

Готье путешествовал по Испании в 1840 году, когда Россия и Франция вовсе не находились в состоянии войны; но ведь и дыма без огня не бывает; такую, следовательно, репутацию имела Россия в Европе. Не лучше была и репутация Франции в глазах российского императора; слова управляющего III Отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии (высшей полиции): «Иностранцы – это гады, которых Россия отогревает своим солнышком, а как отогреет, то они выползут и ее же кусают» – отражают отношение российской власти к иностранным подданным вообще, но «почетное» первое место среди них, особенно после 1830 года, когда к власти в результате Июльской революции пришел «король французов» Луи-Филипп, безусловно занимали подданные Франции. На этой почве взрастали газетные утки и мистификации, дипломатические скандалы, необоснованные подозрения ни в чем не повинных людей, утопические мечтания, не выдерживающие столкновения с реальностью.

В книге речь пойдет обо всем этом, но в первую очередь – о судьбах французов в России. Однако судьбы эти неотделимы от той репутации, которую имела Россия Николая I в глазах французов, поэтому некоторые главы посвящены не французам в России, а России на страницах французских газет и книг или в донесениях французских дипломатов. Кроме того, поскольку судьбы французов, приезжавших в Россию, зависели от надзора, осуществлявшегося III Отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии, вначале речь пойдет о функционировании этой организации и методах ее работы. Но моя книга – вовсе не история III Отделения и Корпуса жандармов (на эту тему есть много содержательных работ) и не история русско-французских отношений. Меня интересуют в первую очередь конкретные французы в их отношениях с Россией и русскими, то есть не история, а истории французов в России. Парадоксальным образом эти отдельные истории частных и притом, как правило, мало кому известных людей оказалось возможным извлечь из самых что ни на есть казенных архивных фондов – архива вышеупомянутой высшей полиции, хранящегося в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), и архива французского Министерства иностранных дел. Леопольда фон Ранке, призывавшего историков показывать, «как все было на самом деле», многократно обвиняли в наивности; однако мне – да и не мне одной – кажется все-таки, что, не имея такого намерения, не стоит и заниматься историей. Архивные документы об иностранцах в России чаще всего оповещают нас об имени и роде занятий безвестного приезжего, но не позволяют узнать что-то большее. Однако порой попадаются такие дела, которые дают возможность увидеть эпизоды из жизни французов в России изнутри, с разнообразными живописными подробностями, показать изнанку официальной истории, узнать, каким образом личные взаимоотношения «на местах», наивные заблуждения или хитроумные ухищрения, неосторожность или суетливость действующих лиц корректируют то, что написано в самых, казалось бы, объективных документах – высочайших указах и постановлениях правительства.

Но прежде чем перейти к историям, придется заняться историей – общими сведениями о том, какие бумаги французы (и вообще иностранцы) предъявляли при въезде в Россию и выезде из нее, как за ними наблюдали в то время, которое они проводили на территории империи, и кому было поручено это наблюдение, а также об отношении властей к французам «полезным» и «вредным». Об этом речь идет в двух первых главах. Разумеется, на нескольких десятках страниц рассказать обо всех подробностях российского законодательства, чрезвычайно запутанного и постоянно обновлявшегося, невозможно; за подробностями я отсылаю читателей к двум недавним монографиям, посвященным надзору за иностранцами: книгам О. Ю. Абакумова и А. В. Тихоновой (выходные данные см. в библиографии, помещенной в конце книги). Остальные главы посвящены отдельным эпизодам, отдельным судьбам и построены на архивных или газетных материалах.

1. Французы в России: паспорта, визы, надзор

Приезд в Россию

Что такое было для француза в 1820–1850-х годах – приехать в Россию? Известно, какие средства сообщения при этом использовались: французы прибывали в европейскую часть России либо по морю на пакетботе из Дюнкерка, Гавра или Любека, либо по суше в экипаже (железнодорожное сообщение между Парижем и Санкт-Петербургом появилось позже, во второй половине XIX века). Но чем Российская империя встречала француза на границе?

Самое знаменитое – но отнюдь не единственное – описание этой встречи оставил Астольф де Кюстин в книге «Россия в 1839 году» (1843). Кюстин приплыл в Россию морем в июле 1839 года. Пакетбот «Николай I» приблизился к Кронштадту на заре. Дальше произошло следующее:

Мы бросили якорь перед безмолвной крепостью; прошло немало времени, прежде чем пробудилась и явилась на борт целая армия чиновников: полицмейстеры, таможенные смотрители со своими помощниками и, наконец, сам начальник таможни; этот важный барин счел себя обязанным посетить нас, дабы оказать честь прибывшим на борту «Николая I» славным русским путешественникам.

Пакетбот, везущий Францию и все французское к российским берегам

Поскольку пакетботы, курсировавшие между Германией и Россией, имели слишком большую осадку и не могли войти в Неву, в Кронштадте пассажиры перебирались на другой, более легкий корабль и уже на нем добирались до Петербурга. Кюстин продолжает свой рассказ:

Нам позволено взять с собой на борт этого нового судна самый легкий багаж, но лишь после досмотра, который произведут кронштадтские чиновники. ‹…› Мне предложили спуститься в кают-компанию, где заседал ареопаг чиновников, в чьи обязанности входит допрос пассажиров. Все члены этого трибунала, внушающего скорее ужас, нежели уважение, сидели за большим столом; некоторые с мрачным вниманием листали судовой журнал и были так поглощены этим занятием, что не оставалось сомнений: на них возложена некая секретная миссия; ведь официально объявленный род их занятий никак не располагал к подобной серьезности.

Одни с пером в руке выслушивали ответы путешественников, или, точнее сказать, обвиняемых, ибо на русской границе со всяким чужестранцем обходятся как с обвиняемым; другие громко повторяли наши слова, которым мы придавали очень мало значения, писцам; переводимые с языка на язык, ответы наши звучали сначала по-французски, затем по-немецки и, наконец, по-русски, после чего последний из писцов заносил эти ответы в свою книгу – окончательно и, быть может, совсем неточно. Чиновники переписывали наши имена из паспортов; они самым дотошным образом исследовали каждую дату и каждую визу, сохраняя при этом неизменную вежливость, призванную, как мне показалось, утешить подсудимых, с трудом сносящих эту нравственную пытку.

В результате долгого допроса, которому меня подвергли вместе с другими пассажирами, у меня отобрали паспорт, а взамен выдали карточку, предъявив которую я якобы смогу вновь обрести свой паспорт в Санкт-Петербурге.

Казалось бы, все необходимые формальности были исполнены. Однако прежде чем отплыть из Кронштадта, путешественникам пришлось ждать еще несколько часов, причем причины задержки они не понимали.

Наконец нас оповестили о причине столь долгого промедления. Главный из главных, верховный из верховных, начальник над всеми начальниками таможни предстал перед нами: его-то прибытия мы и ожидали все это время, сами того не зная. Верховный этот владыка ходит не в мундире, но во фраке, как простой смертный. Кажется, ему предписано играть роль человека светского: для начала он стал любезничать с русскими дамами ‹…› Наш светский таможенник меж тем, продолжая блистать придворными манерами, изящнейшим образом конфискует у одного пассажира зонтик, а у другого чемодан, прибирает к рукам дамский несессер и, храня полнейшую невозмутимость и хладнокровие, продолжает досмотр, уже произведенный его добросовестными подчиненными.

Наконец Кюстин и другие пассажиры смогли отплыть в Петербург. В петербургском порту судьба их сложилась по-разному: русские люди сошли на берег, а иностранцу Кюстину предстоял следующий этап общения с русской бюрократической системой:

Нам надлежало предстать перед новым трибуналом, заседавшим, как и прежний, кронштадтский, в кают-компании нашего судна. С той же любезностью мне были заданы те же вопросы, и ответы мои были переведены с соблюдением тех же церемоний.

– С какой целью прибыли вы в Россию?

– Чтобы увидеть страну.

– Это не причина. (Как вам нравится смирение, с которым подается реплика?)

– Другой у меня нет.

– С кем вы намерены увидеться в Петербурге?

– Со всеми особами, которые позволят мне с ними познакомиться.

– Сколько времени намереваетесь вы провести в России?

– Не знаю.

– Но все же?

– Несколько месяцев.

– Имеете ли вы дипломатические поручения?

– Нет.

– А тайные цели?

– Нет.

– Научные планы?

– Нет.

– Может быть, вы посланы вашим правительством для изучения общественного и политического положения в нашей стране?

– Нет.

– Значит, вас послала торговая компания?

– Нет.

– Итак, вы путешествуете по своей воле и из чистого любопытства?

– Да.

– Отчего же вы избрали именно Россию?

– Не знаю, и т. д., и т. д., и т. д.

– Имеются ли у вас рекомендательные письма к кому-нибудь из российских подданных?

Предупрежденный о неуместности чересчур откровенного ответа на этот вопрос, я назвал только своего банкира.

Перед этим судом предстали и многие мои сообщники-чужестранцы; они подверглись самому суровому допросу в связи с некими неправильностями, вкравшимися в их паспорта. У русских полицейских ищеек тонкий нюх, и они изучают паспорта более или менее пристально, смотря по тому, как понравились им их владельцы; мне показалось, что они относятся к пассажирам одного и того же корабля далеко не одинаково. Итальянского негоцианта, который проходил досмотр передо мной, обыскивали безжалостно, хочется сказать – до крови; его заставили даже открыть бумажник, заглянули ему за пазуху и в карманы; если они поступят так же со мной, я вызову у них большие подозрения, думал я.

Карманы мои были набиты рекомендательными письмами, часть из которых я получил непосредственно от русского посла в Париже, а часть – от особ не менее известных, однако письма эти были запечатаны, и это обстоятельство принудило меня не оставлять их в чемодане; итак, при виде полицейских я застегнул фрак на все пуговицы. Однако они не стали обыскивать меня самого, зато проявили живой интерес к моим чемоданам и тщательнейшим образом осмотрели все мои вещи, в особенности книги. Они изучали их нестерпимо долго и наконец конфисковали все без исключения, держась при этом по-прежнему необычайно любезно, но не обращая ни малейшего внимания на мои протесты. У меня отобрали также пару пистолетов и старые дорожные часы; напрасно я пытался выяснить, что противузаконного нашли стражи порядка в этом последнем предмете; все взятое, как меня уверяют, будет мне возвращено, но лишь ценою множества хлопот и переговоров. Итак, мне остается повторить вслед за русскими аристократами, что Россия – страна ненужных формальностей.

Российские чиновники, впрочем, вовсе не считали эти формальности ненужными. Прежде чем поговорить о том, насколько достоверно это описание и что соответствовало ему в подлинных таможенных и полицейских постановлениях, приведем еще одну аналогичную зарисовку. Преимущество ее в том, что она принадлежит путешественнице, которая прибыла в Петербург морским путем, как и Кюстин, но на два месяца раньше него, в мае 1839 года, и рассказала о своих впечатлениях за четыре года до публикации кюстиновской книги. Путешественницу звали Сюзанна Вуалькен (1801–1877), она была женщина передовых взглядов, журналистка, сенсимонистка, предшественница феминизма, а в Россию приехала работать акушеркой и оставалась в нашей стране целых семь лет; ее письма к сестре, в которых она описывала свое пребывание в Российской империи, впервые были изданы только в конце ХХ века, в 1979 году, под названием «Записки сенсимонистки о ее жизни в России. 1839–1846». Так вот, Сюзанна Вуалькен описывает свое прибытие в Петербург следующим образом:

Проспав несколько часов, мы были разбужены на заре каким-то непривычным шумом. То были господа из высшей полиции в сопровождении таможенников; все они направлялись на свой пост с большим грохотом, не выказывая никакого почтения к нашим более или менее счастливым снам. Капитан, проходя мимо наших кают, разбудил нас, крикнув во все горло: «Поторопитесь, дамы и господа, имперские досмотрщики взяли нас на абордаж; поскольку ждать они не любят, они сейчас спустятся поздравить вас с прибытием». Сборы наши совершались в беспорядке и представляли собой зрелище весьма живописное. В то время когда матросы под пристальным надзором таможенников втаскивали на палубу товары и багаж пассажиров, внизу, в каютах, путешественники второпях бросали в саквояжи домашние туфли, жилеты и галстуки. Дамы, складывая свои вещи, старались скрыть от взоров местных аргусов мелкую галантерейную контрабанду: так поступают все, кто сюда приезжает. Агенты высшей полиции, или, если выражаться более пристойно, служащие императорской канцелярии, спустились, чтобы рассмотреть всех нас, прежде чем выдать нам дозволение въехать в страну. Все мы взяли в руки свои паспорта, а эти солидные господа начали допрос по всем правилам. Мы были обязаны не только удостоверить нашу личность, но и доказать, что мы питаем самые мирные и честные намерения касательно могущественной России. Операция длительная, достойная инквизиции и чрезвычайно оскорбительная. Когда настал мой черед, мне задали следующие вопросы, причем при каждом ответе сверялись с моим паспортом, словно желали выяснить, не солгала ли я: «Сударыня, как ваше имя, сколько вам лет, чем вы занимаетесь, к кому везете рекомендательные письма?» Затем они взглянули на подписи, стоящие под рекомендательными письмами, которыми я запаслась. «Письма ваши адресованы г-же супруге посла Франции, а также нашим лучшим врачам, это превосходно, сударыня, – сказал мне главный чиновник и поклонился, – желаем вам успеха, вы его достойны». Когда осмотр пациентов подошел к концу, у нас изъяли все книги, какие нашлись в нашем багаже, посулив, впрочем, что их нам отдадут все до единой, если, конечно, господа цензоры не найдут в них ничего предосудительного. ‹…› Когда все пассажиры по очереди удовлетворили любознательность почтенных господ чиновников, выставив свои имена и фамилии под протоколом этого долгого и скучного заседания, составленного в двух экземплярах, господа эти с нами простились.

Разумеется, Сюзанна Вуалькен не обладала красноречием Кюстина, однако описывает она примерно тот же процесс общения приезжих французов с российскими чиновниками на границе. Вдобавок у французов вид русских мундиров пробуждал порой воспоминания «о роковой эпохе, когда прекрасная Франция находилась в руках казаков», то есть о вступлении русской армии в Париж в 1814 году (эти чувства испытал в Кронштадте Луи Парис, герой нашей главы пятой). Заметим, что прибывший в Петербург в том же 1839 году, в мае, сын баварского художника-баталиста Петера Хесса, Эуген Хесс, описывает ту же петербургскую процедуру совершенно спокойно и без всякого возмущения, как нечто само собой разумеющееся: «На корабль поднялся чиновник и проверил наши паспорта. После этого мы сошли на берег». Таможенники же, поднявшиеся на борт корабля в Кронштадте, поразили молодого Хесса только тем, что были «ужасно грязными». Впрочем, баварский художник прибыл в Россию по приглашению российского императора. Что же касается французов, которые приезжали в Россию по своей воле, они сталкивались с бюрократическими процедурами задолго до того момента, когда добирались до границы, причем свои требования к путешественнику предъявляли власти обеих стран: и французские, и русские.

Любой француз, желавший выехать за пределы Франции (в том числе, естественно, и в Россию), должен был сначала получить заграничный паспорт; выдавал его префект (глава) департамента или – в случае если речь шла о парижанине – префект парижской полиции. Провинциалам при этом надлежало представить аттестат от мэра своей коммуны, а парижанам – от комиссара полиции своего квартала; если проситель не был лично известен мэру или полицейскому комиссару, он был обязан представить двух свидетелей, способных удостоверить его личность. В паспорте непременно указывалась страна назначения. За получение паспорта следовало заплатить 10 франков (сумма довольно солидная; за 10 франков можно было пять раз пообедать в приличном, хотя и не самом роскошном парижском ресторане). До 1828 года префекты, прежде чем выдать заграничный паспорт, должны были получить на это разрешение от министра внутренних дел; после 1828 года для убыстрения процедуры их наделили правом выдавать паспорта самостоятельно, с обязательством отсылать списки получивших паспорта в министерство (к сожалению, списки эти, за очень редкими исключениями, не сохранились: их уничтожили в конце XIX века). Но когда речь шла о поездке в Россию, процедура усложнялась: из префектуры паспорт вместе со сведениями о просителе следовало передать в Министерство внутренних дел, оттуда документ направляли в Министерство иностранных дел, а оно передавало его для визирования в русское посольство в Париже. Визированный паспорт возвращался в префектуру парижской полиции или в мэрию по месту жительства соискателя. Без российской визы нечего было и думать попасть в Россию (впрочем, и это правило, как любое другое, знало исключения, о которых речь пойдет ниже).

Французские католические священники, желавшие въехать в Россию, вдобавок еще должны были представлять официальное свидетельство, что они не иезуиты (поскольку члены этого ордена были официально высланы из России в 1820 году), и получать разрешение на въезд от Священного Синода. Когда в 1829 году некий аббат Купелье попросил принять его в русское подданство, одного лишь подозрения в том, что он принадлежит к ордену иезуитов, оказалось достаточно для отказа: император «повелеть соизволил выслать его за границу», а пограничной службе приказал «иметь строгое наблюдение, дабы означенный иностранец в Россию пропущен не был».

Между прочим, условия перед французскими подданными ставила не только Россия; француз, собравшийся в Австрию, обращался за визой в австрийское посольство в Париже; тот, кто отправлялся в Германию, должен был получить визы от послов всех государств Германского союза, через которые он намеревался проезжать; своей визы на паспортах требовали Голландия и Пруссия; что же касается Англии и Соединенных Штатов Америки, то их виза была желательна, но не строго обязательна.

В мемуарной книге «Замогильные записки» (изд. 1849–1850) Франсуа-Рене де Шатобриан описал свою поездку в Австрию в 1833 году. Чтобы не привлекать внимания к своему путешествию, Шатобриан не стал обзаводиться новым паспортом и отправился в путь со старым, выписанным 11 месяцами раньше для поездки в Швейцарию и Италию и неоднократно использованным, о чем свидетельствовали многочисленные визы. Шатобриан проехал несколько стран и наконец добрался до Вальдмюнхена – деревни на баварско-австрийской границе, где его встретил австрийский таможенник – «злобный рыжий старик, похожий разом и на венского полицейского шпиона, и на богемского контрабандиста». В течение пяти минут он изучал паспорт Шатобриана, а потом «пролаял»: «Я вас не пропущу». Далее между писателем и таможенником состоялся следующий примечательный диалог:

– Не пропустите? Как? Почему? – В паспорте не означены ваши приметы. – У меня паспорт дипломатический. – Ваш паспорт слишком старый. – Год еще не истек; паспорт не просрочен. – На нем нет визы австрийского посольства. – Вы ошибаетесь, виза есть. – На нем нет сухой печати. – Недосмотр посольства; но вы ведь видите визы многих иностранных посольств. Я только что пересек кантон Базель, великое герцогство Баденское, королевства Вюртембергское и Баварское и нигде не встретил ни малейшего затруднения. Мне было достаточно назвать свое имя; ни на одной границе мой паспорт даже не раскрыли. – Вы должностное лицо? – Я был министром во Франции, послом Его Христианнейшего Величества в Берлине, Лондоне и Риме. Я лично знаком с вашим государем и с князем Меттернихом. – Я вас не пропущу. – Может быть, мне нужно внести за себя залог? Может быть, вы приставите ко мне охрану? – Я вас не пропущу.

В конце концов Шатобриан все-таки пересек границу – но лишь благодаря вмешательству наместника Богемии. Беседа с австрийским таможенником имеет немало сходства с допросом, описанным в книге Кюстина, что лишний раз доказывает глубинное родство разных пограничных служб.

К французским паспортам мы еще вернемся, а пока нужно рассказать о тех, кто занимался надзором за иностранцами, которым все-таки удавалось пересечь российскую границу.

Органы надзора: полиция высшая и обычная, жандармы и таможенники

С 1826 года в России существовала специальная организация, в обязанности которой входил, среди прочего, надзор за иностранцами, которые приезжали в Россию на короткий срок или проживали в ней в течение длительного времени. Она называлась III Отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии, а сокращенно – просто III Отделением, или, как тогда выражались, «высшей наблюдательной полицией». Отделение это включало в себя несколько «экспедиций», у каждой из которых было свое особое направление работы. Первая экспедиция занималась «наблюдением за общим мнением и народным духом», сбором «сведений подробных о всех людях, под надзором полиции состоящих», «высылкой и размещением лиц подозрительных и вредных», «составлением общих и частных обозрений», а также предупреждением «злоумышлений против особы Государя Императора» и проч. В ведении второй экспедиции находились секты и фальшивомонетчики, изобретения и усовершенствования, жалобы по семейным делам. Иностранцами, «в России проживающими, в пределы государства прибывающими и из оного выезжающими», ведала третья экспедиция. Четвертая экспедиция занималась «всеми вообще происшествиями в государстве и составлением ведомостей по оным», то есть вела статистику этих происшествий и стихийных бедствий. Пятая экспедиция была создана лишь в 1842 году для ведения дел, связанных с цензурой, в основном театральной, которые находились в ведении III Отделения еще с 1828 года, но поначалу не были выделены в особое подразделение.

Во главе III Отделения был поставлен генерал-адъютант Александр Христофорович Бенкендорф, однако решения по всем сколько-нибудь значительным делам принимал лично император Николай I. Он и создал-то эту организацию именно для того, чтобы она состояла непосредственно при его особе, была «устроена по собственной мысли Его Величества, развита по его личным указаниям» (цитата из «Обзора деятельности III Отделения за 25 лет с 1826 по 1850 год»). В этом заключалось ее главное отличие от прямой предшественницы – Особенной канцелярии, которая была учреждена в 1811 году в составе Министерства полиции, а с 1819 года, когда это министерство присоединили к Министерству внутренних дел, действовала в его составе и также занималась, среди прочего, делами об иностранцах; преемственность подчеркивалась тем, что управляющим III Отделением стал М. Я. фон Фок, в прошлом правитель Особенной канцелярии. В III Отделении по отдельным делам составлялись так называемые «всеподданнейшие доклады», в которых Бенкендорф (фактически же – подчиненные ему чиновники) излагал суть дела, а император накладывал резолюцию (позже мы не раз встретимся с этими высочайшими вердиктами, от которых зависела судьба приехавших в Россию французов). Бенкендорф обладал правом (высоко ценившимся в придворном мире) устного еженедельного доклада императору. В «Обзоре деятельности III Отделения за 25 лет» подчеркивалось, что когда в 1844 году после смерти первого главноначальствующего, графа Бенкендорфа, его сменил второй, граф Алексей Федорович Орлов, он «с самого начала увидел, что граф Бенкендорф обо всем доводил до сведения Его Величества, руководствовался только теми правилами, которые от монаршей воли, и вообще действовал по собственным его мыслям и указаниям». Правда, из подсчетов финского исследователя П. Мустонена следует, что император лично просматривал всего один процент поступающих в его канцелярию бумаг. И это не удивительно, если учесть их количество и тематический разброс (от «девицы Шегрен, в которой замечено развитие меланхолии» до «подполковника Бреверна, рассказывающего, что на Святой неделе под качелями могут быть неприятные события», от «безымянного доноса о причинах вреда: от соленой рыбы-белуги и от грибов-сморчков» до «просьбы жены полковника князя Андроникова о покровительстве мужу ее, невинно оклеветанному в похищении из реки Пеша уроненного в оную почтальоном денежного чемодана» и дела о «негре Белеле, ложно назвавшемся подпоручиком Петром Перловым»). Однако дела, связанные с подозрительными иностранцами, удостаивались высочайших резолюций довольно часто.

В мемуарах и исторических преданиях III Отделение предстает организацией чрезвычайно могущественной, и роль его в функционировании государственного механизма Российской империи была в самом деле очень велика, однако штат – на удивление мал. В пору своего создания III Отделение насчитывало всего 16 человек (вместе с четырьмя чиновниками особых поручений – 20). Делами иностранцев ведали трое: титулярные советники П. И. Дольст (экспедитор), А. Г. Гольст (старший помощник) и А. А. Зеленцов (младший помощник). Общее количество чиновников, служащих в III Отделении, возрастало, но очень медленно: в 1841 году их насчитывалось 27 человек; в 1850 году, по прошествии четверти века после создания, – 35, а в 1880 году, когда эту организацию заменил Департамент полиции Министерства внутренних дел, чиновников там числилось все равно ничтожно мало, если учесть масштабы Российской империи, – всего 58 человек. Зато чиновники эти были очень высокооплачиваемые: в 1829 году, например, экспедитор получал в год 3000 рублей ассигнациями, старший помощник – 2000, а младший – 1200, что в три (для экспедитора) и два (для старшего помощника) раза превышало среднее жалование чиновника в это время. О скудости штатов III Отделения сравнительно с объемом работ свидетельствует ситуация с архивом: за 25 лет деятельности ведомства там накопилось около 30 000 дел, а меж тем штат архива состоял из одного-единственного чиновника. И только когда в 1849 году случился громкий скандал и из архива пропало два десятка дел с собственноручными резолюциями императора, штат архива расширили до трех человек: начальника и двух его помощников.

Конечно, количество иностранцев, приезжавших в Россию, было в николаевскую эпоху не запредельно огромным, но тем не менее оно исчислялось, во всяком случае для некоторых национальностей, не десятками, а тысячами. А поскольку все они – если прибывали в Петербург – обязаны были побывать в III Отделении, то работы у чиновников было немало. Например, в течение 1839 года в III Отделении побывало иностранцев, в первый раз прибывших из-за границы, 1607 человек (в их числе 251 француз); «возвратившихся на прежнее жительство» – 752; иностранцев, возвратившихся из других губерний, – 1720; итого в общей сложности 4079 человек.

* * *

В обязанности III Отделения входил надзор за иностранцами, но на границе приезжих встречали отнюдь не служащие этой организации (их число, как мы уже видели, было невелико, и вдобавок они находились в Петербурге, а иностранцы въезжали в Россию также и через другие населенные пункты). Границу охраняли чиновники, подчиненные Таможенной пограничной страже (с 1832 года просто Пограничной страже) департамента внешней торговли Министерства финансов. Они-то и проверяли у въезжающих паспорта и исследовали их на предмет наличия виз, выданных российским посольством.

Вот один из многочисленных примеров: 19 июля 1854 года от временного начальника Юрбургского таможенного округа[1] поступило в департамент внешней торговли донесение о том, что на одной из «рогаток» (застав) был задержан человек, назвавшийся французским подданным Иваном Сабатье (Jean Sabatier), и дежурный досмотрщик представил его в Таурогскую таможню. Задержанный, у которого имелся паспорт, выданный марсельским мэром, но не завизированный в русском консульстве, показал на допросе, что он был уволен из французской военной службы, за принадлежность к обществу республиканцев приговорен к ссылке в Кайенну (Французская Гвиана) и, чтобы избегнуть этой участи, решился поступить в русскую военную службу. Таможенники «передали означенного Сабатье с найденными при нем бумагами в местную полицию, для поступления с ним по законам», а уже из полиции его затребовали в III Отделение: граф Орлов попросил генерал-губернатора гродненского, минского и ковенского «сделать распоряжение, чтобы помянутый Сабатье, со всеми его бумагами и вещами, был немедленно доставлен, под строжайшим присмотром, в III Отделение собственной Его Императорского Величества Канцелярии».

На границе работали таможенники, однако при необходимости они трудились не одни.

Дело в том, что III Отделение было далеко не единственным органом наблюдения за порядком. Оно осуществляло центральное руководство; сотрудники III Отделения занимались кабинетной работой в Петербурге, но при этом его главный начальник командовал также и вооруженной силой – созданным в 1827 году Корпусом жандармов, предшественником которого была учрежденная в 1815 году особая военная полиция – жандармские части, которые обеспечивали полицейский порядок в армии, а затем стали выполнять ту же функцию в городах. Первоначально все жандармские команды (в губернских городах) и жандармские дивизионы (в Петербурге и Москве) входили в учрежденный в 1816 году Отдельный корпус внутренней стражи, а в 1827 году их подчинили главноначальствующему III Отделением Бенкендорфу, который по совместительству стал еще и шефом жандармов (это, впрочем, самое общее описание ситуации; в реальности система была намного сложнее: вначале жандармские команды подчинялись шефу жандармов не полностью, поскольку в хозяйственном отношении по-прежнему составляли часть внутренней стражи). Страну поделили на пять жандармских округов, с жандармским генералом во главе каждого. Округа в свою очередь делились на несколько отделений (включавших в себя от одной до трех губерний), возглавляемых жандармскими штаб-офицерами. В 1830-е годы система усовершенствовалась: по одному штаб-офицеру было направлено в каждую губернию; расширилась и сфера действия жандармов: жандармские округа были созданы в Сибири, Закавказье и Царстве Польском. В общей сложности на первых порах штат жандармского корпуса составил четыре с лишним тысячи человек. В задачи жандармских команд на местах входило прежде всего наблюдение за порядком на ярмарках и «торжищах», балах и маскарадах, «усмирение буйства», поимка воров и преследование разбойников и т. д., причем, хотя жандармские команды в губерниях подчинялись жандармским штаб-офицерам, местные власти, в частности губернаторы и градоначальники, имели право при необходимости использовать их по своему усмотрению (но затем непременно рапортовать об этом шефу жандармов).

Впрочем, среди жандармов имелось своеобразное разделение труда: если низшие чины жандармерии в своих повседневных обязанностях нередко совпадали с низшей (земской) полицией, подчинявшейся Министерству внутренних дел, то главной обязанностью жандармских штаб-офицеров было наблюдение за губернским обществом: губернатором и местными властями, армейскими офицерами, иностранными путешественниками и пр. – и информирование вышестоящего начальства обо всех происшествиях и злоупотреблениях. Через посредство шефа жандармов информация поступала напрямую к императору. Жандармов иногда называют исполнительным органом при III Отделении, между тем по настоянию Бенкендорфа штаб-офицеры были лишены исполнительной власти, не имели права ни приказывать местному начальству, ни чинить ему препоны, а могли лишь доносить о его ошибках в Петербург, а далее шеф жандармов докладывал о происшествиях императору и/или тому министру, которого это непосредственно касалось. Как однажды афористически заметил Бенкендорф, жандармам следовало уподобиться посланникам в иноземных державах: «по возможности все видеть, все знать и ни во что не вмешиваться». Между прочим, не всем заинтересованным лицам это нравилось. 7 февраля 1852 года Л. В. Дубельт, управляющий III Отделением, записал в дневнике с явной завистью: «Во Франции сделано новое положение для жандармов. Оно совершенно сходно с нашим, исключая того, что французским жандармам дана и власть исполнительная – они могут сами собою арестовывать каждого».

Вообще статус жандармов был определен очень неясно. С одной стороны, при создании корпуса всячески подчеркивалось, что жандармы должны действовать не таясь и открыто завоевывать доверие населения; поэтому для них была узаконена заметная форма – сюртуки и шинели светло-синего цвета (те самые «мундиры голубые», которые с ненавистью упомянул Лермонтов в стихотворении, где он прощается с «немытой Россией»). Таким образом, самим своим внешним видом жандармы открыто объявляли о том, к какому ведомству принадлежат. Между прочим, так же поступали и сотрудники французской жандармерии, которую, по-видимому, брал за образец Бенкендорф, когда обдумывал свой проект жандармского корпуса. Французские жандармы исходили из того, что, в отличие от полицейских соглядатаев, обязаны действовать гласно и открыто; какие бы то ни было переодевания с разведывательными целями были им запрещены официально. С другой стороны, отнюдь не безосновательны были подозрения в том, что российские жандармы действуют также и как сотрудники тайной политической полиции. Именно жандармские генералы и штаб-офицеры призваны были сообщать в Петербург оперативную информацию и отвечать на запросы III Отделения касательно подозрительных особ. В «Обзоре деятельности III Отделения за 25 лет» эта двойственность описана очень внятно:

Служба жандармов требует способностей, ей одной свойственных; кроме ума, ревности и знания гражданского делопроизводства дóлжно проникать в сердца людей, владеть искусством жить со всеми в согласии, уметь в тех или других случаях уклоняться от разных столкновений. Жандармы должны за всем смотреть и не быть явными полицейскими чиновниками; обо всем доносить и не заслужить названия шпионов и доносчиков; преследовать всякое преступление и не входить ни с кем ни в малейшую вражду; не укрывать злоупотреблений даже начальствующих лиц и в то же время оставаться в полном подчинении им: все это беспрерывно поставляет их в затруднительное положение, в борьбу с разными лицами и со своим долгом. Более можно найти способных людей для войны или для кабинетных занятий, нежели для службы жандармской.

Специфика жандармских штаб-офицеров заключалась еще и в том, что действия их определялись лишь краткой инструкцией самого общего порядка, которую Бенкендорф (возможно, при участии управляющего III Отделением фон Фока) составил еще в 1826 году, то есть более чем за полгода до указа об учреждении корпуса жандармов. Суть ее сводилась к тому, что жандармы должны бороться «против всякого зла». В феврале 1827 года к этой инструкции было выпущено дополнение, чуть более конкретное, но тоже упиравшее в основном на самостоятельность жандармских офицеров и «негласность» их действий – впрочем, вполне легальных. Если низшие жандармские чины получили более точное описание своих обязанностей и своего статуса в июле 1836 года, когда было издано «Высочайше утвержденное положение о Корпусе жандармов», то о высших чинах в этом положении сообщалось, что «обязанности губернских жандармских штаб-офицеров определяются особыми инструкциями шефа жандармов», подробные же «Правила о порядке действий» они получили лишь в 1871 году. Это положение дел отразилось в известной легенде о том, как сразу после создания III Отделения Николай I якобы протянул Бенкендорфу платок, чтобы «утирать слезы несчастных», и сказал, что это и есть его инструкция.

Хотя, как уже было сказано, жандармским штаб-офицерам предписывалось действовать самостоятельно и не вмешиваться в деятельность губернских властей и обычной полиции, отсутствие конкретных рекомендаций по разграничению сфер влияния усиливало элемент соперничества и вызывало сильную ревность среди губернского начальства. Соперничество это возникло сразу после создания III Отделения (его первый управляющий фон Фок жаловался на то, что полиция мешает «надзору»), но не прекратилось и в более поздние годы, когда в Петербурге, например, по свидетельству члена Государственного совета М. А. Корфа, вместо одной полиции действовало целых три: «прежняя, обыкновенная, полиция Бенкендорфа и контр-полиция Перовского [министра внутренних дел]». В главе третьей будет рассказано о том, к каким неприятным последствиям приводило это соперничество разных полиций в одном и том же городе.

Пограничный контроль и тайный надзор

Вернемся к участию III Отделения и жандармов в судьбе иностранцев. Выше уже говорилось, что в число тех сведений, какие должны были поставлять в Петербург жандармские офицеры, входили и сведения об иностранных подданных. В «Обзоре деятельности III Отделения за 25 лет» представители высшей полиции докладывали:

С такою же неустанностью III Отделение наблюдает за иностранцами, во множестве приезжающими в Россию. Оно старается узнавать характер этих людей, при самом прибытии их из-за границы. За теми из них, которые предварительно были мало известны или сомнительны, учреждается секретное наблюдение; видимо же подозрительных тотчас высылают за границу.

Контроль велся не только за теми, кто уже въехал в Россию, но и за теми, кто лишь собирался это сделать. Жандармы – порой не объявляя себя в качестве таковых – контролировали приезжающих иностранцев совместно с официальными стражами границы. В том же обзоре сообщается, например, что «в Одессе и Бессарабии учреждена постоянная секретная полиция, соединенная с карантинным управлением и с почтовою частию, под непосредственным наблюдением новороссийского генерал-губернатора. Эта секретная полиция, существующая доселе, имеет строжайший надзор за лицами, приезжающими из-за границы, и за иностранною корреспонденцией. С 1838 года в Юрбурге находится, из штаб-офицеров корпуса жандармов, пограничный комиссар. Прямая обязанность его состоит в прекращении пограничных беспорядков, особенно по торговле; но он, состоя в беспрерывных сношениях с прусским комиссаром, весьма много способствует к сохранению вообще спокойствия на границе».

Впрочем, в контроле въезжающих иностранцев принимали участие сразу несколько государственных структур, и к помощи жандармов III Отделение в этой сфере прибегало далеко не всегда.

Статья 298 Устава о паспортах (в издании 1836 года) гласила:

Все приезжающие из-за границы должны записать в таможнях (на рогатке) свое имя, состояние, откуда и куда едут. В одних токмо особенных случаях, когда признается то нужным, посылается от пограничных рогаток для надзора за приезжающим провожатый, но без всякой, однако же, ему задержки.

Продолжение содержится в статье 299:

Паспорта приезжающих должны быть явлены на пограничных заставах; и если они выданы сообразно правилам выше установленным, то предъявители их пропускаются во всякое время без задержания, исключая того, когда о невпуске кого-либо предписано будет.

Относительно пассажиров, прибывающих морским путем, Устав в статье 300 извещал, что их паспорта свидетельствуются «офицером брандвахты», то есть военного сторожевого корабля, несущего караул в акватории порта. Статья 308, повторяющая соответствующий пункт из правил, «Высочайше утвержденных» в январе 1826 года, поясняла, на ком лежит ответственность за впуск в Россию исключительно тех иностранцев, которые запаслись правильными документами и не скомпрометированы неблагонадежным образом мысли: «Начальники губерний и пограничные начальства обязаны наблюдать за точным исполнением всех распоряжений касательно впуска приезжающих в пределы Империи, под личною их ответственностью». Заметим, что ни III Отделение, ни Корпус жандармов здесь не упомянуты; речь идет о губернском и пограничном начальстве. Правило, согласно которому на время навигации в Кронштадт отправлялся чиновник III Отделения, было официально введено лишь в 1857 году, но и этому чиновнику «в помощь назначался со стороны кронштадтского военного губернатора флотский офицер с внутренней брандвахты» (приложение к статье 1320 Устава таможенного по европейской торговле). Однако пограничная стража была обязана еженедельно представлять в III Отделение ведомости о прибывших иностранцах, которые затем просматривал сам император.

Именно от пограничной стражи и губернского начальства поступали в III Отделение сигналы о подозрительных иностранцах, а III Отделение, проинформировав императора и узнав высочайшую волю на этот счет, сообщало губернаторам, как им следует действовать: высылать иностранца или пропускать (возможно, учредив за ним негласный надзор). Вот один из многочисленных примеров.

В мае 1831 года генерал-губернатор Финляндии граф А. А. Закревский получил от местной финской администрации донесение о том, что в Финляндию прибыли – с намерением продолжить путь до Петербурга – два французских подданных, помещики Делиот и Кастелен де Лепре, утверждающие, что путешествуют они для своего собственного удовольствия, и снабженные паспортами от российского посланника в Швеции графа Сухтелена. Закревский немедленно предписал местной администрации устроить за «поведением и всеми поступками» французов «неприметный полицейский надзор» и известил о появлении французов главу III Отделения и шефа жандармов графа Бенкендорфа. Тот в свою очередь уведомил о путешественниках министра иностранных дел вице-канцлера графа К. В. Нессельроде и генерал-губернатора Санкт-Петербурга П. К. Эссена, которому дал распоряжение продолжать надзор за двумя французами по прибытии их в столицу. Эссен отдает соответствующее приказание петербургскому обер-полицмейстеру и докладывает об этом Бенкендорфу. Между тем об учрежденном за двумя иностранцами секретном надзоре поступает от Бенкендорфа доклад императору, и тот высочайше повелевает «принять надлежащие меры к неослабному наблюдению за сими иностранцами». Нессельроде, со своей стороны, извещает Бенкендорфа, что «до Министерства иностранных дел не дошло никаких предосудительных сведений насчет французских подданных виконта Гипполита Адольфа Делиота и Альберика Луи Кастеленя де Лепре, и как они снабжены паспортами инженер-генерала графа Сухтелена, то я полагаю, что им можно позволить прибыть в Санкт-Петербург». И наконец, заканчивается дело двух французов докладом Эссена Бенкендорфу о том, что, по донесению петербургского обер-полицмейстера, за ту неделю, что они находились в столице, ничего предосудительного за ними не замечено, поэтому им выданы «билеты» (от французского слова billet – записка) на проезд в Москву, а «о продолжении за ними надзора сообщено г-ну московскому военному генерал-губернатору».

В рассмотренном случае чиновники III Отделения сами не занимаются ни выявлением нежелательных приезжих, ни слежкой за ними; они собирают соответствующую информацию и, доложив о случившемся императору и получив от него ответ, сообщают генерал-губернаторам или губернаторам о том, что следует предпринять, а те в свою очередь отдают приказания обычной полиции. Как осуществлялся контроль, видно на примере французского торговца духами Мориса Морена: он был взят под тайный надзор в 1824 году, то есть еще при Александре I – и санкт-петербургский генерал-губернатор Эссен, опираясь на рапорты обер-полицмейстера, регулярно информировал Бенкендорфа о его приездах из Москвы в Петербург для выезда за границу, а затем о возвращении в Петербург и отъезде в Москву, «долгом поставляя присовокупить, что за означенным иностранцем ничего предосудительного не замечено», в связи с чем в 1837 году санкт-петербургский обер-полицмейстер наконец «испросил разрешения на прекращение дальнейшего надзора». Тут-то Бенкендорф и попытался выяснить, чем, собственно, провинился французский купец и по какой причине за ним наблюдали. Поскольку в 1824 году высочайшее повеление было сообщено санкт-петербургскому генерал-губернатору бывшим начальником главного штаба графом Дибичем, в 1837 году уже шесть лет как покойным, Бенкендорф послал запрос военному министру Чернышеву, а тот, разумеется, ответил, что в делах военного министерства таких сведений не имеется. Заканчивается эта история посланием Бенкендорфа петербургскому генерал-губернатору Эссену:

Оказалось, что Высочайшее повеление об учреждении за сим иностранцем секретного надзора последовало в 1824 году по той единственно причине, что при первоначальном приезде своем в Россию он вовсе не был известен правительству.

А поскольку, подытоживал Бенкендорф, впоследствии выяснилось, что Морен, «путешествуя по торговым делам, приезжает в здешнюю столицу каждый год» и «ни в каких предосудительных поступках не замечен», то он, Бенкендорф, не предвидит никакой надобности в дальнейшем иметь за Мореном наблюдение. Надобности, впрочем, не было никакой и в предыдущие годы, но машина, однажды запущенная, останавливалась с большим трудом.

Если надзор за купцом Мореном осуществляли только обычные полицейские, то в других случаях параллельно с ними действовали жандармские штаб-офицеры, получившие соответствующее поручение от III Отделения. Вот история «отставного французской службы поручика Ипполита Шарло де Лаво», который, как и многие его соотечественники, упомянутые на страницах этой книги, проявил неосторожность и в письме к парижскому другу не слишком лестно отозвался о России. 1 декабря 1844 года он написал, а 9-го отнес на почту письмо к графу де Понсу, в котором Россия описана как страна, где «однообразное течение жизни усыпляет все способности ума», где люди «с наслаждением предаются существованию сугубо животному», где царит «интеллектуальная пустота»; больше того: автор делился с адресатом намерением по возвращении на родину «исследовать и описать во всех подробностях нравственное состояние думающего существа в этой снежной пустыне». Письмо Лаво было перлюстрировано (об этой форме надзора речь пойдет чуть ниже); в III Отделении познакомились с выпиской из него, и 21 декабря граф А. Ф. Орлов (к этому времени он сменил скончавшегося Бенкендорфа на посту главы III Отделения) известил как московского военного генерал-губернатора князя А. Г. Щербатова, так и начальника 2-го жандармского округа генерал-майора С. В. Перфильева о высочайшем повелении учредить «за поведением, образом жизни, занятиями и связями в обществе» Лаво секретный надзор. Щербатов в ответ сообщил, что «об исполнении сего Высочайшего повеления мною предписано г. Московскому обер-полицмейстеру», а Перфильев уже 13 января доложил Орлову о результатах произведенного секретного наблюдения, которые, впрочем, оказались вполне благоприятны: выяснилось, что «занятия де Лаво заключаются в составлении рисунков и моделей машинам для бумагопрядильных фабрик, а также [занимается он] механикою водяных и ветряных мельниц», а «предосудительного в поведении и образе жизни де Лаво до сего времени ничего не замечено». Тем не менее жандармский генерал продолжал «приглядывать» за французом; последний документ в деле датирован 1848 годом. 1 октября Перфильев извещает Орлова, что «состоящий под секретным надзором отставной французской службы поручик Ипполит Шарло де Лаво в недавнем времени выехал из Москвы в Санкт-Петербург, с намерением оттуда отправиться в Германию для приискания хорошего механика на имеющуюся во Владимире собственную его шелковую фабрику».

* * *

Вернемся к контролю паспортов. Порой на границе выяснялось, что российской визы у въезжающего нет. Устав о паспортах (статья 306 издания 1836 года) предписывал иностранцев «без установленного паспорта» высылать обратно, «не испрашивая на то предварительно никакого разрешения». Однако если приезжие не вызывали подозрений в неблагонадежности, дело решалось в их пользу, причем порой для этого даже не требовалось высочайшего вмешательства. Так, когда в 1829 году театральный машинист Пино, «нарочито выписанный в Санкт-Петербург по контракту, заключенному в Париже, для исправления при театрах машин», прибыл в Кронштадт с паспортом, но без «засвидетельствования российского консульства», кронштадтский военный губернатор вице-адмирал Рожнов доложил об этом в III Отделение, но петербургский генерал-губернатор заверил вице-адмирала, что Пино «из Франции выписан с Высочайшего Его Императорского Величества соизволения на службу к санкт-петербургскому театру» и «здесь необходимо нужен», после чего тот пропустил Пино в Петербург, где француз благополучно трудился по крайней мере до начала 1842 года (20 января газета «Северная пчела» объявила о его бенефисе). Сходным образом, когда оказалось, что французский подданный Шарль Ломбардини, выписанный в Петербург проживающим там книгопродавцем Брифом, остановлен в Любеке (порт на балтийском побережье, откуда пароходы отправлялись в Петербург) и тамошний российский консул сомневается, стоит ли визировать его французский паспорт, то и это затруднение разрешилось довольно легко. Бенкендорф сначала запросил у вице-канцлера Нессельроде, «не встречается ли какого-нибудь особенного препятствия» к прибытию Ломбардини в Россию; вице-канцлер в ответ заверил, что француз «принадлежит к числу тех французских подданных, кои приезжают сюда по видам торговли» и, следовательно, «ему может быть разрешен приезд в здешнюю столицу». После этого шеф жандармов обратился к Нессельроде «с почтительною просьбою, не благоугодно ли будет Вам дать нашему в Любеке консулу надлежащее предписание снабдить его на проезд сюда паспортом», и просьба была выполнена.

Виза российского дипломатического представительства давала определенные гарантии благонадежности въезжающего, однако III Отделение было не очень довольно этим порядком, ведь получалось, что в суждении о нравах французов приходится полагаться на самих французов. Во второй половине 1830-х годов III Отделение попыталось возложить на чиновников русской миссии в Париже обязанность самим более тщательно наводить справки о намеревающихся въехать в Россию, но русский посол в Париже граф П. П. Пален объяснил, что это подорвет всю торговлю между двумя странами: ведь если негоциант, желающий въехать в Россию, будет дожидаться, пока русские чиновники выяснят, насколько нравственно его поведение (а выяснять они будут все равно посредством запросов, посылаемых во французские инстанции), все его негоции пойдут прахом. Того же мнения придерживался и русский посол в Лондоне барон Бруннов; он также считал, что российской стороне не остается ничего другого, кроме как верить подписи английского министра иностранных дел на заграничном паспорте, выданном английскому подданному.

Тем не менее информация, полученная от русских дипломатов, нередко оказывала решающее влияние на судьбу французских путешественников. Виза была необходима для въезда в Россию, но наличие ее отнюдь не гарантировало беспрепятственного впуска иностранца в пределы империи и безоблачного там пребывания; порой, не имея формальных поводов отказать французскому просителю в визе, сотрудники русской миссии визировали его паспорт, но тотчас же по своим каналам извещали петербургское начальство о том, что данный француз вызывает большие подозрения. Например, в 1834 году два француза захотели въехать в Россию через Одессу, однако выяснилось, что оба «по достоверным сведениям, подтвержденным самими чиновниками французского посольства, принадлежат к секте сенсимонистов», а следовательно, в России им делать нечего. «Не имея предписаний о воспрещении въезда в Россию людям, принадлежащим к сей секте, барон Рикман [русский поверенный в делах при Оттоманской Порте] не решился отказать помянутым лицам в пашпортах», однако доложил об этом вице-канцлеру Нессельроде. Тот известил главноначальствующего III Отделением Бенкендорфа, Бенкендорф доложил императору, а император Высочайше повелеть соизволил: чтобы вышеупомянутые Барро и Марешаль «по прибытии в Одессу немедленно обращены были в Константинополь с воспрещением обратного въезда в Россию», что и было исполнено. Два сенсимониста отделались легким испугом: по заведенному для прибывавших из Константинополя порядку пробыли положенное время в карантине, а потом были отправлены назад. Хуже пришлось в мае 1833 года отставному офицеру по фамилии Пьерраджи, который сопровождал в Россию дипломатического курьера Франчески, прибывшего в Петербург с бумагами от министра иностранных дел герцога де Броя. О Пьерраджи российским властям тоже поступило предупреждение: в письме тогдашнего русского посла в Париже графа Поццо ди Борго он был представлен «подлым негодяем», исповедующим революционные идеи. Этого оказалось достаточно, чтобы он был взят под стражу. Освободили его через три дня только благодаря настоятельным хлопотам французского поверенного в делах Лагрене, который пригрозил российскому правительству поднять шум во французской прессе, если Пьерраджи не будет освобожден. В результате подозрительного француза «вверили под расписку» спасителю-дипломату с обязательством как можно скорее удалить его из России, что и было исполнено, поскольку француз и сам мечтал уехать восвояси.

Иногда для распоряжений о недопуске в Россию некоего иностранца хватало одного лишь слуха о возможном его приезде. Так, в начале 1840 года Бенкендорф узнал из письма своей сестры княгини Ливен, жившей в Париже (к ней мы еще вернемся в главе тринадцатой), что, по слухам, Луи-Наполеон Бонапарт (будущий император Наполеон III, а в 1840 году мятежный принц, изгнанный из Франции, проживавший в Англии и готовивший очередной мятеж против французских властей) намерен просить позволения въехать в Россию. Так вот, на случай, если бы принц в самом деле решил это сделать, Бенкендорф известил Нессельроде, что тот должен «предварить заграничные наши посольства и миссии о незасвидетельствовании ему [Луи-Наполеону Бонапарту] паспорта на проезд в Россию». На что Нессельроде довольно резонно (и, возможно, не без тонкой иронии) счел своим долгом

покорнейше просить почтить его уведомлением, не известно ли нашему правительству, под каким именем намерен приехать Бонапарте, ибо легко может случиться, что он отправится под другим именем и таким образом будет пропущен чрез границу, несмотря на все распоряжения о недопущении следования его в Россию.

В 1840 году тревога оказалась ложной; когда же в 1847 году принц в самом деле обратился к тогдашнему главноначальствующему III Отделением графу А. Ф. Орлову с просьбой позволить ему въехать в Россию и быть представленным императору, то получил вежливый отказ: Николай I остерегался поддерживать отношения с откровенными противниками действующей французской власти.

Паспорта, «билеты» и «виды»

Отдельного рассказа заслуживает «бумажная» сторона дела: что происходило с паспортами иностранцев и какие бумаги приезжие получали взамен. Устав о паспортах (статья 342 в издании 1836 года) гласил:

Каждый иностранец, приехавший в Россию и снабженный узаконенным паспортом, должен явиться в первом лежащем на пути губернском городе к гражданскому губернатору и, представя ему свой паспорт, взять у него взамен особый вид для продолжения своего пути внутри Империи. Таковой вид должен быть возобновляем иностранцем в каждом губернском городе, чрез который он проезжать будет; и наконец, по прибытии на место своего назначения, он обязан снова явиться к гражданскому губернатору и, представя ему путевой вид, получить от него взамен билет на жительство.

Вот образец «билета», выданного «французскому подданному учителю Луи Фридриху Шору», который «прибыл в Россию в 1822 году, а в Черниговскую губернию по билету Московского обер-полицмейстера 11 сентября 1829 года данному»:

От малороссийско-черниговского губернатора иностранцу Шору 31 августа 1830 года № 9832

Стародуб

Билет

Дан на свободное пребывание в Черниговской губернии по 28 февраля будущего 1831 года французскому подданному учителю Луи Фридриху Шору, прибывшему в Чернигов по билету московского обер-полицмейстера 11-го сентября 1829 года за № 833, данному с тем, что по исполнению срока обязан он представить сей билет лично к возобновлению, в противном же случае подвергнется законному взысканию, на случай же выезда из губернии в другие Российские города или за границу должен явиться для получения установленного на выезд вида.

Подлинное подписал малороссийско-черниговский гражданский губернатор и кавалер Николай Жуков.

Подписал [за] предъявителя Луи Фридрих Шор.

Приметы:

лета 26

рост средний

волосы, брови темно-русые

глаза карие

нос, рот умеренные

подбородок, лицо круглое.

С подлинным верно инспектор училища Черниговской губернии статский советник Сильвестр Самарский-Быховец.

Иностранные паспорта с русской визой у въехавшего в Россию иностранца отбирали и хранили до 1827 года в губернских правлениях, а после 1827 года – в III Отделении, куда их отсылали вместе с еженедельными ведомостями о прибывших; иностранцы получали свои паспорта назад только перед отъездом на родину. Взамен паспорта иностранцу выдавали «вид» или «билет» для следования по империи или на жительство в том или ином населенном пункте. Некоторые перемены в порядке хранения иностранных паспортов произошли в 1832 и 1844 годах (о чем будет рассказано чуть ниже), окончательно же правило об обязательной регистрации паспортов в III Отделении было отменено только в 1860 году, через пять лет после смерти Николая I.

В обеих столицах: Москве и Петербурге – действовал особый порядок выдачи иностранцам документов на пребывание в России. В Москве этим занималось Иностранное отделение при Канцелярии военного генерал-губернатора, в Петербурге – аналогичное Иностранное отделение, а с декабря 1838 года – Иностранное отделение Адресной экспедиции, состоящей при Петербургской управе благочиния. Однако те иностранцы, которые прибыли по морю или по суше в Петербург, не могли отправиться в Адресную экспедицию напрямую. Сначала они должны были побывать в III Отделении и получить «контрмарки», которые остаются «при делах Экспедиции и, по миновании в них надобности, сдаются в ее Архив» (высочайше утвержденное положение о санкт-петербургской Адресной экспедиции от 21 декабря 1838 года).

О некоторых этапах бюрократической процедуры, которой подвергались приезжие иностранцы, дают представление документы француза Антуана-Луи Париса (Paris), прибывшего в Петербург в 1828 году, но имевшего конечной целью путешествия Москву. В главе пятой мы подробнее расскажем о судьбе этого француза в России, сейчас же нас интересует только «бумажная» сторона вопроса. Итак, в деле Луи Париса, сохранившемся в архиве III Отделения, присутствует «билет»:

Билет

Цена 50 копеек

Главного командира Кронштадтского порта и военного губернатора

Иностранный стол

Сентября 4 дня 1828

Исходящий № 652

Заграничного пашпорта, выданного 17/29 апреля 1828 года за № 178

Приметы:

Лета 26

Рост большой

Волосы, брови темно-русые

Глаза карие

Нос, рот умеренный

Подбородок круглый

Лицо смугловатое

Особенных примет не имеет

Подпись предъявителя L. Paris

Дан на свободный проезд в Москву, прибывшей [так!] к Кронштадтскому порту сентября 2-го дня из Руана, на французском судне Констанция, под управлением шкипера Жана Бицета, с пашпортом, засвидетельствованным Российским в Париже посольством секретарем Лабенским, французскому подданному помещику Антону Л. Пари, которого по тракту на заставах пропускать без задержания; по прибытии туда имеет он явиться немедленно к тамошнему начальству для получения другого вида на все время его там пребывания или на следование в другое место.

Главный командир Кронштадтского порта и военный губернатор Рожнов [подпись]

На обороте обозначены этапы прохождения этого «билета» по инстанциям:

1828-го года сентября 10-го дня сей билет в 2-й части 1-го квартала явлен и в книгу под № 14 записан и выдан обратно сего же числа для предъявления в Иностранное отделение, получения установленного вида на жительство, а в случае непредъявления с виновного взыскан будет узаконенный штраф.

1828 года сентября 10-го дня сей билет в Иностранном отделении, при канцелярии г. санкт-петербургского военного генерал-губернатора состоящем, явлен, в книгу под № 243 записан и предъявителю для дальнейшего следования в Москву обратно выдан.

Правитель отделения [подпись]

Как видно из указания на цену, у всех бюрократических процедур имелась и финансовая сторона: виды для жительства и для проезда из одного места в другое с 1827 года выдавались иностранцам на гербовых листах ценою 50 копеек, а с 1842 года – «на гербовой бумаге высшего достоинства» ценою 2 рубля серебром. Выдавались они на полгода или на год, а по истечении срока нужно было подавать губернатору прошение о новом документе, за который снова платить ту же сумму. Иностранцы, проживавшие в обеих столицах, должны были ежегодно платить за «билет на жительство» особый «адресный сбор». Впрочем, это касалось только тех иностранцев, которые приехали выполнять какие-либо работы, – от учителей, не состоящих в государственной службе, гувернеров и гувернанток (первый, самый дорогой разряд) до «поваренков» и чернорабочих обоего пола (последний, самый дешевый); иностранцы дворянского происхождения, имеющие чины и не намеренные служить либо поступающие на государственную службу, от уплаты адресного сбора освобождались. Кстати, такой же сбор обязаны были платить за получение «билетов на жительство» и российские подданные, приехавшие на заработки в столицу, и эта повинность вызывала среди населения такую ненависть, что управляющий III Отделением М.Я. фон Фок 30 июля 1826 года предупреждал Бенкендорфа: «общее и сильное желание населения всех классов столицы» заключается в упразднении адресной конторы, «заставляющей столь многих стонать».

Предстояла иностранцам и еще одна трата:

При выдаче каждому иностранцу билета на жительство или на дальнейшее следование снабжается он печатным на каком-либо из иностранных языков листком ‹…› содержащим в себе краткое изложение правил о видах и паспортах, для руководства по ним и ответственности в случае неисполнения оных. За каждый такой листок взыскивается с иностранца, получившего оный, по двадцати пяти копеек ассигнациями; деньги же, за оные вырученные, пересылаются, по истечении каждой трети года, в Министерство внутренних дел (статьи 353–354 Устава о паспортах из издания 1836 года; в Уставе 1857 года издания бенефициаром названо III Отделение).

Что касается III Отделения, то о посещении его приезжим французом сохранилось живописное свидетельство Анри Мериме, дальнего родственника знаменитого автора «Кармен» Проспера Мериме. Он побывал в России в 1839–1840 годах и описал это путешествие в книге «Один год в России» (журнальный вариант 1844, отд. изд. 1847), где говорится:

Во всех других странах посещение полиции – вещь весьма неприятная и опасная для репутации. Полиция обыкновенно обитает в каком-нибудь грязном притоне, в имеющем дурную славу квартале, и если вас туда вызывают, вы крадетесь тайком, сгорая от стыда, как будто направляетесь к гадалке, а то и к кому-нибудь похуже. У дверей вы сталкиваетесь с мрачными мужчинами и улыбчивыми женщинами. ‹…› В Санкт-Петербурге все иначе. Полиция обитает в ярко освещенном дворце, прислуживают ей юные офицеры, носящие славные имена. Она ведет роскошную и тревожную жизнь любимой жены султана, на которую капризный повелитель обрушивает то нежные ласки, то страшный гнев и которая вечно трепещет, но вечно надеется на новые милости ‹…›, поэтому когда однажды утром вам сообщают, что она желает вас видеть, вы усаживаетесь в сани и летите стремглав, волнуясь, точно перед первым свиданием. Лакей бесшумно открывает вам двери и проводит по мягкому ковру в будуар, где ожидает вас сама полиция. Она с улыбкой протягивает вам руку, угощает сигаретой и принимается болтать с вами о Франции и России, о литературе, о турецком и мерилендском табаке, о Тальони – и за полчаса этой прелестной и непринужденной беседы выпытывает у вас все, что ей требуется. Это инквизиция в розовом пеньюаре, пытка с пристрастием в благоуханных перчатках. Узнав, что вы намерены провести в Россию целую зиму, полиция замечает вам, что русская зима – тяжелое испытание для людей слабогрудых, и рисует устрашающую картину здешних морозов, а затем противопоставляет ей Францию с ее мягким климатом и трогает ваше сердце напоминанием об отечестве и домашнем очаге. Если вы настаиваете, она избирает иную тактику – самоуничижение: она опасается, что петербургские удовольствия покажутся весьма пресными тому, кто совсем недавно вкушал пряные радости парижской жизни. Вы человек воспитанный и, разумеется, возражаете против подобной скромности.

Говоря о полиции, Анри Мериме имеет в виду, разумеется, не обычную, городскую полицию Санкт-Петербурга, а полицию высшую, точнее сказать, ее главу графа Бенкендорфа (в главе одиннадцатой мы вторично встретимся с Мериме на полях одной шпионской истории и узнаем, какие еще темы он обсуждал с главноначальствующим III Отделением).

Отступление: о французской паспортной системе

Злоязычный англичанин Чарлз-Фредерик Хеннингсен, автор книги «Разоблачительные сведения о России, или Император Николай и его империя в 1844 году», рассуждая о важности паспорта в России, сравнил этот документ с цепью каторжника, которая своим звоном напоминает о рабстве. Может показаться, что пристальное наблюдение за иностранцами и собственными подданными с помощью паспортов, билетов и видов вели только российские власти. Между тем французские власти в первой половине XIX века, несмотря на все революционные преобразования, также не пренебрегали этими средствами надзора.

Французское слово passeport, от которого произошел русский «паспорт», в прошлом означало не совсем то, что мы подразумеваем под ним сегодня. В XVII–XVIII веках этим словом обозначали пропуска, которые выдавались жителям Французского королевства для проезда по территории Франции или выезда за границу, а иностранцам – для въезда во Францию.

Великая французская революция поначалу отменила паспорта-пропуска как «покушающиеся на индивидуальную свободу». Но эта свобода интересовала деятелей революции с каждым днем все меньше, вдобавок из-за отсутствия паспортов страну наводнили дезертиры, нищие и чужестранцы, которые беспрепятственно передвигались по ее территории. В результате 1 февраля 1792 года Национальное собрание выпустило декрет о том, что всем гражданам, желающим отправиться в путешествие по Франции или выехать за ее пределы, необходимо обзавестись паспортом с обозначением конечного пункта; тем, кто путешествовал без паспорта или отклонялся от маршрута, грозил арест.

Декрет 2 октября 1795 года утвердил порядок выдачи внутренних паспортов: в провинции эта обязанность была возложена на мэров, а в Париже – на префекта полиции. Начиная с 1810 года внутренний паспорт стоил 2 франка. Он состоял из двух идентичных частей; одну получал владелец паспорта, а другая (корешок) оставалась в мэрии на случай дальнейших полицейских расследований. В паспорте указывались фамилия и имя владельца, место рождения, место проживания и пункт назначения, а также приметы (12 пунктов, не считая особых примет); те же сведения повторялись и в корешке, который подписывали владелец паспорта и два свидетеля (предполагалось, что эти двое должны хорошо знать человека, которому мэр выписывает паспорт, однако в реальности «соискатели» нередко за небольшую плату нанимали себе на соседней улице свидетелей, которых видели впервые в жизни). В паспорте отмечали пункт, куда направляется его владелец, и по прибытии туда приезжий был обязан завизировать свой документ в тамошней мэрии; если он отправлялся дальше, в паспорт следовало внести этот новый пункт назначения. Паспорт был действителен в течение года. Для поездок внутри родного кантона (а с 1816 года – внутри родного департамента) паспорт не требовался. Прежде чем выдать паспорт, мэр должен был убедиться, что его будущий владелец не имеет никаких конфликтов с законом. Префекты призывали мэров не выдавать паспортов для поездок в Париж «кому попало». Рабочему, чтобы получить паспорт, требовалась еще и своего рода «характеристика» от хозяина; в ней владелец мануфактуры или другого предприятия заверял, что данный рабочий заслуживает выдачи паспорта для поездки туда-то на такой-то срок; характеристики эти сохранялись в мэрии вместе с корешками. Рабочие вместо паспорта могли предъявлять трудовую книжку (livret d’ouvrier), в которую мэр заносил последнее место работы владельца книжки, а также то место, на которое он намерен перейти; людям без паспорта или трудовой книжки грозил арест за бродяжничество. Власти использовали паспорта для того, чтобы избежать наплыва безработных и неимущих в большие города и прежде всего в столицу; когда там начинались волнения, министр внутренних дел немедленно предписывал префектам приостановить выдачу паспортов для поездок в Париж.

Любимая женщина власти – высшая полиция

О паспортах для выезда за границу, стоивших 10 франков, и процедуре их получения (в департаментах – у префектов, а в столице – у префекта полиции) уже было рассказано выше (см. с. 21–22).

Наконец, существовала еще третья категория паспортов: неимущим их выдавали бесплатно и даже выплачивали небольшое вспомоществование за каждое лье, но с обязательством как можно скорее добраться до пункта назначения, в точности следуя маршруту, прописанному в паспорте самым подробным образом. Владелец такого паспорта должен был визировать его в каждом из обозначенных в маршруте городов.

Власти эпохи Реставрации утверждали, что паспорта ничуть не сковывают свободу подданных и очень полезны для них самих, ведь благодаря им любой путешественник может доказать в том краю, где никто его не знает, что он честный человек, а не злоумышленник. Разумеется, к бродягам из низших сословий и к почтенным буржуа отношение было разное, и первых контролировали несравненно строже, чем вторых. Правда, когда два русских путешественника-дворянина в 1822 году отправились из Парижа осматривать замок Фонтенбло, на обратном пути кондуктор почтовой кареты потребовал у них паспорта, и им пришлось обращаться к супрефекту за пропуском до Парижа; впрочем, никаких дурных последствий это для них не имело, а в Париже префект полиции, к которому путешественникам было приказано явиться, даже извинился перед ними. Однако в данном случае кондуктор проявил излишнее рвение: конечно, закон устанавливал правила для всех, но полицейское начальство специально предупреждало префектов о том, что высокопоставленных французов, равно как и родовитых иностранцев, не следует тревожить проверками и мелочным контролем. Паспортная система была создана не в расчете на них, а для борьбы с бродягами и прочими «возмутителями спокойствия», сеющими тревожные слухи и будоражащими народ; именно их передвижения следовало держать под контролем.

При Июльской монархии внутренние паспорта по-прежнему имели хождение, но с середины 1830-х годов во Франции начали бурно развиваться железные дороги, и это в значительной мере изменило ситуацию: железнодорожные компании отказывались проверять паспорта у пассажиров, постепенно эти новые веяния распространились также на поездки в дилижансах, и в результате внутренние паспорта начали выходить из употребления. Тем не менее они, равно как и заменявшие их трудовые книжки, были окончательно отменены лишь в конце XIX века.

Что же касается документов, которые требовались от иностранцев для въезда во Францию, то их появление в революционную эпоху относится к тому же 1792 году, когда были введены первые внутренние паспорта. В ту пору иностранец, въехавший во Францию, должен был предъявить свой паспорт муниципальным властям, а те – отослать его для визирования в Комитет общей безопасности, иностранцу же выдать взамен временную «карту безопасности». Правила для иностранцев постепенно становились все строже: так, закон от 13 октября 1797 года предписывал им являться к начальникам приграничных департаментов и сообщать, в какой именно французский город они направляются, а копии их паспортов отсылались и в Министерство иностранных дел, и к начальнику местной полиции. Иностранцы, не принадлежавшие к числу дипломатов, находились под особым надзором Директории, которая, заподозрив, что они угрожают общественному порядку, могла отнять у них паспорта и выслать из Франции. В основе всех этих мер и в революционную эпоху, и при Империи, и при следующих режимах лежало общее недоверие к иностранцу, чужаку, незнакомцу, от которого можно ожидать чего угодно и который поэтому обязан предоставлять гарантии своей благонадежности.

В эпоху Реставрации после пересечения границы иностранец являлся в ближайшую мэрию со своим национальным паспортом, который оттуда отсылали для визирования в Министерство внутренних дел, а затем возвращали владельцу. Иногда иностранцы обменивали свой паспорт на местный внутренний и ездили по стране уже с ним, а для того чтобы получить назад национальный паспорт перед возвращением на родину – в том случае, если речь шла о рабочих, – предъявляли «характеристику» от французского нанимателя. Власти старались контролировать все передвижения иностранцев; мэры должны были присылать префектам ежемесячные ведомости об иностранных подданных, проезжающих через их город (сведения эти они, по-видимому, получали от владельцев постоялых дворов и кондукторов дилижансов).

При Июльской монархии ситуация с въездными документами немного упростилась: французским консулам за границей разрешили, в том случае если это не противоречит местному законодательству, выдавать всем желающим паспорта для въезда во Францию или визировать национальные заграничные паспорта въезжающих, если они выписаны должным образом. А в апреле 1832 года французский парламент принял очень важный закон о политических беженцах. Тогдашний министр юстиции считал необходимым включить в эту категорию всех иностранцев, которые приехали во Францию без паспорта и не находятся под покровительством посла своей страны. Впрочем, споры о том, кого именно следует считать беженцем, шли во Франции еще много лет, и точное юридическое определение так и не было дано. В 1833 году было выпущено постановление, обязывавшее эмигрантов, претендующих на материальное вспомоществование, предъявлять доказательства политических причин своего бегства из отечества, однако зачастую вместо доказательств они предоставляли рекомендательные письма от известных и влиятельных людей. Именно закон о беженцах легализовал, к неудовольствию российского императора, пребывание во Франции многочисленных поляков, покинувших родину после подавления Польского восстания 1830–1831 годов. После 1831 года во Франции проживало примерно 7000 поляков-эмигрантов, или, как писали в документах III Отделения, польских выходцев (треть всех политических беженцев, в число которых входили и итальянцы, и испанцы, и португальцы). Согласно закону 1832 года, правительство должно было направлять беженцев на жительство в определенные города; тем самым власти облегчали себе надзор за приезжими, чей мятежный дух вызывал у них немалые опасения. Впрочем, эта мера распространялась только на тех эмигрантов, которые получали субсидию от французского правительства; эмигранты более состоятельные были вольны селиться, где захотят. Неугодных беженцев французское правительство высылало из страны; так в 1833 году был – по настоянию российского посла – выслан в Бельгию польский историк, активный участник восстания 1830–1831 годов Иоахим Лелевель. Июльские власти проявляли гостеприимство по отношению к политическим изгнанникам, но при этом очень опасались притока в страну иностранной рабочей силы: именно начиная с этого периода у иностранных рабочих начали спрашивать, помимо паспорта или трудовой книжки, свидетельство из страны происхождения, подтверждающее, что его податель непременно возвратится на родину.

После Революции 1848 года для иностранцев были введены новые ограничения: иностранцу предписывалось в трехдневный срок получить у префекта вид на жительство, а Министерству внутренних дел и префектам пограничных департаментов давалось право на высылку неугодных иностранцев.

В каждой из европейских стран в первой половине XIX века существовали особые правила для въезда иностранцев. Рассказывать здесь о них во всех подробностях нет возможности, скажу лишь, что, например, в Пруссии в 1817 году был принят закон, по которому в страну было гораздо легче въехать, чем из нее выехать: паспорт для въезда мог выдать едва ли не любой чиновник, включая даже иностранных должностных лиц местного уровня, зато право выдавать паспорта для выезда имели только высокопоставленные прусские чиновники. А в Англии по закону 1826 года иностранцы при въезде обязаны были сдавать свои паспорта таможенникам, а те пересылали их в особую контору под названием Alien office, после чего иностранец должен был в течение недели сообщить этой же конторе свой адрес; тогда ему выдавали аттестат с указанием этого адреса, и раз в полгода аттестат следовало обновлять; при выезде же иностранец получал паспорт в том порту, откуда собирался отплыть. Этот закон был отменен в 1836 году: теперь от иностранцев требовали только объявить на границе при въезде, что они подданные другого государства, и зарегистрировать свой паспорт на таможне.

Посольство Франции в Санкт-Петербурге – защитник французских подданных в России

Француз, прибывший в Россию, был также обязан получить от своих соотечественников-дипломатов (посла или консула) документ об «имматрикуляции», то есть внесении в список (матрикул). Делалось это для того, чтобы посольство знало о приезде французского подданного и могло его защитить в случае каких-либо неприятностей. Для французских дипломатов отсутствие у их «клиентов» французских паспортов было крайне неудобно, потому что они не могли проконтролировать точность данных, которые приезжие французы сообщали о самих себе, и, еще того хуже, рисковали столкнуться с такими обманщиками, которые уже давно вступили в русское подданство, но выдают себя за подданных Франции, чтобы продолжать пользоваться покровительством посольства. Случались и противоположные казусы: например, если французский паспорт, отданный приезжим иностранцем русским властям, терялся, то такой приезжий лишался возможности доказать свое истинное подданство. Такая беда приключилась осенью 1830 года с неким «строителем шоссе Эммануэлем Лагранжем». Он прибыл на корабле из Любека в Ригу, с тем чтобы дальше следовать в Вильну (он провожал туда сестру, нанятую учительницей в дом генеральши Кайсаровой); свой французский паспорт с русской визой он в Риге обменял, как положено, на российский документ. Французский же паспорт был переслан следом за своим владельцем в Ригу, но по дороге «утратился». Между тем Лагранж, как излагал 9 июня 1831 года вице-канцлер Нессельроде в письме Бенкендорфу, «хотя и просил о возвращении ему первого паспорта его, но не получив оного, принужден был по случаю возникших в Виленской губернии смятений удалиться в Тильзит. Оттоле он возвратился в Россию, но уже с паспортом прусского начальства, что и было поводом к признанию его в Риге за прусского подданного». В результате оказалось, что французскому подданному отказывают в признании его таковым. Подобная несправедливость встревожила французского посла в России герцога де Мортемара, и он, по словам Нессельроде, попросил, «чтобы сия ошибка была исправлена, прилагая в доказательство происхождения Лагранжа копию с свидетельства о рождении его», которую Нессельроде «препроводил» к Бенкендорфу. К этой просьбе Мортемар «присовокупил замечание, что при снабжении французских подданных, приезжающих в Россию, установленными видами от наших начальств для жительства в России, полезно бы было оставлять при них и те паспорты, с коими они приехали сюда из Франции» – это помогло бы избежать недоразумений и обманов, а при потере одного из паспортов француз все-таки не оставался бы совсем без документов.

Что касается временно потерявшего свою национальную идентичность француза Лагранжа, то переписка о нем между III Отделением, петербургским военным генерал-губернатором Эссеном, вице-канцлером Нессельроде и послом Франции Мортемаром шла в течение целого года. Лагранж прибыл в Петербург, оттуда отправился в Лугу, где проживал в доме у местного помещика, затем опять вернулся в Петербург и захотел выехать в Москву, где приискал себе место учителя. Все это время он находился под секретным надзором, и всеподданнейшие доклады извещали императора о его передвижениях. 30 сентября 1831 года, после того как стало известно о его намерении выехать в Москву, Бенкендорф известил Эссена «о Высочайшем повелении не допускать иностранца к учительской должности без установленного на сие аттестата», а Эссен объявил это повеление «санкт-петербургским гражданскому губернатору и обер-полицмейстеру к должному исполнению». Ровно через неделю, 11 октября 1831 года, Эссен доложил Бенкендорфу, что, по донесению санкт-петербургского обер-полицмейстера, «прусский подданный Шарль Лагранж подверг себя установленному испытанию в науках, во удостоверение чего и представлен аттестат за подписанием Ректора здешнего университета», – и только после всего этого Лагранжу был выдан билет на проезд в Москву, но притом, хотя в Петербурге ничего предосудительного за ним замечено не было, московскому военному генерал-губернатору сообщили о продолжении за ним секретного надзора.

Вернемся к паспортам. Изъятие у французов оригинальных паспортов было неудобно не только для французских, но и для русских дипломатов: русские чиновники, выдававшие французу русский «вид», записывали его имя кириллицей, и не всякий мог угадать за этой транскрипцией французскую фамилию. Так, 30 апреля 1827 года вице-канцлер Нессельроде передал Бенкендорфу жалобу российского посла в Париже графа Поццо ди Борго. Тому, как и другим дипломатическим представителям, «сделано было предписание, чтобы они отказывали в выдаче паспортов на приезд в Россию высланным за границу французскому подданному Михаилу Дюперейну и гамбургскому уроженцу Карлу Родацу, если бы сии иностранцы обратились к ним о том с просьбою». Так вот, в ответ Поццо ди Борго попросил, чтобы «в отвращение всякого недоразумения сообщено было посольству, как написана фамилия Дюперейна в паспорте, с которым он прибыл сюда из Франции». Сведение это, добавлял Нессельроде, «он почитает тем более нужным, что означенная фамилия может писаться на французском языке разнообразно», а затем предлагал уже от себя:

По сему случаю не угодно ли будет Вашему Превосходительству приказать сделать распоряжение, чтобы впредь имена всех иностранцев, высылаемых из России, о которых Вы изволили сообщать мне сведения, прописываемы были в отношениях Ваших на французском или немецком языках.

Проблема транскрипций вообще стояла очень остро; поэтому в 1840-е годы в ведомостях о французах, не принявших российского подданства, но проживающих в России, городничим предписывалось «для большей верности» указывать фамилии на французском языке, причем делать это должны были собственноручно сами иностранцы.

Но, конечно, более всех были заинтересованы в оставлении французам их оригинальных паспортов дипломатические представители Франции. В конце концов они добились своего, но далеко не сразу. Сначала, в 1832 году, дипломаты получили согласие на то, чтобы III Отделение, изучив паспорта французов, пересылало их в посольство Франции и они в течение всего пребывания иностранца в России хранились в посольстве. Окончательная же победа была одержана лишь в 1844 году, когда все иностранцы (в том числе и французы) получили право оставлять свои паспорта у себя. При этом начальник губернии, выдавая иностранцу документы на дальнейшее следование или на жительство в губернии, был обязан сделать на иностранном паспорте надпись: «недействителен в России, и на основании этого паспорта выдан особый русский вид» и приложить к этой надписи печать. Кстати, Бенкендорфа, по-видимому, смущал уже сам факт, что иностранцы являются в Россию с паспортами своей страны, пусть и завизированными русскими миссиями; во всяком случае, в 1841 году он предложил русским миссиям за границей выдавать путешественникам, направляющимся в Россию, особые паспорта, однако это предложение осуществлено не было, и русские миссии продолжали просто визировать национальные паспорта.

Казалось бы, для приезжих французов посещение собственного посольства не должно было составить большой проблемы; однако простой эта процедура оказывалась далеко не для всех. Дело в том, что на пятом году николаевского царствования во Франции сменился политический режим: когда Николай взошел на престол, во Франции правил король из старшей, «легитимной» ветви Бурбонов, Карл Х. Однако в июле 1830 года во Франции произошла революция, Карла Х свергли, и королем (причем не королем Франции, а «королем французов», призванным на престол палатой депутатов) стал его кузен Луи-Филипп, герцог Орлеанский, представитель младшей ветви Бурбонов. Между тем у свергнутого Карла Х имелись наследники: сын и внук. Сын, герцог Ангулемский, пробыв королем Людовиком XIX меньше часа, от престола отрекся, однако законным претендентом на престол оставался десятилетний внук короля, герцог Бордоский, и сторонники старшей ветви упрекали Луи-Филиппа в похищении короны у этого законного наследника. Карл Х с семейством удалился в эмиграцию, но во Франции у него остались приверженцы, называвшиеся легитимистами. Они считали легитимным, законным правителем Генриха V (юного герцога Бордоского), а Луи-Филиппа – узурпатором, правителем нелегитимным. Легитимисты жили во Франции, но пребывали там во «внутренней эмиграции» (термин, изобретенный в 1838 году писательницей и журналисткой Дельфиной де Жирарден) и старались не служить новому правительству, а потому много путешествовали. Однако, приехав в Россию, они сталкивались с необходимостью посетить посла, назначенного тем самым королем, которого они считали незаконным. Такое посещение противоречило их принципам, и они старались по возможности его избежать. Между прочим, сходные проблемы возникали у легитимистов и на родине. Орас де Вьель-Кастель, автор очерка «Женщины-политики», вошедшего в первый том сборника «Французы, нарисованные ими самими» (1840), описывает маркизу-легитимистку, которая «из Парижа в свое имение и из имения в Париж ездит без паспорта, чтобы ни в коем случае не путешествовать под покровительством короля Луи-Филиппа». Но за границей вопрос вставал особенно остро.

Например, 2 сентября 1834 года чиновник Иностранного отделения канцелярии санкт-петербургского военного генерал-губернатора извещал III Отделение, что «французские подданные граф Жобер и виконт де Жюльвекур, явясь сего числа в Иностранное отделение для получения установленных на отъезд в Москву видов, объявили, что к французскому посольству они являться не желают и потому свидетельства от оного по заведенному порядку представить не могут», и просил сообщить, «не имеется ли о иностранцах сих какого-либо особого разрешения, освобождающего их от явки к пребывающему здесь французскому посольству». В результате двум иностранцам, «с весьма хорошей стороны известным российскому посольству в Париже», такое разрешение было дано самим императором.

Король Луи-Филипп отвечал легитимистам взаимностью: он не одобрял общения своих послов с людьми, не признающими его власти, и когда выяснилось, что летом 1839 года посол Проспер де Барант представил к русскому двору легитимиста маркиза де Кюстина, король французов выразил неудовольствие тем обстоятельством, что его посол представляет к русскому двору таких французов, которые не только не были представлены ко двору Луи-Филиппа, но, напротив, заявляют во всеуслышание, что они такого представления не хотят.

III Отделение занималось не только контролем за приезжими иностранцами, но и сбором статистических данных на этот счет. Ежегодно в III Отделении составлялся «всеподданнейший отчет» о деятельности самого этого ведомства и Корпуса жандармов; в него входили «Обозрения происшествий и общественного мнения» (с 1839 года называвшиеся «Нравственно-политическими отчетами»[2]), а также различные статистические сведения, в том числе касающиеся иностранцев (въехавших в Россию, выехавших и высланных из нее, принятых в подданство). Общие ведомости об иностранцах за год и сравнительные ведомости за несколько лет позволяли судить о числе иностранцев, прибывших в такую-то губернию и выбывших из нее, о национальном составе прибывших и их профессиональной принадлежности. Отдельно составлялись общие годовые «алфавиты» об иностранцах, въехавших в Санкт-Петербург.

Эта статистика III Отделения могла быть интересна и полезна не только для русских властей, но и для французских дипломатов. Инструкции предписывали французским послам отстаивать интересы соотечественников, у которых возникли какие-то проблемы с русской юстицией. Следует подчеркнуть, что все контакты между иностранными дипломатами и III Отделением неизменно происходили не напрямую, а через посредство российского Министерства иностранных дел. Так вот, в декабре 1829 года тогдашний посол Франции в России герцог де Мортемар отправил вице-канцлеру Нессельроде «Конфиденциальную записку», в которой попытался определить конкретные формы и границы защиты французскими послами французских подданных в России. Мортемар предлагал, чтобы в случае, если подданный французского короля навлечет на себя подозрение русской полиции неосторожным поведением или неприличными речами, информацию на этот счет через Министерство иностранных дел передавали послу и тот мог бы сделать провинившемуся французскому подданному внушение или просветить его насчет грозящих ему кар. Ведь нередко случается так, что «слова, которые во Франции считаются непредосудительными и даже вполне законными, в России способны навлечь на говорящего серьезные неприятности». Француз, не осведомленный об этих тонкостях, может стать предметом провокаций со стороны низших полицейских агентов и, сам того не подозревая, провиниться еще сильнее. Между тем несколько сказанных вовремя доброжелательных, хотя и суровых слов посла могут открыть французу глаза и уберечь его от дальнейших опрометчивых шагов. Предвидел Мортемар и другие ситуации – когда речь пойдет о более серьезных обвинениях и российское правительство примет решение изгнать провинившегося француза из пределов империи. Мортемар и в этих случаях опять-таки предлагал немедленно доводить происшедшее до сведения французского посла, чтобы французский подданный при выдворении «мог быть снабжен надлежащим от посольства паспортом, без которого он, принужденный скитаться в чужих краях, доколе не достигнет своего отечества, лишен будет права на прибежище к находящимся там французским миссиям, ибо сии последние, не имея точного удостоверения о происхождении его, по справедливости не обязаны будут делать ему пособие» (так пересказывал желание Мортемара вице-канцлер Нессельроде в письме к шефу жандармов Бенкендорфу). Поскольку «Записка» Мортемара составлена еще до Июльской революции, когда отношения России с Францией были весьма дружественными, посол даже обещал в ответ предоставлять русскому министерству сведения о французских подданных, необходимые для поддержания порядка и общественного спокойствия.

Понятно, что французским дипломатам очень важно было точно знать, с кем они имеют дело – с французским подданным (его они были обязаны защищать) или с «этническим» французом, который носит французское имя, но принял русское подданство и опеке со стороны французских дипломатов более не подлежит. Поэтому они пытались получить от русских чиновников списки французов, принявших русское подданство. В апреле 1834 года посол Франции (в 1834 этот пост занимал маршал Мезон, с которым мы еще встретимся в главе четвертой) обратился к вице-канцлеру Нессельроде с просьбой прислать ему список «всех проживающих в России, но особливо в Санкт-Петербурге и в Москве французов, которые присягнули на верность Его Императорскому Величеству и тем самым утратили права французских граждан». Мезон действовал в соответствии с ордонансом короля Луи-Филиппа от 28 ноября 1833 года, который обязывал «французов, проживающих в чужих странах и желающих пользоваться покровительством консула того округа, где они обосновались» подтвердить свое подданство, а затем получить имматрикуляцию в канцелярии соответствующего консульства; в ордонансе специально подчеркивалось, что французы, переменившие подданство, на имматрикуляцию и покровительство рассчитывать не могут. К своему письму, адресованному Нессельроде, Мезон приложил имевшийся у него список тех французов, которые стали русскими подданными с 1 января 1827 года (в его списке оказались 41 мужчина и 8 женщин), самого же посла интересовали в первую очередь французы, принявшие русское подданство до 1827 года. Такие списки в самом деле были переданы петербургским и московским генерал-губернаторами и начальниками других губерний в III Отделение, а оттуда – вице-канцлеру Нессельроде; впрочем, это произошло осенью 1836 года, когда Мезона уже отозвали, а на его место был назначен новый посол – Проспер де Барант. Что же касается французов, проживающих в российских губерниях, но не перешедших в российское подданство, гражданские губернаторы с 1838 года были обязаны ежегодно доставлять сведения о них министру внутренних дел.

Французов, переставших быть французскими подданными, дипломаты защищать не хотели, но тем, кто имел законное право на защиту, они старались оказывать помощь. Так, в 1827 году Риго де Ла Браншардьер, учитель во французском пансионе в Петербурге, привел своих учеников в православную домовую церковь при пансионе. Он был нездоров, к концу службы устал стоять и скромно присел в уголку на стул, после чего на него немедленно донесли полиции. За оскорбление местных национальных нравов его схватили и отправили в сумасшедший дом, откуда через 36 часов освободили (с обязательством немедленно покинуть Россию, что он с восторгом и осуществил) благодаря хлопотам французского поверенного в делах Фонтене, который обратился с ходатайством к вице-канцлеру Нессельроде. Другой пример: когда в 1832 году «французский подданный из Нанси Леон Серве за учиненную кражу сужден был санкт-петербургскою палатою Уголовного суда и по решению оной наказан плетьми и отослан в кораблестроительные арестантские роты», французский посол маршал Мортье обратился с ходатайством к императору, и тот «Высочайше повелеть соизволил содержащегося в санкт-петербургских морских арестантских ротах арестанта, французского подданного Леона Серве, освободив из настоящего звания, выслать за границу», что и было исполнено. В 1834 году благодаря стараниям поверенного в делах Лагрене был, как уже упоминалось, освобожден арестованный петербургской полицией француз Пьерраджи. Наконец, известная по книге Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году» история французского журналиста Луи Перне могла бы кончиться для ее фигуранта гораздо более трагично, если бы не хлопоты соотечественников. Перне привлек к себе внимание либеральными разговорами и, по версии III Отделения, «противоречивыми сведениями о своей профессии, ибо объявлял себя то гражданским инженером, то рантье, путешествующим по собственной надобности, то негоциантом, прибывшим в Россию по делам». Он был посажен в Москве на съезжую (полицейский участок, куда помещали пьяниц и бродяг и отправляли крепостных для наказания) и провел там три недели без суда и следствия (о том, что представляла собою съезжая, подробнее рассказано в главе третьей, с. 159–160). Выпустили Перне, по всей вероятности, благодаря хлопотам французского посла Баранта, узнавшего об аресте соотечественника от Кюстина, и выслали из России с предписанием в нее не возвращаться.

Известны и противоположные случаи, когда дипломаты помощи соотечественникам, попавшим в беду, не оказывали. Кстати, такой «отрицательный герой» участвовал и в истории Перне: поскольку арестовали француза в Москве, то вступиться за него должен был бы московский консул, но он ничего делать не стал под тем предлогом, что Перне провел в Москве почти полгода и не удосужился его посетить; теперь, мол, пусть пеняет на себя. Именно поэтому Кюстину пришлось по приезде в Петербург обращаться к послу Баранту, своему хорошему знакомому. Еще один пример дипломатического бездушия приводит упоминавшаяся выше сенсимонистка Сюзанна Вуалькен. Ее добрые знакомые – коммивояжер Дюпре и его жена-модистка – обвинили некую мадемуазель Пешар и ее русского любовника, сына богатого купца, в попытках развращения их четырехлетней дочери, однако ни консул Валад, ни поверенный в делах Перье не сделали ровно ничего, чтобы помочь французской чете. Сюзанна Вуалькен усмотрела в этом «позорную капитуляцию» французской дипломатии, «которая хочет во что бы то ни стало жить со всеми в мире и не желает предпринимать усилия, скорее всего обреченные на неуспех, по столь ничтожному поводу». «Мы все, – прибавляет она, имея в виду членов французской колонии из своего окружения, – были унижены этим; нам казалось, что на глазах у иностранцев нанесен урон французской чести». Если бы такая история приключилась с англичанами, восклицает француженка, посол их страны незамедлительно бы за них вступился.

Выезд из России

Выехать из России иностранцу было, конечно, легче, чем приехать, но и для этого тоже требовалось соблюдение некоторых формальностей.

Кюстин в своей «России в 1839 году» возмущался:

Никто не вправе выехать из России, не предупредив о своих планах всех кредиторов, иначе говоря, не объявив о своем отъезде через газеты трижды, с перерывом в неделю. Следят за этим строго – правда, если заплатить полиции, этот срок можно сократить, но одно или два объявления в печати появиться должны непременно. Без свидетельства властей, удостоверяющего, что вы никому ничего не должны, вам не дадут почтовых лошадей.

На это возразил в своей «антикритике» на книгу Кюстина Н. И. Греч:

Это распоряжение в высшей степени благотворно, и всякий порядочный человек охотно ему подчиняется. Впрочем, маркиз поразительно извратил его сущность. Первую публикацию отделяет от второй не неделя, а всего один день. Подкупить же полицию в этом случае решительно невозможно, ибо давать взятку следовало бы генерал-губернатору: ведь паспорта подписывает именно он. Если же отъезжающий представит поручителя, владеющего недвижимостью в Санкт-Петербурге, он может получить паспорт и не дожидаясь публикаций.

Как это происходило в обычных случаях, когда иностранец покидал Россию не по высочайшему повелению, а по доброй воле, в соответствии со своими собственными планами, можно увидеть на примере паспорта некоего Альфонса Гебье, французского торговца. В паспорте, выписанном ему в Петербурге 14 июля 1831 года и подписанном военным генерал-губернатором Эссеном, объявлялось «всем и каждому, кому о том ведать надлежит», что его податель (или, как сказано в документе, «показатель») отправляется морем за границу, «в свидетельство чего и для свободного проезда дан сей паспорт, который чрез три недели теряет силу свою, для пропуска предъявителя за границу». В паспорте сообщались приметы отъезжающего («лета – 34, рост средний, волосы светло-русые, лицо овальное, лоб умеренный, брови светло-русые, глаза голубые, нос, рот умеренный, подбородок круглый»). В тот же день 14 июля 1831 года паспорт был завизирован в посольстве Франции в России: виза за подписью секретаря посольства Т. де Лагрене также удостоверяет, что с этим паспортом его податель имеет право выехать во Францию. Этот паспорт коммерсант Гебье предъявил сначала в петербургской портовой таможне, затем, 16 июля, в канцелярии военного губернатора Кронштадта, а на следующий день на кронштадтской таможне. 11 августа паспорт записывают «в конторе у корабельных смотрителей» и «на брандвахте в купецкой гавани», 13 августа «прописывают на дальней брандвахте» и наконец 15/27 сентября на корабле «Три друга» Гебье прибывает в Гавр, о чем в паспорте сделана запись тамошней портовой инспекцией.

Среди французов, проживавших в России, была особая категория – бывшие военнопленные, которые в 1814 году, когда всем пленным вообще была официально дана возможность вернуться на родину, добровольно остались в России и даже приняли российское подданство. Если такой француз решал все-таки, по прошествии двух десятков лет, выехать во Францию, гражданским губернаторам начиная с 1834 года предписывалось предварительно выяснить у него, женат ли он, какого вероисповедания его жена и дети, согласна ли жена, а также и дети, если они совершеннолетние, ехать с ним за границу, «не имеется ли на нем казенных недоимок, не заключал ли он с казною или с частными лицами условий еще не исполненных» и не встречается ли вообще каких-либо возражений против его отъезда у губернского начальства. Обо всем этом губернаторы должны были известить министра внутренних дел, и если все ответы были благоприятные, министр испрашивал высочайшее разрешение на удовлетворение просьбы, и после получения такового французу позволялось выехать из России. Вообще же дела об увольнении иностранцев из российского подданства должен был рассматривать Сенат (за исключением особых случаев, нуждавшихся в высочайшем разрешении).

Люди, добровольно вышедшие из российского подданства, покидали Россию мирно и спокойно. Но случались и другие отъезды. Согласно сенатскому указу от 19 июня 1835 года, иностранцы подлежали действию законов о наказаниях уголовных и исправительных на том же основании, что и российские подданные. Однако и до, и после 1835 года российские власти предпочитали (особенно если преступления были «идеологического» свойства и заключались в дурных отзывах о России) просто высылать провинившихся из пределов империи без права возвращения назад (чего с российскими подданными проделать было нельзя). Параграф 49 «Высочайше утвержденного общего наказа гражданским губернаторам» (именной указ, данный Сенату, № 10303 от 3 июня 1837 года) уточнял, что

иностранцы или иностранки, прибывшие в Россию с узаконенными видами, не иначе могут быть высланы за границу, как по судебному приговору или же по распоряжению высшего правительства. О тех, кои по дурному поведению, сомнительности или другим каким-либо причинам не могут быть терпимы в пределах государства, гражданские губернаторы, не приступая сами собою к высылке их, предварительно доносят о том III Отделению.

Из III Отделения сведения о «сомнительных» иностранцах поступали во всеподданнейших докладах к самому императору, и он, как правило, приказывал сомнительного выслать – что и исполнялось силами обычной полиции.

Высылка иностранца, преступившего закон, была предпочтительна и для дипломатов его страны, призванных защищать интересы соотечественников, и для российских властей. Выше уже упоминался французский подданный Леон Серве, за кражу отправленный в кораблестроительные арестантские роты, но затем освобожденный и высланный за границу. Император приказал изменить французу наказание в ответ на просьбу тогдашнего посла Франции маршала Мортье. 12 июля 1832 года Бенкендорф известил об этом кронштадтского военного губернатора вице-адмирала Рожнова и попросил его «о принятии зависящих мер, дабы иностранец Серве ‹…› удален был из пределов государства на первом корабле, к берегам отечества его отходящем, с воспрещением обратного въезда в Россию». Уже на следующий день исправляющий должность кронштадтского военного губернатора вице-адмирал Беллинсгаузен донес императору, что «французский подданный Леон Серве на отшедшем от Кронштадта в море 9-го числа сего августа французском судне, именуемом „Ле дё фрер“ [Два брата], по назначению выпровожден».

Как мы еще не раз убедимся, сходная участь ожидала весьма многих «неугодных» и неблагонадежных французов. Однако прежде чем перейти к рассказу об их судьбах, следует поговорить вообще о той репутации, какую имели французы и Франция в царствование Николая I.

2. Репутация французов: «вредные» и «полезные»

Выше уже были приведены слова управляющего III Отделением про иностранцев как «гадов», которых Россия пригревает на своей груди, причем пригревает совершенно напрасно. Тот же Дубельт мечтательно заметил: «Не впускать бы в Россию ни одного иностранца – вот и все тут», – но тут же прибавил с сожалением: «да та беда, что этого сделать невозможно». Так вот, среди этих иностранных «гадов» французы в николаевскую эпоху считались едва ли не самыми вредными и опасными. Отношения между Россией и Францией и в XVIII веке не всегда были безоблачными: России случалось быть и союзницей Франции, и ее противницей. А после Революции 1789 года дело осложнилось тем, что французы поделились на благонамеренных аристократов-эмигрантов и опасных революционеров-якобинцев; первым в России оказывали радушный прием; вторые заставили императрицу Екатерину II в июне 1790 года приказать российскому послу И. М. Симолину добиваться выезда всех российских подданных из Франции, а в феврале 1792 года отозвать оттуда и самого посла. При Первой империи отношения двух стран, само собой разумеется, не сделались проще, хотя между военными столкновениями вклинивались периоды мира. Некоторая передышка наступила после свержения Наполеона, когда Франция стала союзницей России; французы вместе с русскими и англичанами даже вместе воевали против турок на море (сражение при Наварине, 1827), а в Русско-турецкой войне в 1828–1829 годах французские военные участвовали на российской стороне с наблюдательской миссией. Но все-таки подозрительность к французам как к источнику либеральной «заразы» сохранялась; ведь Франция в 1814 году стала конституционной монархией, в ней завелся парламент, а в парламенте завелись депутаты-либералы. Эту точку зрения выразительно запечатлел Ф. В. Булгарин в созданной для III Отделения записке «о влиянии иностранных держав на политический образ мыслей в России» (1827):

Французское правительство вовсе не участвует в распространении революционных идей, но Париж есть центр всех демагогических обществ. Там политически магнетизируют всех путешественников, снабжают их правилами и книгами на дорогу и действуют на Россию посредством русских чиновников и неприметных своих агентов, которые кроются в домах под разными званиями.

А после того как в июле 1830 года во Франции произошла революция и место свергнутого короля Франции Карла Х занял «король французов» Луи-Филипп, ситуация вновь ухудшилась. Спустя два месяца Николай I, последовав примеру двух других абсолютных монархов, австрийского императора и прусского короля, скрепя сердце признал «июльскую» Францию; вице-канцлер Нессельроде сообщил об этом решении Николая I специальному посланнику Луи-Филиппа генералу Аталену 1 октября, и тот 15 октября вернулся с этой вестью в Париж. Однако российский император продолжал считать Луи-Филиппа узурпатором и никогда не называл его братом, как других монархов (точно так же он 22 года спустя отказывался называть братом Луи-Наполеона Бонапарта, когда тот провозгласил себя императором Наполеоном III). Он употреблял обращение Sire (Ваше Величество). Между тем подобным образом к царственным особам обращались не монархи, а простые смертные; однако император не смущался этим: слишком сильно было его нежелание поставить Луи-Филиппа на одну доску с другими, законными монархами. Нелюбовь Николая I к французскому «узурпатору» была так велика, что, по свидетельствам мемуаристов, он поначалу даже воспринял с энтузиазмом известие о революции, свергнувшей Луи-Филиппа с престола: бездельник выходит в ту же дверь, через которую он вошел, воскликнул царь. Луи-Филипп, со своей стороны, обижался, что его не считают за равного и что русские, приезжающие в Париж, не оказывают ему должного почтения, а ведь именно благодаря ему Франция не стала республикой и в ней поддерживался относительный порядок, что отмечали, между прочим, даже авторы отчета III Отделения за 1839 год:

Демонический француз

Говорят в шутку, что он [Луи-Филипп] исправляет во Франции должность русского полицмейстера и, наблюдая за польскими выходцами, доносит о них русскому правительству.

Польская тема особенно сильно омрачала франко-русские отношения: поляки в конце 1830 года подняли восстание против России, а после его подавления в сентябре 1831 года многие жители Польши бежали именно во Францию; выше, в главе первой, уже упоминался принятый в 1832 году французским парламентом закон о политических беженцах. От этого репутация французов в глазах российского императора сделалась еще более сомнительной.

В течение всего царствования Николая, а особенно после французских революций 1830 года и 1848 года французы постоянно находились под подозрением. Пожалуй, хуже них, с точки зрения императора, были только поляки. Император, по свидетельству французского посла в России Проспера де Баранта (в донесении от 6 ноября 1836 года), был убежден, что от поляков «ничего хорошего ждать не приходится»; о французах он, по всей вероятности, думал то же самое. Во всяком случае, когда австрийский инженер Франц фон Герстнер, приглашенный в Россию для участия в строительстве железной дороги, попросил разрешения нанимать на работу иностранцев, Николай разрешил ему набирать всех, кроме французов. «Этих, – сказал он, – мне не надобно».

Впечатление, что все французы поражены «ультралиберальной гангреной» (по выражению одного тайного агента в начале 1830-х годов), присутствовало в умах не только у императора, но и у рядовых обывателей. Вот характерный эпизод: в конце 1830 года в Ревеле титулярный советник Сермягин поссорился по вполне бытовому и совершенно не политическому поводу со своим соседом-французом, консульским агентом Мирандой; русский дал французу пощечину, осыпал угрозами и – внезапно переведя разборку на политический уровень – добавил, что вообще все французы мятежники; в результате в дело пришлось вмешаться послу и потребовать оправдать честь Франции и французского короля.

Вообще число французов, приезжавших в Россию на время или проживавших в ней постоянно, было не слишком велико. В среднем в 1830–1850 годах, по подсчетам французского исследователя Поля Жербо, в Россию приезжало в год от двух до пяти сотен французов (что составляло от одного до двух процентов от всех отъездов из Франции за границу). Французы не только приезжали, но и уезжали, так что общее число прирастало не слишком сильно. Например, в 1839 году, согласно ведомостям III Отделения, в Петербург приехало 420 французов (233 мужчины и 187 женщин), а выехал 261 человек (121 мужчина и 140 женщин). По данным, приводимым демографом В. М. Кабузаном, сальдо внешней миграции (то есть разность между числом прибывших в Российскую империю и убывших из нее) составляло для французов +0,1 в 1828–1830 годах, +0,8 в 1831–1840 годах, +1,6 в 1841–1850 годах. Однако в точном соответствии с пословицей о страхе, у которого глаза велики, императору мерещились в его владениях грозные толпы французов. В 1845 году он поделился с дипломатом Фердинандом де Кюсси своими опасениями по поводу новых транспортных средств – железных дорог и пароходов, благодаря которым представители самых низких слоев общества смогут без труда путешествовать и «грязь, спокойно лежавшая на дне, поднимется на поверхность»:

Я знаю, что в чужих краях нас считают слишком суровыми, слишком придирчивыми по отношению к путешественникам, но как, скажите, обойтись без самого внимательного и постоянного надзора над этой массой людей, которые по большей мере являются к нам, надеясь разбогатеть? Знаете ли вы, что в Петербурге проживает 10 000 французов?

Число, приведенное императором, судя по всему, сильно завышено. По данным статистиков XIX века, в 1843 году резидентов-французов в Петербурге проживало 3027 человек, а в Москве – всего шесть сотен. Пятью годами позже в Петербурге их осталось 2670; для сравнения: немецкая колония в столице в этом же 1848 году насчитывала, по самым скромным подсчетам, 35 000 человек. Десять же тысяч французов, пожалуй, с трудом набралось бы во всей Российской империи (по сведениям французского консула в Москве, в 1854 году их проживало в России от восьми до десяти тысяч).

Тем не менее правда, что многие французы ехали в Россию в надежде заработать денег и в 1830-е, и в 1840-е годы. Автор книги о надзоре за иностранцами в первой половине XIX века А. В. Тихонова называет французов, наряду с подданными Пруссии и Великобритании, лидерами по числу приехавших в Россию в конце 1830-х – начале 1840-х годов. Приезжали люди самых разных профессий: инженеры (несмотря на цитированный выше брезгливый отказ императора) и востоковеды, актрисы и гувернантки, театральные машинисты и зубные врачи, пирожники и механики, художники и музыканты, коммивояжеры и слуги. Конечно, успех ждал не всех приехавших. В интересах неудачников в 1820 году была даже создана Французская благотворительная ассоциация Санкт-Петербурга, которая предоставляла французам, потерявшим работу в России, средства для возвращения на родину; ее создатели специально предупреждали, что готовы помогать людям больным, не способным самостоятельно заработать на пропитание, но не тем, кто явился в Россию, легкомысленно поверив соблазнительным рассказам о возможности преуспеть здесь в самое короткое время. Однако эти предупреждения не приносили желаемого результата, и двадцать лет спустя, в 1842 году, руководители ассоциации по-прежнему жаловались на обилие французов, приехавших в Россию, но не нашедших здесь работы. Однако немало было и таких французов, которые работу находили.

Выше много говорилось о той дурной репутации, какую имели французы в глазах Николая I и его приближенных. Однако присутствие в России «полезных» французов заставляет скорректировать картину полного неприятия и отвержения. «Полезные» французы отнюдь не считались опасными смутьянами (хотя такую возможность власти неизменно подразумевали); они не только спокойно трудились в России, но порой даже просили российского подданства и довольно легко его получали (разумеется, в том случае, если речь шла не о католическом священнике). Вот, например, короткая история дантиста Жоли. 29 октября 1831 года московский гражданский губернатор Николай Андреевич Небольсин сообщил Бенкендорфу, что

французский подданный, зубной врач Карл Жоли, представя в Московское губернское правление аттестат на звание лекаря, просит о приведении его к присяге в подданство России и о выдаче надлежащего о том свидетельства.

Небольсин уточнил:

Представляя при сем означенный аттестат, я имею честь испрашивать разрешения Вашего Высокопревосходительства о приведении к присяге Карла Жоли на верность подданства Российскому престолу. При чем нужным считаю присовокупить, что Карл Жоли родился во Франции в городе Месс и в Россию приехал в 1825 году, образа жизни и поведения хорошего, а занятия его состоят в лечении зубной боли.

8 ноября 1831 года из III Отделения был подан императору «всеподданнейший доклад о принятии в вечное подданство России французского подданного зубного врача Шарля Жоли», и через 10 дней Бенкендорф известил Небольсина о Высочайшем соизволении Его Императорского Величества на то, чтобы Жоли был в российское подданство принят. После этого дантисту следовало принести «присягу на верность подданства Российскому престолу» в Московском губернском правлении. Губернское правление обязано было сообщить о принятии присяги иностранцем в канцелярию губернатора, а тот – известить об этом министра внутренних дел (это последнее правило было введено в конце 1840-х годов). Иностранец, ставший российским подданным, получал те же права, что и коренные жители (потомки этих обрусевших французов живут в России до сих пор; в Москве существует специальная Ассоциация потомков французских семей в России, занимающаяся историей этих родов).

О том, какие французы были «востребованы» в России, позволяет судить, например, тот (упоминавшийся выше в главе первой) список 49 французов обоего пола, принявших русское подданство с 1827 по 1834 год, который в апреле 1834 года представил вице-канцлеру Нессельроде французский посол маршал Мезон. Вот их профессиональный состав: учителя, земледелец, гувернер, слуги, негоцианты, дворецкий, купец, фабриканты, дантист (уже знакомый нам Жоли), приказчики, актриса (Фелисите Гюллен, к которой мы еще вернемся в главе шестой), камердинер, аптекарь, переплетчик.

Еще более полное представление об отношении властей к «полезным» иностранцам (а среди них не последнее место занимали французы) дает эпизод 1841 года, когда был собран специальный «комитет об иностранцах», призванный разработать меры «для отвращения многочисленного приезда в Россию бесполезных и вредных иностранцев». Одна из этих мер была предложена министром финансов, который полагал, что «было бы полезно обложить пароходы определенным не слишком высоким платежом за каждого иностранца, подобно тому как платят за паспорты отъезжающие за границу русские подданные: ибо пароходы, по незначительности издержек за переезд, составляют главную причину умножения у нас вредных иностранцев». Бенкендорф, со своей стороны, предложил существенно (в десятки раз) увеличить взимаемые с иностранцев пошлины, и император «предварительно соизволил на это», однако тут министры, входившие в комитет, судя по всему, испугались каждый за свою отрасль и «изъявили опасения, чтобы с введением новых правил не произошли случаи, затруднительные для нашего государства». Иностранцев разделили на категории, и тотчас выяснилось, что практически ни одну из них нельзя обидеть повышением пошлин.

Министр финансов [Е. Ф. Канкрин] отозвался, что не только иностранные купцы, шкипера, фабриканты, заводчики, но даже занимающиеся обыкновенными ремеслами, например парикмахеры, булочники и проч., привозя с собой товары, нововведения и улучшения в искусствах и ремеслах, еще весьма полезны и надлежит даже поощрять приезд их в Россию. Точно так же министр народного просвещения доказывает, что учителей и гувернеров в России еще не столько находится, чтобы возможно было обойтиться без иностранцев. Министр иностранных дел озабочивается, чтобы чрезмерным затруднением приезда иностранцев в Россию не были нарушены договоры наши с иностранными державами.

Общее мнение комитета состояло в том, «чтобы пошлины наложить сколь возможно умеренные, дабы с затруднением приезда бесполезным и вредным не затруднить приезд иностранцам, еще необходимым для нашего отечества». А к таковым, по мнению министра финансов, принадлежали люди самых разных профессий: «мануфактуристы, смотрители фабрик, овцеводы, практические химики, механики и высшие ремесленники, как то: оружейники, литейщики, рудокопы, сахаровары, мастера суконных, шерстяных, ваточных, ковровых, шелковых, блондовых, ленточных, басонных, позументных, парчевых, шалевых, бумажных» и т. д. Обо всех них министр финансов высказался в том смысле, что «люди сии необходимы для поддержания и успехов нашей промышленности, без них оная не только отстанет от прочей Европы, но придет в совершенный упадок». Даже у домашних учителей и гувернеров, не имеющих «звания университетского бакалавра», нашелся защитник: министр народного просвещения Уваров предлагал вообще запретить им приезд в Россию, но министр финансов Канкрин возразил, что такие люди «еще необходимы для России и затруднять приезд их значило бы затруднять воспитание детей и положить тяжкий налог на родителей». А за «актеров, танцовщиков и прочих лиц, принадлежащих к театру» заступился лично император, «соизволивший зачеркнуть» их в первоначальных таблицах графа Бенкендорфа. В конечном счете к числу «бесполезных или вредных» были отнесены только модистки, которые, «по мнению министра финансов, приезжают к нам в большем числе, нежели сколько было бы нужно», да еще аферисты и разносчики, «производящие торговлю мелочами и в разброд». Со всех, кроме представителей этих немногих категорий, решили собирать въездные пошлины, но «умеренные» и не идущие ни в какое сравнение с первоначально предложенными огромными (до нескольких тысяч рублей) суммами.

А через три года для иностранцев и вовсе вышло «послабление»: 19 января 1844 года был принят сенатский указ, гласивший, что на вопрос графа Бенкендорфа о том, «как следует поступать с иностранцами, которые будут испрашивать от местных губернских начальств видов для пребывания в России, по истечении срока заграничным их паспортам», император

Высочайше повелеть соизволил: предоставить иностранцам, приезжающим в Россию со срочными паспортами, неограниченную свободу жить в России, несмотря на сроки, назначенные в паспортах их правительств, если к удалению их из Империи не представится других уважительных причин.

Впрочем, об особенных «послаблениях» применительно к этой эпохе говорить, конечно, не приходится. 9 октября 1847 года «по Высочайшему повелению» был принят сенатский указ, который обязывал фабрикантов, выписывавших работника из-за границы, предварительно испрашивать на это позволение местного полицейского начальства и давать подписку в том, что они «принимают на себя полную ответственность за образ его мыслей и поведения»; только при наличии такого позволения российские миссии и консульства за границей имели право завизировать паспорт въезжающего иностранца. Запрет касался низших сословий, потому что именно их российские власти считали главным рассадником социалистических и коммунистических идей. Исключение делалось только для «природных англичан»: от них ожидали возрождения российской промышленности. А в 1848 году правила пропуска иностранцев сделались еще строже: сразу после французской февральской революции был запрещен въезд в Россию «первоначально французам, а вскоре и прочим европейцам, за весьма немногими исключениями». Конечно, какие-то иностранцы в Россию все равно приезжали, но сделать это стало еще труднее; например, теперь помимо визы российского консула непременно требовалось еще и разрешение российского Министерства иностранных дел на постановку этой визы в паспорт иностранца. В результате в 1848 году въезд иностранцев сократился вдвое по сравнению с предыдущим годом (10 000 вместо 22 000). Что же касается тех иноземных подданных, которые проживали в России, в частности в обеих столицах и в Одессе, то их в 1848 году по приказу императора предупредили о том, что за любое обсуждение европейских революционных событий они будут привлечены к ответственности; за один этот год, согласно статистике III Отделения, был выслан из России 31 человек.

В начале 1850-х годов боязнь пагубного иностранного влияния была так велика, что гимназические учителя-французы могли выехать в отпуск во Францию только при наличии высочайшего дозволения. Требования предварительных разрешений как местного полицейского, так и высшего начальства были отменены для иностранцев, желающих въехать в Россию, только в конце 1856 года, уже при новом императоре.

Неприязнь российского императора к «июльской» Франции увеличивал и тот факт, что правительство Луи-Филиппа не выдавало политических преступников и «невозвращенцев», и поэтому Париж постепенно становился центром русской политической эмиграции.

Таким образом, Николай I и его приближенные относились к иностранцам с неизменной подозрительностью, которая становилась тем сильнее, чем сильнее разгоралась «революционная смута» в чужих краях. Отчет III Отделения за революционный 1848 год сформулировал это весьма выразительно:

Все русские уже по здравому их суждению чужды настоящего бессмысленного стремления иностранцев к невозможному ‹…› современные события еще более убедили, что Россия не должна завидовать восхваленному просвещению Франции и Германии, которые от брожения умов ныне гибнут в безначалии.

И тем не менее изоляционистские тенденции, бесспорно весьма сильные в царствование Николая I, постоянно уравновешивались тенденциями другого рода: приближенные царя сознавали, что «обойтиться» без иностранцев невозможно ни в одной сфере материальной жизни, и это позволяло, например, французскому послу в России Просперу де Баранту в донесении от 22 июля 1837 года выражать уверенность в том, что «в эпоху, когда средства сообщения между странами так усовершенствовались и когда, из самолюбия или корысти, власти стремятся поощрять торговлю и промышленность», Россия непременно подпадет под «цивилизующее влияние Европы», а все декларации императора против Запада останутся простой риторикой. Кстати, тот же Барант, наблюдатель внимательный, хладнокровный и старавшийся быть беспристрастным, писал 22 марта 1836 года совершенно твердо, что вся критика июльской Франции ничуть не помешает императору «сделать нам самые любезные авансы, лишь только обнаружится у него в том нужда». Жизнь довольно скоро подтвердила это предсказание: осенью 1846 года Франция и Россия подписали трактат о торговле и мореплавании, а в 1847 году, когда Франция остро нуждалась в деньгах из-за прошлогоднего неурожая, Французский банк и российский поверенный в делах Н. Д. Киселев заключили конвенцию о покупке Россией французских государственных бумаг на 50 миллионов франков по весьма выгодному курсу. По афористическому выражению историка XIX века Ф. Мартенса, «пропасть отделяла императорский двор от двора Луи-Филиппа, однако этой пропасти нисколько не существовало между Россией и Францией».

«Полезные французы» оставались в цене даже в самые напряженные моменты русско-французских отношений.

Характерна, например, эволюция правительственных постановлений сразу после того, как до Петербурга дошли известия об Июльской революции 1830 года. 4/16 августа 1830 года датирована циркулярная депеша временно управляющего Министерством иностранных дел Х. А. Ливена, адресованная российским дипломатическим представителям за границей и предписывавшая, среди прочего, «недопущение любого французского подданного на территорию Империи, Царства Польского или Великого княжества Финляндского». Так вот, эти жесткие ограничения начали смягчаться почти немедленно; уже 21 августа последовало высочайшее повеление

впускать в Российские губернии, Царство Польское и Финляндию тех из Французских подданных, кои, выехав из оных во Францию или другие государства на время, будут, по миновании надобностей их, возвращаться в Россию, Царство Польское или Финляндию, но прежде удостоверясь, что они суть точно те лица; равно впускать в границы наши следующих из Франции с депешами курьеров к французскому посольству в С [анкт] – Петербурге и французскому консулу в Варшаве и другие лица, отправляемые из Франции к Высочайшему двору.

В тот же день были приняты решения «насчет пропуска французских подданных, приезжающих в Россию по видам торговли, ремесел и вообще какой-либо промышленности на всех пунктах границы нашей».

Другой пример: в том же самом 1847 году, когда, как рассказано выше, ужесточились правила впуска иностранных работников, было введено правило, облегчавшее жизнь «приезжающим из-за границы иностранным купцам, художникам и ремесленникам». Теперь они могли направляться к месту следования, не предъявляя путевых билетов на проезд в каждом губернском городе, лежащем на их пути (напротив, путешественники, «имеющие предметом одно лишь любопытство и удовольствие», этой льготы не получили). А осенью 1848 года, в послереволюционную пору, когда, как уже было сказано, иностранцам доступ в Россию был закрыт, император позволил тем не менее приехать в Россию графу Ришбургу, изобретателю способа сохранять говядину без соли, и Бонфору, владельцу имения в Крыму, где разводили овец-мериносов (относительно Ришбурга, впрочем, впоследствии выяснилось, что он не граф, не Ришбург и не изобретатель, а авантюрист, и уже при следующем царствовании, в 1862 году, его из России выслали). Вообще ситуация 1848 года особенно ярко показывает расхождение общих постановлений и их конкретных применений; как заметил еще полвека назад историк А. С. Нифонтов, в 1848 году

въезд и выезд из России был ограничен, но никогда не прерывался. По делопроизводству III Отделения можно установить сотни случаев, когда по особому ходатайству иностранные подданные все же получали визу на въезд в Россию. Выдача таких разрешений производилась только через 3-ю экспедицию этого учреждения, по которой только за один 1848 год в связи с этим вопросом было заведено до 1000 особых дел. ‹…› Ходатайства на въезд через Министерство иностранных дел поступали в III Отделение часто целыми списками. Это были иностранные купцы, квалифицированные специалисты, ремесленники, воспитатели в дворянских семьях и т. д.

И это в революционном году! В спокойные же годы полезных французов тем более принимали на ура; вышеупомянутый Проспер де Барант свидетельствовал, что если к поездкам русских людей во Францию правительство относится крайне неодобрительно, то

французов, приезжающих в Россию, встречают в основном очень радушно и вовсе не преследуют. Некоторых из них, могущих принести пользу, даже приглашают нарочно. Под руководством француза г-на Шато прокладывают телеграфные линии. Г-н барон Эртелу привез новый образец ружья, как говорят, весьма удачный, и только что получил, вдобавок к весьма значительной денежной сумме, орден Святого Владимира. Г-н Броссе, ученик г-на де Саси [известного ориенталиста], был принят в Академию и получил хорошее место.

Между прочим, Франсуа-Мари-Фелисите Броссе (1802–1880), прибывший в Россию в 1837 году, прижился здесь прекрасно: оставался в России до самой смерти, то есть почти сорок с лишним лет, «русифицировался» настолько, что именовался Марием Ивановичем, был избран ординарным академиком и состоял библиотекарем в Императорской публичной библиотеке. И никто уже не помнил, что в 1834 году, когда Броссе, влюбленный в грузинский язык и грузинскую культуру, собрался в Россию впервые, на него из Парижа поступил в III Отделение донос, в котором его обвиняли в связях с мятежными «грузинскими и имеретинскими царевичами», проживающими в Париже, и в том, что в Россию он едет вовсе не ради науки, а для того, чтобы заниматься шпионажем.

К «полезным» и «опасным» французам отношение было совершенно различное. Вот, например, летом 1837 года атташе французского посольства Сольти захотел поехать на Кавказ, но в то же самое время в путешествие по своей стране собрался император Николай I, и потому французскому послу было сообщено, что «Государю неугодно сообщаться со своими подданными в присутствии иностранцев» и вообще он «не желает, чтобы кто-то оказывался у него на пути без приглашения». Французу-туристу вежливо предложили не путаться под ногами у императора и попутешествовать в другом месте, что он и сделал и вместо Кавказа отправился в Крым. Но зато художника Ораса Верне император в 1842 году взял с собой в путешествие по империи – потому что этот художник приехал в Россию по приглашению императора.

«Полезные» французы, обосновавшиеся в России, старались оправдать доверие. В марте 1848 года, вскоре после того как во Франции произошла революция, все французы, проживавшие в Москве, были вместе с консулом вызваны к военному генералу князю А. Г. Щербатову, который, в согласии с волей императора, пообещал тем, кто не будет «мешаться в политические дела» и продолжит «тихо» заниматься делами домашними и коммерческими, полную неприкосновенность. Тем, кто на эти условия не согласен, Щербатов предложил выехать во Францию (то же условие шеф жандармов А. Ф. Орлов еще прежде объявил французам, проживающим в Петербурге). Так вот, московский почт-директор А. Я. Булгаков, описавший эту сцену в своих записках, триумфально восклицает: «Замечания достойно, что из 500 или 600 человек, собравшихся у князя Щербатова, токмо один изъявил желание возвратиться во Францию».

Конечно, если обращать внимание только на судьбу «полезных» французов, картина выйдет чересчур благостная. Недоверие к французам и ожидание от них каких-нибудь неблагонадежных высказываний или преступных деяний сохранялось у Николая I и его высшей полиции постоянно. В связи с этим использовались разнообразные формы надзора за потенциальными носителями либеральной заразы, от которой сотрудники III Отделения во что бы то ни стало хотели охранить «наши пределы».

Одним из самых действенных методов Бенкендорфу и его подчиненным казалось «вскрытие корреспонденции»; Бенкендорф еще в «проекте об устройстве высшей полиции», датированном 12 апреля 1826 года (то есть написанном еще до официального учреждения III Отделения), указывал на перлюстрацию как на «одно из средств тайной полиции и притом самое лучшее, так как оно действует постоянно и обнимает все пункты империи». Необходимо, писал Бенкендорф, «лишь иметь в некоторых городах почтмейстеров, известных своею честностью и усердием». Вскрытие частных писем в России сделалось поистине национальной чертой; характерно, что слово «перлюстрация», широко применявшееся в XIX веке в русских официальных документах, в европейских языках в то время практически не употреблялось (хотя и выглядит галлицизмом), да и сейчас во Франции, например, его используют только слависты, исследующие историю России и/или Советского Союза.

Во Франции говорят о «перехваченных письмах» (lettres interceptées) или употребляют возникший в первой трети XIX века для обозначения места, где происходит распечатывание, термин «черный кабинет». Лексикограф и замечательный знаток истории французского языка Филипп Бартеле приводит одно-единственное употребление слова perlustration во французском языке XIX века: в романе «Сан-Феличе» (1864) Александр Дюма говорит о perlustration по улицам Неаполя. Разумеется, в этом случае речь идет не о вскрытии частной корреспонденции, а о прогулке, разведке, осмотре (от итальянского perlustrazione, которое тоже не имеет никакого отношения к чтению чужих писем). Впрочем, отсутствие слова отнюдь не означает отсутствия во французской истории самой практики вскрытия частной корреспонденции. Один французский политик середины ХХ века назвал тайную полицию службой «политической метеорологии»; так вот, вскрытие писем – непременный рабочий прием этой метеорологической службы. Оно процветало при Старом порядке; после Революции 1789 года его гневно осудили как «одно из самых абсурдных и подлых изобретений деспотизма», но уже в 1791 году восстановили для писем, приходящих из-за границы или отправленных туда. Наполеон также прибегал к перлюстрации и, по его собственному позднейшему признанию, охотно читал переписку своих министров, камергеров и генералов; правда, относительно писем простых граждан он считал, что их вскрытие принесет больше вреда, чем пользы. Читали чужие послания и в эпоху Реставрации: король сообщал директору почтовой службы имена тех людей, с чьими письмами хотел бы ознакомиться, во время сортировки корреспонденции эти письма откладывали в сторону и передавали в «черный кабинет», где с ними «работали», а затем специальный почтальон доставлял их адресатам – естественно, с опозданием. Делалось это втайне, однако в самом конце эпохи Реставрации тайное стало явным и разгорелся скандал, приведший к отставке директора почтовой службы Вольшье; власти пообещали закрыть «черный кабинет», но на самом деле всего лишь перенесли его в другое место. После Июльской революции вскрытие писем опять-таки подверглось решительному осуждению, однако само обыкновение при необходимости вскрывать их не исчезло, хотя и стало более редким. А при Второй империи надобность в тайном «черном кабинете», казалось бы, отпала вовсе, но отнюдь не потому, что власти сделались менее любознательны, а потому, что еще в 1853 году было выпущено специальное постановление, дававшее право префекту полиции и префектам департаментов затребовать у почтовой администрации любое интересующее их письмо. Однако при этом все должно было строго соответствовать букве закона. Когда в 1867 году стало известно, что внук Карла Х (к этому времени заменивший титул «герцог Бордоский», полученный при рождении, другим – «граф Шамборский») разослал своим сторонникам обычной почтой автолитографированное послание на политические темы, префект полиции поручил генеральному директору почтовой службы изъять эти письма, а тот отдал соответствующее приказание почтовым служащим. Однако при этом были нарушены некоторые юридические процедуры, вследствие чего разразился большой скандал, причем французы не только возмутились произволом, но и отреагировали в присущей им остроумной манере: в течение некоторого времени шутники предупреждали прямо на конверте, что в нем не содержится «ничего от графа Шамборского».

Что же касается перлюстрации в России, то ее формам и совершенствованию посвящена недавно вышедшая в «Новом литературном обозрении» подробная монография В. С. Измозика «„Черные кабинеты“. История российской перлюстрации XVIII – начала XX века», поэтому любознательных я отсылаю к ней. Здесь же достаточно будет сказать, что «немножко распечатывали» (по выражению из гоголевского «Ревизора») письма не непосредственно сотрудники III Отделения, а почтовые чиновники, трудившиеся в секретной экспедиции почтового ведомства (так называемых «черных кабинетах», учрежденных при почтамтах некоторых городов). Причем распечатывали не по собственному выбору, а в соответствии с указаниями, поступавшими из III Отделения. Туда они и отправляли сделанные ими выписки из писем, а глава III Отделения «всеподданнейше» докладывал о них императору. Корреспонденция из Франции вызывала у властей особые подозрения, которые стали еще сильнее после подавления Польского восстания и эмиграции многих его участников в эту страну. Отсюда такие меры, как приказ Бенкендорфа от 15 декабря 1832 года, предписывавший, «чтобы все письма, из Парижа получаемые, были пересматриваемы» и те из них, при которых окажутся «возмутительные прокламации» от поляков, доставлялись к главноначальствующему над Почтовым департаментом князю А. Н. Голицыну. В апреле 1833 года та же мера была распространена на Безансон (где с января 1832-го по май 1833 года располагался приют для польских эмигрантов), а в мае 1833 года Бенкендорф известил князя А. Н. Голицына о повелении императора отдать приказ, чтобы во всех почтовых конторах западных губерний все письма, приходящие из Франции, а также туда направляемые, доставлялись к начальнику почтового ведомства.

Подобные постановления нередко имели неприятные последствия для французов, приехавших в Россию и отославших на родину чересчур откровенное письмо либо получивших с родины послание, также страдающее излишней откровенностью. Два таких эпизода, окончившихся, впрочем, по-разному, рассмотрены ниже, в главах пятой и шестой. В обоих этих случаях в перлюстрированных письмах были обнаружены неблагоприятные суждения о России. Впрочем, для того чтобы навлечь на себя преследования российских властей, было совершенно не обязательно критически отозваться именно о России. «Французский подданный доктор медицины Сат», собравшийся в Россию для борьбы с холерой в ноябре 1830 года, был через несколько дней после приезда выдворен из Петербурга за границу только потому, что при нем нашли черновик его письма к некоему португальскому барону с весьма нелицеприятными отзывами о португальском короле доне Мигеле, названном «коронованным тигром». Этого оказалось достаточно, чтобы Сат был взят под стражу, а затем по высочайшему повелению

с приготовленным для него заграничным паспортом отправлен в сопровождении полицейского офицера в Ригу, при отношении петербургского генерал-губернатора к тамошнему военному губернатору об отправлении его за границу чрез Поланген, с воспрещением обратного въезда в Россию.

Вообще эпистолярная откровенность нередко подводила французов, причем если не подвергнуться высылке, то попасть под тайный надзор можно было буквально за два-три неосторожных слова. Вот случай, происшедший в 1854 году: французский подданный художник Дюпрессуар (Dupressoir), или, как не совсем точно именуют его полицейские документы, Дюпрессоа, выехал из России, где прожил десять лет. Между тем уже шла Крымская война, и в соответствии с условиями военного времени тогдашний глава III Отделения граф А. Ф. Орлов предписал таможенному ведомству Царства Польского:

1. Если при осмотре на таможнях выезжающих за границу, без возврата в наши пределы, англичан и французов, окажутся при них бумаги чрезвычайной важности, которые, сделавшись известными за границею, могут принести вред нашему отечеству, то лица, у коих таковые бумаги будут найдены, должны быть задержаны на таможнях впредь до получения о них приказания, а бумаги доставлены в канцелярию наместника для просмотра.

2. В случае обнаружения бумаг только подозрительных, можно ограничиться отобранием и доставлением в канцелярию наместника бумаг, без задержания самих лиц, у которых будут отобраны.

Согласно этому предписанию исправляющий должность наместника главнокомандующий гвардейским и гренадерским корпусами граф Ф. В. Ридигер 8/20 июня 1854 года донес Орлову, что у француза Дюпрессоа отобраны чертежи и письма. На чертежах изображены были разные русские крепости: Петропавловская, Шлиссельбургская, Кронштадтская, и это вызвало подозрения. Правда, в III Отделении сочли, что «быть может, он, как живописец морских видов, делал эти рисунки как подготовку будущих пейсажей», и «хотя из предосторожности было бы лучше чертежи эти удержать», все же «со временем, когда обстоятельства позволят», возможно будет возвратить их владельцу. Однако император приказал чертежи уничтожить. В письмах самого Дюпрессоа ничего предосудительного не обнаружилось, и их «препроводили» из III Отделения графу Ридигеру для пересылки владельцу. Но одно подозрительное среди них все-таки нашлось, хотя Дюпрессоа к нему отношения не имел. Его просто передал с ним некий маляр Руйи, или, согласно тогдашней русской транскрипции, Рульи (Rouilly), решивший известить парижского друга Аристида, что тот поступил совершенно правильно, не приехав в Россию, поскольку заработать здесь было бы можно, лишь если бы местные жители были более честны, однако до этого пока далеко. Вердикт III Отделения гласил: «В этом письме Рульи отзывается невыгодно о России и называет ее неблагодарною страною, а жителей бесчестными», а посему А. Ф. Орлов попросил санкт-петербургского военного генерал-губернатора приказать учредить за Рульи секретный надзор.

Перлюстрация была не единственным способом надзора за иностранцами. У III Отделения имелись тайные агенты, которые, со своей стороны, вели наблюдения за подозрительными французами и сообщали о подсмотренном и подслушанном. Между прочим, в годы Реставрации и Июльской монархии подобная практика существовала и во Франции. Шатобриан в уже упомянутых мемуарных «Замогильных записках» описывает возвращение переодетых агентов в префектуру полиции после ночного дежурства. Дело происходило в июле 1832 года, то есть уже при Июльской монархии, которую Шатобриан отказывался признавать, а потому описание его предельно пристрастно, однако дает представление о тогдашних способах тайного надзора:

Одни были наряжены зеленщиками, уличными зазывалами, угольщиками, грузчиками с рынка, старьевщиками, тряпичниками, шарманщиками, другие нацепили на голову парики, из-под которых выбивались волосы совсем другого цвета, на лицах третьих красовались фальшивые бороды, усы и бакенбарды, четвертые волочили ногу, словно почтенные инвалиды, и выставляли напоказ маленькую красную ленточку в петлице. Они пересекали маленький двор, скрывались в доме и вскоре являлись преображенными, без усов, без бород, без бакенбард, без париков, без заплечных корзин, без деревянных ног и рук на перевязи: все эти ранние полицейские пташки разлетались с первыми лучами восходящего солнца.

Впрочем, без особого почтения относились к французским полицейским агентам и префекты (главы департаментов), пользовавшиеся их информацией, в частности, для изучения настроений в обществе; один из них в 1826 году возмущался невежеством агента, который на вопрос об «общественном мнении» ответил: «Общественное мнение то же, что и прежде». Нередки были случаи, когда агенты упускали из виду важные в политическом отношении события и сосредотачивались на бытовых пустяках; в других случаях они сгущали краски и представляли отчеты чересчур алармистского характера. Тем не менее французские власти продолжали пользоваться услугами полицейских осведомителей; точно так же поступали и их русские коллеги.

Правда, в России для объектов донесений это имело последствия гораздо более неприятные, чем во Франции, где дело зачастую ограничивалось просто изучением «духа» и «настроений» общества, в более же серьезных случаях заканчивалось судом, где обвиняемые могли прибегать к помощи адвокатов. В России все решалось куда более «патриархально» и без состязательных процедур. Так, осенью 1830 года агент Локателли (печально известный по причастности к тайному надзору за Пушкиным) проинформировал начальство, что француз Виктор Амантон, занимающийся в Симферополе разведением виноградных садов, грешит как в Крыму, так и в Одессе разговорами, обличающими его либеральный и даже якобинский дух. На это последовало высочайшее повеление неблагонадежного француза «выслать за границу с воспрещением обратного пропуска в Россию». Местное начальство пыталось возражать; исправлявший должность генерал-губернатора новороссийского и бессарабского А. И. Красовский извещал Бенкендорфа, что «помянутый иностранец стал довольно богатый человек, сделавший значительное заведение по садоводству на Южном береге Крыма», что «он всегда вел себя весьма скромно и занимался только своим делом» и хотя в самом деле «после восстания во Франции он, будучи в одном доме в Симферополе, имел неосторожность говорить довольно вольно о правлении в его отечестве», но явно способен образумиться. Красовский указывал также на то, что «составившееся в Крыму общество акционеров для вывоза туземных вин избрало директором иностранца Амантона как человека, сведущего по части виноделия и имеющего в Крыму значительное заведение, еще летом сего года, то есть в то время, когда в поведении его не обнаруживалось ничего предосудительного и когда не последовало еще Высочайшего повеления о высылке его за границу». Однако экономические аргументы, как это нередко случается, оказались слабее политических. Заступники Амантона добились лишь отсрочки: французу предоставили два месяца для приведения своих дел в порядок, а потом все-таки выставили его из России. Правда, год спустя по ходатайству М. С. Воронцова, генерал-губернатора новороссийского и бессарабского, император «изволил изъявить Высочайшее согласие» на возвращение Амантона в Россию, но француз этим позволением не воспользовался, а через полтора десятка лет, в 1845 году, обратился к императору с просьбой о возмещении ему понесенных убытков. В этом прошении он, среди прочего, изумлялся: на кого же я мог оказывать дурное влияние своими речами, если жил посреди татарских деревень, а местного языка не знаю? Разумеется, А. Ф. Орлов, сменивший к этому времени Бенкендорфа на посту главы III Отделения, «не нашел возможным войти в какое-либо распоряжение по представленной ему просьбе».

Почти в то же время от доноса агента пострадал житель Петербурга Александр Гибаль. Из написанного по-французски очень пространного и очень безграмотного доноса, поданного в III Отделение анонимным агентом и претендующего на дословную передачу подслушанного разговора, следовало, что 18 сентября 1830 года после концерта оперной певицы Зонтаг некто Гибаль отправился в ресторацию Палкина (в доносе Balkin) и там рассказывал о беспорядках в Европе, которые наверняка докатятся и до России, потому что поляки в Варшаве ненавидят русских. Завершив пересказ предосудительных речей Гибаля, агент заключал: «Все это обычные речи французских болтунов, взросших на биваках. ‹…› Сами по себе они не опасны, но могут невольно повредить неопытному юношеству ‹…› Желательно, чтобы такие люди покидали страну навсегда». Бенкендорф согласился со своим агентом; на сопроводительной записке к доносу он сообщил императору: «Разговор этот состоялся между ним и одним из моих людей, которого я знаю за человека правдивого; этого Гибаля хорошо бы выслать; мне известно, что он личность неблагонадежная», а император сделал на полях помету, утверждающую предложение главноначальствующего III Отделением: «Выслать». От высылки из России Александра Богдановича Гибаля спасло лишь то, что он, как довольно скоро выяснили в III Отделении, несмотря на французскую фамилию, был российским подданным; однако за разговорчивость он все-таки поплатился высылкой из Петербурга в Оренбург.

А вот другой француз по рождению, Альфонс Жобар, хотя с семнадцатилетнего возраста жил на территории Российской империи и занимался здесь преподаванием в высших учебных заведениях, в российское подданство не вступил – и вследствие конфликтов с попечителем Казанского учебного округа М. Л. Магницким, а затем с министром народного просвещения С. С. Уваровым в 1836 году был выслан из России с воспрещением возвращаться обратно. Российские власти, не желая судить Жобара уголовным судом, объявили его сумасшедшим, но строптивый профессор в ответ потребовал медицинского освидетельствования и получил документ о том, что не безумен. Перипетии борьбы француза против российских властей изложены в статье М. Б. Велижева «Петр Чаадаев и Альфонс Жобар», к которой я и отсылаю читателей; для меня здесь важно различие в обхождении с французами разного подданства: один француз отправился искупать свою вину в Оренбург, а другой – в чужие края, потому что оставался французом не только по рождению, но и по документам.

Под подозрением находились «по умолчанию» все французы, но особенно подозрительны казались властям французские учителя. От французов, утверждали автора отчета III Отделения за 1834 год, пошло «то безнравие и то вольнодумство, которые были главнейшими причинами происшедшей в конце XVIII столетия во Франции революции»; от французских наставников, из которых «многие были люди весьма достойные, но далеко не все», юношество приобретает «образование, чуждое национальности». Одним из способов отсеивания учителей недостаточно благонадежных казались властям экзамены для приезжих иностранцев-учителей. Они были декретированы еще указом Елизаветы Петровны в 1757 году, а в последующие царствования законодатели регулярно возвращались к этому требованию. В александровское царствование 19 января 1812 года было принято постановление Министерства народного просвещения, предписывавшее иностранным учителям получать письменные свидетельства о способностях и знаниях от российского училищного начальства.

При Николае I требования постоянно ужесточались. Устав учебных заведений 1828 года повторял положение о том, что иностранные учителя обязаны получать аттестации от российского начальства. Впечатления одного из французов, проходивших «испытание» для получения такой аттестации, приведены ниже, в главе пятой; впрочем, герой этой главы, Луи Парис, отнесся к экзамену весьма легкомысленно и даже пренебрежительно. 12 июня 1831 года было издано Дополнительное постановление к Уставу учебных заведений 1828 года, составленное на основе именного указа Николая I, данного министру народного просвещения. Согласно этому документу, представители дипломатических миссий, засвидетельствовав паспорт иностранца, собирающегося в Россию с намерением заняться педагогической деятельностью, были обязаны сообщать об этом в российское Министерство народного просвещения, а чиновники министерства – предупреждать попечителя того учебного округа, куда направлялся иностранец. Свидетельства – не о знаниях, а о благонравии и благочестии – должны были предъявлять даже иностранные «мамки и дядьки». Право открыть частный пансион имел лишь тот иностранец, который прожил в России не меньше пяти лет.

Следующим этапом ужесточения требований к иностранным учителям стало принятие 1 июля 1834 года «Положения о домашних наставниках и учителях». Оно гласило, что учреждаются звания домашних наставников, учителей и учительниц и право исполнять эти должности имеет лишь получивший такое звание; наставники отличались от учителей тем, что окончили курс в высшем учебном заведении. Желающие стать учителями и учительницами обязаны были представить определенный набор бумаг и сдать экзамен, устный и письменный. Российские подданные также должны были проходить испытания, однако они в случае благоприятного исхода получали преимущества, на которые иностранцы претендовать не могли, в частности считались состоящими на действительной службе по ведомству Министерства народного просвещения. От иностранцев для допуска к экзамену требовались документы о крещении, справка о причастии или, для протестантов, свидетельство о конфирмации, аттестат иностранного учебного заведения и свидетельство о благонадежности от заграничной русской миссии. Иностранцы, уже давно проживавшие в России, обязаны были представить одобрительные отзывы о поведении и нравственных качествах от местного начальства и от «благонадежных лиц, которым они в сем отношении известны». Получение аттестата на право обучать в частных домах обходилось наставникам в 50 рублей ассигнациями, а учителям и учительницам – в 40. Предусмотрен был контроль над педагогами, уже прошедшими испытания и приступившими к работе: ежегодно они были обязаны представлять директорам училищ «отчеты в своих трудах и занятиях, отнюдь не упоминая в донесениях сего рода ничего относящегося к семейственным обстоятельствам домов, в коих они находятся»; от директоров училищ информация поступала к попечителю учебного округа, а от него – к министру народного просвещения. Кроме того, педагоги ежегодно должны были предоставлять одобрительные свидетельства о себе от уездных предводителей дворянства и от «лиц, у коих исполняют обязанность своего звания».

«Положение» 1834 года вводило карательные санкции: с учителей без свидетельств (впрочем, не только с иностранных, но и с русских) взимался штраф в 250 рублей, и такую же сумму обязаны были выплатить родители, которые их наняли, а при вторичном нарушении иностранцев было предписано высылать за границу. Иностранцев, которые не смогли сдать экзамен, также отсылали назад на родину; впрочем, число их было сравнительно небольшим: так, в 1838 году из 84 только четверо были признаны негодными и отправлены домой.

Перечень требуемых бумаг стал еще длиннее после 1 марта 1846 года, когда было издано «Положение о специальных испытаниях по Министерству народного просвещения»: теперь все испытуемые были обязаны представлять еще справку из церкви, свидетельство о жительстве от квартального надзирателя и два свидетельства о благонадежности от российских подданных.

Николай I и до, и после 1834 года живо интересовался тем, сдали ли французские учителя, попавшие в поле зрения высшей полиции, экзамен и получили ли аттестат. Собственноручная резолюция императора на всеподданнейшем докладе о деле уже упоминавшегося выше «французского подданного учителя Луи Фридриха Шора», который, «как усмотрено из секретной выписки из письма его к отцу, с участием читал номера Journal des Débats, содержащие в себе описание июльских происшествий во Франции», гласила: «Во всяком случае, имеет ли аттестат на учительское звание? – узнать». Впрочем, хотя довольно скоро выяснилось, что Шор имеет «свидетельство, выданное из Московской гимназии на знание французского языка», император все-таки счел, что француза «лучше выслать за границу», и высылка эта была приостановлена только благодаря собранным сведениям, согласно которым выходило, что

отец сего иностранца, часовых дел мастер Август Шор, человек преклонных уже лет, с 1822 года безотлучно проживает в Москве и прилежно упражняется в мастерстве своем, обществу известен со стороны весьма хорошей как по нравственному поведению, так и по образу мыслей.

Случай молодого и старого Шоров весьма показателен. Он демонстрирует, как по-разному распоряжались российские власти участью французов в зависимости от того, к какому лагерю их причисляли – к вредным болтунам-либералам или благонадежным труженикам-ремесленникам.

Отношение русского правительства и даже самого Николая I к французам все время раздваивалось: выслеживая и изгоняя «вредных», власти дорожили «полезными» и никак не мешали им трудиться.

Двойственность восприятия Франции и французов в николаевское царствование видна на примере отношения самого Николая I к Наполеону. Торжественно отмечая годовщины победы над наполеоновской армией (20-летие взятия Парижа в 1834 году, день памяти Бородинского сражения в сентябре 1839 года), он в то же самое время неизменно восхищался Наполеоном как полководцем и охотно противопоставлял его Луи-Филиппу. Французский дипломат барон де Бургуэн приводит в воспоминаниях рассказ о своей беседе с Николаем I в начале 1828 года:

Первые слова, какие он адресовал мне, содержали комплименты моей стране и напоминание о событиях, льстящих моему патриотическому чувству. По молодости он не успел принять участие в последних войнах времен Империи и потому остался чужд антипатиям и предубеждениям этой эпохи. В императоре Наполеоне видел он по преимуществу историческое лицо, великого полководца, достойного его восхищения ‹…› Император был убежден, что правительство Луи-Филиппа потакает демократическим порывам, которые не могут не привести Францию к войне и к новым революциям, и сурово осуждал за это нового короля. Наполеон всегда оставался в глазах российского императора воплощением мощной власти, необходимой для усмирения народов нашего века, решительно не умеющих покоряться. Однажды [в 1831 году] во время весьма оживленного спора он сказал герцогу де Мортемару, указывая на бронзовую статуэтку императора в маленькой шляпе и со шпагой, служившую ему пресс-папье: «Вот кто умел призвать вас к порядку!» – «Вы правы, Ваше Величество, – отпарировал наш посол, – нас он умел призвать к порядку, но зато во всей Европе учинил великий беспорядок».

Характерно также, что во время первой аудиенции, данной 17/29 апреля 1832 года другому французскому дипломату, уже упоминавшемуся выше маршалу Мортье, Николай затронул ту же тему. «Его Величество, – докладывал Мортье тогдашнему министру иностранных дел Себастиани, – пустился в долгие и подробные рассуждения о старой императорской гвардии при Наполеоне и вообще о французской армии той поры, о чьих подвигах он отозвался в чрезвычайно хвалебных тонах». Наконец, еще одному французскому дипломату, Фердинанду де Кюсси, император признался: «Я всегда был и остаюсь величайшим поклонником французской армии. Мы не раз себе в ущерб учились уважать ее: а какие в ней солдаты!»

Следует, правда, учесть тонкое замечание, сделанное другим послом Франции, Проспером де Барантом, в донесении от 1 августа 1836 года. На маневрах Николай обратился к сотруднику французской миссии в Копенгагене виконту де Кинемону:

Ну, боевой товарищ, что вы скажете обо всем этом? Надеюсь, что эти орудия никогда не станут стрелять по орудиям французским! Да хранит нас Господь от войны; но если, к несчастью, нам суждено воевать, хорошо бы французам и русским быть заодно. В этом случае против двух наших армий никто не сможет устоять.

Пересказав эту речь императора в дипломатическом донесении, адресованном тогдашнему премьер-министру А. Тьеру, Барант уточняет: это восклицание «относилось не к нынешней Франции, а к Франции, существующей в воспоминаниях, а точнее, в воображении императора – Франции всецело монархической и военной, о которой он сожалеет, не зная, возможна ли она».

Влияние этой Франции сказывалось в самых неожиданных областях; ведь и сам Корпус жандармов был сформирован отчасти по французской модели. Наполеоновская жандармерия, которая, конкурируя с Министерством полиции, осуществляла «полувоенный, полугражданский надзор за порядком» (слова французского императора), произвела большое впечатление на Бенкендорфа. Судя по некоторым воспоминаниям, замысел облагородить политическую полицию за счет привлечения видных армейских офицеров, которые «брезгуют ролью тайных шпионов», но готовы надзирать за порядком, «нося мундир, как чиновники правительства», зародился у Бенкендорфа во время пребывания во Франции в 1814 году, а Николай I этот замысел поддержал.

Живой и сочувственный интерес императора к Франции не ограничивался военной сферой; Николай I, активно насаждавший при дворе и вообще в своей империи «русский стиль», в частном быту обнаруживал симпатию к французской словесности и французской кухне. Летом 1845 года в Карлсбаде Александр Иванович Тургенев общается с министром государственных имуществ графом Павлом Дмитриевичем Киселевым; разговор заходит о французских романах, и Киселев рассказывает, что

Государь, прочитав в одном из семи томов «Парижских тайн» или «Вечного жида» описание некоего пиршества с указанием блюд и продуктов, на них пошедших, приказал за столом своему обер-кухмейстеру приготовить подобные же блюда, на что повар отвечал: «Это, должно быть, совсем невкусно». – «А ты все-таки приготовь», – сказал Государь, и назавтра получил обед à la Sue [в духе Сю].

«Это доказывает, – резюмирует Тургенев в письме к брату Николаю Ивановичу от 25 июня 1845 года, – что Государь находит время читать романы Сю!» Нужно иметь в виду, что названные остросюжетные романы Эжена Сю принадлежали к числу «романов-фельетонов», то есть таких, которые печатались в газетах с продолжением, и даже во Франции строгие моралисты относились к ним с опаской и пренебрежением.

Характерно также, что император и его окружение весьма дорожили тем впечатлением, какое они производят на французских путешественников, и живо интересовались их будущими путевыми заметками. Кюстин замечает, что тайный смысл всех бесед заключался в подразумеваемых вопросах: «Что вы думаете о нас? Вернее, что вы станете о нас рассказывать?» На придворном балу императрица Александра Федоровна специально подходит к нему, чтобы сказать: «Мне хочется, чтобы вы непременно все здесь увидали в подробностях, дабы ваше мнение о России перевесило мнение глупцов и недоброжелателей». Сходные зарисовки оставил и автор ультраромантических романов виконт д’Арленкур (1789–1856), побывавший в России в 1842 году, а в марте 1843 года, за два месяца до Кюстина, выпустивший в свет свой «отчет о путешествии» – книгу «Паломник. Полярная звезда»: «Занято ли ваше перо Россией? – спросила меня Императрица. – Сколько страниц вы уже написали?» Другое дело, что д’Арленкур хоть и не слишком очаровал русских царственных читателей своим «отчетом», но и не слишком их разочаровал; напротив, книга Кюстина обманула ожидания императора и его семейства самым жестоким образом. Его описание оказалось совсем не лестным, а местами и просто оскорбительным для русского монарха как в личном, так и в государственном плане.

Николай I и обед à la Sue

Постоянные разочарования доставляли императору и французские газеты (впрочем, английские журналисты шли в своей критике еще дальше французских; они, например, объявляли Николая умалишенным, о чем еще пойдет речь в главе четырнадцатой, а французы им вторили). Между тем известно, что император «ежедневно прочитывал сам от первой до последней страницы одну-единственную французскую газету – „Журналь де Деба“» (Кюстин), от которой, по свидетельству французского посла в Петербурге Проспера де Баранта, «очень хотел добиться молчания либо снисходительности». Барант вспоминал об отношении императора к этой газете:

Хвалебная статья в «Журналь де Деба» – важное событие; о ней говорят, ей радуются. Ради того, чтобы доставить себе это удовольствие, отвоевать эту победу, ведутся переговоры. Разумеется, император желал бы также не вызывать неудовольствия подданных. Он тщательно заботится о том, чтобы не восстановить их против себя. Но в глубине души он куда больше дорожит мнением заграницы и многие поступки совершает, а многие слова произносит исключительно для того, чтобы ее задобрить.

Между тем отзывы в «Журналь де Деба» далеко не всегда были лестны для российского императора. Достаточно вспомнить хотя бы реакцию этой газеты на речь, которую 14/26 октября 1835 года Николай I произнес в Варшаве. Речь эта, в которой император пригрозил полякам, своим подданным, разрушить Варшаву, если они вздумают вновь бунтовать, шокировала всю Европу. В качестве ответа на «варшавскую речь» один из главных политических публицистов «Журналь де Деба» Сен-Марк Жирарден поместил на страницах этой газеты несколько статей, в которых предъявил императору упрек не только в деспотизме, но и в недостатке цивилизованности:

Из-под маски учтивости и цивилизованности, какую с грехом пополам нацепила на себя Россия, выступает старая Московия, выходит на свет допетровское варварство.

Разумеется, такие статьи огорчали и раздражали императора. Тщетно Барант через третьих лиц давал понять, что редакция «Журналь де Деба» независима от правительства и что правительству может быть выгодно содержать газету, чьим мнением оно не вправе распоряжаться. «Впрочем, – меланхолически замечает Барант в донесении 4 апреля 1836 года, – эти тонкости представительного правления в Санкт-Петербурге малопонятны». В Санкт-Петербурге предпочитали действовать более привычным способом, и Яков Николаевич Толстой, посланный в Париж номинально как представитель Министерства народного просвещения, а фактически как агент III Отделения, призванный нейтрализовать антирусские материалы французской прессы, искал способы подкупить «Журналь де Деба» и помещать в ней статьи в прорусском духе – впрочем, безуспешно (подкупить Толстому удалось целый ряд легитимистских газет и газет без четкой политической направленности).

Конечно, если верить «Обзору деятельности III Отделения за 25 лет», российские власти в конце концов пришли к убеждению: «Для могущественной Империи гордое молчание есть лучший ответ на придирки мелких клеветников». И тем не менее «мелкие клеветники», особенно когда писали во Франции и по-французски, доставляли русским властям немало неприятных минут. А ведь обижаются только на того, чьим мнением дорожат.

Если уж сам император был в определенном смысле неравнодушен к Франции, то понятно, что к ней не утратили интереса и его подданные (о том, что отношение николаевского двора к Франции зачастую было гораздо более сочувственным, чем отношение самого Николая, с надеждой в 1830-е годы писали послы Франции в России; одно из таких свидетельств приведено ниже, в донесении маршала Мезона, с. 196). О спросе в России на французов разных специальностей свидетельствует тот факт, что в Париже в начале 1840-х годов открывались специальные конторы, предлагавшие «сведения любого сорта» о России и информировавшие о том, что нужно предпринять французам, намеренным отправиться в эту страну в качестве врача, архитектора, художника, учителя, преподавателя языка и проч.; конторы эти рекламировали свои услуги в парижских газетах. Высокопоставленный сотрудник III Отделения, чиновник для особых поручений Адам Александрович Сагтынский (1785–1866) в своей записке о поездке в Париж в мае 1839 года утверждал:

Вообще ничто так хорошо не доказывает, что общественный дух во Франции нам не враждебен, как выражаемое всеми и во всякое время желание обосноваться в России. Можно сказать без преувеличения, что две трети французов, владеющих каким-либо полезным или приятным ремеслом, имеют подобные намерения и при малейшей надежде на успех попытались бы их осуществить. Всякий, кто произвел на свет нечто замечательное или необыкновенное, обращает свой взор в сторону России.

Сагтынский пишет о предложении услуг; но предложение позволяет нам судить о спросе, который, следовательно, был весьма значителен. Русские нуждались во французах и Франции. Франция и, главное, Париж по-прежнему воспринимались как законодатели моды и вкуса, а поездка в Париж – как величайшее удовольствие. Эжен Гино, автор очерка «Русский» в сборнике «Иностранцы в Париже» (1844), резюмировал ситуацию следующим образом:

Российское правительство очень неохотно выдает паспорта, особенно если цель путешествия – Франция; оно боится, как бы его подданные не заразились нашими идеями, а между тем, по странному противоречию, оно поощряет все французское, как подлинное, так и поддельное; оно призывает в свои владения наших промышленников и наших художников; оно желает, чтобы здания в России строили наши архитекторы, а украшением галерей занимались наши живописцы, которых оно вознаграждает с царской щедростью; оно без устали подражает нашим модам и нашим обычаям; наконец, оно официально изъясняется на нашем языке и призывает поступать точно так же представителей высших слоев общества ‹…› Как же могут русские не стремиться попасть в ту страну, которая служит для них примером и беспрестанно посылает им самые блестящие образцы своей продукции?

Впрочем, официально это удовольствие было дозволено не многим. Даже родному брату, Михаилу Павловичу, император не позволил в 1837 году поехать в Париж, хотя великий князь очень этого хотел. Не побывал во Франции и цесаревич Александр Николаевич (будущий император Александр II), в 1838–1839 годах совершавший поездку по Европе; цесаревичу император запретил даже появиться на балу, который французский посол Барант дал в Петербурге в первый день нового, 1840 года. Правда, и на самом верху находились люди, которые ради жизни в Париже осмеливались ослушаться высочайшей воли: в 1837–1838 годах сестре шефа жандармов Бенкендорфа княгине Ливен настоятельно рекомендовали вернуться из Парижа на родину, а она сопротивлялась всеми силами – и так и не выполнила предписания (об этом см. подробнее в главе тринадцатой).

Что же касается простых подданных, в 1839 году, согласно отчету III Отделения,

все начальники губерний поставлены [были] в непременную обязанность не выдавать паспортов российским подданным на проезд во Францию без предварительного каждый раз сношения с III Отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии о лицах, желающих туда отправиться. Таким образом, в течение второй половины истекшего года разрешено [было] снабдить паспортами во Францию 16 лиц. На вступившие же от военных генерал-губернаторов просьбы некоторых молодых людей о дозволении отправиться в Париж для усовершенствования себя в науках разрешения не дано, по тому уважению, что нравственное образование там юношества не позволяет ожидать хорошего влияния на молодых и неопытных людей.

В 1843 году положение улучшилось, но крайне незначительно: разрешение выехать во Францию было выдано 74 лицам.

Имелись и другие ограничения. Принятый 17 апреля 1834 года закон «Об ограничении пребывания русских подданных в иностранных землях» ограничивал этот срок для дворян пятью годами, а для остальных сословий – тремя; по истечении этого срока необходимо было хотя бы ненадолго вернуться в Россию; нарушителям грозила конфискация имущества.

Тем не менее, как почти всегда случалось в России, реальная жизнь развивалась не в полном соответствии с законами. Несмотря на все сложности, в 1832 году в Париже, согласно отчету префекта полиции министру внутренних дел, проживало 310 русских подданных, а в 1839 году их число достигло 1830. 9 апреля 1838 года А. И. Тургенев пишет П. А. Вяземскому из Парижа:

Какая блестящая и многочисленная толпа русских была у всенощной, нерасходно с обедней в первый день праздника [Пасхи].

А жена поэта Е. А. Боратынского Настасья Львовна в апреле 1844 года сообщала в письме невестке, что «этой зимой в Париже было много русских».

Русские люди ездили в Париж и даже оставляли весьма живописные описания своих поездок, порой печатные (назовем, например, книги В. М. Строева «Париж в 1838 и 1839 году», Н. С. Всеволожского «Путешествие чрез Южную Россию, Крым и Одессу в ‹…› Париж в 1836 и 1837 годах» или М. П. Погодина «Год в чужих краях»), порой эпистолярные (например, живописнейшие письма А. Н. Карамзина к родным, письма Е. А. Боратынского к матери и друзьям или письма А. И. Тургенева к московским и петербургским друзьям, частично публиковавшиеся в виде «парижских хроник» на страницах русских журналов). Кроме литераторов, приезжали в Париж и «обычные» дворяне, и их оказалось достаточно для того, чтобы французский писатель Поль де Жюльвекур (тот самый легитимист, который, как упоминалось выше, в 1834 году не пожелал посещать посольство Франции в Петербурге и к которому мы еще вернемся в главе десятой) выпустил в 1843 году роман «Русские в Париже», где традиционная романная интрига развивается внутри русской колонии в Париже и даже указаны роскошные гостиницы, в которых охотнее всего останавливаются приезжие из России. «Нынче для русского Париж и Петербург сделались соседями, – пишет Жюльвекур, – единственная дистанция, их разделяющая, – та, какую установил император». Французский литератор подразумевает упоминавшийся выше указ об ограничении сроков пребывания российских подданных за границей. По этой причине одна из русских героинь Жюльвекура совершает «короткое путешествие в Россию» – но затем возвращается обратно в Париж.

В финале романа Жюльвекур сравнивает русских, приезжающих в Париж, со

стаей перелетных птиц, которые каждую зиму опускаются на берега Сены, а затем расправляют крылья, усеянные золотыми блестками, и продолжают свой путь к другим берегам. Именно их с радостью встречает весь Париж, именно они доставляют радость всему Парижу; именно они создают репутации, сообщают парижской жизни, как выражаются наши дамы, казацкий пыл и грозят новым вторжением парижским модам.

Впрочем, чем ближе к концу царствования Николая I, тем более жесткими становились условия отъезда за границу вообще и во Францию в частности. 15 марта 1844 года был издан указ «О дополнительных правилах на выдачу заграничных паспортов», согласно которому паспорта следовало выдавать только по достижении 25-летнего возраста. В случае поездки за границу для излечения болезни просителю предписывалось

кроме установленного свидетельства от полиции, предъявить свидетельство о болезни своей, требующей врачебного пособия за границей, от врачебной управы, от местного губернского начальства и от начальства того места, где отъезжающий служит, или того сословия, к коему он принадлежит; а неслужащие дворяне от губернских предводителей дворянства.

В случае поездки для получения наследства следовало предъявить на это доказательства. Наконец, каждый выезжающий за границу был обязан платить по 100 рублей серебром за каждые полгода (за исключением тех, кто выезжал на лечение или за наследством – с них причиталось всего по 25 рублей). Вдобавок теперь всем, за исключением некоторых категорий (купцов и приказчиков, выезжающих по торговым делам, колонистов и вольных матросов), следовало получать паспорта в Министерстве внутренних дел, а не от «генерал-губернаторов и других местных начальников», как прежде. В 1851 году эти условия стали еще жестче: по указу от 15 июня сроки пребывания за границей сократились до двух лет для дворян и одного года для прочих сословий; а за выдачу заграничного паспорта брали теперь по 250 рублей за каждые полгода (а с тех, кто выезжает на лечение, – по 50 рублей).

* * *

Политические и административные препоны, воздвигаемые между Россией и Францией, были велики, однако русские и французы встречались и на своей, и на чужой территории и, казалось бы, знали друг о друге не только понаслышке. И тем не менее представители каждого из народов воспринимали другой сквозь призму своих политических симпатий и пристрастных вымыслов. В дальнейших главах я постараюсь показать, как именно это происходило.

Первый из примеров особенно эффектен, потому что здесь присутствуют две интерпретации одного и того же эпизода: французская и русская, и обе на поверку оказываются ошибочными, поскольку обнаруживается, что действительность гораздо более прозаична, чем эти пристрастные интерпретации. Французский дипломат увидел в московском театральном скандале проявление «предреволюционной ситуации», российский император истолковал его как вторжение в московскую залу «парижской вольности», в реальности же речь шла просто-напросто о театральных симпатиях, внутримосковских конфликтах и дворянском достоинстве.

3. Французский дипломат о московском театральном скандале (1830)

В апреле – мае 1834 года посол Франции в Петербурге маршал Мезон послал своего адъютанта полковника Аристида-Изидора-Жана-Мари Ла Рю (1795–1872) в поездку по югу России с секретным разведывательным заданием. По возвращении Ла Рю сочинил семь докладов: о русской армии, о русском флоте, о Кавказе, о Валахии и Молдавии, о сельском хозяйстве в южных губерниях, о военных поселениях и наконец о состоянии общественного мнения и оппозиционном духе в армии. Ла Рю представил их своему непосредственному начальнику Мезону, а тот 10 сентября 1834 года отослал их своему начальнику, министру иностранных дел графу де Риньи. В последнем докладе, датированном июлем 1834 года и сохранившемся, как и все предыдущие, в архиве Министерства иностранных дел Франции, Ла Рю пишет:

Господин маршал, в соответствии с секретными инструкциями, которые получил я от Вашего Сиятельства, во время путешествия моего присматривался я особенно внимательно к состоянию общественного мнения в России. Как ни старается правительство противиться наступлению духа нынешнего века, дух этот проникает в Россию тысячами различных путей. Обстоятельство это не может укрыться от наблюдателя, посетившего внутренние области России. В Петербурге, городе, где население составлено едва ли не из одних правительственных чиновников и где во всех разговорах чувствуется влияние двора, судить о российском общественном мнении затруднительно; напротив, в Москве и в еще большей степени в провинциальных городах направление умов разительно и бросается в глаза. Повсюду ощущается потребность подвергать правительство резкой критике; любые, даже самые мелкие неудовольствия, вызванные действиями местных властей, побуждают русских людей сравнивать здешнюю систему с французской. Если в Петербурге имя Императора пребывает у всех на устах и поминается в связи со всеми решениями уже принятыми либо готовящимися к принятию, если в столице имя это, особенно в присутствии иностранцев, произносят исключительно тоном более или менее искреннего благоговения, то в провинции Императора нередко поминают те, кто недоволен действиями правительства, и порой люди эти заходят так далеко, что называют Императора главною причиною бедствий и злоупотреблений. Вообще русские дворяне и офицеры, как Вашему Сиятельству известно, проникнуты живой любовью к отечеству, что же касается персоны государя, уважение к ней, как ни удивительно, весьма ослабело. Желая благоденствия отечеству, русские более не считают себя обязанными связывать это благоденствие с именем государя. Мне довелось присутствовать на нескольких обедах, где произносились тосты. Те, которые были посвящены Императору, Императрице и императорской фамилии, принимались с обязательным почтением, но воодушевление истинно пылкое высказывалось лишь тогда, когда доходило дело до тостов за процветание России, будущее России и славу России; только тогда раздавались громовые рукоплескания и слышались крики ура, и в этом резком контрасте всегда угадывал я проявления оппозиционного духа; казалось, присутствовавшие на обеде желали таким образом отделить фигуру монарха от судьбы страны и доказать, что в Императоре видят они лишь орудие, которое можно вовсе упразднить или заменить, не повредив интересам России. Из этих наблюдений, а равно и из всего увиденного мною во внутренних областях России я вывожу, что российский Император, которого во Франции привыкли считать правителем самодержавным, полновластным хозяином в своей стране, вынужден, напротив того, обходиться весьма предупредительно с собственной нацией, а главное, с дворянством; что он вынужден, дабы удержаться на престоле, тайком постоянно делать уступки дворянам и не только не ограничивать их прав, но, напротив того, перед ними заискивать. Дабы Вас в этом убедить, сообщу эпизод, о котором имел я возможность узнать во всех подробностях во время последнего моего пребывания в Москве, а именно историю внезапного приезда Императора в этот город в декабре прошедшего года. Целью этого приезда было, можно сказать, дать сатисфакцию московскому дворянству, по отношению к которому Император всегда особенно предупредителен; вот в чем было дело: во время театрального представления несколько молодых людей подняли шум по ничтожному поводу. Точно как в Париже, говорили с гордостью особы, рассказывавшие мне об этом происшествии; представление было прервано, полиция сочла необходимым вмешаться и взять пять или шесть дворян под арест. Об этом сообщили в Петербург, и поначалу принятые меры были одобрены. Однако вскоре сделалось известно, что все московское дворянство потянулось в тюрьму навестить заключенных, что перед тюрьмой стоит вереница карет, а тех немногих, кто не пожелал нанести визит узникам, выключили из членов дворянского клуба. Тотчас Император направился в Москву, по приезде своем приказал освободить заключенных дворян, уволил начальника полиции и, нимало не осудив эту явную оппозицию правительственным мерам, сказал лишь, что полиция придала чересчур большое значение пустяку. Подобная снисходительность совсем не похожа на прежнее обхождение российских властей с подданными.

Если бы Николай I узнал содержание доклада Ла Рю (который, по свидетельству посла Мезона, «пользовался расположением Императора»), эта деталь обидела бы его особенно сильно, ведь в основе его «сценария власти», как показал Ричард Уортман, лежала идея единства героического монарха и благодарного народа. В отчетах III Отделения постоянно подчеркивалась мысль о том, что «Государь, так сказать, сроднился со своим государством» и что «никакая черта царствования нынешнего Государя не приобрела ему столько любви, столько похвал, столько всеобщего одобрения, как постоянное стремление его с самого первого дня царствования своего к возвеличению всего русского и к покровительству всему отечественному»; по свидетельствам очевидцев, после выхода книги маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году» Николая I особенно обидело противопоставление императора народу.

Ла Рю приводит и другие свидетельства оппозиционного духа русского дворянства: таковым, например, ему кажется любовь к Наполеону и обилие его портретов в дворянских домах (Ла Рю, по-видимому, не знал, что к Наполеону как полководцу с восхищением относился сам император Николай). Кроме того, Ла Рю убежден (или пытается убедить своего адресата) в существовании в России вообще и в армии в частности многочисленных тайных обществ (доказательств он, впрочем, никаких не приводит, кроме ссылок на разговоры в Одессе с генералом Виттом, который заверил его, что ни на юге, ни в Польше тайных обществ нет, а вот среди петербургских гвардейцев они, возможно, имеются…). Из всего этого Ла Рю делает вывод о крайне мрачной будущности, ожидающей Российскую империю.

Таким образом, представитель Июльской монархии оценивает российскую ситуацию по принципу «чем хуже, тем лучше» и тщательно фиксирует все, что ему представляется антиправительственными настроениями. Вообще эта тема постоянно муссировалась французской прессой, как оппозиционной, так – в периоды обострения отношений с Россией – и официозной; парижские газеты охотно писали о русских антиправительственных заговорах, основываясь то на неточных слухах, то просто на совпадении фамилии командира того или иного полка с фамилией участника декабрьского восстания 1825 года (однофамильцу декабриста автоматически приписывались революционные намерения). Любопытно, что французские оценки русской ситуации симметрически отражались в русских оценках ситуации французской.

Если французы с надеждой встречали известия об очагах неповиновения в русской армии, то русские со сходным чувством обнаруживали аналогичные явления в армии французской. В «Записке о положении дел во Франции», представленной Бенкендорфу в ноябре 1841 года, специально отмечается расшатанная дисциплина французской армии, на которую пагубное воздействие произвела распространившаяся после 1830 года доктрина «умных штыков» (согласно которой солдат при определенных обстоятельствах может не выполнять приказов командира). «Сегодня солдат, прежде чем повиноваться, пускается в рассуждения», – пишет автор записки, и карандаш Бенкендорфа ставит в этом месте на полях два негодующих восклицательных знака. Если французы со дня на день ожидали бунтов и мятежей в России, то русские постоянно предсказывали крах французской Июльской монархии; разница в том, что французы русскую революцию предвкушали, ибо надеялись, что она ослабит деспотическую Россию, а русские французской революции опасались, ибо предвидели, что с падением Луи-Филиппа уйдет то относительное спокойствие, которое худо-бедно царит во Франции и в Европе.

Француз Ла Рю готов видеть в любом происшествии, о котором ему стало известно, проявление едва ли не революционного духа (чтение его донесения приводит на память учебники истории советского времени: там тоже во всем, что происходило в Российской империи, стремились разглядеть следы борьбы с «проклятым царизмом»). Поскольку один из эпизодов, которые описывает Ла Рю, достаточно хорошо документирован, мы имеем возможность проверить, насколько правильно француз истолковал дошедшие до него известия.

Я имею в виду упоминаемый в докладе московский театральный скандал. Разгорелся он не в декабре прошлого (то есть 1833) года, как пишет Ла Рю, а несколько раньше – в конце января 1830 года. Остальные события изложены у Ла Рю хотя и весьма конспективно, но в общем верно: имели место и арест главных фигурантов театрального скандала, и сочувствие московской публики арестованным (хотя из членов дворянского клуба за отказ от проявления такого сочувствия никого не выключали), и приезд императора в Москву, и отставка московского обер-полицмейстера Д. И. Шульгина (правда, от должности, которую он занимал со 2 августа 1825 года, его отставили не тотчас после скандала, а после небольшой паузы, 6 апреля 1830 года).

Отголоски этого эпизода запечатлены в письмах и мемуарах, на которые я буду ссылаться ниже; кроме того, ему посвящена давняя (1914) заметка Н. Лернера, основанная на деле из архива московского военного генерал-губернатора князя Д. В. Голицына «О беспорядках, происшедших во французском спектакле между актерами и публикой, и о взаимных претензиях актеров на содержательницу театра Карцову». Этот документ освещает ход событий извне. В отличие от него другое дело, сохранившееся в архиве III Отделения («О шуме в московском французском театре и об участвовавших в оном»), позволяет увидеть ситуацию изнутри и прояснить ощущения тех самых московских дворян, по отношению к которым император, по мнению Ла Рю, проявил предупредительность, граничащую с трусостью.

Напомню предысторию событий января 1830 года. С января 1829 года в Москве действовала французская труппа, набранная некоей Софией Васильевной Карцовой, «артиллерии подпоручицей, родом француженкой» и бывшей актрисой. Труппа была не императорская, а частная, но император «для удовольствия здешней публики» давал ей 30 тысяч рублей в год. Обстановка внутри труппы была очень неспокойная; для наведения порядка нередко приходилось прибегать к помощи полиции. Очередная ссора разразилась в конце января 1830 года между директрисой театра Карцовой и актрисой Альфред (урожденной Эммой Кроссе). Актрисе был обещан бенефис, о котором уже объявили в газетах. Он был назначен на 28 января, но не состоялся. Директриса сочла, что Альфред нарушила условия контракта, и в бенефисе ей отказала (а затем и вообще ее уволила). Последовало объяснение актрисы с секретарем Карцовой Бертом, в ходе которого Берт дал актрисе пощечину, о чем обер-полицмейстер Д. И. Шульгин проинформировал военного генерал-губернатора князя Д. В. Голицына, находившегося в это время в Петербурге, а начальник первого отделения 2-го округа корпуса жандармов майор А. П. Брянчанинов – начальника этого округа генерал-лейтенанта А. А. Волкова. Голицын, которого молва называла благоволящим Карцовой, велел тем не менее обер-полицмейстеру наказать обоих: Берта посадить на восемь дней на съезжую (арестантскую при полицейском участке) немедленно, а актрису – во время Великого поста, то есть предварительно дав ей доиграть спектакли. Однако пока это его повеление дошло до Москвы, события здесь приняли гораздо более бурный оборот. Карцова в своей борьбе против Альфред просила содействия у обер-полицмейстера, писала ему даже дважды, но стиль ее посланий показался Шульгину столь неуместным, что второе письмо он вернул нераспечатанным. Тогда Карцова решила действовать через жандармов и пожаловалась Волкову на то, что Шульгин принуждает ее устроить бенефис Альфред.

30 января 1830 года Волков проинформировал своего начальника, шефа жандармов Бенкендорфа, не только о переписке Карцовой с Шульгиным, но и о том, что

публика, имея в виду объявленный для Альфред бенефис, требует непременно, чтобы оный был игран, не входя в рассмотрение прав г-жи Карцовой; в угождение сему и обер-полицмейстер принуждает г-жу Карцову согласиться на оное.

Публика, однако, не просто «требовала». В среду 29 января 1830 года в театральной зале разгорелся самый настоящий скандал: публика встала на сторону Альфред против Карцовой. Майор Брянчанинов 30 января 1830 года докладывал генералу Волкову «о вчерашнем происшествии»:

…публика, быв всегда противу г-жи Карцовой и находясь в неудовольствии за то, что бенефис, назначенный г-же Альфред вчерашнего числа и объявленный в газетах, был отменен, сговорилась, как заметить можно было, прежде сего вытребовать бенефис г-же Альфред и с ужасным шумом начала требовать оного; при начатии последней пьесы, в коей играла г-жа Данжевиль, начали кричать à bas la pièce, donnez-nous le bénéfice de Mme Alfred [долой пьесу, дайте бенефис госпожи Альфред! – фр.]; принимались несколько раз начинать пьесу, но актеров сей час заставляли молчать, ибо шум и крик были необыкновенные. Наконец вышел на сцену актер с объявлением, что по болезни некоторых актеров бенефис идти не может, но его с шумом прогнали и требовали опять бенефиса! Поднялась занавесь и опять вышел тот же самый актер, при появлении которого все умолкало, с объявлением, что бенефис будет назначен на следующей неделе, но и сим не были довольны, требуя, чтоб назначили непременно день, крича vite la réponse, le terme, le jour [скорее ответ, назовите срок, день! – фр.] и проч., и проч. Сие продолжалось более получаса! – наконец объявили, что бенефис г-жи Альфред будет дан в пятницу. Тогда все, закричав браво! браво! успокоились. Более всех и начинщиками [так!] сему шуму замечены мною следующие: граф Потемкин, уланского полка подполковник Тиньков, известный здесь игрок Дмитриев, молодой человек барон Черкасов, г-н Пашков, недавно вышедший в отставку бывший адъютант гр [афа] Комаровского и проч. Муж г-жи Альфред при начале спектакля уже подговаривал и просил многих, дабы вытребовать бенефис его жене.

В результате «достопамятный» (по выражению «Дамского журнала») бенефис был перенесен на пятницу 7 февраля, однако состоялся, согласно объявлению, приложенному к № 13 «Московских ведомостей», неделей позже, 13 февраля.

Ничего сугубо политического в этом скандале не было, но имело место нарушение порядка: по выражению Голицына, господа, поднявшие шум, должны были, «ежели полагали дирекцию французского театра в чем-либо виноватою», жаловаться правительству, «а не самовольничать, какие поступки приписываются к неистовству и могут навлечь им неприятные последствия». Поэтому Голицын приказал Шульгину вызвать этих господ к себе и объявить им, «что они подвергнут себя высылке из театра чрез полицейского офицера, буде впредь возбуждать будут какой-либо шум».

Жандармский начальник Волков склонен был согласиться с «суждениями некоторых», относивших недавнее происшествие «к недостаткам распоряжения вообще полиции» (донесение Бенкендорфу от 1 февраля 1830 года). Однако петербургское начальство получало информацию не только от Волкова (вообще настроенного по отношению к москвичам скорее миролюбиво), но и от своего агента О. В. Кобервейна, который, по свежим следам запечатлев на бумаге все реплики, раздававшиеся в театральной зале 29 января 1830 года (требования бенефиса Альфред, крики «долой» и проч.), пустился в комментарии сугубо политического свойства и представил строптивость театралов как бунт московских фрондеров, причем с французским колоритом:

Во главе стояли граф Потемкин и один старый француз, живущий в доме князя Юсупова, именно они возвышали голос, а им вторила толпа французов в партере. ‹…› Назавтра праздновали победу на всех пирах московских французов. Все друг друга поздравляли, как со взятием Варны, – вот московское просвещение![3]

Ла Рю в своем донесении упоминает гордые отзывы очевидцев театрального скандала: «точно как в Париже». Между тем в Париже театральные зрители не стеснялись в выражении своих чувств; русский мемуарист В. М. Строев выразительно описал атмосферу в театрах на бульварах и «маленьких» театрах для простонародья: в первых «шумят, кричат, часто свистят, хлопают беспрестанно, прерывают актеров, смеются так громко, как душе угодно»; во вторых «беспрестанно кричат: à la porte (вон!), нередко дерутся, часто бросают в актеров гнилыми яблоками и апельсинными корками». Другой русский, Д. Н. Свербеев, в 1822 году в Париже оказался в театре Водевиля на бенефисе комической актрисы мадемуазель Минетты: «Против нее составилась кабала, и началось побоище, перекрестное стреляние гнилыми апельсинами и яблоками, а потом ломанье стульев и скамеек». Примерно так же, несколько преувеличивая масштабы происшествия, описывала молва и то, что случилось в Москве: в Петербурге, например, по свидетельству П. А. Вяземского, говорили, что зрители «кидали шляпами и стульями в ложу Карцовой».

В следующем доносе, датированном 1 февраля 1830 года, Кобервейн описывает свои разговоры с несколькими московскими французами и явно хочет внушить петербургскому начальству, что члены московской французской колонии поощряют скандалистов.

3 февраля 1830 года Кобервейн продолжает анализировать реакцию москвичей:

…голос общества показывает недвусмысленно, что с помощью этого заранее обдуманного знака стремятся испытывать поведение правительства и оценить влияние подобных, так сказать, «подавленных стремлений» – подавленных, но, однако же, затрагивающих все сильнее умонастроение общества московского.

На вид, пишет агент, происшествие это незначительное, но в криках «долой» кроется глубокий смысл:

Если Потемкин не более чем пешка без всякого весу, если и прочие с ним рядом значат не больше, если французы в партере могут находить удовольствие в подражании национальным своим обычаям, если беспомощности полицейской можно еще приискать оправдание, то не стоит сомневаться в том, что Вяземский, стоящий во главе партии неизвинительной, извлечет из этой сцены удовольствие совсем иного рода!! Я его знаю… очень хорошо.

Между тем князь Петр Андреевич Вяземский среди зачинщиков не упомянут и нет даже сведений о том, что он 29 января был во французском театре. Но зато хорошо известно, что Вяземский в это время на дурном счету (столетие спустя историк С. Н. Дурылин придумал для его тогдашней общественно-политической позиции обозначение «декабрист без декабря»), над ним тяготеют обвинения не только в политической неблагонадежности, но и в развратном поведении, его оправдательная записка «Моя исповедь», написанная в начале 1829 года и посланная императору, оставлена без ответа; он тщетно пытается устроиться в службу, и его борьба за «реабилитацию» в царских глазах развивается как раз в начале 1830 года – параллельно с разбирательством дела о шуме во французском театре. Логично поэтому, что Кобервейн, желая представить случай в театре как проявление политического неповиновения, спешит возложить ответственность на неблагонадежного Вяземского.

Впрочем, Кобервейн обличает не только Вяземского, но и московскую полицию:

Вся публика говорит откровенно, что Шульгин сказал Александру Александровичу [Волкову]: И что же, любезный генерал, вы будете меня учить, как арестовать всю зрительную залу! Эти слова подлинно его, Шульгин мне это сам подтвердил, а значит, Шульгин виновен дважды. Весь город только об этом и толкует. Шульгин враждует против генерала [Волкова]. В свете говорят, Шульгин настоящий демон, он сам говорит даже: у нас с генералом война, и мы еще посмотрим, чья возьмет. Всякий раз говорят про полицию это наши, про жандармов это не наши. Шульгин твердит про представление 29-го: нас там не было, а сам ушел через четверть часа и оставил вместо себя Мюллера, новичка в делах полицейских, который не знал, что предпринять. Александр Александрович верное сделал замечание, когда я впервые с ним увиделся после этой сцены, первые слова его были: Видите, любезный, как все эти люди при всякой оказии стремятся посягнуть на мои права. – Точно вы не можете вообразить себе, что эта Москва за негодя [так!].

По доносам Кобервейна видно, как к политическим соображениям прибавляются межведомственные дрязги, о которых мы уже упоминали в первой главе: и губернаторы, не в последнюю очередь московский военный генерал-губернатор князь Д. В. Голицын, и обер-полицмейстеры с самого основания жандармского корпуса видели в жандармах соперников, претендующих на часть их власти. За год до театрального скандала, 5 января 1829 года, москвич Александр Яковлевич Булгаков в письме к брату, петербургскому почт-директору Константину Яковлевичу Булгакову, пересказал реплику Шульгина после отъезда Волкова в Петербург: «Ну вот и начальник жандармов уехал, но Москва не погибла для этого, все в ней благополучно!» Известен рассказ анонимного чиновника, служившего в канцелярии Д. В. Голицына, о том, как князь, с тем чтобы «парализовать действия жандармов», исходатайствовал «учреждение при своей канцелярии секретного отделения», чьи тайные агенты соперничали с жандармами и опережали их, следствием чего были «холодные отношения» Бенкендорфа и Голицына. Жандармы и агенты III Отделения отвечали полицейским чиновникам взаимностью и не упускали случая в своих донесениях указать на несовершенство мер, принимаемых полицией.

Соперничество это повлияло и на последствия театрального скандала. Военный генерал-губернатор князь Голицын вначале, как уже было сказано, ограничился тем, что приказал обер-полицмейстеру Шульгину призвать нарушителей к порядку. Дальнейший ход «московского дела» обрисован в письме Вяземского к жене от 5 марта 1830 года:

Первый рапорт от полиции дошел к князю Голицыну и выговор первый, сделанный Потемкину, Пашкову и другим, был вследствие приказания князя, а не государя. Потом Государь получил свой рапорт через небесную милицию, то есть голубых жандармов[4] , и, узнав, что князь Голицын уже сделал свое распоряжение, был этим умеренным распоряжением очень недоволен и приказал рассадить по съезжей и по гауптвахтам.

Недовольство, продолжает свой рассказ Вяземский, исходило лично от императора:

Говорят, где-то на бале у иностранного министра [посланника] Государь имел очень живой разговор по этому делу с князем Голицыным, который также отвечал ему с живостью. Сказывают, что Государь говорил: il faut reprimer cet esprit de sédition [надо подавить этот бунтарский дух. – фр.] – я проучу их и пр., и пр.

Императора могло особенно насторожить то обстоятельство, что по меньшей мере двое из замешанных в театральный скандал, Петр Иванович Черкасов и отставной полковник лейб-гвардии конного полка Николай Константинович Воейков, после декабрьского восстания подозревались в принадлежности к тайным обществам.

Бенкендорф устно сообщил волю императора Д. В. Голицыну, и тот 7 февраля отправил Шульгину бумагу о том, как следует распорядиться с зачинщиками шума. 19 февраля 1830 года Голицын рапортовал императору:

Московский обер-полицмейстер донес мне, что во исполнение Высочайшей воли, объявленной мне лично генералом-адъютантом Бенкендорфом, зачинщики происшедшего во французском театре шума: полковник Воейков, гвардии поручик граф Потемкин, гвардии ротмистр Пашков и коллежский асессор Сибилев посажены им в городской частный дом на 8 дней, а отставные полковники Дмитриев, Мордвинов, поручик Пушкин, барон Черкасов и иностранец Латрель, участвовавшие в поддержании шума, доставлены к московскому коменданту, подполковник же, а не майор Тиньков, для посажения его на гауптвахту на 8 дней вытребован самим комендантом.

Тем временем петербургские власти, по-видимому, почувствовали, что перегнули палку. Как сообщал Вяземский в уже цитированном письме к жене от 5 марта 1830 года, «Бенкендорф замечал государю, что наказание не в соразмерности с виною и что другие замечали ему то же». «Между тем говорят, – продолжает Вяземский, – что Государь не имел понятия о том, что есть такое съезжая, то есть какого рода людей туда сажают». В самом деле, для дворян съезжая, то есть арестантская при полицейском участке (он же «частный дом»), была местом совершенно неподходящим: туда сажали пьяниц и бродяг, туда отправляли для наказания крепостных. О том, какое впечатление съезжая производила на попавшего туда дворянина, дает представление эмоциональный пассаж из «Былого и дум» Герцена, который описывает, что происходило за стеной:

Иногда допрашиваемых секли или били; тогда их вопль, крик, просьбы, визг, женский стон, вместе с резким голосом полицмейстера и однообразным чтением письмоводителя, доходили до меня. Это было ужасно, невыносимо. Мне по ночам грезились эти звуки, и я просыпался в исступлении, думая, что страдальцы эти в нескольких шагах от меня лежат на соломе, в цепях, с изодранной, с избитой спиной – и наверное без всякой вины. Чтоб знать, что такое русская тюрьма, русский суд и полиция, для этого надобно быть мужиком, дворовым, мастеровым или мещанином. Политических арестантов, которые большею частию принадлежат к дворянству, содержат строго, наказывают свирепо, но их судьба не идет ни в какое сравнение с судьбою бедных бородачей. С этими полиция не церемонится. К кому мужик или мастеровой пойдет потом жаловаться, где найдет суд?

Именно форма наказания, а точнее, место его отбывания шокировали участников и свидетелей больше всего; как мы помним, генерал-губернатор Голицын вообще сначала грозил смутьянам всего-навсего «высылкой из театра чрез полицейского офицера». При предыдущем царствовании литератора Павла Александровича Катенина за крики в театре выслали из Петербурга с запрещением въезда в обе столицы – но между этим наказанием и отправлением на съезжую разница была принципиальная. На съезжую мог попасть актер (как мы помним, именно туда собирались поначалу отправить актрису Альфред, однако за нее вступился французский вице-консул и она просто лишилась места в труппе, которая, впрочем, из-за бойкота зрителей вообще очень скоро прекратила представления) – но зрителю-дворянину там было не место.

В Петербурге тревожились и насчет реакции на столь суровое наказание, и насчет возможности продолжения беспорядков. Тревога выразилась в соответствующих приказаниях московским представителям жандармского ведомства. 11 февраля управляющий III Отделением фон Фок от лица своего непосредственного начальника Бенкендорфа просит Волкова «уведомить, каким образом исполнено в Москве Высочайшее повеление насчет взыскания с тех лиц, кои произвели беспорядки во французском театре, какие именно лица арестованы, где содержатся, будут ли и кто их навещать». В тот же день Бенкендорф сам запрашивает Волкова о реакции публики «на взыскание за явное нарушение благочиния: кто преимущественно перед прочими примет на себя их защиту и не будет ли между известными фрондерами каких совещаний или съездов и у кого именно?»

16 февраля 1830 года Волков рапортует Бенкендорфу:

Большая часть благонамеренных людей известие о сем [взятии под арест нескольких лиц] приняли с совершенным одобрением и в признательных отзывах благодарят правительство, что оно останавливает тех, кои забывают пределы благопристойности. Напротив же, родственники взятых под арест, женщины и некоторые молодые люди весьма оным недовольны и изъявляли громко свое негодование, всю беду сию возводят на меня, полагая, что я моим донесением Вашему Высокопревосходительству сделал им сие несчастие, что по донесению полиции приказано было сделать им лишь выговор, а по докладным запискам моим Его Величество повелел уже арестовать; в чем основываются на предписании к г. Коменданту, в котором изъяснено, что арест сей последовал по докладу шефа жандармов. Со стороны же слышу я, что мнение сие распространяет полиция и что сам г. обер-полицмейстер пред некоторыми родственниками арестованных старается себя оправдывать.

Иначе говоря, москвичи по наущению московской полиции обвиняют в аресте театралов жандармского генерала. А ведь я сам, продолжает Волков, на скандальном представлении не присутствовал, знаю о происшедшем только из донесений своего подчиненного Брянчанинова и о некоторых взятых под стражу даже не слыхал; следовательно, они арестованы по донесению самого обер-полицмейстера к князю Дмитрию Владимирову Голицыну. Кроме того, Волков сообщил Бенкендорфу, что многие из родственников,

а равномерно и знакомые, навещают арестованных, и у графа Потемкина в месте содержания его [на съезжей] был даже обед из самых коротких его знакомых, а г-жа Дмитриева в день арестования ее мужа ездила в тот же французский театр; доказательство, что некоторые из сих господ хотят явно показать свою пренебрежительность к последовавшему взысканию.

В «Старой записной книжке» Вяземского эти демонстративные посещения «узников» описаны как невинная шалость:

В числе временных жильцов съезжей был и богатый князь Потемкин. Сей великолепный Потемкин, если не Тавриды, а просто Пречистенки, на которой имел он свой дом, перенес из него в съезжий дом всю роскошную свою обстановку. Здесь давал он нам лакомые и веселые обеды.

Это написано через много лет после театрального скандала; в написанном же по горячим следам письме к жене от 5 марта 1830 года Вяземский назвал известие об обедах, которые Потемкин (о нем подробнее рассказано чуть ниже) якобы давал на съезжей, «сказкой» и одной из «глупостей московских», благополучно препровожденных в Петербург. Между тем, судя по донесению Волкова от 16 февраля, по крайней мере один такой обед Потемкин все-таки дал.

«Мятеж» московских театралов было особенно затруднительно воспринять всерьез оттого, что к бунтовщикам причислили Евграфа Ивановича Сибилева (ок. 1759–1839) – дамского угодника, который находился, как вспоминал тот же Вяземский, «в свите то одной, то другой московской красавицы» и «таскался по ложам знакомых своих барынь» (отсюда данное ему князем Н. Б. Юсуповым прозвище «московский ложелаз»). В том же тоне описывает Сибилева и другой мемуарист, М. А. Дмитриев, автор «Мелочей из запаса моей памяти»:

…человек самый смиренный, толстый, красного лица, который являлся безмолвно на бульварах и имел привычку, бывая в театрах, ходить по ложам всех знакомых, что, как известно, не принято в свете.

Семидесятилетний «ложелаз» Сибилев совсем не годился на роль «протестанта» и «бунтовщика», и это заставляло воспринимать иронически всю театральную историю; это заметно не только в позднейших мемуарах, но и в синхронных откликах, в частности у Пушкина в письме к Вяземскому от 14 марта 1830 года:

Знаешь ли ты, кто в Москве возвысил свой оппозиционный голос выше всех? Солнцев. Каков? Он объявил себя обиженным в лице Сибелева и цугом поехал к нему на съезжую, несмотря на слезы Лизаветы Львовны и нежные просьбы Ольги Матвеевны.

Пушкин относился к мужу своей тетушки, Матвею Михайловичу Солнцеву, не без иронии: тем комичнее ему должен был казаться эпизод, в котором Сибилев играет роль бунтовщика, а Солнцев его защищает.

Однако это – внешние свидетельства; архивное же дело III Отделения позволяет увидеть, как воспринимали эту ситуацию те, кого она затронула непосредственно, и прежде всего уже упомянутый Сергей Павлович Потемкин (1787–1858), внучатый племянник князя Таврического, хлебосол и театрал.

25 февраля 1830 года Волков с брезгливым недоумением сообщил Бенкендорфу:

Вероятно, по поводу предположения публики, будто история случившегося во французском театре происшествия представлена мною в виде преувеличенном, получил я от одного из лиц, в оном участвовавших, графа Сергея Потемкина, письмо, существо коего и способ фамилиарного выражения не мог не показаться мне не соответственным и странным, потому что сей господин, будучи в звании отставного поручика и знаком мне только по публике и весьма издалека, позволил себе предлагать мне такие суждения, кои ни цели служения моего вовсе не могут приличествовать, ни с образом мыслей моих не сходны.

Поэтому, заключает Волков, он предоставляет все сие на благоусмотрение Бенкендорфа, а Потемкину шлет лишь краткий ответ.

К своему письму жандармский генерал приложил копии как того самого послания Потемкина (датированного 22 февраля 1830 года), которое его столь сильно шокировало, так и собственного ответа.

Потемкин писал:

Не ездя обыкновенно к Вам, я рассудил и при настоящем случае не беспокоить Вас моим посещением, Александр Александрович! Но прошу Вас сделать мне честь прочесть сие письмо мое, которое адресую не к генералу и начальнику жандармского округа, но к Александру Александровичу Волкову, почти, так сказать, однокорытнику со мною по месту воспитания у аббата Николя. Следовательно, правила добронравия, почтения к властям, верность престолу и Государю, там преподаваемые, Вам известны: я им не изменял и, надеюсь, не изменю никогда. Вот суд царский совершен и Высочайший выговор выслушан и арест исполнен с должным благоговением к монаршей воле; но теперь позволяю я себе усомниться, в том ли Государь Император судил нас, что нами сделано, Вам известными наказанными лицами; что более – ибо не на число дней от произвола распространяемых при аресте, но на меру наказания я Ваше внимание обращаю – на нас можно было бы наложить и тогда, когда бы замечены мы были в нарекательном, даже в преступном деле? – Мы, дворяне русские, сидели на съезжей. Не доискиваюсь в хаосе московских слухов, чрез кого мы подпали под гнев императорский; но не верю тому, чтобы происшествие, за которое мы были наказаны, было ему известно в настоящем его виде. Вы, как слышу я, изволите ехать в Санкт-Петербург; прошу Вас, Александр Александрович! как человека, которого душевные качества я привык доныне уважать, восстановить нас в добром мнении Государя Императора; Вам, по возложенной им на Вас должности, сие удобно сделать, и скажу более, без приумножения слова, собственная Ваша честь в том Вас обязывает: ибо в лице нашем не одни мы наказаны, не 9 человек участвовали в бывшем весьма обыкновенном происшествии, начало коего не есть шалость, а единственно справедливость.

Сего в ожидании, с душевным почтением имею честь быть Вашим всепокорнейшим слугою

Граф Сергей Потемкин.

«Однокорытником» Волкова и Потемкина был, между прочим, и сам Бенкендорф, также воспитывавшийся в петербургском пансионе французского аббата Шарля-Доминика Николя. Разница в возрасте между Волковым (1779–1833) и Потемкиным составляла восемь лет; Бенкендорф, родившийся в 1781 году, был на два года младше первого и на шесть лет старше второго.

Волков отвечал Потемкину коротко и холодно:

Письмо Ваше прочитал я с особенным вниманием, граф Сергей Павлович. Разбор вообще рассуждения в нем Вашего принадлежит не мне; но что лично до меня в нем касается, то могу Вас заверить, что к правилам моим я всегда пребуду тверд; а как при том и Вам, говорите Вы, известны оные со стороны уважительной, то прошу Вас убедить себя, что обязанность мою и с тем правом, которое дарует она мне, чтобы представлять события в настоящем их виде, я постигать умею. – В настоящем же случае, как и всегда, я почту особеннейшею для себя приятностию довести оное до сведения начальства моего.

Письмо Потемкина было не единственной жалобой, поступившей к Бенкендорфу (который, судя по цитированному выше письму Вяземского, и сам считал наказание театральных «фрондеров» несоразмерным их «преступлению»). 3 марта 1830 года глава III Отделения получил датированное 19 февраля французское письмо от Эмилии Дмитриевой (урожденной Рихтер), жены одного из наказанных, отставного полковника Ивана Дмитриева. Письмо полно негодования против «наглого поведения» бывшей «канатной плясуньи» Карцовой и полиции: ведь эта последняя «показала себя слабой и не способной восстановить порядок, который, впрочем, нарушен был только на несколько мгновений, но отмстила за себя, составив рапорт о сем происшествии», где оклеветала в глазах императора «все общество московское». Дмитриева уточняет, что требует «не возмещения убытков и не милости», хотя считает возмутительной ситуацию, при которой ее муж,

отец семейства 50 лет от роду, имеющий за плечами двадцать лет службы беспорочной и носящий на себе 9 почетных шрамов, арестован был по простому рапорту неведомо кого, и никто не дал даже себе труда выяснить, виновен он или нет.

Притом, добавляет Дмитриева,

когда бы он и шумел, разве преступление – требовать бенефиса объявленного, за который уже уплачены деньги? Какой закон запрещает отстаивать дело столь справедливое, а тем более в частном театре?

Цель письма – предупредить Бенкендорфа об «унынии, которое царит в Москве» и «о нежелательных следствиях такой системы, которая отталкивает сердца верные и позволяет торжествовать недоброжелателям».

3 марта 1830 года Бенкендорф ответил Дмитриевой также по-французски. Главная цель его ответа – подчеркнуть, что ничего тайного в осуждении зачинщиков нет; доклад князю Голицыну составлял обер-полицмейстер; он исполнил свой долг, и всем, кто производит шум, следует ожидать такого же строгого наказания. Бенкендорф стремится убедить в этом не только жену Дмитриева, но и все московское общество:

Дошло до моего слуха с самых разных сторон, что в Москве историю эту приписывают особенным доносам, однако уверяю Вас, сударыня, что это не более чем дурная клевета, в которой нет ни слова правды. Осмеливаюсь Вас настоятельно просить, сударыня, показать это письмо всем, кто с ним ознакомиться пожелает.

Тогда же, когда и письмо Дмитриевой, Бенкендорф получил послание от Волкова с копией потемкинского письма. 5 марта он переслал все это (а также процитированное выше донесение Волкова от 16 февраля с рассказом о посещениях арестантов) Д. В. Голицыну, приписав, что хотел вручить эти бумаги ему лично, но не смог этого сделать по случаю отъезда вместе с императором в новгородские военные поселения. Как очень скоро выяснилось, и император, и Бенкендорф отправились не только туда.

Осмотрев поселения, император внезапно велел кучеру не возвращаться в Петербург, а повернуть на Московский тракт; изумленному Бенкендорфу он рассказал, как сообщает сам шеф жандармов в своих мемуарах, что «еще из Петербурга выехал с этим намерением, но сообщил о нем одной лишь Императрице, чтобы сохранить свой маршрут в совершенной тайне и тем более удивить Москву». В мемуарах Бенкендорфа пребывание Николая I в Москве (с 7 по 12 марта 1830 года) описано как «настоящий праздник для жителей города и для души императора», непрерывная цепь народных восторгов, и среди занятий государя разбирательство по поводу театрального скандала не упомянуто. Естественно, в том же восторженном тоне и без каких бы то ни было упоминаний о дворянах на съезжей живописует визит императора в Москву «Северная пчела» в прибавлении к № 39 за 1830 год (очерк под названием «Письмо из Москвы, от 19-го марта»). Аналогичный восторг нашел выражение в спешно изданной (цензурное разрешение 10 марта) стихотворной брошюрке с характерным названием: «Чувства верноподданного, излившиеся по случаю неожиданного приезда Его Императорского Величества в Москву 7 марта 1830 года» (М., 1830), сочиненной агентом III Отделения (в это время еще внештатным) Н. А. Кашинцевым. Ориентируясь только на эти официозные свидетельства о мартовском визите, историк «сценариев власти» Ричард Уортман видит в нем доказательство того факта, что «главным выражением национального энтузиазма была для царя Москва». Меж тем Москва в 1830 году вызывала у царя и у III Отделения гораздо больше настороженности, чем энтузиазма. Составитель отчета III Отделения за 1830 год высказывается на этот счет довольно откровенно:

…заключение в тюрьму нескольких нарушителей порядка в театре этой столицы усилило беспокойное настроение умов. Слышались нелепые речи. В Москве возбуждение было более сильно и проявлялось несколько резче. Однако неожиданный приезд Государя Императора в эту столицу, его доброта и милостивое отношение ко всем понесшим наказание привлекли к нему все сердца и сгладили неблагоприятное впечатление. Все было приписано окружающим Государя Императора и в конце концов забыто.

Связь приезда императора в Москву и «театральной истории» была очевидна для современников. Утешая Вяземского, который, прибыв в Петербург 1 марта 1830 года, чтобы здесь испросить себе прощение и место в службе, «разминулся» с императором, Пушкин в письме от 14 марта ссылался на то, что, останься Вяземский в Москве, он бы автоматически был причислен к «театральному делу»:

Потемкин и Сибелев сами по себе, а ты сам по себе. Не должно смешивать эти два дела. Здесь ты бы был, конечно, включен в общую амнистию, но ты достоин и должен требовать особенного оправдания – а не при сей верной оказии.

По описанию Пушкина в том же письме, все закончилось идиллически:

Арестованные были призваны к Бенкендорфу, который от имени царя и при Волкове и Шульгине объявил, что все произошло от недоразумения, что Государь очень обо всем этом жалеет, что виноват Шульгин etc. Волков прибавил, что он радуется оправданию своему перед московским дворянством, что ему остается испросить прощения, или лучше примирения, графини Потемкиной – и таким образом все кончено и все довольны.

Елизавета Петровна, урожденная княжна Трубецкая (1796–1870-е), жена С. П. Потемкина и сестра декабриста С. П. Трубецкого, и прежде проявляла немалую строптивость в том, что касалось театра. Осведомленный московский житель А. Я. Булгаков 22 февраля 1829 года сообщал брату: «В городе очень ропщут на то, что полиция вывела намедни из французского театра русского купца за то только, что он с бородой. ‹…› Графиня Потемкина прекрасно сказала полицмейстеру: La fois prochaine je mettrai à côté de moi dans ma loge un marchand à barbe, et je verrai comment la police le chassera [В следующий раз я посажу бородатого купца к себе в ложу; посмотрим, как удастся полиции его выгнать. – фр.]». Прощения Потемкиной, согласно воспоминаниям М. А. Дмитриева, «испрашивал» не только Волков, но и сам император:

На вечере у князя С. М. Голицына он изъявил желание играть в карты в одной партии с графиней Потемкиной, был с ней очень любезен, выиграл у ней пять рублей ассигнациями и, получая от нее деньги, сказал ей очень благосклонно, что сохранит эту бумажку на память. Графиня отвечала ему, что она, с своей стороны, не имеет нужды в напоминании, чтобы помнить о Его Величестве. Государь отвечал: «А, вы все еще на меня сердитесь за мужа! Забудемте это с обеих сторон!»

Между тем наказанные дворяне, как явствует из архивного дела, отнюдь не считали, что все кончено, и отнюдь не были готовы все забыть. Во время аудиенции у Бенкендорфа они вручили шефу жандармов послание к императору, которое попало к адресату уже после возвращения его в Петербург, 19 марта 1830 года:

Всемилостивейший Государь!

Хотя именем Вашего Величества генерал-адъютант Бенкендорф излил на нас некоторое утешение, но в чувствованиях наших гнев Ваш как бы еще на нас тяготеет, и тогда как все радуется окрест Вас, мы, разделяя общий восторг, болеем сердцем.

Вы, Государь! полагали нас виновными и наказали нас; но достойно Царя русского, воздавая каждому по делам его, судить право, яко Богу. Воззрите, Государь! на души наши к Вам парящие, возвратите нам свою милость, откройте нам отческие объятия. Так, Государь! доверьте слову Вам верных, что светлого воззрения Вашего мы достойны; снимите с нас печать Вашего гнева дозволением предстать пред лице Вашего Величества, и милость сия возродит нас, всегда готовых Вам жертвовать жизнию.

Вашего Императорского Величества верноподданные Сергей Пашков, Николай Воейков, Иван Дмитриев, Иван Пушкин, граф Сергей Потемкин.

Помимо этого коллективного прошения в архивном деле имеется еще несколько писем Потемкина к Бенкендорфу, проливающих свет и на ход мыслей самого Потемкина, и на то, какую большую роль в театральном деле играли внутримосковские отношения, в частности нерасположение дворян к обер-полицмейстеру Дмитрию Ивановичу Шульгину, известное и по другим источникам (А. Я. Булгаков в письме к брату от 31 октября 1828 года вспоминает сравнение этого Шульгина с его однофамильцем и предшественником Александром Сергеевичем Шульгиным, московским обер-полицмейстером в 1816–1825 годах: «О Шульгиных хорошо сказал кто-то: Александр Сергеевич Шульгин был дурак, а Дмитрий Иванович дура. Первый все-таки был лучше, многие его любили, особенно дворянство, а этого никто»).

Первое послание Потемкина к Бенкендорфу датировано 21 марта 1830 года:

Обласканный, принятый Вами как родным, я не могу не быть Вам признательным. Я подлинно нашел в Вас вельможу царского, не забывающегося в дни своей чести; нашел человека там, где мог бы найти царедворца; это редко ныне и тем более радует сердце.

Зная, что отъезд Бенкендорфа назначен на четверг 13 марта, пишет Потемкин, «я пришел пожелать Вам доброго пути и счастливого прехождения по скользкому Вашему поприщу. Но не тут-то было, уже след за Вами простыл» (в самом деле, 12 марта император и его свита покинули Москву так же неожиданно, как приехали в нее). Потемкин просит Бенкендорфа довершить «доброе дело в отношении нас» и вновь излагает свои претензии:

Нам незаслуженно бесчестящее наказание сделано в лицо всей публики и никакого, так сказать, в лицо оной тому опровержения; г. обер-полицмейстер Шульгин 2-й бесстыдно и гордо ныне здесь несет голову, а неутомимый его протектор г. московский военный генерал-губернатор князь Димитрий Владимирович Голицын опять воротился в Санкт-Петербург и вероятно всячески усиливаться будет поддержать своего столь недостойного клиента. Все сие не может успокаивать нас. Вы нам выдали г. обер-полицмейстера Шульгина клеветником и виновником огорчительного с нами бывшего происшествия; объявили, что Государь Император жалеет о столь худом исполнении его повелений касательно нас, и присовокупили к тому, что Государь так недоволен г. обер-полицмейстером Шульгиным, что до вторника (день, в который я сам пятый имел честь быть у Вас) он ни одним и устным своим словом его не удостаивал.

Тем не менее, продолжает Потемкин, в среду, когда Бенкендорф был нездоров, Шульгин «удостоился великой чести кушать за столом императора», а наказанные театралы этой чести удостоены не были:

Но одно из двух: или г. обер-полицмейстер Шульгин виноват, или нами сделано преступление. Ваше Высокопревосходительство в письме нашем на имя Государя Императора, столь благосклонно Вами принятом, сами изволили приказать выключить слова о нашей невинности и о просимом суде у Государя как уже о вещах несомнительных и Высочайшею Особою признанных ненужными; однако просимым и умоляемым светлым Государевым воззрением мы не были осчастливлены, печать гнева его как бы на нас лежит; а нарушивший Его волю бездушный – Вы сами того свидетель – Шульгин трапезы Государевой удостоен. То быть может, что великодушный монарх своего внимания на него и не обращал, но в глазах публики приглашения Шульгина к столу царскому достаточно; а нам срам нанесен публично. ‹…› Ужели участь Москвы будет всегда быть вверенной какому-то роду отоматов бездушных и подобным себе покровительствующих? Ужели какой-либо Обольянинов, новый Эдип, водимый своей Антигоной-племянницей, в молодости злой, при старости скаредный[5]; или князь Димитрий Владимирович Голицын, в полной мере сатрап, вежливый в гостиной, жестокий – из-за стены своего кабинета и о котором с его сателлитами-клевретами легко составить тетради жалких анекдотов; ужели в самом деле можно думать, что подобные существа при нужных временах могли бы водить умами людей и что Голицыным и Обольяниновым с их клевретами соблюдается честь и тишина Москвы? – Нет, Александр Христофорович! Москвы тишина, честь Москвы в сердцах ее коренных жителей. Да верит Государь, что его подданные Его любят, что величайшая часть из них наверное никогда Ему не изменят, что любовь к русскому царю, верность к нему в русских сердцах есть род веры, получаемой нами в наследство от родителей, что мы ее высасываем из грудей кормилицы-россиянки, что в младенчестве она в нас лелеема нашими няньками и по возмужалости остается в сердцах приятным отголоском лет младенческих. А если несколько заблудших овец из огромного народа[6] могли забыть свои обязанности, это капля из моря, которая нисколько не могла совратить общего коренного в русском народе направления: любви и верности к своему царю. ‹…› Из всего мною сказанного да дозволено мне будет заключить, что я не вижу цели в бывшем нашем обвинении для правительства и одну только гнусность выслужиться чужой бедой[7], что больно, больно нестерпимо по наветам ябед нам слыть мятежниками, и если несвойственно Величеству Сана Царского сделать обиде нашей публичное вознаграждение – чего мы и не просим, – то вместно Его святому правосудию пожертвовать общему благу каким-либо клеветником Шульгиным, не предавать нас похвальбе и мстительности его в жертву и показать своим подданным, что ядовитая клевета о ступени престола Его как туманно желтая волна о вековечные скалы рушится; а невинность у того же престола находит в суде Его утешительное пристанище. Мы все с сею просьбою к Вашему Высокопревосходительству прибегаем, дозвольте от Вас как от блюстителя порядка по целой империи ждать еще справедливой защиты и довершите вполне Ваше великодушное дело.

Иначе говоря, без наказания обер-полицмейстра Шульгина дворяне не могут считать себя полностью оправданными.

В тот же день Потемкин написал Бенкендорфу еще одно послание – на сей раз, в отличие от русского письма, короткую записку по-французски:

Не успел я завершить письмо, которое честь имею Вам адресовать, как пришли сказать мне, что г. Шульгин сильно удивляется моей простоте, коли я и впрямь поверил той сцене, которая у Вас разыгралась насчет нашего дела, что его накануне призвали и посулили хорошую награду, ежели будет молчать и все на себя возьмет. Судите же, какой это человек. Что до меня, продолжаю коснеть в моей простоте и слепо полагаюсь на слова Вашего Высокопревосходительства, какие мне были сказаны, Шульгина же почитаю еще более низким и подлым, если он таковым предлогом прикрывается. Впрочем, после отъезда Его Величества ходит он надменный, лицом сияет, не приложу ума от чего.

Ответ Бенкендорфа датирован 3 апреля 1830 года:

Еще до подачи всеподданнейшего Вашего письма я имел удовольствие Вас уверить словесно: что Государь Император давно уже забыл Ваше дело и никакого гнева против Вас не имеет; что воля Его Величества никогда не могла состоять в том, чтобы дворян посадить в съезжие дома, но что сие было сделано по грубой ошибке исполнителей Высочайшей воли. – Все сие я теперь повторяю Вам письменно, с предоставлением права сообщить сей отзыв мой всем кому Вам угодно. Но при сем должен Вам заметить, что никак не следует судить, в особенности официально, о поведении Государя Императора в отношении к обер-полицмейстеру.

Очевидно, что, настоятельно рекомендуя своим корреспондентам (сначала Эмилии Дмитриевой, а затем Потемкину) придать его ответам широкую огласку, Бенкендорф стремился таким образом довести до сведения всех москвичей «правильную» трактовку театральной истории и убедить их в том, что верховная власть ни в чем не виновата.

Чаяния противников Шульгина сбылись: 6 апреля 1830 года он был отставлен от должности московского обер-полицмейстера, однако Потемкин, видимо еще об этом не знавший, продолжал борьбу. 14 апреля 1830 года он шлет Бенкендорфу с оказией новое (на сей раз русское) письмо и опять напоминает, что знает наверное: «жесткая и вместе забавная на счет Шульгина» сцена у шефа жандармов была разыграна нарочно и уже об этом «выдумка ходила по городу», и сам Шульгин об этом говорит. Шульгин виновен, а между тем

любящая побасенки Москва уже по стогнам [улицам и площадям] своим носит для него звезду второго класса ордена Святого Владимира[8]. Нам же бедным остаются смешки и то – я повторяю мною слышанное – что Ваше Высокопревосходительство нас провели.

Мне, «из детства Вас знающему твердо», пишет Потемкин, эти «вздоры» «противны и мерзки»; мне лично смещение Шульгина не нужно, но

может ли клеветнику и сугубое презрение заслужившему человеку быть вверено благочиние целой столицы? К случаю позволю себе присовокупить, что из всех здешних градоправителей благородного сонма решительно исключить только можно, как честных и добрых людей, г. коменданта генерал-лейтенанта Веревкина и г. гражданского губернатора Небольсина, г. же генерал-лейтенант Волков, не принадлежащий к сему разряду, есть неоспоримо человек умный, ловкий и хорошо прозревающий вещи, но видимо снисходительный и смотрящий на все, кажется, через забрало. А что дела здесь текут, благодаря Бога, смирно и по наружности стройно, то устроенную раз машину и зауряд-работник вертит, и она вертится изряднехонько. Удостоверьтесь в том, что Москва столь смирна и покойна, что поставь Государь в ней только призрак своей воли, и все с готовностью равномерной повиноваться будут. Прошу, умоляю Вас, Александр Христофорович! Исходатайствуйте общественной нашей обиде общественное вознаграждение; да изыдет из стен московских нас оклеветавший, и необъявленный признаем мы державный удар; или, по крайней мере, скажите, что мы, оклеветанные, пожертвованы г. обер-полицмейстеру Шульгину и что в сердце царевом г. Шульгин заменить российское дворянство может.

Это письмо Потемкин сочинял, еще не получив ответа Бенкендорфа, датированного 3 апреля; получил он его, по собственному признанию, во время тяжелой болезни, поэтому за ответ с изъявлением благодарностей, которые «истекают из сердца», взялся только 21 апреля 1830 года. В финале этого письма он просил: «Ежели не противно будет, примите труд повергнуть у монаршего престола мое верноподданническое благоговение к особе Государя Императора». К этому времени Потемкин, должно быть, уже знал, что его просьбы удовлетворены и ненавистный Шульгин с обер-полицмейстерского поста уволен.

* * *

И французский агент, и русский император дали театральному скандалу политическую интерпретацию. Француз, отказав в важности самому происшествию, истолковал реакцию на нее прежде всего как симптом слабости императора. Оценка Ла Рю объяснялась, по всей вероятности, тем, что он толковал понятие абсолютной монархии буквально, а любое отступление от этого стереотипа его удивляло и представлялось ему капитуляцией монарха. Император усмотрел в театральном шуме проявление «бунтарского духа», поскольку с самого начала царствования не доверял московским фрондерам, которые, согласно отчету за 1827 год, «критикуют все шаги правительства, выбор всех лиц»; он полагался на своих информаторов из III Отделения, а те в отчете за 1828 год утверждали: «Главные очаги либерализма находятся в Москве. ‹…› Либеральная партия очень сильна в Москве, потому что ей удалось при посредстве женщин и аристократической клики совершенно овладеть умом генерал-губернатора». Недоверие к Москве у императора и его высшей полиции не ослабло и позднее; характерен пассаж из отчета III Отделения за 1840 год:

…собственно на лицо Государя нет еще ропота, но кроется повсюду какое-то общее неудовольствие, которое можно выразить одним словом, писанным к шефу жандармов из Москвы: «Не знаю, а что-то нехорошо!»

Мало того, что власти не отделяли политический либерализм от бытового фрондерства, которого в Москве было несравненно больше, они вообще основывались в своем недоверии к старой столице не столько на реальных фактах, сколько на устойчивом мифе о Москве как средоточии всякой скверны – мифе, который восходит, по-видимому, еще к ненавидевшему Москву Петру I и вполне сложился уже в царствование Екатерины II. При этом чем более настороженным было отношение царя к Москве, тем сильнее он стремился доказать иностранцам, что в Москве его боготворят. Рассказывая в письме к брату от 15 октября 1831 года об очередном приезде императора в Москву, А. Я. Булгаков сообщает:

Государь очень тронут приемом здешних жителей, изъявлял сожаление, что нет здесь чужестранных министров, что они видели бы, сколь велика преданность русского народа к царям его; но, прибавил Император, я выпишу сюда хоть одного, американского: он был очень знаком с покойным государем Александром Павловичем, народ этот не любит принуждения, хвастает вольностию; пусть он посмотрит на любовь ко мне москвичей.

Однако сам император в этой любви сомневался и ожидал от москвичей всяческих подвохов; именно потому он охотно поверил, что протест московских театралов – это опасный бунт.

Зато сами москвичи не соглашались воспринимать театральный скандал всерьез, как политическую акцию; это отразилось в карикатуре, о которой вспоминает М. А. Дмитриев: на ней были изображены «лица всех, посаженных под арест, и впереди них – смиренный Сибилев, с надписью: Le chef de la conjuration [глава заговора]». Можно, конечно, предположить, что москвичи просто выгораживали «своих» и их реакция вовсе не доказывает отсутствия у театрального эпизода политической подоплеки. Однако этому предположению противоречит последний документ в деле «о шуме в московском французском театре» – копия с датированного 30 декабря 1832 года неподписанного отношения к исправлявшему на тот момент должность московского обер-полицмейстера полковнику Сергею Николаевичу Муханову:

Вчерашнего числа, во время представления балета Венециянский карнавал, человек 10 зрителей, в числе которых, по показанию очевидных свидетелей, особенно отличался граф Потемкин, шикали самым обидным образом первой танцовщице г-жу Гюллень[9] – даже в то время, когда ей никто еще не аплодировал, так что она большую часть своего па танцевала под это шиканье, весьма походящее на свист, и едва могла от страха окончить свое па, – к счастию, это случилось уже перед опущением занавеса, в противном случае балет не мог быть кончен. – Причины же сего обидного поступка против артистки, давно уже пользующейся любовью здешней публики, мне известны. Они основаны все на личностях и закулисных сплетнях, постыдных для сих господ – и совершенно не касающихся до зрителей. – Я вынужден был, Милостивый Государь, писать Вам о сем и просить вашей защиты, – потому более, что если Вы не употребите зависящие от Вас средства к прекращению сего беспорядка, то он неминуемо повторится, и легко может быть, что г-же Гюллень, не привыкшей к подобным оскорблениям, ничем ею не заслуженным, сделается дурно, и я должен буду приказать опустить занавес до окончания спектакля.

Бенкендорф, получив копию этого отношения, приказал начальнику 2-го жандармского округа С. И. Лесовскому, «чтобы он призвал бы г. Потемкина и сказал бы ему, что при первом шуме его просто вышлют из Москвы».

Власть, таким образом, вела себя уже более корректно и грозила невоздержанному театралу карой, более соответствующей его званию. Театрал же оставался верен себе и своей страстной любви к театру; он продолжал вести себя неподобающим образом – но без всякого политического подтекста, который так охотно готовы были ему приписать и русский царь, и французский шпион.

* * *

В истории с «шумом во французском театре» французский и русский «интерпретаторы» сошлись в так называемом «сильном» чтении реального происшествия: оба увидели в нем проявление бунтарских тенденций русского дворянства, только один (французский полковник) этому обрадовался, а другой (русский император) этого испугался. Однако на самом деле, как мы еще не раз убедимся в главах этой книги, участниками событий двигали мотивы гораздо менее радикальные. Речь шла вовсе не о политическом протесте против самодержавия, а о вещах куда более житейских: грызне разных ведомств, недовольстве москвичей конкретным полицейским чиновником, наконец, оскорбленном чувстве собственного достоинства. Разумеется, французу Ла Рю всех этих тонкостей было не разглядеть.

В следующей главе мы столкнемся с несколько иной ситуацией: здесь французский дипломат и русский император, казалось бы, интерпретируют происходящее противоположным образом, однако первый прав в своих подозрениях, а второй явно лукавит, и в конечном счете оказывается, что они оба думают об одном и том же.

В разном свете предстает в обоих эпизодах и особо интересующий нас «национальный вопрос», то есть отношение русских к французам. Подтверждается, что никакого отношения к «французам вообще» не существует: московские дворяне кричат «долой» француженке, хозяйке французского театра, бывшей «канатной плясунье», но поддерживают другую француженку – актрису этого театра; они устраивают в театре шум «точно как в Париже», но после так же темпераментно клянутся русскому царю в преданности, а некоторые, как граф Потемкин, даже используют для доказательств своей верноподданности вполне консервативную риторику и проповедуют «укоренение правил чистой веры, страха и любви к Богу и Государю». Симпатия к одним французам уживается с презрением к другим без всякой связи с политикой. Но бывает и так, что политика и история вмешиваются в дело; тогда меняется и отношение к французам: они превращаются в «надменных галлов», побежденных силой русского оружия.

4. Другой французский дипломат об открытии Александровской колонны (1834)

30 августа/11 сентября 1834 года в Петербурге на Дворцовой площади в присутствии императора Николая I, императорской фамилии, придворных дам и придворных кавалеров, членов Государственного совета, сенаторов, предводителей дворянства, депутатов от купечества, представителей духовенства и дипломатического корпуса, а также многотысячного войска и бесчисленных горожан (от дворян и чиновников до «народа вообще») была торжественно открыта Александровская колонна. Событие это вызвало живейший интерес у всего Петербурга, однако известен по крайней мере один человек, который сознательно манкировал торжеством: Пушкин, согласно его дневнику, «выехал из Петербурга за 5 дней до открытия Александровской колонны, чтобы не присутствовать при церемонии вместе с камер-юнкерами» (известно, что Пушкина тяготил этот низкий придворный чин, не отвечавший ни его возрасту, ни его заслугам). Менее известно, что на церемонии отсутствовала еще одна важная персона – посол Франции в Петербурге маршал Мезон.

Александровская колонна

Этот эпизод привлек внимание моего коллеги П. П. Черкасова, который посвятил ему статью в журнале «Родина» (2010. № 7. С. 113–116), вошедшую затем в его книгу «Шпионские и иные истории из архивов России и Франции» (М., 2015). Однако поскольку первый вариант моей статьи о маршале и колонне был напечатан тремя годами раньше первой публикации Черкасова, в сборнике «The Real Life of Pierre Delalande. Studies in Russian and Comparative Literature to Honor Alexander Dolinin» (Stanford, 2007), я сочла, что вправе вернуться к собственной интерпретации этого весьма показательного эпизода.

О причинах, которые помешали Мезону вместе с прочими иностранными дипломатами наблюдать за открытием колонны, он сам рассказал в чрезвычайно обстоятельных донесениях, которые посылал своему начальству в Париж и которые хранятся в архиве Министерства иностранных дел Франции. Поскольку в задачу послов входило как можно более подробное описание речей и поступков тех государей, при дворе которых они аккредитованы, донесения эти помогают с максимальной подробностью восстановить то, что происходило в конце августа (по старому стилю) в Зимнем дворце и посольстве Франции в Петербурге, и показать не только по дням, но едва ли не по минутам, как происходило общение французских дипломатов с российским императором и его министрами.

Маршал Никола-Жозеф Мезон (1771–1840), сменивший на посту посла в Петербурге другого маршала, Адольфа-Эдуарда-Казимира-Жозефа Мортье, герцога Тревизского, получил новое назначение осенью 1833 года, а в Петербург прибыл в самом начале 1834 года. Инструкция, полученная от министра иностранных дел герцога де Броя, предписывала Мезону, если император поведет «речи, оскорбительные для короля французов», незамедлительно покинуть Россию, оставив взамен себя поверенного в делах. Министр учитывал печальный опыт предыдущего посла, с которым император держался любезно, но принципиально отказывался обсуждать что бы то ни было, касавшееся посольских дел. Мезон знал об опыте Мортье; кроме того, он до назначения в Петербург представлял двор Луи-Филиппа в Вене и испытал на собственном опыте, с какими неприятностями может столкнуться посол «короля французов» при дворе абсолютного монарха. Супруга Меттерниха княгиня Мелани фон Меттерних записала в дневнике 26 июля 1832 года:

Когда Мезон прибыл в Вену, герцогу Рейхштадтскому [сыну Наполеона I и внуку австрийского императора] предстояло посетить его, как и всех прочих послов. Юный принц, однако, отправился к Императору и сказал, что он делал визиты всем послам королей Франции, потому что был готов засвидетельствовать свое почтение законным государям, что же касается представителя Луи-Филиппа, то его он, разумеется, посещать не намерен, потому что у этого государя на корону еще меньше прав, чем у него самого, и он не видит никаких причин свидетельствовать свое почтение узурпатору.

Мезон, таким образом, был внутренне готов к нападкам и постоянно помнил, что его главная задача – не дать русскому императору унизить Францию. Одновременно он – как, впрочем, и все французские дипломатические представители при Июльской монархии – внимательно следил за настроением Николая I, пытаясь уловить симптомы перемен к лучшему в его отношении к Франции. Главным советчиком Мезона по русским делам был уже много лет проведший в России первый секретарь посольства Теодоз де Лагрене; о его взгляде на политику императора по отношению к Франции можно судить по донесению от 30 января 1833 года, в котором он писал герцогу де Брою:

Вместо того, чтобы исходить в своих действиях из оснований твердых и прочных, таких как рассудок или интерес, русское правительство бросается из стороны в сторону, покоряясь страстям и следуя туда, куда толкают его бесплодные сожаления или химерические надежды. Можно подумать, что императорский кабинет воплощает в своих деяниях всю ту неосмотрительность и все то легкомыслие, какие отличают русский народ. Рано или поздно должен наступить момент, когда Императору наконец наскучит это полное отсутствие системы, которое грозит лишить его доверия не только за пределами страны, но и внутри нее.

Мезон вслед за Лагрене считал, что международная политика в России зависит не от объективных обстоятельств, а исключительно от настроения монарха, которое транслируется его кабинету, и надеялся, что император наконец поймет, как полезен для поддержания стабильности в Европе режим Луи-Филиппа. Лично Мезон пользовался симпатией Николая I, как можно судить по письму императора к И. Ф. Паскевичу от 4/16 января 1834 года: «Прибыл маршал Мезон; первые приемы его хороши, и, кажется, он человек умный и из кожи лезет, дабы угодить». Однако маршал не обольщался этим радушным приемом и был готов отражать оскорбительные антифранцузские выпады со стороны российского государя.

Намек на такое оскорбление достоинства Франции Мезон уловил, например, в эпизоде с архитектором Монферраном, о котором рассказал в донесении адмиралу графу де Риньи, тогдашнему министру иностранных дел, от 2/14 августа 1834 года. До Мезона дошли слухи о «неподобающих» словах по адресу Франции, которые император в сердцах бросил Монферрану. Однако поскольку все это происходило не на публике, а в присутствии нескольких людей из ближайшего окружения Николая I, и что именно было сказано, точно установить не удалось, посол решил не жаловаться вице-канцлеру Нессельроде и сделать вид, будто ничего не произошло. Впрочем, от тех, кто заговаривал с ним об этом в свете, посол не скрывал своей решимости потребовать объяснений в том случае, если бы у него «появились хоть малейшие основания полагать, будто в словах Императора звучала враждебность и относились они не к одному лишь архитектору, обвиненному в недобросовестности». Дальнейшее показало, продолжает Мезон, что я поступил правильно: император вскоре смягчился по отношению к Монферрану и публично выказал ему свое расположение, а вице-канцлер Нессельроде потом в частной беседе подтвердил, что отповедь государя касалась исключительно персоны французского архитектора и нимало не затрагивала чести французской нации.

Подобные эпизоды живо волнуют Мезона потому, что парижское начальство постоянно задает ему вопросы касательно чувств Николая I по отношению к Франции. Дать на эти вопросы четкий ответ, пишет Мезон, в высшей степени затруднительно, так как «чувства Императора меняются в зависимости от того, насколько сильно пугают его последствия революции 1830 года»:

Не стану скрывать от Вас, что на искреннее и постоянное благорасположение со стороны Императора рассчитывать нам не приходится. Будь даже политический небосклон менее затянут тучами, наша форма правления не нашла бы одобрения в Санкт-Петербурге. Та линия, какой Россия придерживается относительно нас в настоящее время, объясняется исключительно подчинением настоятельной политической необходимости, и ничем иным. Это не означает, что нам следует бояться русского кабинета, но означает, что нам надобно быть настороже и не проявлять в сношениях с ним излишней доверчивости. – С нами пожелали и до сих пор желают жить в мире; так поступили поневоле, в силу чрезвычайных обстоятельств, на любовь же, повторяю, нам рассчитывать не приходится. ‹…› Впрочем, не стану равнять с Императором тех, кого называют его политическим окружением. Эти люди преданы своему государю, но, конечно, менее пристрастны, более умеренны, лучше относятся к нам и более искренне желают мира. Они более хладнокровны, они яснее понимают, сколь опасна для Империи политика воинственная и опрометчивая.

Мезону пришлось особенно нелегко, потому что он, в 1812 году боевой генерал, командовавший дивизией и сражавшийся в России, попал в Петербург как раз в то время, когда там праздновали двадцатилетие победы над Наполеоном (та самая победа, о которой вспомнил в письме к матери поэт Боратынский, попав в 1843 году в Париж: «он [сад Пале-Руаяля] освещен всякий вечер газом и освещен так, как наши города были освещены только раз, в тот день, когда праздновали вшествие наших войск в тот город, из которого я пишу к вам»). О наполеоновском военном прошлом Мезона и его участии в боях против русской армии в России помнили; Пушкин 22 июля 1834 года записал в дневнике:

Маршал Мезон упал на маневрах с лошади и чуть не был раздавлен Образцовым полком. Арнт объявил, что он вне опасности. Под Остерлицом он искрошил кавалергардов. – Долг платежом красен.

Присутствия на одном из юбилейных мероприятий Мезон весьма предусмотрительно избежал: нарочно уехал на несколько дней в Москву, чтобы не наблюдать 18/30 августа за открытием Триумфальных ворот, возведенных в память о вступлении русских войск в Париж. «Так как на этом памятнике, задуманном еще в предыдущее царствование, – писал он в Париж, – запечатлена эпоха наших бедствий, я счел своим долгом не присутствовать на этой церемонии».

Мезон полагал, что неприятности его закончились, между тем оказалось, что по возвращении в Петербург его ждет еще одно тяжкое испытание. О дальнейшем ходе событий он доложил адмиралу де Риньи в донесении от 28 августа/9 сентября 1834 года:

Не так давно я давал Вашему Сиятельству отчет о последней моей поездке в Москву. Предпринял я ее нарочно для того, чтобы, не оскорбляя ничьих чувств, избежать присутствия на открытии Триумфальных ворот, воздвигнутых в память о наших бедствиях и о поре, для Франции столь мучительной. Когда бы мог я предвидеть, что открытие Александровской колонны также напоминать будет об этих горестных событиях, продлил бы пребывание свое в Москве и воротился лишь по окончании сих манифестаций малопристойных. Тогда приличия были бы соблюдены и избегнул бы я неприятной необходимости принимать решение, кое люди пристрастные и предубежденные не замедлят представить Императору в самом черном свете.

К несчастью, г-н граф, судя по предшествующим своим беседам на эту тему с графом Нессельроде, имел я основания полагать, что блистательная церемония будет устроена исключительно того ради, чтобы увековечить память Императора Николая о брате, и не будет содержать ничего для нас оскорбительного. Слышал я, что колонна есть не что иное, как религиозный памятник царствованию, славному для России; никаких враждебных для нас надписей, никаких оскорбительных для нас трофеев не ожидал я увидеть на сем монументе, а в ангеле с крестом, колонну венчающем, – символе, который самим Императором был предложен и, несмотря на все настояния архитектора, никаким другим не заменен, – видел выражение не только известной повсеместно скромности Александра, но и мирных намерений его преемника. Именно такова была объявленная задолго до сего цель правительства, и все указания, полученные г-ном де Монферраном, которому постройка колонны была поручена, не позволяли усомниться в искренности этих заявлений. Архитектор сей меня не раз в том уверял.

При таковых обстоятельствах и по причине этих благонамеренных уверений счел я, г-н граф, что Императору было бы неприятно видеть меня, так сказать, выражающим отсутствием своим на церемонии протест против намерений, во всеуслышание объявленных. Скажу больше, опасался я повлиять таковым моим поступком на тот строй мыслей, какой, судя по всему, открытие колонны вдохновил. Вдобавок помнил я, что предшественник мой герцог Тревизский [маршал Мортье] нимало не счел для себя зазорным присутствовать при воздвижении сей колонны [30 августа/11 сентября 1832 года] и что присутствие его на этой церемонии, ничуть не менее торжественной, нежели нынешняя, ни малейшего не вызвало нарекания. Сей пример вкупе с уверенностью, что ни в уме государя, ни в духе общественного мнения никаких перемен не произошло, не вызывал у меня ни малейших сомнений касательно поведения моего. Тем более ясно мне оно представлялось, что я знал, сколько дорожит Император освящением монумента, постройку которого считает одним из главных свершений царствования своего и который намеревается открыть с величайшей торжественностью. Не мог я забыть о том, что Император выражал настоятельное желание видеть меня на этой церемонии и для сего убеждал отложить поездку в Германию, куда призывали меня интересы моего здоровья. Верный своей исключительной приверженности к церемониям военным, Император объявил, что соберет в Санкт-Петербурге такое количество войск, какого эта столица никогда еще не видывала; называлась даже цифра – без сомнения, завышенная – в 108 тысяч человек[10]. Уклониться от созерцания подобных торжеств, призванных свидетельствовать о величии нынешнего царствования, означало бы оскорбить Императора в самых заветных его привязанностях и в самых милых его сердцу прихотях; и я полагал, что отдалился бы от той примирительной линии, какая мне предписана, когда бы с легкостью поверил в возможность каких-либо намеков на наши бедствия, – намеков, которых, судя по всему, изо всех сил стремились устроители церемонии избежать.

Итак, в силу всех этих причин, по зрелом размышлении счел я, что должен последовать примеру собратьев по дипломатическому корпусу, и в сем расположении духа 29-го числа прошедшего месяца [17 августа по старому стилю] возвратился в Санкт-Петербург.

Однако за время моего отсутствия дело приобрело совершенно новый оборот: как известно Вашему Сиятельству из предшествующей моей корреспонденции, 17 прусских офицеров в сопровождении 38 унтер-офицеров из разных гвардейских полков были присланы сюда из Берлина, дабы представлять на открытии колонны прусскую армию. Все члены сей депутации, как офицеры, так и солдаты, принимали деятельное участие в боевых действиях на территории Франции и имеют медали за кампании 1814 и 1815 годов. Подобный выбор и сам по себе для нас оскорбителен, но еще серьезнее то обстоятельство, что король Фридрих-Вильгельм, отвечая на приглашение своего зятя [Николая I], предварил прибытие прусской депутации письмом, которое тотчас переведено было на русский и опубликовано в газете «Русский инвалид», на территории Империи всем известной и повсюду распространяемой. При сем прилагаю я перевод этого документа, от характеристики коего воздержусь; прилагаю также и приказ Императора армиям, который на письмо сие послужил ответом и прочтен был всем войскам русским.

Мезон в своем донесении приводит перевод письма прусского короля на французский; я использую русский перевод, опубликованный 22–24 августа в нескольких петербургских газетах:

По Высочайшему Его Королевского Величества повелению.

Его Величеству Императору Николаю благоугодно было воздвигнуть в Санкт-Петербурге памятник в увековечение незабвенного царствования своего брата и предшественника, Императора Александра I, и совершившегося в его царствование славного освобождения России и всей угнетенной Европы. Вспоминая мужественное участие и знаменитые подвиги прусского войска в войну 1813, 1814 и 1815 годов, в царствование Императора Александра на освобождение Европы предпринятую; вспоминая милостивое и всегдашнее благоволение сего Государя к прусскому войску, тесный и дружеский союз, взаимное уважение и военное собратство, российское войско с прусским соединяющие, Его Величеству Императору Николаю благоугодно было изъявить желание, дабы и прусские войска участвовали в торжественном освящении сего памятника.

Его Королевское Величество, вполне отвечая сему желанию, с радостию предупредил оное и Высочайше повелеть изволил из всех полков гвардии и кирасирского имени Императора Всероссийского полка выбрать нескольких солдат, которые, как представители целого прусского войска, должны будут присутствовать при открытии в Санкт-Петербурге Александровской колонны.

Выбор пал исключительно на тех воинов, которые участвовали в достославных походах с 1813 по 1815 год, и предпочтительно на тех из них, которых храбрость и мужество отличены как Его Величеством Королем Прусским, так и Его Величеством Императором Всероссийским.

Они предпримут путь в Санкт-Петербург под предводительством Его Королевского Высочества принца Вильгельма Прусского (сына Короля), дабы там, во исполнение желания Его Величества Императора Николая, вместе с храбрыми его войсками воздать еще раз от лица всей прусской армии честь памяти Императора Александра, и дабы участием в сем торжестве и воспоминанием знаменитых дел, совершенных при помощи Божией воинствами обеих держав во времена опасности, вновь скрепить союз взаимного уважения и любви, основанный между их монархами и неразрывно оба войска соединяющий.

Процитировав во французском переводе это письмо и приказ Николая I войскам от 6 августа 1834 года, содержащий упоминание «славы великого дела, исполненного сею войною к благоденствию России и всех образованных народов», славы, «приобретенной воинствами обеих держав» (России и Пруссии), Мезон продолжает свой рассказ:

Обнародование этих двух документов, особливо первого из них [то есть письма прусского короля], как легко убедится Ваше Сиятельство даже при беглом чтении, поставило вопрос совсем иначе. С этой поры сделалось очевидным, что цель церемонии 30 августа не та, какую правительство ей приписывало и какая изложена также в официальном церемониале, мною к сему прилагаемом. Очевидным сделалось, что природа этой церемонии переменилась и что превратилась она в манифестацию, для нас оскорбительную, содержащую неприличные намеки на события, которые составляют страницу нашей истории, лестную, быть может, для нашего оружия, но унизительную для наших судеб. С этих пор перестал я колебаться касательно решения, какое принять должен, ибо малейшее колебание бросило бы тень не только на достоинство отечества моего, но и на собственную мою честь. Все прочие соображения отступили под натиском чувств, всех нас одушевляющих. Ни маршалу Франции, ни тем более послу Его Величества не пристало находиться там, где воскрешаются эти прискорбные воспоминания, и я опорочил бы мундир мой и кокарду, когда бы согласился присутствовать на богослужении, где сотня тысяч голосов возносят благодарность небу за то, что именуют они прекращением несносного ига. Посему при первой же встрече с вице-канцлером объявил я ему о своем решении и не скрыл от него оснований оного. Изъяснил я их ему со всей умеренностью, какую положил себе за правило, но однако же и с прямотой и искренностью, каких подобный разговор от меня требовал.

Графа Нессельроде решимость моя сильно опечалила: попытался он ее поколебать, живописуя мне огорчение, какое причинит Императору мое отсутствие, но в том не преуспел. Граф сказал, что не знал ничего про обнародование письма короля прусского, что неизвестен ему оставался и приказ Императора войскам. Но, как бы там ни было, прибавил он, первая мысль, в этом он убежден, принадлежала не России; не Петербург посоветовал Пруссии прислать военную депутацию, а Пруссия навязала свою депутацию Петербургу; мне, сказал Нессельроде, известно наверное, что Император не желал сообщать приезду этой депутации официальный оттенок и, возможно, даже будет этим огорчен… Мне слишком легко было возразить на все эти доводы, внушенные графу Нессельроде его обычным стремлением к согласию и примирению. Ведь не король Вильгельм приказал напечатать свое письмо в русских газетах, не он отдавал приказ российской армии, а я не могу не счесть все это для нас оскорбительным. Под конец добавил я, что, поставленный перед выбором между двумя опасностями: невольно прогневить Его Императорское Величество или изменить тому, что почитаю я священнейшим своим долгом, – я колебаться не стану; однако, поскольку злого умысла в поступке моем не будет, то не будет на мне и вины, не говоря уж о том, что Император слишком справедлив и возвышен, чтобы не понять, какой настоятельной потребности я повинуюсь, и, без сомнения, первым меня за это одобрит.

Нессельроде, сообщает далее Мезон, еще раз попросил французского посла подумать и отказаться от решения не присутствовать на церемонии, но по виду собеседника понял, что все уговоры тщетны. Впрочем, вице-канцлер заверил Мезона, что до следующей встречи с ним не станет сообщать о его решении императору Николаю.

Следующая встреча Мезона с Нессельроде состоялась в тот же день; вице-канцлер опять пытался уговорить французского посла сменить гнев на милость, но после одного вырвавшегося у его собеседника признания француз лишь укрепился в своем намерении. Когда Мезон указал Нессельроде на то, что странно было бы послу Франции возносить благодарение Господу за несчастья своей страны, вице-канцлер вскричал: «Я предвидел эту трудность – и именно по этой причине я до последнего противился публикации церемониала в „Journal de Saint-Pétersbourg“». Иными словами, вице-канцлер надеялся, что информация о грядущей церемонии будет распространяться только на русском языке и до маршала Мезона не дойдет. Тем не менее этот церемониал все-таки был опубликован по-французски в приложении к выпускавшейся на французском языке газете «Journal de Saint-Pétersbourg» 18/30 августа, а в русских газетах 20 августа/1 сентября 1834 года; впрочем, ничего обидного для французской чести он не содержал. Пруссаки в нем не упомянуты вовсе, а «благодарственный господу молебен» предполагается вознести в «вечное поминовение в Бозе почивающему Императору Александру I» и за «многолетие русскому воинству».

Мезон между тем потребовал, чтобы вице-канцлер все-таки проинформировал императора о его реакции. Парижскому начальству он докладывал:

Полагаю, впрочем, что Император был уже извещен о моем решении, ибо я не счел нужным его скрывать и говорил о нем открыто всякий раз, когда случай представлялся. Должен прибавить, что решение это никого не удивило, и все без исключения, как среди местных жителей, так и среди дипломатов, тотчас его одобрили. По-другому и не могли они поступить, особенно те, кто помнит о линии поведения, избранной в последние годы графом Поццо [российским послом в Париже], и о его внезапных исчезновениях накануне церемоний, в которых не подобало ему принимать участие. Пора наконец России, чье своенравие и резкость вошли уже при всех европейских дворах в пословицу, начать считаться с другими державами и привыкнуть к тому, что на выходки ее дипломатов будут ей другие отвечать той же монетой.

Долго размышлял я о том, должно ли мне уехать из города, чтобы под этим благовидным предлогом не присутствовать на открытии колонны, или же следует в назначенный день просто-напросто остаться дома и не покидать своего особняка. В конце концов, г-н граф, выбрал я второй путь, и не только потому, что в Москве уже побывал, а куда еще двинуться в нынешнее время года, выдумать не мог; показалось мне, что побудительные причины моего поступка связаны слишком тесно с достоинством правительства Его Величества, чтобы стоило мне искать отговорки, которые вдобавок никого не обманут.

Впрочем, г-н граф, я прекрасно отдаю себе отчет в том, насколько чувствительно избранный мною способ действий заденет Императора и насколько сильно повлияет он в будущем на его отношение ко мне лично. Государь этот, который с трудом переносит малейшее сопротивление его воле, с великой досадой узрит, что желания его исполняются не беспрекословно и что власть его, какой бы абсолютной она ни слыла, не простирается далее круга, очерченного иностранными приличиями. Льстецы и царедворцы, окружающие Императора, не преминут воспользоваться случаем, чтобы разжечь его предубеждения против Франции и приписать решение мое тому образу мыслей, который всегда был ему особенно ненавистен [то есть конституционному и либеральному]; однако неприятные последствия этого эпизода смягчены будут тем обстоятельством, что через два-три дня после открытия колонны Государь сей должен предпринять длительное путешествие по внутренним губерниям своей империи. За время этого путешествия досада Императора успокоится, вдобавок не будет у него случая выказать эту досаду ни упорным молчанием, ни намеренным забвением, какого мог бы я опасаться, когда бы зависел от первого его впечатления, всегда сильного и необузданного.

29 августа/10 сентября 1834 года Мезон докладывает адмиралу де Риньи о впечатлении, какое произвел его отказ прийти на церемонию на императора Николая:

…граф Нессельроде, откладывая, по природной робости, объяснение с Императором, доложил ему о моей решимости не присутствовать на церемонии только вчера, между тем вплоть до церемонии, от посещения которой намерен я воздержаться, не представилось бы ему более случая беседовать с Императором о делах. Мне, однако, надобно было разузнать как можно подробнее о результате этой деликатной комиссии. Поэтому, беседуя 9-го числа утром [то есть 28 августа по старому стилю] с графом Бломом, официозным посредником вице-канцлера в сношениях его с дипломатическим корпусом, изъявил я желание повидать этого посланника прежде отъезда моего сына[11] и для того побывать у него 9-го вечером. В речах датского посланника нашел я выражение тех же тревог и опасений, какие неоднократно высказывал накануне г-н Нессельроде; отдавая должное движущему мною чувству собственного достоинства, г-н Блом, однако же, слишком живо воображал себе то неудовольствие, с каким примет мое решение Император.

Очень скоро Мезон получил возможность узнать все подробности не из уст Блома (которого Пушкин в дневнике назвал «нашим старинным шпионом», а упомянутый выше дипломат Лагрене в одном из донесений – «добровольным агентом, толмачом и глашатаем графа Нессельроде»), а прямо от самого вице-канцлера, который явился к французскому послу сразу по выходе от императора. Мезон пишет:

По облику и смущению г-на Нессельроде догадался я о том, какое усилие он над собою сделал и какое волнение испытал. По всей видимости, Император, против моих ожиданий, даже не подозревал о том, что я намерен воздержаться от посещения церемонии 11 сентября. Главные адъютанты и доверенные лица Императора, одним словом, люди из ближайшего его окружения, разумеется, обо всем знали, но никто не смел нарушить молчание и не желал приуготовить почву для вице-канцлера, так что сей последний был вправе сам выбрать подходящий момент и наиболее подобающий способ оповестить Императора о моем решении. Лишь только этот министр заговорил, Император не смог сдержать величайшего изумления и выказал живейшее огорчение. Как я имел честь докладывать Вашему Сиятельству, решение мое идет вразрез с одним из самых пылких его желаний: до меня дошли известия, что на репетициях церемониального марша Его Величество несколько раз упоминал мою особу и рассчитывал на мое присутствие. «Однако, – вскричал Император, – что побудило маршала так резко переменить планы? Откуда эта странная щепетильность и что именно в открытии колонны могло так сильно его смутить?» После этого не слишком обнадеживающего вступления вице-канцлер, дождавшись, чтобы первый приступ гнева немного утих, попытался объяснить Императору, что характер мой остался прежним, что я, как и раньше, выступаю за согласие и примирение, что возвращение мое из Москвы не оставляет на сей счет ни малейшего сомнения, ибо подтверждает разом и желание мое исполнять волю Императора, и намерение присутствовать на готовящемся празднестве, однако обнародование письма прусского короля и императорского приказа войскам заставили меня переменить мнение, ибо есть обязанности, коими я не вправе пренебречь. «Однако, – возразил Император, – я ведь не знакомил маршала с этими документами; это все дела семейные, и он о них знать не обязан: будь он хоть немного снисходительнее, он бы этим знанием пренебрег».

Графу Нессельроде пришлось проявить настойчивость, дабы довести до сведения Императора, что ожидания его несбыточны, что известность, какую получили письмо прусского короля и приказ самого Императора, чересчур велики для того, чтобы мог я оставаться в неведении на сей счет, а в таком случае притворяться ни о чем не подозревающим нет смысла, да вдобавок такое поведение противоречило бы моему уважению к самому себе и прямоте моего характера. «Пустое, – перебил графа Император, – надеюсь, г-н посол не намерен порвать со мной. Он получил официальное приглашение от обер-церемониймейстера; пусть ответит, должен же я знать, как обстоит дело». На это вице-канцлер заметил Императору, что из деликатности, за которую русский кабинет, напротив, должен быть мне признателен, я желал бы воздержаться от официальных заявлений, которые сообщили бы этому и без того досадному эпизоду ненужную гласность; что я предпочел дать ответ лично вице-канцлеру, дабы он передал его Императору, ибо это позволит избежать ненужного шума и, по крайней мере, соблюсти внешние приличия. Император, однако, не захотел довольствоваться этими уверениями; он желал получить объяснения лично от меня напрямую, и ничто не могло заставить его отказаться от этого намерения. В противном случае, говорил он, поступок мой будет иметь вид недружественного. Наконец, после долгого обсуждения Император согласился, чтобы утром в день открытия колонны я сообщил ему через одного из моих адъютантов, что здоровье не позволяет мне присутствовать на церемонии.

Именно это и предложил мне граф Нессельроде, заверив, что, если мне угодно будет принять это предложение, отсутствие мое, относительно истинной причины которого никто не усомнится, не будет, по крайней мере, раздражать Императора.

Я счел, г-н граф, что не вправе упорствовать и должен выполнить то, чего от меня ожидают; итак, было решено, что назавтра в восемь утра я пошлю во дворец г-на де Ла Рю, моего адъютанта, пользующегося расположением Императора, тот примет его у себя в кабинете, и там г-н де Ла Рю исполнит данное ему поручение.

Лишь только мы пришли к согласию на сей счет, граф Нессельроде, до того по всей видимости пребывавший во власти тревоги и досады, вздохнул свободнее, как будто сбросил тяжкий груз. Я счел необходимым воспользоваться случаем и без околичностей пожаловаться на неприязнь, какую, судя по всему, питает Император к нам и какую выказывает он так часто, что известия о ней регулярно до меня доходят. Я добавил, что эти резкие перемены настроения и приступы гнева кажутся мне столь же оскорбительными, сколь и неприличными; что я имею тем больше оснований им удивляться, что в личных беседах со мной Император нередко избирал совсем иную манеру и это давало мне основания полагать, что предубеждениям его пришел конец, но, к несчастью, последние несколько дней убедили меня в том, что неприязнь не угасла и сказывается так явственно, что не позволяет мне хранить молчание. Мне не составило труда подкрепить мое заявление примерами; среди прочего я указал вице-канцлеру на случай, о коем узнал не далее, как нынче утром.

По рассеянности, которая с самого начала показалась мне весьма неуместной, архитектор Монферран, занятый украшением площади, где воздвигнута колонна, обтянул парадный балкон, выстроенный нарочно по случаю церемонии для императорского семейства и двора, трехцветными тканями[12]. Позавчера, осматривая площадь, Император, вообще несдержанный в выражениях, дал волю негодованию, которое сначала излил на архитектора, но, к несчастью, этим не ограничился. «Вы ведь прекрасно знаете, – воскликнул он, – что я не люблю эти цвета», – и немедля приказал заменить красное сукно желтым. Нынче весь Петербург только и толкует, что об этой выходке, и Вашему Сиятельству не составит труда догадаться о том действии, какое она производит. Г-н Нессельроде, впрочем, утверждал, что ничего не знает об этом последнем происшествии. «Император, – продолжал я, – далеко не впервые позволяет себе эти неприличные демонстрации; до сего дня я не считал нужным говорить с вами о них и не докладывал о них своему правительству, я ими пренебрегал, ибо знал, что они не способны нас унизить. Однако терпение имеет свои пределы, и выходки такого рода свидетельствуют о недоброжелательстве, какое послу сносить неприлично». – «Что же делать, г-н маршал, – вскричал граф Нессельроде, воздев руки к небу, – я не хуже вас чувствую, насколько прискорбно подобное поведение, но вы ведь знаете, как резок и неукротим характер Императора. Сколько бы мы с вами ни пытались смирить эти невольные порывы, ни вы, ни я в том не преуспеем. Впрочем, скажу вам совершенно искренне: вы добились многого. Продолжайте исполнять свой долг, не обращая внимания на эти прискорбные выпады, которых трудно избежать, но которые, уверяю вас, ровным счетом ничего не означают; Император с каждым днем проникается к вам все большим расположением, дела идут все лучше, и я постоянно получаю этому подтверждения несомнительные».

По этой беседе и по другим репликам, вырывающимся у Нессельроде, продолжает Мезон, «видно, насколько сам вице-канцлер, равно как и все истинные друзья Императора, оплакивает те грубые выходки, на какие толкает этого Государя болезненное неистовство характера». Мезон просит адмирала де Риньи хранить в тайне этот эпизод вообще и позицию Нессельроде в частности, чтобы император не стал мстить вице-канцлеру, а также чтобы французские газеты не комментировали мотивы отсутствия Мезона на церемонии. «Привлечь к этому обстоятельству внимание публики значило бы вызвать в Петербурге неудовольствие и обиду, которых лучше избежать», – резюмирует французский посол.

Наступил день открытия колонны. Мезон, в отличие от других членов дипломатического корпуса, которые смотрели на церемонию с балкона, специально пристроенного к дворцу по случаю торжества, на праздник не пошел и остался дома. Впрочем, кое-что он мог видеть и слышать из окон посольского особняка, находившегося на Дворцовой набережной, на месте нынешних домов 26 и 28, поскольку после того, как упала красная завеса, скрывавшая пьедестал колонны, пишет И. Бутовский, автор выпущенной по свежим следам брошюры «Об открытии памятника Императору Александру Первому», «с быстротою молнии загорелась пальба из 248 орудий, находившихся при войсках и занимавших Разводную площадь и набережные Дворцовую, Английскую и Биржевую», и продолжался этот гром пушек, по свидетельству Бутовского, около пятнадцати минут, а по информации «Санкт-Петербургских ведомостей» от 1 сентября – «в течение получаса».

Через два дня после торжества, 1/13 сентября 1834 года, Мезон в очередном донесении продолжал информировать адмирала де Риньи о своем поведении и об отношении к нему Николая I.

Адъютант Ла Рю (тот самый, с которым мы познакомились в предыдущей главе) утром 30 августа/11 сентября побывал у императора, но принял его не сам государь, а граф Бенкендорф, который высказал удовлетворение уступчивостью французского посла.

Тактика Мезона и Нессельроде принесла свои плоды. Император, как и предсказывал Мезон, в ночь с 5/17 на 6/18 сентября уехал в Москву, а императрица, также согласно с ожиданиями Мезона, 6/18 сентября отбыла в Берлин к отцу.

Николай в самом деле довольно быстро успокоился, и уже в донесении от 17/29 сентября 1834 года французский посол докладывал, что получил приглашение на маневры в Царском Селе и накануне там побывал. «Император, – писал Мезон, – принял меня ласково, а это означает, что он отдает мне полную справедливость»; кроме того, добавляет французский посол, граф Орлов полностью меня одобрил и даже повторил мне собственные мои резоны. Между тем относительно графа Алексея Федоровича Орлова было общеизвестно, что он является другом и доверенным лицом императора. Первый секретарь посольства Лагрене 20 апреля 1833 года сообщал герцогу де Брою:

Из всех лиц, окружающих Императора, никто не пользуется таким расположением и таким доверием, как граф Орлов. Ему известно Высочайшее мнение решительно обо всех предметах, и милости, какими он пользуется, обретают с каждым днем характер все более явственный. Связанный тесными узами с двумя министрами, которые в нынешних обстоятельствах играют в кабинете роль самую деятельную и необходимую, господином Нессельроде и господином Чернышевым [военным министром], он зачастую служит посредником между ними и Императором, так что всякий раз, когда Государь сей не сносится с ними напрямую, приказы его сообщает им не кто иной, как граф Орлов, который, будучи наполовину дипломатом, а наполовину военным, принимает равное участие в трудах обоих этих департаментов.

Сама по себе тактика, избранная Мезоном (не вступать с императором в открытую конфронтацию, а просто уклониться от нежелательного присутствия на церемонии), не оригинальна. В 1829 году тогдашний посол Франции герцог де Мортемар не пошел на службу в Казанский собор, мотивируя это тем, что в соборе «хранятся французские знамена, захваченные при отступлении из Москвы», а в 1840 году его примеру последовал Проспер де Барант. Так поступали не только французские дипломаты. Мезон в одном из приведенных выше донесений поминает «внезапные исчезновения» графа Поццо ди Борго, российского посла в Париже в 1814–1834 годах. В самом деле, Поццо как старейший из послов должен был, согласно дипломатическому протоколу, поздравлять короля французов с Новым годом от имени всего дипломатического корпуса; однако в конце 1832 года он сообщил австрийскому послу графу Аппоньи, что скажется больным или уедет, чтобы избежать исполнения этой обязанности, и в самом деле уехал в Лондон, вследствие чего поздравлять Луи-Филиппа, ненавистного российскому императору, пришлось представителю Австрии. Этот метод широко применялся дипломатами и позже, в 1840-е годы: в конце 1841 года Пален «заболел по приказу из Санкт-Петербурга», чтобы 1 января 1842 года не поздравлять Луи-Филиппа вместо старейшины дипломатического корпуса, австрийского посла Аппоньи, отсутствовавшего в Париже. В ответ французский поверенный в делах в Петербурге Казимир Перье не явился ко двору 6/18 декабря 1841 года, в день тезоименитства императора, после чего Нессельроде приказал российскому поверенному Николаю Дмитриевичу Киселеву, заменявшему Палена, 1 января 1842 года не являться в Тюильри. Этот дипломатический конфликт был улажен в течение 1842 года, однако и в Париже, и в Петербурге вместо послов во главе миссий так и остались поверенные в делах.

«Уклонение» Мезона не имело таких серьезных последствий. Тем не менее эпизод с французским послом, не пожелавшим присутствовать на открытии Александровской колонны, любопытен, поскольку, так же как и описанный в предыдущей главе эпизод с шумом в московском театре, позволяет увидеть различия и сходства между французской и русской трактовкой одного и того же события.

Впрочем, и о единой русской интерпретации открытия колонны говорить также не приходится. У этого события имелись два прочтения: военное и мирное. Установка колонны могла трактоваться и в самом деле трактовалась как проявление мирных и созидательных намерений российской власти: недаром колонна именовалась памятником не победам Александра I, а ему самому; недаром открыта она была в день тезоименитства покойного царя и, по особому указанию Николая I, увенчана ангелом с лицом Александра. Эта «созидательная» тема активно присутствует в двух развернутых описаниях открытия колонны, созданных по свежим следам: статье Жуковского «Воспоминания о торжестве 30 августа», впервые опубликованной в «Северной пчеле» 8 сентября 1834 года, и уже упоминавшейся брошюре Ивана Бутовского «Об открытии памятника Императору Александру Первому», вышедшей несколькими днями позже (цензурное разрешение 11 сентября). Жуковский видит в появлении колонны знак того, что «дни боевого создания» для России миновали, что для нее наступило «время создания мирного», период «безмятежного приобретения всех сокровищ общежития» и мирных сношений с «породнившейся с нею Европой». В таком же ключе описывает открытие колонны Иван Бутовский:

Счастливое двадцатипятилетие царствования Александра есть настоящая эпоха умственного образования России, устрашавшей дотоле своей наружностью, еще сохранявшей остатки прошедшей грубости. В последнюю половину Его царствования иностранцы стыдились уже честить русских варварами, и любимое выражение Наполеона les barbares du Nord (северные варвары) обветшало с отъездом его на остров Святой Елены.

Не случайно Жуковский противопоставляет «стройную колонну» нынешнего царствования «безобразной скале» допетровской России, а Бутовский, говоря о той скале, из которой колонна была вытесана, употребляет образ еще более сильный и неожиданный: «Страшное ребро, отважно оторванное руками россиян из гребня гор гранитной Финляндии, исполински перенесено на раменах России, и 30 августа 1832 года поставлено для удивления мира на площади пред дворцом российских императоров». Именно подобные трактовки дают современному историку Ричарду Уортману основания утверждать, что «колонна была прямым утверждением соответствия России западноевропейским концепциям империи».

Однако наряду с мирным существовало, разумеется, и «военное» прочтение символики петербургской колонны, которая была намеренно сделана чуть выше Вандомской колонны в Париже (памятника победе французов над русскими при Аустерлице), а открыта в 1834 году, ровно через двадцать лет после взятия Парижа, причем на постаменте ее в напоминание о поражениях наполеоновской армии были изображены Неман и Висла.

Жуковский, не полностью исключая из своего очерка военные мотивы, все же делает упор на гармонизирующую сторону церемонии и самого памятника; другие авторы были менее сдержанны. Упомянутый выше Бутовский пишет:

С каким восхищением вы станете читать те громкие страницы истории, где Император Александр извлекает меч и является на стогнах скорбящей Европы, чтоб усладить горький жребий народов, громимых и утесняемых несметными силами западного исполина; или когда он, в 1812 году, мужественно отталкивает бурный натиск торжествующего галла в самом сердце России и в виде Ангела утешителя, с мечом и с оливою в руках, победоносно протекает всю Европу и, одною рукою опрокидывая на главу ненасытного завоевателя все бедствия Европейских народов, другою спасает самую Францию и дарует ей мир в стенах гордого Парижа.

Эта антифранцузская подоплека воздвижения колонны особенно ясно обнажается в тех «маловысокохудожественных» стихах, какие в начале сентября 1834 года щедро печатала на своих страницах газета «Русский инвалид». Б. Федоров 1 сентября торжествует:

Когда от запада набег народов хлынул,

Росс, твердый верностью и волею Царя

И осеняемый святыней алтаря,

Наполеона в прах низринул,

И – русскому царю Европы клик гремел,

Когда в Париж сыны Москвы вступали…

М. Поднебесный 2 сентября вкладывает в уста Петра с Екатериной, наблюдающих за воздвижением колонны «с облачных высот», восклицание:

Иль Росс, кем пал Наполеон,

Днесь ставит небесам подпору?

Наконец, И. Тукалевский 4 сентября упоминает не просто победу над «галлами», но и крепнущий с 1814 года союз с пруссаками:

Могуществом ее [веры] вознесся над врагом

Бессмертный Александр, низвергший огнь и гром

На галльские полки и их союзны силы;

Пред ним надменные они главы склонили. ‹…›

Полки, гремевшие на берегах Евфрата,

Смирившие чело Балкан и Арарата

И обуздавшие неистовство сармат,

Совместно с прусскими героями стоят

И монумент побед приветствуют сердцами

И страшными врагам из медных жерл громами.

На наш нынешний взгляд, ничего специфически антифранцузского и «милитаристского» в колонне не заметно. Однако французы первой половины XIX века, особенно те, которые в силу политических убеждений не слишком симпатизировали России, очень остро ощущали антифранцузскую подоплеку любых русских празднеств, связанных с годовщинами войны 1812–1814 годов. Так, 22 ноября 1837 года газета «Конститюсьонель», сообщив о службе в Успенском соборе в ознаменование двадцатипятилетия отступления французской армии из России, заключала:

Подобными торжествами самодержавное правительство стремится возбудить в полуцивилизованном народе, повинующемся его скипетру, ненависть к французам. Вот, следственно, каковы те дружеские чувства, которые царь-деспот питает к либеральной и прогрессивной Июльской монархии.

Следующим, еще более пышным юбилеем победы над французами стало Бородинское торжество 1839 года, вновь оскорбившее французскую гордость; об этом свидетельствует, в частности, 35-е письмо книги «Россия в 1839 году». В нем Кюстин возмущается тем, что

ради подтверждения своего вымысла Император, якобы воспроизводя битву тщательно и точно, совершенно извратил ее картину. Взгляните, как опроверг он историю на глазах у всей Европы.

В тот момент сражения, когда французы, громимые огнем русской артиллерии, бросаются на разящие их батареи, дабы, как вам известно, смело и удачно захватить неприятельские пушки, Император Николай, вместо того чтоб дать им выполнить сей знаменитый маневр, который справедливости ради должен он был допустить, а ради собственного достоинства – сам скомандовать, – Император Николай, льстя ничтожнейшим своим подданным, заставил отступить на три лье тот корпус нашей армии, которому мы в действительности обязаны были поражением русских, победным маршем на Москву и ее взятием. Судите же сами, как я благодарю Бога, что мне хватило ума отказаться присутствовать при подобной лживой пантомиме!..

Эта военная комедия дала повод для императорского приказа, который произведет скандал в Европе, если только будет там обнародован в том виде, в каком мы прочли его здесь. Невозможно более резко отрицать достовернейшие факты и более дерзко издеваться над совестью людей, а прежде всего над своею собственною. Согласно этому любопытному приказу, излагающему понятия своего автора, но отнюдь не подлинные события кампании, «русские преднамеренно отступили за Москву, а значит, не проиграли Бородинское сражение (но тогда зачем они его давали?), и, – говорится в приказе, – кости дерзких пришельцев, разметанные от святой столицы до Немана, свидетельствуют о торжестве защитников Отечества».

Впрочем, на церемонию 1839 года Николай сначала вообще не хотел звать никаких иностранных дипломатов, кроме посла Швеции (мотивируя это тем, что в 1812 году одна лишь Швеция была союзницей России), и если потом все-таки допустил некоторых из них, то лишь благодаря настояниям английского посла; обычных же иностранцев в Бородино пускали лишь по специальным разрешениям, выданным в III Отделении. Французского посла Баранта на церемонию не позвали вовсе, что же касается откровенно антифранцузской риторики российского императора, шокировавшей всю Европу, она показалась Баранту «слишком серьезной, чтобы он мог взять на себя смелость решить самостоятельно, в каких словах обсуждать ее». Впрочем, премьер-министр маршал Сульт успокоил посла:

Во Франции никто не обратил ни малейшего внимания на это странное происшествие. Газеты, более других склонные отвечать на иностранные провокации, поместили документ, о котором идет речь, без всяких комментариев, и он произвел такое ничтожное действие, что я сам не знал о его существовании до того, как получил вашу депешу. Император Николай издавна обладает привилегией, унаследованной, кажется, от некоторых его предшественников, – а именно привилегией говорить и делать вещи, из ряда вон выходящие, не привлекая к ним большего внимания. Надо думать, он был сильно чем-то развлечен, если не отдал себе отчета в том, насколько странно затягивать победную песнь на поле беспримерного поражения, если не вспомнил, что по меньшей мере половина той армии, чей разгром он празднует, принадлежала державам, которые он безусловно не желал оскорбить, если он забыл, что говорит в присутствии своего зятя, чей отец не раз успешно отражал во время отступления из Москвы атаки русской армии.

Зять императора – герцог Лейхтенбергский, в июле 1839 года, накануне празднования 25-летия Бородинского сражения, женившийся на дочери Николая I, великой княжне Марии Николаевне; его отец, Евгений де Богарне, пасынок Наполеона, в ходе кампании 1812 года командовал 4-м пехотным корпусом Великой армии.

В 1839 году не заметить антифранцузской направленности устроенного императором торжества было невозможно; в 1834 году эта направленность была еще не так очевидна, но повышенная чувствительность Мезона, объяснявшаяся и его биографическими обстоятельствами (он двадцать лет назад входил в число тех самых торжествующих, а затем побежденных галлов), и сложным положением июльской Франции на политической сцене, позволила ему уже в 1834 году разглядеть эту вторую, воинственную и антифранцузскую символику колонны.

Что же касается императора, то он, когда отрицал подобную интерпретацию колонны, явно лукавил; само приглашение прусских ветеранов свидетельствует о том, что он прекрасно сознавал, каким именно событиям ставит памятник. Впрочем, если Николай и хотел воздвижением колонны напомнить французам об их поражении двадцатилетней давности, это вовсе не мешало ему восхищаться военным гением и военными подвигами Наполеона (о его восторженном отношении к французскому императору и французской армии уже шла речь в главе второй, с. 125–127). Мезон это хорошо сознавал и до конца своего пребывания на посту французского посла в Петербурге (он был отозван в Париж в начале 1835 года, а 30 апреля 1835 года назначен военным министром) продолжал делать ставку именно на эти симпатии Николая I, надеясь использовать их для укрепления отношений между июльской Францией и Россией. 28 декабря 1834 года, отправляя донесение королю Луи-Филиппу с бывшим офицером наполеоновской армии художником Жаном-Шарлем Ланглуа, Мезон докладывал:

Г-н Ланглуа недавно был осыпан милостями Императора Николая. Не приберу слов, чтобы описать, как сильно сей Государь был тронут поднесенным ему г-ном Ланглуа портретом алжирки. Великолепная табакерка с шифром Его Императорского Величества послужила доказательством Высочайшего одобрения ‹…› Сей поступок старого воина, сражавшегося в рядах императорской армии, Его Величеству чрезвычайно польстил и произвел на него действие наилучшее. Дело это, конечно, невеликое, но на расположение сего Государя влияние оказать не преминет.

Между прочим, Ланглуа специализировался на создании панорам и, возвратившись во Францию, использовал в своих новых творениях русскую тематику: по свежим следам, в 1835 году, показал парижанам «Сражение на Москве-реке» (то есть Бородинское), а в 1839 году продемонстрировал панораму «Пожар Москвы».

Донесения Мезона об открытии Александровской колонны и связанных с этим дипломатических переживаниях показывают, что представляли собой будни французских дипломатов в России, но главное, они свидетельствуют о том, что русский император и французский дипломат могли совпасть в интерпретации события (и для Мезона, и для Николая антифранцузская направленность колонны была совершенно очевидна, хотя Николай и клялся в обратном), пусть даже для одного такая интерпретация была неприемлемой, а для другого – искомой и желанной.

Маршал Мезон провел в России около года и уехал, не переменив своих политических убеждений. Известен, однако, случай, когда ничуть не более долгое пребывание в России оказало на француза, впрочем не столь высокопоставленного, действие гораздо более сильное и неожиданное. Об этом – следующая глава.

5. Французский учитель в Москве (1828–1829)

6 ноября 1828 года на почту в Москве было подано французское письмо из Москвы от 3/15 ноября 1828 года от некоего Л. Париса «к Парису в Париж»:

Любезный Полен! Я обещал тебе написать сразу по приезде в Россию, однако же до сих пор обещания своего не исполнил, хотя нахожусь в Москве уже больше месяца, а до того две недели провел в Петербурге. – Начну вот с чего: парижанин не в силах составить верное впечатление о стране, где я обитаю ныне; посему, ежели ты желаешь прислушаться к моим наблюдениям, заклинаю тебя забыть все, что ты знал и думал о ней прежде. Ты спросишь, может ли человек образованный надеяться преуспеть здесь, занявшись литературой? ни в малейшей степени. Препятствует этому, во-первых, всевластная цензура, чьи неумолимые ножницы грозят всему, что претендует не скажу на звание литературного произведения, но, по крайней мере, на выход из печати. В Москве имеют хождение только невинные французские сочинения XVII и XVIII веков. Вольтер и Руссо получают доступ к жителям этого города лишь тайком либо по специальному разрешению. Что до газет, их нередко задерживают на границе, так что пересечь ее им дозволяется не прежде, чем каждая их строчка будет прочитана, взвешена и разобрана по косточкам. В Российской империи печатаются три или четыре газеты, из них две на французском языке: Journal de Saint-Pétersbourg и Journal d’Odessa; читают их с величайшей жадностью, ибо из всей печатной продукции они одни сближают Россию с Парижем. А между тем что содержится в этих листках? Более или менее достоверные известия о придворной жизни, впрочем весьма пустые, несколько слов о греческих делах, о которых сообщается лишь то, что невозможно скрыть, и бледные отрывки из нескольких иностранных газет. Ни слова ни о политике, ни об экономике, ни об истинной словесности, иными словами, никакой литературной критики. Некий француз, по фамилии Лаво, год назад начал выпускать ежемесячную газету, которую именует литературной. И что же? Эта газета насчитывает от силы полсотни подписчиков, да и те ее не читают, так что в самом скором времени ей грозит банкротство. По всем этим причинам, а также и по разным другим, которые я сообщу тебе позднее, нам надобно отказаться от намерения сочинять литературные корреспонденции и доводить их до сведения публики. То, что ты напишешь мне, не только не попадет в печать, но будет немедленно остановлено на границе; что же до меня, то я, рассказывая тебе о здешней жизни, вынужден буду – ради того, чтобы письмо мое дошло до тебя, – либо льстить, либо выдумывать, ибо как могу я быть честным в стране, которая не желает ни сама слышать правду, ни позволить узнать ее другим! Скажу короче: если меня заподозрят в том, что я намерен возвысить голос, я тотчас буду задержан и отправлен – не в Сибирь, нынче до этого дело не доходит, – но за границу, и вдобавок без паспорта, что, согласись, тоже имеет свои неприятные стороны. Впрочем, довольно рассуждать о цензуре тех стран, где мы живем, поговорим о наших собственных делах или, по крайней мере, о том, что не может никого оскорбить. – В доме Урусовых я нашел все, о чем можно только мечтать, очутившись в такой стране, как Россия, – учтивость, предупредительность, заботливость и тысячу рублей, уплаченных вперед. Таковы личные мои обстоятельства. – Что же касается до русского образования, то, когда я сравниваю его с французским, одна вещь изумляет меня бесконечно: различие в результатах; плодом французского образования явилось обилие людей выдающихся, плоды же русского образования по сей день ничтожны; а между тем здесь не редкость люди, говорящие чисто и без акцента на пяти или шести языках, однако же люди эти замечательны только своими титулами и не умеют найти своим познаниям, как бы разнообразны они ни были, никакого применения. Каждый юный русский – я говорю, разумеется, лишь о дворянах – изучает французский язык, который служит ему в повседневной жизни, русский, которым пользуется он лишь в сношениях со слугами, детьми и немногочисленными соотечественниками, не знающими нашего языка; изучает он также немецкий, английский, латынь и греческий, каковые четыре языка потребны ему так же мало, как мне арабский. Помимо языков обучают его также математике, без которой, как здесь полагают, обойтись невозможно; музыке, которую считают необходимо нужной, а также танцам, фехтованию, верховой езде, не говоря уже об истории и географии, которую русские юноши знают, как правило, в совершенстве; а также физике, теологии, физиологии – да-да, именно так, и я изумляюсь чудесным свойствам человеческого ума, когда думаю о том, что здешние юноши осваивают все это без труда, без усилий и почти всегда с успехом. Ты не станешь спрашивать у меня, предстоит ли мне обучать моих учеников всем перечисленными наукам, ибо ты прекрасно знаешь, на что я способен. Мне, впрочем, не пришлось обнаружить мое невежество. Дети уже имели учителей по математике, русскому, немецкому, английскому, музыке и танцам. Так что я взялся обучать их только французскому и всему, что с этим связано, а именно истории, географии, астрономии и латыни; подразумевается, что позднее мы добавим к этому греческий и итальянский, risum teneatis[13]! – Ты и вообразить не можешь, какое страстное желание учиться проснулось во мне с тех пор, как я оказался в России. Впрочем, в моем положении это не только потребность, но и необходимость. Самое забавное, что, несмотря на глубочайшее невежество, в каком я пребывал до сегодняшнего дня, здесь я слыву человеком достойнейшим, что же касается экзамена, которому я подвергся, скажу тебе, что я, хоть и говорю на родном языке довольно чисто, знаю его лишь наполовину, так что у меня были известные основания этого экзамена опасаться. Экзаменующие спросили у меня, на какие вопросы мне угодно отвечать (ибо выбор предоставляется экзаменуемым). Я отвечал ученому ареопагу, что желал бы быть спрошенным о литературе, а следственно, и о языке французском. Тогда предложили мне изложить вкратце соображения свои об сем предмете, чему я и предался перед лицом экзаменаторов. Я сравнил литературу века Людовика XIV с литературой веков Августа и Перикла – тема банальная и многократно трактованная. Я, само собой разумеется, отдал пальму первенства нашей литературе и привел судей моих в такое восхищение, что они единогласно решили ни о чем другом меня не спрашивать и счесть экзамен сданным, в доказательство чего выдали мне великолепный диплом с весьма лестной характеристикой. – В заключение замечу, что литературы в собственном смысле слова здесь не существует, однако же страна эта весьма хорошо приспособлена для ученых занятий, если понимать под ними приобщение учеников к знаниям, добытым другими; иное дело – новые идеи в какой бы то ни было сфере; их здесь нет и в помине. Русские – весьма ловкие подражатели, хитроумные и умелые копиисты, но творчество и изобретение – слова, в этой стране ровно ничего не значащие и совершенно неупотребительные. – Как бы страстно ни желал я увидеть здесь тебя и Полину[14], я все же советую тебе, если ты сумеешь каким-то образом свести концы с концами в Париже, там и оставаться, ибо, во-первых, там ты будешь на родине, рядом с матушкой, а во-вторых, повторю еще раз: Россия и Москва отличаются от Франции так сильно, что ты и представить не можешь! Позже я рассчитываю изложить тебе свои мысли и наблюдения на сей счет более подробно, так, чтобы ты увидел здешние края воочию и, следовательно, потерял охоту здесь оказаться – если, конечно, ты ее когда-нибудь имел. Не думай, впрочем, чтобы я был здесь несчастлив; это – вещь невозможная, если вспомнить, как тяжко приходилось мне весь последний год во Франции. – Воспользуйся, дорогой Полен, ближайшей оказией, чтобы отправить мне ящик с книгами, которые оставил я в Париже и в которых испытываю самую большую нужду. – Замечу по этому поводу, что когда Огюст или ты будете отправлять ко мне эти книги, которые ожидаю я с нетерпением, следует вам заблаговременно вынуть из ящика все, что здесь считается подозрительным или запрещенным. Запрещена, в частности, книга Ансело: даже пошлый Ансело, который ничего здесь не видел, пьянствовал беспробудно и снискал себе в Москве, Петербурге и Кронштадте репутацию невежды и подлеца, и тот ухитрился не потрафить русским, а ведь он описал отнюдь не все их замечательные черты. ‹…› Кстати, о твоем лорде Байроне. Писатель этот известен здесь очень мало; полагаю, что сочинения его запрещены. Поэтому в посылку для меня вложи лишь несколько разрезанных экземляров. Если их пропустят, я спрошу у тебя следующих, однако надежды мало. ‹…› Смерть Императрицы-матери, о которой стало известно здесь дня три назад, – большое несчастие для всей России, обретавшей в ней своего ангела-хранителя. Траур – не меньшее несчастье для всех отраслей торговли, которая из-за прекращения празднеств, балов и театральных представлений совершенно приостановилась. Из Франции к нам прибыли вместе с м-ль Эжени актеры, которые по причине этих обстоятельств лишились средств к существованию[15]. Во Франции после смерти государя обязательный траур длится не больше недели, а здесь – полгода, а то и целый год, и притом соблюдается очень строго. Так что для страны это бедствие двойное. – Средства связи здесь развиты так мало, что, как я узнал, в письме деньги послать невозможно; кстати о письмах, поскольку путешественникам запрещено брать с собой письма запечатанные, а я вовсе не хочу, чтобы содержание письма моего стало известно посторонним, я вверяю послание свое почте – впрочем, не без тревоги. – Пиши мне, прошу тебя, обо всем, что меня интересует, главное, о нашем семействе и о том, что до него касается, я же не могу писать к тебе часто по трем или четырем уважительным причинам, из коих самая главная состоит в том, что далеко не все письма, посланные отсюда, достигают адресатов, зато письма из Франции, за которые я плачу самолично, доходят превосходно.

Подражание французским бородкам

Письмо требует некоторых пояснений. Порой Парис, не успевший до конца разобраться в российской жизни, слегка искажает факты, однако в общем он довольно точен: например, специальные разрешения, о которых он упоминает в начале письма, существовали в самом деле. Российская цензурная практика предполагала сосуществование двух типов запрещения книг: «безусловного» и «для публики»; во втором случае запрещенные книги продавались доверенным лицам по «позволительным запискам» от цензоров. Тем не менее многие сочинения Вольтера и Руссо были, конечно, прекрасно известны в России и в подлиннике, и в переводах. Та же двойственность касается другого упомянутого в письме автора, Байрона (которого адресат письма, Полен Парис, знал очень хорошо: в 1827 году он выпустил в Париже свой перевод байроновского «Дон-Жуана», а позднее, в 1835 году, издал 13-томное собрание сочинений Байрона в своем переводе): собрание сочинений Байрона на французском языке 1823 года в самом деле присутствует в «Общем алфавитном списке книгам на французском языке, запрещенным иностранною ценсурою с 1815 по 1853 год включительно» (1855), но это, разумеется, не исключало знакомства с его творчеством в литературных кругах – впрочем, по-видимому, не среди тех далеких от современной словесности московских жителей, с которыми общался автор письма. Прав Парис и в рассказе о судьбе нежелательных иностранных газет: согласно Уставу о цензуре 1828 года, «иностранные периодические издания, привозимые из-за границы по почте» подлежали рассмотрению отдельной цензуры, учрежденной при почтовом ведомстве, но официально подчинявшейся вице-канцлеру Нессельроде. В задачу цензоров входило не пропускать издания, запрещенные к ввозу в Россию, а из разрешенных вымарывать статьи на запрещенные темы. Впрочем, когда Парис пишет об освещении в русских газетах «греческих дел», он несколько сгущает краски. Под «греческими делами» подразумевается борьба за независимость от Османской империи, которую греки вели с 1821 года; Россия первоначально не поддерживала восстание греков, поскольку такая поддержка стала бы нарушением принципов Священного Союза, однако во второй половине 1820-х годов вместе с другими европейскими державами (Англией, Францией) стала выступать в поддержку греческой независимости в дипломатической сфере и даже оказала грекам военную поддержку (Наваринское сражение 20 октября 1827 года, в ходе которого соединенная эскадра России, Англии и Франции разгромила турецко-египетский флот). Во второй половине 1820-х годов греческие события освещались в русских газетах регулярно, хотя, разумеется, не так полно, как в газетах французских. В «Московских ведомостях» в 1827 году имелась рубрика «Греческие и турецкие дела», а в 1828 году – «Греческие дела».

Периодическое издание, которое выпускал в Москве Жорж Лекуэнт де Лаво, француз, живший в России, автор путеводителя по Москве, называлось «Bulletin du Nord. Journal scientifique et littéraire» [Северные записки. Газета научная и литературная]. Оно в самом деле просуществовало всего один год и в 1829 году прекратило свое существование – в отличие от другой упоминаемой Парисом газеты на французском языке, носившей название «Journal de Saint-Pétersbourg»; она была органом Министерства иностранных дел России и в ней нередко печатались по-французски такие материалы, которые власть считала необходимым довести до сведения европейских политиков; с перерывами и с некоторыми изменениями в названии эта газета выходила до 1917 года.

Об экзамене, которому он, как следует из его дальнейших писем, подвергся 17 ноября 1828 года, через два месяца после прибытия в Москву, Парис рассказывает в сугубо комическом тоне; следует, однако, заметить, что постепенно требования к экзаменуемым усложнялись. Историк образования Т. И. Пашкова приводит перечень вопросов, на которые отвечал в 1847 году претендовавший на звание домашнего учителя Эдуард Поль: его спрашивали о самых разных предметах, от Пелопоннесской и Семилетней войны до умножения и деления именованных чисел, а вдобавок он должен был прочесть пробную лекцию и написать сочинение.

Более или менее точен, но чересчур пристрастен Парис в характеристике французского литератора Жака-Арсена-Франсуа-Поликарпа Ансело (1794–1854), который прибыл в Россию к коронации Николая I в мае 1826 года в свите маршала Мармона, провел здесь полгода и описал их в книге «Шесть месяцев в России» (1827). Книга эта в самом деле была запрещена в России цензурой, но не безусловно, а только «для публики» – второй, более мягкий тип запрета, о котором Парис упоминает в начале письма. «Пьянство» Ансело в России было запечатлено не только в русской прессе («Северная пчела» в номере от 20 мая 1826 года информировала об обеде, который «некоторые здешние литераторы», а именно Греч и Булгарин, дали в честь «почтенного французского писателя», причем подробно перечисляла все, за что пили собравшиеся), но и в его собственной книге; здесь тому же обеду и произнесенным в тот вечер тостам посвящено письмо восьмое. О русских, которым «не потрафил» Ансело, подробно рассказано в предисловии Н. М. Сперанской к русскому изданию его книги (2001).

Наконец, необходимо пояснить, что имел в виду Парис, говоря о том, что платит «самолично» за письма, присланные к нему из Франции. По тогдашним почтовым правилам отправитель мог сам заплатить за доставку письма, но мог и переложить эту обязанность на получателя; таким образом у почтальонов возникала «материальная заинтересованность» в том, чтобы послание дошло до адресата. Впрочем, впоследствии Парис утратил уверенность в том, что письма из Франции доходят к нему без происшествий. В письме к матери из Мемеля от 8 января 1830 года он, несколькими днями раньше выдворенный за пределы Российской империи, жаловался на отсутствие писем из дома и выражал уверенность в том, что некоторые из них были перехвачены.

Письмо Париса – живой и остроумный очерк, позволяющий судить о впечатлении, которое производила на обычного француза обычная русская действительность. Но этим его значение не исчерпывается. Оно дает представление о том, как экзаменовали иностранных учителей в Москве в конце 1820-х годов, а дальнейшая судьба его автора показывает, к чему приводила перлюстрация корреспонденции неосторожных французов.

Надежда автора на то, что содержание его письма не станет известно посторонним, оказалась тщетной. Послание Париса к Парису было перлюстрировано; под выпиской из него, сохранившейся в архиве III Отделения, стоит помета «Верно: московский почт-директор Рушковский». С копии этого письма, имевшего для автора самые неприятные последствия, начинается заведенное III Отделением дело на 58 листах, носящее название «О проживающем в Москве французском подданном Л. Парисе, дозволившем себе невыгодные о России рассуждения».

Копия, сделанная на московском почтамте, была отослана в Петербург, и уже 19 ноября 1828 года глава III Отделения граф Бенкендорф затребовал у вице-канцлера Нессельроде сведения об авторе неблагонадежного послания и о его адресате; вице-канцлеру предлагалось запросить об обоих Парисах русское посольство в Париже.

В тот же день Бенкендорф привлек к фигуре Париса внимание начальника 2-го жандармского округа А. А. Волкова (уже знакомого нам по главе третьей), которого «покорно просил приказать иметь ближайшее под рукою [тайное], но самое благовидное наблюдение за поведением и связями сего иностранца, уведомя меня, в свое время, о последующем».

28 ноября 1828 года Волков доложил Бенкендорфу о первом результате своих разысканий; ничего компрометирующего, кроме того, что француз «имеет весьма вольное обращение», он не сообщил.

Одновременно посол России в Париже граф Поццо ди Борго произвел разыскания за границей; французский министр юстиции граф де Порталис сообщил ему сведения о Луи Парисе, полученные от министра внутренних дел Мартиньяка: окончив учебу, Парис служил у стряпчего в своем родном городе Эперне, затем завел в Париже книжную лавку в Пале-Руаяле, но поскольку предприятие это потерпело неудачу, вынужден был его бросить. В эту пору его родственник, некто Руже, проживающий в Москве, приискал ему в этом городе место учителя. Что же до брата его Полена Париса, он с некоторых пор постоянно проживает в столице, где служил секретарем у покойного г-на Оже, члена Академии. Оба брата, уверял Мартиньяк, отличались всегда отменным поведением, а семейство их пользуется всеобщим уважением.

Тем временем генерал Волков продолжал наблюдение за французом и через полгода, 21 июня 1829 года, прислал в III Отделение новый доклад о нем – вновь достаточно благоприятный:

В доме Хитровой отзывы об нем более хороши, нежели дурны, хотя по молодости его лет несколько ветрен и любит рассеянность. – Раза по два в неделю бывает у содержательницы водочного завода, состоящего в Пресненской части, иностранки Руже, имеющей у себя трех дочерей, из которых одна находится замужем в Париже за братом Париса[16] , а на другой, проживающей здесь при матери, предполагают, что и здешний Парис имеет намерение жениться; что, по замечанию, есть главною причиною частых его посещений к г. Руже. – Иногда также видают его и на публичных гуляньях с детьми княгини Урусовой.

И далее жандармский начальник называет нескольких московских французов, с которыми Парис «находится в дружеском отношении» и о которых он, Волков, также не может сказать ничего дурного.

Между тем «Всеподданнейший доклад об иностранце Парисе, позволившем себе невыгодные о России рассуждения» поступает 30 июня 1829 года в собрание всеподданнейших докладов, и 12 июля император накладывает резолюцию: «Выслать за границу, ибо подобный человек принесет более вреда, нежели пользы», а 23 июля Бенкендорф уведомляет об этом московского военного генерал-губернатора князя Д. В. Голицына и просит прислать «приметы сего иностранца для надлежащих распоряжений к воспрещению ему обратного въезда в Россию».

Парису между тем уезжать вовсе не хотелось. Получив через полицмейстера приказ генерал-губернатора «покинуть Москву в 24 часа и быть готовым выехать незамедлительно с территории Российской империи в сопровождении жандармского офицера», он 31 июля 1829 года пишет Голицыну письмо, в котором подробно излагает всю историю своего пребывания в России начиная с прибытия в Кронштадт 2/14 сентября 1828 года и пытается отвести от себя возможные подозрения в неблагонадежности, ссылаясь на мнение тех русских дам, в чьем доме он служил: Ирины Никитичны Урусовой (урожденной Хитровой; 1784–1854), вдовы генерал-майора князя Николая Юрьевича Урусова (1764–1821), и ее матери Настасьи Николаевны Хитровой, в чьем доме на Пречистенке рано овдовевшая княгиня жила с двумя сыновьями, Сергеем и Дмитрием, и одной дочерью, Настасьей:

В публичных местах никто меня не видел и никакое преступление поставлено мне быть в вину не может. Г-жа генеральша Хитрова и княгиня Урусова благоволят отзываться о моей нравственности самым лестным образом.

Из тех, кого оставил я во Франции, переписку я вел по приезде в Россию лишь с шестидесятилетней матушкой моей, удалившейся от света и ни о чем, кроме детей своих, не помышляющей, и с братом моим, парижским литератором и одним из хранителей рукописей в Королевской библиотеке. Касалась переписка эта лишь дел семейственных и условий житья моего в России; по сему поводу сообщал я об особах, у коих проживаю и с коими имею сношения, сведения самые лестные.

Вот уже месяц ожидаю я три ящика с учебными книгами, посланными парижским книгопродавцем как для меня самого, так и для юных князей Урусовых, учеников моих. Среди этих книг находятся некоторые сочинения, которых я не запрашивал и для которых книгопродавец просит меня здесь найти покупателей.

Вот вкратце вся история жизни моей в России. Ставят ли мне в вину одно из обстоятельств, мною перечисленных? Или же повинен я в преступлении, вовсе мне неведомом? О том мне ничего не известно.

Видно, как Парис пытается угадать, чем именно он прогневил российские власти: своими письмами? книгами, которые ему прислали? – и выбирает самую благоприятную для себя гипотезу: все дело в недоразумении; его, иностранца в высшей степени умеренного, просто перепутали с другим французом по фамилии Парис; ведь и сам, как он выражается, «генерал тайной полиции» (Волков) сказал, что выдворять его за границу нет оснований.

Между тем в дело вступает посол Франции в России герцог де Мортемар. Парис успел известить герцога о преследованиях, которым он подвергается, и сообщил ему копию со своего послания Д. В. Голицыну. Ознакомившись с этим документом, Мортемар 6 августа 1829 года шлет Нессельроде пространное послание, суть которого вице-канцлер через день, 8 августа, резюмирует в письме к Бенкендорфу:

Основываясь на сведениях, дошедших к французскому посольству о нравственности помянутого Париса, дюк [герцог] де Мортемар полагает, что распоряжение о высылке его должно, может быть, касаться до другого человека, имеющего с ним одинаковую фамилию; почему и ходатайствует о исследовании сего обстоятельства. Буде же сей иностранец действительно заслужил определенное ему наказание, в таком случае дюк де Мортемар желает иметь сведение, за какой проступок высылается он из России.

Иначе говоря, Мортемар, полагаясь на доводы самого Париса, разыгрывает ту же карту: 1) французский подданный Парис «получил приказ покинуть Россию за проступок, ему неведомый»; 2) между тем, по полученным сведениям, Парис «отличается спокойным поведением и безупречной нравственностью»; 3) поскольку Парису ничего не поставлено в вину и поставлено, по всей вероятности, быть не может, значит, «суровое с ним обхождение есть не что иное, как плод недоразумения»: единственный проступок Париса, скорее всего, состоит в распространенности его фамилии; в Москве проживают в данный момент по меньшей мере два француза, носящие фамилию Парис.

Посол Франции оказался не единственным защитником Париса. Московский генерал-губернатор, потому ли, что получил о поведении французского учителя благоприятные отзывы, потому ли, что ревновал к влиянию жандармского ведомства и не желал действовать с ним в унисон, внял аргументам Париса и отложил исполнение приказа о его высылке. В письме к шефу жандармов Бенкендорфу, которое было написано 10 августа 1829 года, а получено 15-го, он объясняет, что «при начале распоряжений к исполнению Высочайшей воли» о высылке учителя Париса за границу «встретил следующее затруднение»: «В Москве находятся два иностранца, носящие фамилию Парис, оба французские подданные и оба учителя: один Александр, а другой Антон». В поведении обоих «со стороны полиции ничего предосудительного доныне замечено не было», что же касается «Антона Луи Париса», то и генеральша Хитрова, и княгиня Урусова отзываются «с отличною похвалою как о поведении его и тихом характере, так и о хорошей нравственности». В конце письма Голицын покорнейше просит Бенкендорфа «почтить его надлежащим уведомлением» о том, какого именно Париса следует выслать за границу и каковы его приметы.

Приметы Луи Париса были обозначены в билете на проезд в Москву, выданном ему в Кронштадте (он процитирован в нашей первой главе, с. 53). Однофамилец его был с ним отчасти схож, но имелись у двух Парисов и различия: у одного лицо белое, а у другого – смугловатое, одному 40 лет, а другому, «Антону Луи», – всего 26. Но все это не имело решительно никакого значения, ибо в III Отделении прекрасно знали, какого Париса и за что именно следует выслать. Поэтому в тот день, когда в Петербурге было получено послание Д. В. Голицына, 15 августа 1829 года, Бенкендорф «спешил ответствовать» вице-канцлеру Нессельроде (для передачи послу Мортемару), что «французский подданный Антон Людвиг Парис ‹…› есть тот самый, который по Высочайшему повелению должен быть выслан из Москвы за границу» и что «причины, побудившие правительство наше к сей мере, сколько мне известно, заключаются в верных, не подлежащих сомнению сведениях насчет неблагонадежного образа мыслей и неосторожных выражений сего иностранца». Четырьмя днями позже Бенкендорф подтвердил и Голицыну, что из проживающих в Москве двух французских подданных речь идет об «Антоне Парисе» и что именно его надо выслать за границу и принять надлежащие меры к воспрещению ему обратного въезда в Россию. О таком же воспрепятствовании Бенкендорф «покорнейше просит» вице-канцлера Нессельроде и временно исполняющего обязанности министра внутренних дел Ф. И. Энгеля, который 28 августа 1829 года докладывает Бенкендорфу, что «довел о сем до сведения Его Императорского Высочества, Государя Цесаревича, Великого князя Константина Павловича и сообщил начальникам пограничных губерний» (обычная процедура в подобных случаях).

Надеяться Парису было больше не на что. Князь Д. В. Голицын сообщил ему высочайшую волю, на что, согласно рапорту московского генерал-губернатора на имя императора от 6 сентября 1829 года,

Парис сей объявил, что он по недостаточному своему состоянию, дабы сколько можно уменьшить путевые издержки, желает отправиться за границу морем, для чего и просил позволить следовать ему в С [анкт] – Петербург.

Вняв просьбе француза, Голицын «отправил его при нарочном унтер-офицере штата московской полиции к санкт-петербургскому военному генерал-губернатору для зависящих с его стороны распоряжений к дальнейшей высылке его за границу». 17 сентября 1829 года петербургский военный генерал-губернатор П. В. Голенищев-Кутузов докладывает Бенкендорфу, что Парис «прислан к нему из Москвы с нарочным», и он «сделал распоряжение об отправлении Париса чрез Кронштадт морем на корабле, идущем к берегам Франции».

Сам Парис, уже выбравшись из России, так описал этот процесс отправки из Москвы в Петербург, а затем из Петербурга в Кронштадт:

За мной являются и под надзором отвозят в Петербург. Я пишу прошение на имя Императора, но оно растворяется в архивах полиции, которая неведомо как сумела им завладеть. Я надеялся быть представленным в Петербурге генерал-губернатору, нашему послу, который самым решительным образом требовал, чтобы меня к нему доставили, а возможно, и самому Императору… Однако приставленный ко мне офицер полиции держал меня под замком в какой-то каморке и грозил, что любая моя попытка выбраться оттуда будет стоить ему палочных ударов. Разумеется, остановило меня не это соображение… Просто-напросто я все еще надеялся, что кто-то соблаговолит меня выслушать.

Однако вместо этого, пишет Парис, к нему явился человек, «на чьей подлой физиономии было написано: я жандарм и шпион», погрузил его с вещами в наемный экипаж, отвез в порт, посадил на судно, плывущее в Кронштадт, а по прибытии сдал на руки представителям тамошней полиции, под охраной которых Парис провел еще неделю взаперти вместе с каторжниками, ожидающими отправки в Сибирь…

30 сентября 1829 года кронштадтский военный губернатор вице-адмирал П. М. Рожнов рапортовал императору о том, что французский подданный учитель Антон Парис «выпровожден» из России на отошедшем 25 сентября в море французском судне «Лемабль Виктуар» (то есть «Любезная победа»).

Казалось бы, «русский» эпизод из биографии Луи Париса можно было считать завершенным; однако судьба распорядилась иначе. 30 сентября «Любезная победа» села на мель близ Ревеля, а затем была с мели снята и приведена в гавань для починки. Вместе с судном в Ревель попал и высылаемый Парис, о чем по возвращении из «дозволенного отпуска из-за границы» узнал эстляндский гражданский губернатор барон Г. Б. Будберг. Парис находился в Ревеле под надзором полиции; следовало решить, как поступить с ним дальше. 5 ноября 1829 года барон Будберг доложил Бенкендорфу, что, поскольку «Победу» до сих пор не починили, он предписал ревельскому полицмейстеру отправить Париса на судне, готовом к отходу, однако Парис «сделался больным и в удостоверение того представил чрез полицмейстера свидетельство городского физикуса [врача]». Будберг, не поверив жалобам Париса,

поручил Эстляндской врачебной управе освидетельствовать его, и по оному оказалось, что он действительно страдает поносом и одержим лихорадкою, чрез что не может перенести переезда морем, не подвергая жизнь свою опасности.

По этой причине на сей раз француз просил позволения за свой счет отправиться за границу «сухопутно» (впрочем, по позднейшему признанию Париса, болезнь его была чистейшей симуляцией: опыт морского плавания оказался столь неудачным, что он не желал больше его повторять). Бенкендорф против такого варианта не возражал, но уточнял:

Имея в виду принятые прусским правительством правила о недопущении в пределы королевства иностранцев подданных чужих держав, по разным обстоятельствам из России удаленных, и для отвращения всякого в сем случае затруднения, почитал бы за нужное снабдить помянутого Париса установленным паспортом для выезда за границу без возврата.

Парису, однако, очень не хотелось возвращаться в Париж столь бесславным образом. В письме, сочиненном, по его собственному признанию, на борту увозящей его из России «Любезной победы», француз – совершенно в духе «Горя от ума», впрочем ему не известного, – рассуждает о слухах, которые породит его появление в родном краю:

Что мне теперь делать во Франции? Меня встретят с любопытством, начнутся расспросы, я расскажу о своих злоключениях, буду правдив, искренен, но никто мне не поверит. Что же такое он натворил? станут спрашивать у тех, кому я поведаю все, что мне самому известно о причине моей высылки. – О, так вы ничего не знаете? – воскликнет один. – Он ввязался в очень скверную историю… – Утверждают, – скажет другой, – что он хотел соблазнить одну юную девицу… – Да-да, дочь генерала. – Да нет, – перебьет третий, – дело заключалось совсем в другом: он прямо в кофейне, при всем народе, объявил, что Император Николай задушил своего отца и отравил брата!.. – А вот я знаю, – возразит четвертый, – что он участвовал в заговоре против властей предержащих… – Да нет, – заявит пятый, – все гораздо серьезнее: он приехал, чтобы шпионить и продавать французским газетам русские секреты. – Как бы там ни было, скажут даже самые благожелательные из собеседников, надо думать, что он совершил нечто весьма предосудительное, ибо ни в одной стране мира не обрушивают таких жестоких кар на человека, которого не в чем упрекнуть.

Покидать Россию «на щите» Парису не хотелось, и он попытался действовать сразу в двух направлениях. Во-первых, рассчитывая все-таки разжалобить сердце императора если не прозой (упомянутым выше прошением на высочайшее имя, которое дошло до Бенкендорфа уже после высылки Париса, императору передано не было и никакого влияния на судьбу француза не оказало), то стихами, он на борту «Любезной победы» сочинил стихотворение о своих разрушенных надеждах на государеву милость. В стихотворении этом четыре строфы, и каждая кончается чуть измененным рефреном, посвященным непосредственно императору:

Я Николая милостью пленялся

Он мой герой, его верните мне.

…

Я Николая гением прельщен был.

Он мой герой, его верните мне.

…

Я Николая прогневил невольно;

Он мой герой, его верните мне.

…

Я правосудья ждал от Николая;

Он мой герой, его верните мне.

Но стихов, разумеется, было недостаточно, и Парис решил действовать другим, не слишком благовидным способом. Страстно желая угадать, в чем же все-таки причина гонений на него, он, вместо того чтобы «на себя оборотиться», винил во всем чью-то клевету и решил отомстить предполагаемым обидчикам. Матери он писал из Мемеля уже после высылки из России, что в Москве был обласкан тем семейством, в котором жил, и поэтому у него появились завистники и враги, хотя сам он вел себя чрезвычайно скромно – даже, возможно, слишком скромно, потому что в России необходимо говорить о себе: «Я гений, я талант, все остальные – ослы, и только я истинное чудо». Я до сих пор не знаю наверное, продолжает он в письме к матери, кто причина моих несчастий, а тех лиц, на которых падают мои подозрения, называть пока не стану, потому что объяснения увели бы меня слишком далеко: «они были бы уместны только в книге, которую я, возможно, напишу». Книги о своих предполагаемых гонителях Парис не написал, зато высказал свои подозрения в более мобильном жанре – в форме доноса; по-видимому, он решил, что заслужит прощение властей, если обличит своих неблагонадежных собеседников.

9 декабря 1829 года Бенкендорфу пришел датированный 30 ноября 1829 года доклад от штабс-капитана корпуса жандармов барона Э. Р. Унгерна-Штернберга, который, «находясь по нынешнему рекрутскому набору в Ревеле», встретился там с «французом, по имени Антоний Луи Парис», расспросил его «насчет связей его в Москве и тамошних его приключений», и тут Парис не только передал ему копию своего прошения на имя императора, но и пустился в обличения своих московских знакомцев, как русских, так и французских: «какого-то служащего в гражданской службе князя Масальского», «человека неспокойного и пронырливого», обвинил в «неблагонамеренных суждениях» относительно Русско-турецкой войны (завершившейся подписанием 2/14 сентября 1829 года Адрианопольского мирного договора), а французского эмигранта Дизарна – в «осуждении обрядов православной греко-российской церкви» и в проповедовании «самых нелепых понятий о российской нации». Жандармский штабс-капитан «на всякий случай» проинформировал обо всем этом шефа жандармов.

В своем «извете» Парис довольно метко затронул болевые точки, которые очень беспокоили российские власти во время войны с Турцией; «праздным, а иногда и злостным толкованиям» военных событий и отсутствию в народе энтузиазма по поводу войны уделено особое внимание в «Кратком обзоре общественного мнения в 1828 году», который представило императору III Отделение; причем в обзоре подчеркивается, что «главные очаги либерализма находятся в Москве». Поэтому неудивительно, что император сделал на записке Унгерна помету: «Написать А. А. Волкову и обратить его внимание на сии обстоятельства». Вследствие этого Бенкендорф 13 декабря 1829 года шлет начальнику 2-го жандармского округа письмо, в котором пересказывает со слов Унгерна донос Париса и повторяет указание императора. Впрочем, на судьбу самого Париса «сии обстоятельства» повлиять уже не могли. В тот же день, 13 декабря, Бенкендорф подписал и другое письмо, адресованное лифляндскому, эстляндскому и курляндскому генерал-губернатору маркизу Ф. О. Паулуччи; тот еще 9 декабря осведомлялся, следует ли отправлять Париса за границу или же нужно дожидаться окончания расследования по его доносу. Бенкендорф согласился с предположением Паулуччи, что «извет Париса без всякой основы и вымышлен, дабы получить повод оставаться долее в Ревеле», и заверил, что «не считает нужным останавливаться в отправлении Париса за границу». Это и было незамедлительно исполнено: 12 февраля 1830 года барон М. И. Пален, преемник Паулуччи, из Риги уведомил Бенкендорфа, что Парис «по прибытии в Ригу 27 декабря» был снабжен «лифляндским гражданским губернатором надлежащим пашпортом и выехал за границу чрез Поланген[17] 3-го числа минувшего генваря». 8 января 1830 года Парис уже «начал оживать» за пределами России, в Мемеле[18], и описывал свои российские злоключения в письме к матери.

Париса выслали, однако обсуждение его персоны в III Отделении еще продолжалось: 17 января 1830 года Нессельроде по высочайшему повелению вторично препроводил к Бенкендорфу сентябрьское прошение Париса «для вторичного доклада Его Величеству», однако никакой «реабилитации», разумеется, не последовало, тем более что и донос Париса на московских собеседников был, как и предполагалось с самого начала, признан неосновательным, о чем начальник 2-го жандармского округа Волков 4 февраля 1830 года информировал шефа жандармов, основываясь на «разведаниях», которые проделал сам или получил от преданных ему людей.

Таким образом, неблагонадежность французского учителя была подтверждена еще раз, и уже окончательно. Россия отвергла Париса, и Парис, кажется, отплатил ей той же монетой; в письме к родным, написанном на борту «Любезной победы» еще до того, как она потерпела кораблекрушение, он сообщает, что в ожидании визита таможенников думал,

снедаемый нетерпением: «Неужели мы никогда не покинем эту гнусную страну?.. Неужели я обречен вечно созерцать эти зеленые мундиры, эти подлые физиономии солдат и рабов! Неужели отвратительный призрак России еще долго будет меня преследовать?!»

Однако история Луи Париса и его отношений с Российской империей на этом не заканчивается.

О дальнейшей судьбе большинства французских учителей, сходным образом высланных из России за неблагонадежность, исследователи никакими сведениями не располагают; Луи Парис, однако, в этом смысле составляет счастливое исключение. Выше мы ограничивались по преимуществу той информацией о нем, которая содержится в бумагах III Отделения. Между тем это отнюдь не единственный источник сведений о Луи Парисе, который, как и его брат Полен, стал впоследствии именитым историком и архивистом. Судьба Полена Париса (1800–1881) была связана с парижской Королевской (ныне Национальной) библиотекой: в 1828 году он получил там место библиотекаря в отделе рукописей, а в 1839 году стал заместителем хранителя этого отдела. Двумя годами раньше он был принят в Академию надписей, а в 1853 году занял созданную специально для него в Коллеж де Франс кафедру языка и литературы Средних веков, которая затем перешла к его сыну Гастону Парису (1839–1903), «возлюбленному племяннику» Луи Париса, прославленному филологу-медиевисту.

Младший брат Полена и дядя Гастона Антуан-Луи Парис (1802–1887) оказался слегка заслонен славой своих родственников, но в свое время и он считался в среде историков человеком весьма авторитетным. В отличие от брата, он делал карьеру не в столице, а в Реймсе, где в 1834–1846 годах служил архивистом-библиотекарем в городской библиотеке (двухтомный каталог хранящихся в ней печатных изданий он выпустил в 1843–1844 годах). С Реймсом, тамошними книгами и рукописями связан целый ряд публикаций Луи Париса, в которых ясно выражена его научная и человеческая позиция: он превозносит французскую средневековую цивилизацию и противопоставляет ее тем современным философическим системам, создатели которых подчиняют историю идеологии, «монополизируют прошлое и сводят все его многообразие к одной-единственной идее».

В 1847 году Луи Парис переезжает в Париж, где в течение трех десятков лет выпускает «Исторический кабинет» – ежегодник публикаций по истории французских провинций. В 1875 году он возвращается в родные места и до 1883 года служит в муниципальной библиотеке своего родного Эперне близ Реймса (в 1883–1884 годах он выпустил двухтомный каталог хранящихся в ней печатных изданий). В Эперне Луи Парис и умер в 1887 году.

Исходя из сказанного, можно счесть, что пребывание в России не оставило следов в творчестве Париса, но это не так. Мы упомянули лишь о трудах Луи Париса, посвященных французской истории, однако в списке его сочинений есть как минимум четыре названия, имеющие самое непосредственное отношение к истории русской. Последнее из них по хронологии – посмертная публикация «Биографические и генеалогические заметки Луи Париса» (на которые мы уже неоднократно ссылались). В эту брошюру, изданную родными реймсского архивиста тиражом 50 экземпляров, вошли его собственные заметки о России в виде писем к брату и матери (впрочем, письма, ставшего, как мы знаем, причиной высылки Париса из России, среди них нет; оно сохранилось только в архиве III Отделения). А вот первым печатным трудом Париса после возвращения на родину стало не что иное, как 100-страничная брошюра «История России с начала монархического правления и до наших дней» (1832, 2-е изд. 1834), сочиненная для серии «Популярная библиотека», а вторым – перевод «Летописи Нестора» (т. 1–2; 1834–1835). Любопытно, что титульный лист первого издания брошюры о России украшает указание (не имевшее под собой, тем более в 1832 году, никаких реальных оснований и носившее, по-видимому, сугубо рекламный характер) на службу автора в «Московской императорской гимназии»; очевидно, Парис полагал, что такая характеристика повысит доверие французских читателей к его историческому труду. На втором издании 1834 года это указание снято; теперь Луи Парис назван «переводчиком Нестора». Наконец, в январе 1837 года Парис опубликовал в журнале «Хроника Шампани» статью о Реймсском славянском евангелии, на котором, по преданию, в XVI–XVII веках присягали французские короли при короновании: оно считалось уничтоженным во время Революции, и о том, что оно хранится в реймсской библиотеке, ученый мир в 1830-е годы узнал именно от Париса (позже, в 1852 году, архивист снабдил собственным предисловием литографированное издание этой рукописи). В 1836 году Парис привез рукопись в Париж, где показал ее А. И. Тургеневу, который уведомил о находке российское Археографическое общество, а в 1837 году в Реймсе помог внимательно ее осмотреть С. М. Строеву, который затем описал Реймсское евангелие в нескольких статьях и в изданной посмертно книге «Описание памятников славяно-русской литературы, хранящихся в публичных библиотеках Германии и Франции» (1841).

Публикации древнерусской «Летописи» («Повести временных лет») и славянского «Евангелия» органично вписываются в ту стратегию «реабилитации» средневекового прошлого, которой Парис последовательно придерживался и в своих трудах, посвященных французскому Средневековью. В особенности это очевидно в случае с «Летописью Нестора», которой предпослано крайне идеологизированное и запальчивое предисловие, призванное защитить ученых монахов от обвинений в обскурантизме. Монахи, пишет Парис, «не клянутся поминутно в верности либеральным идеям и патриотическим чувствам»:

нередко предлагая своим читателям взять за образец прошлое, монахи, однако же, не разжигали в них недовольства настоящим и не внушали им ложных надежд на химерическое будущее, ибо в те времена – повторять это следует неустанно – историки отличали прошлое от настоящего, а настоящее от будущего. Сегодняшние же юноши перенимают у своих профессоров лишь привычку презирать установления, предшествовавшие либеральной эре, лишь смутные и противоречивые понятия о памятниках и людях прошлого, – одним словом, глубочайшее незнание всего того, что составляет истинную славу нашей прекрасной Франции. Давно пора признать, что политические умствования нашей эпохи никогда не заменят работы трудолюбивых бенедиктинцев из конгрегации Святого Мавра, отцов иезуитов, августинцев и ораторианцев. Да простят нас все те, кто приходит в негодование при одном лишь упоминании монахов и кто видит во всякой книге, изданной по королевской привилегии и с разрешения цензора, презренное орудие деспотизма или теократии. Сочинение, которое мы публикуем ныне, эти люди наверняка сочтут возмутительным вдвойне, ибо оно грешит и сервилизмом, и суевериями. Ведь автор его – и этим все сказано – русский монах XI века.

Если в переводе «Повести временных лет» на французский язык Парис следовал за предшественниками-немцами, то в приложении к первому тому он проявил себя оригинальным публикатором и ввел в обиход важные «неизданные документы, касающиеся первоначальной эпохи отношений между Россией и Францией», в частности «Записку о путешествии в Россию Жана Соважа из Дьеппа в 1586 году» (по-видимому, первый в истории путевой очерк француза о России), письмо царя Федора Иоанновича к французскому королю Генриху III (1586) и др.

Но, разумеется, наиболее интересна и оригинальна Парисова «История России». Оригинальна, конечно, не материалом. Очерк Париса – не более чем компиляция, хотя в самом начале книги он не без самонадеянности противопоставляет свой труд сочинениям незадачливых предшественников, давая каждому убийственную характеристику. Об авторах двух самых известных французских книг о России, из которых французы начиная с 1780-х годов черпали сведения об этой стране: Никола-Габриэле Леклерке, авторе «Физической, нравственной, гражданской и политической история современной России» (1783–1785), и Пьере-Шарле Левеке, авторе «Истории России» (1782; посл. дополн. изд. 1800, 1812), – он отзывается так: Леклерк – напыщенный компилятор, Левеку недостает глубины, и читатель, знакомящийся с кровавыми событиями русской истории в его изложении, испытывает не ужас, а скуку. Не пощадил Парис и Карамзина, который, по его словам, написал историю по приказу государя, и ему, несмотря на поэтический стиль, не хватает убежденности, глубокой привязанности к установлениям, которые он вызвался защищать (Парис читал «Историю государства Российского» во французском издании 1826 года; между прочим, именно из него он сам черпал сведения об истории Древней Руси; правда, из второго издания критика Карамзина убрана). Наконец, все остальные иностранные авторы, замечает Парис, посвятили России не столько исторические сочинения, сколько памфлеты. Говоря об оригинальности Парисовой «Истории России», я имею в виду ту заинтересованную и в целом уважительную интонацию, которая вообще нечасто встречалась у французов, писавших о Российской империи, но особенно удивительна в книге автора, только что самым безжалостным образом за пределы этой империи выставленного. От такого человека мы были бы вправе ожидать обвинительного приговора. Получили же нечто иное.

Французский историк литературы Шарль Корбе, который назвал брошюру Париса «очередным антирусским памфлетом», весьма обидным для русских, на мой взгляд, не совсем прав. Корбе инкриминирует Парису в первую очередь финальный пассаж, где французский автор объясняет, почему Европе можно не бояться агрессии со стороны России: народ здесь слишком забит, чтобы торговля и промышленность могли развиться и обеспечить государству необходимую мощь. Между тем на фоне распространенных в европейской печати устрашающих рассказов о новых варварах, которые грозят Европе неминуемым завоеванием, такой подход можно счесть достаточно «вегетарианским» и едва ли не сочувственным по отношению к русскому народу.

Конечно, книга Париса была и не настолько хвалебной, чтобы быть рекомендованной для чтения в России. Лишь получением информации из вторых рук можно объяснить доброжелательную интонацию заметки о «новом французском историке России», напечатанной в 1834 году в «Журнале Министерства народного просвещения»; в 1836 году ошибка была исправлена и «История России» попала в число книг, «запрещенных для публики».

И тем не менее Парис подошел к российской истории не как памфлетист и тем более не как царедворец, а как медиевист (пусть еще только начинающий и во многом несамостоятельный). Его интересует в первую очередь средневековый период, которому он, по его собственному признанию, уделяет особенно много внимания. В конце XIX века, в период становления профессиональной французской русистики, к работе Париса стали относиться пренебрежительно, однако авторитетный современный исследователь Мишель Кадо пишет, что вплоть до Альфреда Рамбо, чья «Эпическая Россия» вышла в 1876 году, Парис оставался «единственным французским автором, который попытался рассказать соотечественникам о русском Средневековье» – причем рассказать, поставив его в контекст Средневековья европейского.

Коварные интриги и кровавые убийства, столь многочисленные в русской истории, подчеркивает Парис, вовсе не следует считать отличительной чертой именно русских; такими эпизодами, пишет он, полна история всех народов на ранних этапах их развития; история Франции от них тоже не свободна. Персонажей французской истории Парис регулярно упоминает в своем рассказе об истории русской. Порой он противопоставляет грубых русских более цивилизованным французам, но порой ставит их на одну доску (например, киевского великого князя Владимира он именует «князем-исполином, которого русские любят сравнивать с Карлом Великим, хотя, на мой взгляд, грубостью характера, преступлениями и конечным обращением в христианство он куда больше похож на Хлодвига»). Другой любимый прием Париса – хронологические параллели: рассказав о Владимире, он сообщает, что во Франции в то же самое время правил Гуго Капет, а дойдя до Ивана Калиты, указывает, что его французским современником был Филипп Валуа. Наконец, кроме хронологических, Парис отмечает, так сказать, генеалогические связи и сообщает о браке Анны Ярославны с Генрихом I: «Следовательно, несколько капель крови Рюрика текут в жилах наших королей». Между тем в описываемый период с таким сочувственным вниманием подходили к русскому Средневековью далеко не все французы; например, упомянутый выше Анри Мериме, в своей книге неоднократно признающийся в любви к России, называет русскую историю до Петра «собранием бесформенных мумий, выцветших портретов, изуродованных фигур», картиной, которая отличается «утомительным однообразием или возмутительной жестокостью» и на знакомство с которой не всегда хватает терпения даже у самих русских.

Переходя к эпохам сравнительно недавним, Парис дает российским императорам достаточно оригинальные оценки; например, против ожидания, он с немалой симпатией отзывается о Павле I: конечно, пишет Парис, Павел был деспотом, однако следует учесть, что у него было тяжелое детство, а став императором, он задумал немало нововведений, призванных улучшить экономическое положение страны; наконец, что особенно важно, он отличался чистотой нрава, а это ценнейшее качество в правителе, особенно по контрасту с развратом, господствовавшим при русском дворе в царствование Екатерины.

И, наконец, самое удивительное: Парис не предъявляет обвинений Николаю I. Правда, пишет он, «в России, где истина никогда не является во всем своем блеске, до сих пор вызывают сомнение и добровольность отречения Константина, и искренность поведения Николая»; да что там, даже относительно смерти Александра в обществе шли самые противоречивые толки: «некоторые люди доходили до того, что подозревали здесь преступление и смерть насильственную, хотя не могли сказать ничего определенного ни о причине, ни о природе, ни о следствиях этого злодеяния». Однако французский автор нимало не обольщается и насчет участников декабрьского восстания: говорят, пишет он, будто они хотели избавить нацию от ига, дать крестьянам свободу, а стране либеральную конституцию. Но, возражает он, это означало бы для самих заговорщиков необходимость пойти на такие жертвы, о которых они слышать не желали, – на отказ от помещичьих прав, на которых всецело зиждется их благосостояние. После чего следует пылкий антиаристократический пассаж (впрочем, исключенный, как и суждения о событиях 1825 года, из второго издания 1834 года):

Одна вещь кажется мне очевидной: никто в России не желает так страстно освобождения крестьян, как сам государь. Он доказывает это ежедневно – в частности тем, что объявил свободными всех государственных крестьян. Как бы велика и безгранична ни была его власть, император тем не менее всякий день испытывает тревогу из-за дерзких требований грозной аристократии, перед которой он, несмотря на свое абсолютное могущество, нередко отступает. Если кто в России и плетет заговоры против государя, то это не народ: он получает от монарха только благодеяния: свободу и земли, больницы и школы. Не народ диктует законы императору, не народ заставляет его править несчастной страной как можно более сурово, не народ вынуждает его разорять Польшу и подавлять идеи независимости. Не народ свергает с престола, убивает, душит своих государей – не народ, а аристократы, дворяне, ради удовольствия которых император обязан править, народ – служить, а Польша – прекратить свое существование. Так что, вопреки общепринятому мнению, за нынешнее нравственное состояние России ответственность несет не император, а аристократия.

Трудно сказать, послужили ли Парису источником те «рассуждения о политических делах», которым он предавался в Москве в обществе князя Масальского, смотрел ли он на российскую ситуацию сквозь призму истории французской, в которой такое значительное место занимает борьба аристократов с королевской властью, или же просто мыслил в соответствии с известной схемой о добром царе и злых боярах (которые как раз и не довели его, Париса, жалобу до сведения государя). Как бы там ни было, выводы, к которым пришел Парис, отличались от расхожих французских представлений о русских императорах как государях всевластных и всемогущих и – во всяком случае применительно к крестьянскому вопросу – соответствовали реальной расстановке сил в российских верхах (Николай в самом деле не однажды пытался покончить с крепостным правом, но не находил поддержки у своего окружения).

Изгнание из России произвело в уме Париса метаморфозу не вполне предсказуемую и не вполне типичную; отправляясь туда, он, судя хотя бы по письму, насторожившему III Отделение, придерживался если и не радикальных, то в общем достаточно либеральных взглядов. Высылка заставила его качнуться не «влево» (как Кюстина, который, по его собственному признанию, ехал в Россию поборником абсолютной монархии, а возвратился сторонником конституционной), а вправо. Причем движение это заметно даже при сравнении первого издания «Истории России» со вторым, вышедшим двумя годами позже. Парис ввел в него главу о «Нравах и обычаях русских в XIX веке», в начале которой заявляет: «Нет народа, о котором было бы высказано столько наглой лжи и подлого вздора; чтобы опорочить или осмеять русских, писавшие о них все извратили, все исказили». Сам же он претендует на то, чтобы опровергнуть наконец все эти клеветы и «представить Россию в истинном свете». Конечно, не один российский опыт тому причиной, но именно после возвращения из России Луи Парис постепенно сделался защитником средневековых культурных ценностей от современных «идеологов» – либералов.

Бывали, следовательно, и такие плоды пребывания француза в России.

* * *

Если учителя Париса за его длинный язык из России выслали, то российская судьба другого учителя-француза, его ровесника Марен-Дарбеля, сложилась более удачно, хотя он также вызвал подозрения у высокопоставленных читателей его переписки.

6. Другой французский учитель в Москве (1829)

Через год после того, как III Отделение обеспокоилось вольномыслием учителя Париса, на московском почтамте было перлюстрировано другое письмо – на сей раз не написанное французским учителем, проживающим в Москве, но адресованное ему. 17 ноября 1829 года (по новому стилю) некий француз написал своему другу в Москву письмо, где весьма вольно и без должного почтения обсуждал плюсы и минусы недавно закончившейся Русско-турецкой войны, а в конце добавлял:

Читая газеты, друг мой, я размышлял о том, что ‹…› Император Николай награждает своих солдат медалями, потому что полагает, будто время цивилизовать его народ еще не пришло, а ведь он мог бы наградить их по-другому, сократив время их службы, что увеличило бы привязанность солдат к своей стране и к своим семьям, к которым они смогли бы возвратиться. Впрочем, он, возможно, хочет оставить это почетное право своему преемнику; возможно также, что народ решит цивилизоваться самостоятельно, ибо торговые сношения не замедлят внушить ему эту мысль.

4 декабря 1829 года Бенкендорф, обеспокоенный этим неподписанным письмом, запрашивает генерала Волкова, начальника 2-го жандармского округа, об адресате крамольного письма: «кто такой проживающий в Москве Марень-Дарбель, чем он занимается, давно ли в России, какие имеет связи и какою пользуется репутациею».

14 декабря Волков отвечает настоящим панегириком французу:

Парижский уроженец, жительство имеет в Москве Тверской части в доме князя Гагарина, у коего обучает детей, получая довольно значительные жалованье. В Россию впервые приехал 1824 года мая 8-го по паспорту из Парижа и, определясь к князю Гагарину, проживал у него несколько времени; потом по просьбе князя отправился в Париж для закупки разных книг, к воспитанию юношества необходимых; оттуда возвратился 1828 года декабря 20 дня по билету за подписанием исправляющего должность лифляндского гражданского губернатора Кубе; ныне для проживания в Москве получает срочные билеты из канцелярии военного генерал-губернатора. Из дому выезды весьма редкие – нравственности и поведения самого лучшего; имеет большие познания в науках, также знает языки французский и латинский; весьма любим и уважаем в доме князя Гагарина, и сам очень привязан к детям; в некоторых местах говорил, что желание его есть лишь докончить воспитание детей князя, что может еще продлиться года два, и более в России к местам не определяться, а непременно возвратиться во Францию. Знакомства короткого ни с кем почти, а наипаче с иностранцами не имеет, кроме священника католической церкви аббата Николá и иностранца Пакко, находящегося также учителем в доме г. Смирнова. Общие отзывы на счет его репутации самые лучшие; в публичных местах и трактирах никогда не бывает; нынешнего лета выезжал в деревню князя Гагарина, где завел небольшую плантацию, в коей сам с детьми князя работал, желая дать им понятие о землепашестве и полевых работах. – Донося об оном Вашему Высокопревосходительству, в заключение с моей стороны честь имею присовокупить, что Марень-Дарбель известен мне от самого Парижа, когда я находился во Франции, а потом и здесь в Москве, знаю его как человека кроткого и имеющего выгодную репутацию.

Этот в высшей степени благоприятный отзыв подтверждает, что, когда старый друг Волкова А. Я. Булгаков в вышедшей после смерти жандармского генерала биографической брошюре назвал его «весьма деятельным покровителем» иностранцев, поселившихся в Москве, он не просто отдавал дань некрологическому жанру.

На том дело могло и прекратиться, поскольку князь Сергей Иванович Гагарин (1777–1862) выписал для обучения своего сына Ивана (1814–1882) и дочери Марии (1815–1902) в самом деле весьма достойного француза: Гюстав-Эфранор Марен-Дарбель (1802–1878), архивист-палеограф, учившийся в Париже в только что открытой Школе хартий, был человек образованный, здравомыслящий и благонамеренный. Он не писал на родину писем-памфлетов, не распускал язык в разговорах со случайными собеседниками и вторично привлек внимание III Отделения не по своей вине, а потому что во Франции у него была чересчур ревнивая и суетливая матушка. Она 29 апреля 1830 года написала сыну письмо, выписка из которого, сделанная на московском почтамте, была отослана в III Отделение. Г-жу Марен-Дарбель взволновало известие о связи с сына с проживающей в Москве французской актрисой мадемуазель Гортензией-Фелисите. Она сравнила ее с известной авантюристской Идой Сент-Эльм (1778–1845), выпустившей в 1827 году книгу «Записки современницы». Ида «шпионила и в пользу Республики, и в пользу Империи»; точно так же, предполагает г-жа Марен-Дарбель, мадемуазель Фелисите может шпионить одновременно и в пользу короля Франции, и в пользу императора российского, и далее матушка французского учителя приводит исторические аргументы, призванные подтвердить ее предположение:

Знатные жители Москвы никогда не поддерживали царствующую фамилию; один из предков Гагариных был подвешен в 50 локтях от земли по приказу Петра I, и сняли его оттуда лишь после того, как он испустил дух (см. в конце «Истории России», сочиненной графом де Сегюром); в пору коронации юный Гагарин не пошел играть с наследником, хотя приглашение ему было сделано; ныне князь, его отец, не слишком известен и ведет жизнь уединенную, но сын его, получивший прекрасное воспитание, впоследствии вполне может выдвинуться, тем более что гувернером у него молодой человек с сильной волей и хорошей репутацией; поэтому властям очень важно знать, что происходит в доме у Гагариных: ведь они, пусть даже от политики далеки, могут повлиять своими убеждениями на молодого наследника; потому-то м-ль Фелисите получила задание разведать, что и как, расставила силки и поймала гувернера в ту же ловушку, в какую попался наш праотец Адам, и если впоследствии молодой князь прославится и кто-то напишет его историю, хорошенькую роль сыграет в ней его гувернер, особенно если будет болтлив и нескромен, как его отец. Все, что ты мне пишешь о танцовщице, подтверждает вышесказанное; она любезна, прелестна, добра, горда, бескорыстна и проч.: еще бы, ведь ее услуги наверняка дорого оплачиваются. Она может себе позволить принимать тебя бесплатно. Будь я на твоем месте или, по крайней мере, будь я в Москве, я бы во всем разобралась, но ты? Ослепленный безумной страстью, ты увидишь только то, что захочет тебе показать она, – а ведь все печатные мемуары о событиях прошлого доказывают, что женщин такого рода часто используют для разведывания многих вещей. Бонапарт воспитывал таких дам нарочно. Если у тебя, друг мой, осталась хоть капля разума, признай, что я рассуждаю разумно. Я прошу тебя лишь об одном: стань мужчиной, вспомни, что дела – вещь серьезная, а развлечения – нет. Если ты не можешь без них обойтись, не можешь не превращать в дело государственной важности любовь, тем более любовь актрисы, которая по прихоти или по необходимости продается или отдается первому встречному, – Боже! неужели тебе суждено прожить жизнь бесчестную! Эта мысль меня убивает. Подумай хорошенько, любезный друг, о том, что в конце концов все тайное становится явным. Сейчас еще не поздно: тебя пожалеют как жертву обмана, но пройдет немного времени и тебя станут презирать… у тебя не останется никого, кроме матери: она-то не покинет тебя никогда… Но какую старость ты себе готовишь! Вообще все, что ты мне пишешь о Фелисите, все решительно, утверждает меня в моих предположениях, несмотря на тот успех, который она имеет среди твоих москвичей, которые, между нами говоря, отличаются прескверным вкусом. Они насмехаются, пишешь ты, над нашим климатом, над нашими потрескавшимися камнями и деревьями… да разве эти новички в делах науки не знают, что растения, как и люди, зависят от погоды? Право, господин де Сегюр совершенно прав; московиты очень тщеславны, раз вот так потешаются над другими. Я очень довольна тем, что им в историческом смысле отплатили той же монетой. Это одно из тех мест в книге, которое доставило мне самое большое удовольствие.

Актриса Гортензия-Фелисите, предполагаемая двойная шпионка

Конечно, такое письмо невозможно было оставить без внимания, и 6 июня 1830 года управляющий III Отделением фон Фок приказывает жандармскому штаб-офицеру Степану Васильевичу Перфильеву

собрать секретным образом подробнейшие сведения и уведомить меня, для доклада Его Высокопревосходительству, о связях, пристрастиях и вообще о политическом поведении француза Мареня Дарбеля, ‹…› равно как о некоей танцовщице или актрисе московского театра, названной в полученном о сих лицах сведении Mlle Hortense Félicité, которая, по-видимому, имеет с ним сношения не только любовные.

Перфильев поручение исполнил и 9 июля доложил петербургскому начальству, что француз Марен-Дарбель, о котором прежде докладывал начальник 2-го жандармского округа, «находится до сих пор в доме князя Сергея Ивановича Гагарина при воспитании его детей»:

Собранные ныне о нем сведения не обнаруживают никакой перемены в образе его жизни. Знакомых имеет он очень мало, а особливо из числа иностранцев; весьма старателен и заботлив о воспитании детей князя, никогда не видят его ни в каких-либо ресторациях или публичных местах; трезв и вообще всеми в доме любим и уважаем, а преимущественно князем. Из Москвы ныне он выехал на все лето со всем семейством Князя за 13 верст в подмосковное село его Ясино [правильно Ясенево], откуда приезжает в Москву каждонедельно по субботам вечером и возвращается обратно в воскресенье вечером же. Ночи проводит здесь у знакомой ему танцовщицы Гюлленсор.

Танцовщицы же или актрисы под именем Hortense Felicité ни в которой московской труппе, как русской, так французской и немецкой не находится. А знакомая Дарбелю, с которой он в короткой связи и о чем частию известны оставшиеся здесь в доме люди князя Гагарина, есть известная в Москве танцовщица русского театра Гюлленсор. Ее служащие называют Фелицата Ивановна, что и заставляет увериться, что она есть та самая Hortense Felicité. – Жительство же имеет Тверской части на Кисловке в доме Богданова.

Дворник князя Гагарина, по имени Ульян, один имеет поручение доставлять присылаемые довольно часто письма от Дарбеля к Гюлленсор, которая по субботам иногда выезжает за город навстречу к Дарбелю. Некоторые уверяют, что она имеет также связь с известным здесь сочинителем Загоскиным. Но вообще по талантам своим Гюлленсор пользуется в Москве уважением и во многих знатных домах дает уроки.

По всей вероятности, этот доклад совершенно успокоил фон Фока и Бенкендорфа и подтвердил вздорность подозрений г-жи Марен-Дарбель, которая даже не знала точно, как зовут нелюбезную ей соблазнительницу. Все гипотезы матушки исходили из сомнительной репутации «актерки», с которой связался непутевый сын. Между тем Фелисите-Виржини Юллен (1805 – после 1850), дочь балетмейстера Жана-Батиста Юллена и жена (до 1827 года) знаменитого испанского гитариста Фернандо Сора (отсюда двойная фамилия Юллен-Сор, или, в транскрипции русских жандармов, Гюлленсор), была в самом деле очень известной танцовщицей. Прима-балерина Московской балетной императорской труппы, преподавательница Московского театрального училища и, больше того, первая в России женщина-балетмейстер, она не только не давала никаких оснований заподозрить ее в шпионстве, но, напротив, слыла совершенно благонадежной и в марте 1833 года, как уже было упомянуто в нашей второй главе, вступила в русское подданство. Сходным образом и князь Сергей Иванович Гагарин, тайный советник и сенатор, вице-президент (а впоследствии, с 1844 года, президент) Московского сельскохозяйственного общества, был на хорошем счету и не причастен ни к каким антиправительственным интригам. Госпожу Марен-Дарбель подвела слишком развитая читательская фантазия: если об актрисе мадемуазель Фелисите она судила по «Запискам авантюристки», название которых говорит само за себя, то о России и русской знати – по книге еще более свежей, «Истории России и Петра Великого» графа Филиппа-Поля де Сегюра, которая вышла из печати в феврале 1829 года. Книга эта не случайно десятилетие спустя послужила одним из источников для «России в 1839 году» Астольфа де Кюстина: жестоким расправам Петра I с собственными знатными подданными посвящено там немало страниц, в частности рассказано о судьбе одного из Гагариных, которого Петр простил было, но когда помилованный стал жаловаться на то, что предшествующие признания были у него вырваны под пыткой, пришел в ярость и «подвесил» его в 50 локтях от земли, как и сказано в письме г-жи Марен-Дарбель. Что же касается тщеславия, то, к удовольствию французской читательницы, Сегюр не однажды упрекает русских в этой «смехотворной и презренной» черте.

Как бы там ни было, российские власти, положившись на в высшей степени хвалебные отзывы о французском учителе, не стали преследовать его за письмо, ему адресованное. Во всяком случае, никакого документа об учреждении над Марен-Дарбелем секретного надзора в архивном деле нет. Однако Марен-Дарбель сам, и даже дважды, напомнил о себе властям.

2 ноября 1830 года он написал на имя императора письмо, посвященное наилучшим способам побороть эпидемию холеры, которая в то время свирепствовала в России. 25 ноября 1830 года Бенкендорф переслал послание француза жандармскому генералу Волкову с приказанием передать его на суд московских врачей. Это было исполнено, и 3 декабря 1830 года девять самых известных московских врачей признали, что Марен-Дарбель совершенно прав: холера – болезнь эпидемическая, но не заразная, а значит, устройство карантинов не только бесполезно, но даже вредно, поскольку они лишают ремесленников и торговцев средств к существованию и плодят нищету. 4 декабря 1830 года Волков докладывал Бенкендорфу, что московские медики,

рассмотрев предметы, подлежащие их суждению, с единодушным убеждением заключили: что холера не есть болезнь заразительная и не требует строгих предохранительных мер. Не могу не выразить здесь собственного мнения моего насчет того письма, которого основательность признаю я в той же степени, в какой и гг. медики, присовокупляя, что и собственные замечания мои убеждают меня подтвердить, что холера не заразительна и меры предохранения, как-то оцепления и карантины, не нахожу я необходимыми к скорейшему пресечению или к прекращению сей болезни.

Марен-Дарбель, между прочим, был очень горд своим сочинением о холере и послал его не только императору, но и в «Парижскую медицинскую газету» (где оно было опубликовано 29 января 1831 года), и в парижскую Академию наук, а затем опубликовал у парижского издателя Боссанжа брошюру о борьбе против холеры (следует пояснить, что термины начала XIX века не вполне соответствуют современным; «заразительными» назывались только болезни типа чумы, проистекающие от прямого кожного контакта с больным; если же употреблять современную терминологию, холера, разумеется, болезнь заразная).

Между прочим, осенью 1830 года, когда французы в России были на особенно плохом счету из-за только что происшедшей революции, участие француза в дискуссии о холере и признание за ним правоты были фактами отнюдь не нейтральными. 20 сентября/2 октября 1830 года поверенный в делах барон де Бургуэн жаловался министру иностранных дел графу Моле на дискриминацию французских медиков в борьбе с холерой: российское правительство, писал он, обратилось за советом к медицинским факультетам разных европейских стран, а французский факультет своим вниманием обошло. Бургуэн видел в этом вопиющую несправедливость; вице-канцлер Нессельроде, которого Бургуэн оповестил о своих претензиях, счел упрек справедливым и неделю спустя принес свои извинения. Так вот, одобрение письма Марен-Дарбеля можно считать еще одним доказательством реабилитации французской научной мысли осенью 1830 года.

В конце письма к императору Марен-Дарбель писал о себе:

Государь, в маленьком кружке, где я успел себя проявить, пользуюсь я некоторым уважением за справедливость суждений и ревность к общественному благу. Я счел, что при нынешних обстоятельствах могу принести пользу, и попытался это сделать без всякой задней мысли; я задумал и исполнил все на свой страх и риск, ни с кем не советуясь. Если буду я иметь несчастье прогневить своим поступком Ваше Императорское Величество, умоляю Вас, Государь, принять мои живейшие и глубочайшие сожаления. Я вернусь к той безвестности, из которой никогда бы и не вышел, не владей мною желание высказать искреннее восхищение прекрасным и великодушным характером Вашего Императорского Величества.

Марен-Дарбель всячески подчеркивал в сопроводительном письме к сочинению о холере незначительность собственной персоны, однако желание принести пользу и довести свое мнение по важным вопросам до сведения императора еще раз побудило его обратиться к государю и адресовать ему целый трактат под названием «Размышления об общественном и частном воспитании в России». В сопроводительном письме на имя императора, датированном 29 мая 1832 года, Марен-Дарбель сообщает, что начал этот труд восемь лет назад (то есть сразу по прибытии в Россию), и если первое свое сочинение (о холере) написал «под влиянием обстоятельств сиюминутных», то сочинение о воспитании, напротив, является плодом длительных размышлений. Собственную роль Марен-Дарбель характеризует следующим образом:

Благоволите, Государь, задуматься на мгновение о положении, занимаемом автором сей записки. Он рожден на чужбине, и потому ни любовь к отечеству, ни национальное тщеславие не могут ослеплять его ныне, когда он вот-вот покинет страну, где, он признает это с удовлетворением, обходились с ним уважительно и любезно, где не нажил он ни врагов, ни хулителей, так что не накопил ни досады на эту страну, ни желания ей отомстить; напротив того, видит он в ней вторую родину благодаря дружеским связям, здесь завязанным; наконец, не имея над собою никакого начальства, которому принужден бы он был давать отчет в своих действиях, высказывает он мнение свое совершенно свободно.

Трактат Марен-Дарбеля наряду с достаточно стандартными (хотя, пожалуй, не в устах француза!) призывами не увлекаться изучением иностранных языков и иностранной литературы в ущерб языкам и литературе русским содержит весьма оригинальную историко-политическую концепцию, построенную на противопоставлении двух систем преподавания: католической и протестантской. Марен-Дарбель начинает со своего «политического исповедания веры»: он ценит установления своей страны (то есть конституционную монархию), но для России считает единственно правильным правление самодержавное. Между тем российская система преподавания заимствована у протестантских немецких стран, где и каждому университету, и каждому студенту предоставлена самостоятельность. Напротив, в католических странах преподавание основано на единстве метода и принципа: именно такая система, по мнению Марен-Дарбеля, подходит самодержавной России, а вовсе не та, какая принята ныне, тем более что в протестантской системе очень мало развит соревновательный дух, присущий вообще всему устройству русской жизни, где главная цель всякого чиновника – дослужиться до более высокого чина. Касается Марен-Дарбель и обыкновения знатных русских нанимать для своих детей иностранных наставников, которые «не могут вселить в сердца учеников любовь к отечеству, им самим неведомую, и которые зачастую платят России самой черной неблагодарностью». Осуждая подобную систему, он совпадает со многими русскими, писавшими на эту тему, но зато для перестройки и унификации системы общественного образования в России предлагает оригинальное решение – поставить над всей системой одного начальника, и непременно иностранца, поскольку русский, воспитанный в России, с таким делом не справится (трудно отделаться от ощущения, что Марен-Дарбель видел в этой должности самого себя; впрочем, прямо он этого не говорит). Как бы там ни было, видно, что амбиции Марен-Дарбеля не ограничивались одним лишь воспитанием детей князя Гагарина. Впрочем, в России ему удалось проявить себя не столько в интеллектуальной, сколько в практической сфере.

В сопроводительном письме на имя императора Марен-Дарбель упомянул свое намерение скоро покинуть Россию. В самом деле, воспитание его ученика, князя Гагарина, завершилось: в 1831 году он был причислен к Московскому архиву Коллегии иностранных дел, в 1833 году направлен в русскую миссию в Мюнхен. Однако за годы, проведенные в доме Гагариных, Марен, как он сам признается в трактате о народном просвещении, стал почти членом их семьи и задержался в России еще на целых двадцать лет. Все эти годы он провел на службе у Гагариных – управлял ткацко-прядильной фабрикой в принадлежавшем старому князю селе Марфин Брод в Можайском уезде. Несколько раз Марен ездил во Францию, и хотя секретного надзора за ним учреждено не было, бдительные московские жандармы считали своим долгом известить о передвижениях француза, когда-то попавшего в их поле зрения, петербургское начальство.

Так, 27 мая 1836 года уже знакомый нам Степан Васильевич Перфильев, дослужившийся к этому времени до чина генерал-майора и должности начальника 2-го жандармского округа, информировал Бенкендорфа, что

проживающий в Москве французский подданный Марень-Дарбель, известный Вашему Сиятельству из донесений покойного генерал-лейтенанта Волкова от 14 декабря 1829 года с № 249 и моего от 9 июля 1830 года с № 153, и по мнению его, Дарбеля, относительно Холеры Морбус, – в скором времени намеревается ехать за границу, во Францию. Почему я долгом счел предварительно довести о сем до сведения Вашего Сиятельства и почтеннейше доложить, что Марень-Дарбель, находясь учителем французского языка при детях князя Андрея Ивановича Гагарина [описка Перфильева: правильно Сергея Ивановича], во все время проживания своего в доме князя вел себя – как оказывается по полученным мною сведениям – скромно, честно и прилично человеку отличных правил; равномерно как образом мыслей своих, так и знакомствами не заслуживал о себе никакого предосудительного мнения.

Аналогичное письмо Перфильев послал Бенкендорфу и перед следующим отъездом Марен-Дарбеля во Францию, 23 мая 1841 года, и опять заверил, что «во время проживания его в Москве ничего заслуживающего особенного внимания замечено не было». (В скобках замечу, что жандармский надзор иногда давал сбои: между 1836 и 1841 годами Марен-Дарбель еще по крайней мере один раз побывал во Франции: в августе 1840 года он приехал в Париж и виделся там со своим бывшим учеником князем Иваном Сергеевичем Гагариным, который сделал об этом свидании запись в своем дневнике.)

На этом жандармские донесения о Марен-Дарбеле обрываются, но не обрываются его связи с Россией. Здесь пора наконец рассказать подробнее о том, какого именно ученика воспитал Марен-Дарбель. Иван Сергеевич Гагарин начал дипломатическую карьеру в Мюнхене, затем служил третьим секретарем русского посольства в Париже и Вене, но внезапно резко переменил свою судьбу: в апреле 1842 года перешел в католичество, а в августе 1843 года поступил послушником в орден иезуитов. Впоследствии Гагарин стал видным деятелем ордена, однако до конца своих дней не забывал о России, посвящал ей многочисленные статьи и брошюры, в которых отстаивал необходимость воссоединения западной и восточной христианских церквей в католицизме; он считал, что это поможет русской церкви стать независимой от государства и убережет Россию от революции. Во всех этих работах Гагарин демонстрировал не только талант публициста и религиозного мыслителя, но и обширную и глубокую эрудицию. Познания его еще до поступления к иезуитам поражают глубиной и разносторонностью, между тем он не получил никакого образования, кроме домашнего, и, следовательно, очень многим обязан своему учителю-французу.

Другой вопрос – имел ли отношение учитель к переходу ученика в католичество и к вступлению в орден иезуитов? Это объяснение напрашивалось и в самом деле было выдвинуто против Марен-Дарбеля (впрочем, неофициально) по вине зятя Ивана Гагарина, Сергея Петровича Бутурлина. Дело в том, что по указу 1840 года православные, перешедшие в католичество, не говоря уже о вступлении в Общество Иисуса, теряли право управлять своим имуществом. Бутурлин решил воспользоваться вероотступничеством брата своей жены и прибрать к рукам его состояние, а для того чтобы получить доказательство «измены» от самого Гагарина, в марте 1844 года написал ему письмо с увещеванием и просьбой покинуть орден, а получив от шурина отрицательный ответ, представил его российскому начальству. Заодно Бутурлин облил грязью и Марен-Дарбеля, который, как мы уже сказали, в это время служил у Гагариных управляющим: Бутурлин утверждал, что Марен сам иезуит, что он обратил своего воспитанника в католичество и, разоряя старого князя с ведома сына-иезуита, переводит деньги ордену. Между тем все три обвинения были самой настоящей клеветой. Толки о доносе Бутурлина шли в русском обществе. Александр Иванович Тургенев 19 октября 1845 года пересказал в письме к брату Николаю Ивановичу всю эту историю, но тут же прибавил, что скоро выяснилось: «Marin – не иезуит, а хороший управитель». Никаким преследованиям Марен-Дарбель после доноса Бутурлина не подвергся, однако сам воспринял этот эпизод крайне болезненно и помнил о незаслуженной обиде до конца своих дней. В письме к своему бывшему ученику от 1 декабря 1864 года он возвращается к событиям двадцатилетней давности и пишет:

в свое время правительство провело расследование и признало обвинение против меня клеветой, и притом клеветой корыстной, а затем я еще целых десять лет жил в Москве, и нетрудно догадаться, что, имей правительство хоть малейшее основание подозревать меня в прозелитизме, меня бы там не оставили.

А еще позже, 8 апреля 1877 года, он писал Ивану Гагарину, что хочет непременно оправдаться от возведенной на него напраслины в глазах Марии Сергеевны Бутурлиной, урожденной княжны Гагариной, которая некогда также была причастна к этим обвинениям, и «не оставлять за ней последнего слова».

Конечно, версия о том, что Ивана Гагарина подтолкнул к обращению в католицизм учитель-француз, на первый взгляд может показаться вполне вероятной, однако принять ее невозможно. Все, что известно о круге общения князя Ивана накануне перемены веры, свидетельствует о том, что обращению его в католичество способствовали совсем другие люди: и его тетка по материнской линии Софья Петровна Свечина, русская католичка, жившая в Париже, и знаменитый иезуит отец Равиньян, с которым молодой князь состоял в переписке и у которого просил наставлений. Кроме того, сам Гагарин не раз признавался, что католиком его сделал в первую очередь «летаргизм нашего православия». Наконец, судя по недавно опубликованной переписке Ивана Сергеевича с родителями, ему были в тягость помещичьи обязанности, и на решение вступить в орден иезуитов повлияло, помимо высоких религиозных соображений, еще и нежелание решать проблемы сбора урожая и продажи леса. Иван Гагарин не стремился самостоятельно распоряжаться собственной судьбой и хотел предоставить это другой, более могущественной инстанции.

Что же касается Марен-Дарбеля, то ни пространное сочинение об образовании, ни письма к бывшему ученику не позволяют заподозрить его в особенно ревностных религиозных чувствах (сравнивая католическую и протестантскую системы народного просвещения, он очень хладнокровно перечисляет плюсы и минусы той и другой). Интересы Марен-Дарбеля лежали скорее в сфере естественно-научной: в 1834 году он опубликовал в Москве брошюру об артезианских колодцах, к которым хотел привлечь внимание русских инженеров, в 1840 году послал в парижскую Академию наук усовершенствованное дагеротипическое изображение, сделанное русским изобретателем Алексеем Грековым. С французскими научными учреждениями Марен-Дарбель не порывал связей, и пока жил в России: 5 сентября 1836 года он был принят в члены Французского исторического общества. Вернувшись в Париж в 1854 году, Марен-Дарбель продолжал научные и литературные занятия: принес в дар Императорской библиотеке 39 томов русских книг, посвященных российской истории, географии и законодательству, выпустил в 1859 году книгу о ростовщичестве (где среди прочего упоминает русское слово лихоимец), состоял членом Общества археологии, науки, словесности и художеств департамента Сена и Марна, участвовал в работе Сельскохозяйственного общества Франции. Однако ничто не указывает на хоть сколько-нибудь живой интерес Марен-Дарбеля к проблемам религиозным, богословским. Нет следов этого интереса и в его переписке с Иваном Гагариным. Марен-Дарбель не писал к своему бывшему ученику, когда тот вступил в орден иезуитов, а сам он еще находился в России, но сразу после возвращения на родину завязал с ним переписку, которую продолжал до последних дней жизни (он умер на четыре года раньше Гагарина). О религии Марен-Дарбель не пишет, зато делает своему бывшему ученику довольно тонкие стилистические замечания (какие, по-видимому, делал ему и раньше). Например, о знаменитой брошюре Гагарина «Будет ли Россия католической?» (1856) он пишет 25 сентября 1856 года, что «в ней заметен недостаток, который (простите) всегда был Вам присущ, а именно торопливость», а двумя месяцами раньше, 22 июня того же года, критикует название этой брошюры, потому что

на этот вопрос многие Ваши читатели сразу ответят нет и станут читать Вас с предубеждением, тогда как если бы Вы выставили на обложке «Католическая Россия в XIII или XIV веке», это, мне кажется, возбудило бы больший интерес и позволило обнаружить внутри много больше, чем ожидалось.

В стилистических предпочтениях у учителя и ученика оставалось много общего. В конце марта или апреле 1860 года Гагарин писал – по-русски – другому русскому невозвращенцу, князю Петру Владимировичу Долгорукому, о его резком памфлете «Правда о России», вышедшем на французском языке в том же 1860 году:

Мне кажется, что можно бы было то же сказать, но мягче, а тебя читаешь, читаешь, а вдруг шум раздается, как будто тяжелая оплеуха упала на какую-то щеку, немножко опомнишься, продолжаешь читать, страницу перевернул, вдруг – бум! Опять раздалась оплеуха и на другой щеке, так что иногда невольно жаль становится всех этих щек, а если бы то же понежнее сказать, можно бы так было устроить, что их совсем не жаль, а напротив, они еще смешны.

Так вот, Марен-Дарбель писал Гагарину об этой книге почти то же самое, хотя и в гораздо менее экспрессивной форме и не по-русски, а по-французски:

Я только что прочел сочинение Долгорукова. Из этого могла бы выйти очень хорошая книга, а вышел простой памфлет, полный личностей. Долгоруков на каждом шагу жалуется на грубость и надменность русских вельмож. Они, разумеется, неправы, но судя по его языку, он и сам поступал бы точно так же.

К сожалению, письмо Марен-Дарбеля не датировано, поэтому мы не можем сказать, кто здесь на кого повлиял: учитель на ученика или ученик на учителя. Однако общность установок налицо.

* * *

Случай Гюстава-Эфранора Марен-Дарбеля лишний раз напоминает, что далеко не все французские учителя, воспитывавшие русских дворянских детей, были подобны малограмотному пушкинскому Бопре. Однако учитель учителю рознь, и следующий эпизод показывает, что попадались среди французских учителей люди совсем иного сорта, нежели высокообразованный воспитанник парижской Школы хартий.

7. Совсем другой французский учитель в Харькове (1832)

30 ноября 1832 года гражданский губернатор Слободско-украинской губернии (с 1835 года она называлась Харьковской) Михаил Иванович Каховский адресовал шефу жандармов графу А. Х. Бенкендорфу следующий рапорт:

Жительствующая в городе Харькове вдова подполковника Крузе принесла мне словесную и письменную жалобу, что находившийся при воспитании малолетних сыновей ее французский подданный Александр Оливари, воспользовавшись болезнию матери ее, когда она и домашние должны были пещись о подании помощи страждущей, забыл страх Божий и супружеские обязанности, состоя в законном браке более трех лет, лишил девства двенадцатилетнюю двоюродную сестру ее Марию Панафидину, которая, быв принята в сиротстве, пользовалась уроками от означенного Оливари наравне с детьми ее. В доказательство преступления г-жа Крузе в письме ко мне приводит собственное признание той малолетней Панафидиной и акушерское освидетельствование бабки.

Г-жа Крузе живет в одном доме с престарелыми родителями своими, Панченковыми, и все семейство благородным образом жизни и похвальными правилами снискало себе уважение всего лучшего Харьковского общества и есть неотдельный член оного. По объяснению ее, не подверженному никакому сомнению в справедливости, когда она, занимая почетное место в обществе, решилась словесно и письменно объявить начальнику губернии о нанесенном ей и родителям ее тяжком оскорблении, я приказал харьковскому полицмейстеру секретным образом разузнать обстоятельства изъясненного происшествия, который донес мне, что, по показанию малолетней Панафидиной, действительно иностранец Оливари учинил ей растление; сам же Оливари, хотя не сознается в преступлении, но объяснил свои предосудительные поступки таким образом, что не остается ни малейшего сомнения, если не в самом действии, то в преступном намерении лишить невинности оную Панафидину.

После сего, по просьбе г-жи Крузе, я уважил положение почтенного семейства и чрез бесполезное формальное исследование не решился подвергнуть оное позору и несправедливому нареканию; бесполезное – ибо преступление, содеянное иностранцем Оливари, такого рода, что оно тогда только существует пред законом, когда виновный в оном учинит добровольное сознание, чего, конечно, не может произойти со стороны Оливари, весьма понимающего меру наказания, установленного за подобные преступления. – Все другие доказательства, даже свидетельство сторонних, которое, по словам г-жи Крузе и как видно из рапорта харьковского полицмейстера, есть в настоящем деле, не властны обнаружить злодейский поступок Оливари, и он в заключении суда подвергся бы не более как подозрению. Ненаказанность изъясненного преступления позволила бы иностранцу Оливари снова попуститься на подобные и другие замыслы и послужила бы опасным примером для других чужеземцев, проживающих здесь во множестве, и таким образом священная воля Всемилостивейшего Государя Императора, чтобы в воспитании соблюдена была строгая нравственность и преданность к престолу, была бы нарушена чрез несодержание в должном повиновении и строгости сей толпы наставников-французов, заносящих часто в сердце вверенного им юношества разврат и безбожие. Оливари не может быть терпим более ни в каком месте России, и я осмеливаюсь всепокорнейше испрашивать заступления Вашего Сиятельства у Высочайшего престола, как в настоящем случае высылкою за конвоем преступника за границу, так и на будущее время в постоянном распоряжении, дабы обуздывать легко могущее последовать своеволие французов, попадающих сюда часто без всяких правил нравственности.

При сем, представляя Вашему Сиятельству подлинное письмо г-жи Крузе и рапорт харьковского полицмейстера, имею честь донести, что до времени разрешения сего моего представления, я обязал иностранца Оливари подпискою о невыезде его из города и вменил в особенную обязанность полицмейстеру, дабы Оливари отнюдь не был допускаем ни к какому участию при воспитании юношества.

Губернатор писал свой отчет на основании рапорта харьковского полицмейстера, включающего в себя интимные подробности, в которые начальник губернии не счел нужным посвящать шефа жандармов. Полицмейстер «во исполнение словесного приказания» губернатора отправился в дом потерпевшей и там

от самой Панафидиной дознал, что назад тому шестнадцать дней учитель ее иностранец Александр Оливар соблазняя ее, под разными предлогами, велел выйти в сени и, обольщая деньгами, говорил, что он ее возьмет к себе и что скажет ей нечто важное; на что она согласясь и пришедши в назначенное место, нашла его уже там, где он Оливар, взявши ее, растлил девство стоя, и когда она от сего закричала, то он, запрещая ей более кричать, ударил по щеке; по окончании же происшедшее от сего извержение между ног ее он, Оливар, вытер своею рубашкою, и приказал ей приходить всегда туда же, но она, чувствуя от вышеописанного себя нездоровою, не выходила к нему два дня, почему он, придравшись будто за урок, прибил ее и говорил: ежели она будет к нему выходить каждый день в нужное место, ибо в сенях было неудобно, то он не будет ее бить и всегда будет отмечать в знании урока успешною. Желая избежать по ребячеству своему наказания учителя, она выходила к нему в назначенное место шесть раз, но имела соитий только три, потому что три раза [им] препятствовали, наконец, после пятого раза сказала девке Софье, чтобы она караулила за нею, когда пойдет к нему в назначенное место, и потому она, подсмотревши, сказала женщине Екатерине, которая их, Оливара и Марью, застала вместе.

Желая удостовериться в справедливости вышеизложенного мною происшествия, я отправился в комнату означенного иностранца Оливара, который при вопросе моем объявил, что действительно означенная девица Марья выходила к нему в нужное место, но, впрочем, он, Оливар, с нею Панафидиной никогда соития не имел, а только держал ее за сосцы и детородный уд, где в последний раз упомянутая женщина Екатерина застала их вместе.

Согласно обычной процедуре, 15 декабря 1832 года из III Отделения императору был подан «Всеподданнейший доклад о высылке за границу французского подданного учителя Оливари, растлившего двенадцатилетнюю девицу Марью Панафидину», и государь, ознакомившись с ним, «Высочайше повелеть соизволил: выслать сего иностранца за границу», о чем Бенкендорф 22 декабря 1832 года сообщил волынскому гражданскому губернатору Андрею Петровичу Римскому-Корсакову, которого, «во исполнение монаршей воли сей», просил

об учинении зависящих с его стороны распоряжений к удалению сего иностранца из пределов государства, снабдив его на сей конец обыкновенным заграничным паспортом без возврата в Россию для устранения всех затруднений, могущих препятствовать принятию его в чужих краях.

Высылка из России вообще, как уже говорилось выше, была обычной практикой по отношению к нежелательным иностранцам, но в случае Оливари это было единственным возможным наказанием, поскольку для суда необходимо было его собственное признание в содеянном, между тем, как указывала вдова Крузе в своей жалобе, датированной 19 ноября 1832 года, «злодей, посягнувший на погибель несчастной сироты, конечно не учинит сознания в своем преступлении – другие доказательства не властны подвергнуть его всей строгости законов». В тот же день, 22 декабря 1832 года, Бенкендорф дал указания и слободско-украинскому гражданскому губернатору Каховскому, которому сообщил, что «Его Величество, изъявив Высочайшее согласие на удаление сего иностранца из пределов государства, повелеть мне соизволил узнать, имеет ли он установленный аттестат на звание воспитателя юношества», также «покорнейше попросил» его «вышеупоминаемого французского подданного Оливари со включаемым у сего конвертом препроводить к г. волынскому гражданскому губернатору для дальнейших распоряжений к высылке его за границу и вместе с тем сообщить мне подробное описание примет сего иностранца для принятия нужных мер к воспрещению ему обратного въезда в Россию». 18 января 1833 года Каховский доложил в рапорте на имя императора, что 11 января «французский подданный Оливари отправлен от меня к волынскому гражданскому губернатору для дальнейшего распоряжения к высылке его за границу». О том же Каховский 21 января 1833 года проинформировал Бенкендорфа, приложив к рапорту требуемые особые приметы насильника:

Лета – 37. Рост – 2 аршина 4 вершка. Сложение – сухощав. Лицо – смуглое, продолговатое. Лоб – большой. Нос – длинный красноватый. Глаза – темно-карие. Волосы – черные. Бакенбарды – редкие, черные. Особых примет не имеет.

Приметы эти 9 февраля 1833 года были пересланы из III Отделения вице-канцлеру Нессельроде и министру внутренних дел Блудову, и этот последний «предписал всем начальникам пограничных наших губерний учинить распоряжение о невпуске в пределы государства французского подданного учителя Оливари». Приложил также Каховский к своему рапорту свидетельство самого Оливари в том, что он не имел «аттестата на звание воспитателя юношества от правительства» и занимался воспитанием детей «по рекомендации и знакомству». Между тем сам Оливари был отправлен волынским губернатором А. П. Римским-Корсаковым, согласно его рапорту, поданному Бенкендорфу, «с нарочным жандармом в м[естечко] Радзивилов, где ему вручен паспорт без возврата, и 17 числа сего месяца [января 1833 года] под наблюдением радзивиловского полицейского чиновника выехал он из пределов государства за границу в Австрию».

Между тем француз, по-видимому, на родину возвращаться не хотел, и в конце июля 1833 года граф П. Д. Киселев, «полномочный председатель диванов и командующий войсками в княжествах Молдавии и Валахии», которые в описываемый период находились под управлением России, хотя российской территорией не являлись, проинформировал Бенкендорфа о том, что «высланный из Санкт-Петербурга [так!] в минувшем марте месяце французский подданный учитель Олеари [так!] прибыл в Молдавию основать там постоянное свое жительство». Киселев поинтересовался у шефа жандармов: «с какой стороны известен был Олеари санкт-петербургской полиции и не возможно ли сообщить мне сведения о поступках, за которые он выслан из столицы». Ответом на этот вопрос, который 23 августа 1833 года дал, за отсутствием Бенкендорфа, тогдашний управляющий III Отделением А. Н. Мордвинов, дело Оливари кончается.

Описанный сюжет интересен прежде всего своей нестандартностью, чтобы не сказать уникальностью. Говоря об уникальности, я вовсе не хочу сказать, что «безнравственных» французов в России в царствование Николая I не было; я хочу сказать, что о таком их поведении редко упоминали в официальных документах. Как уже говорилось выше, в царствование Николая присутствие иностранцев, особенно французов, а из французов особенно учителей, всегда воспринималось властями с настороженностью, как возможный источник заразы. Однако в официальных документах зараза эта неизменно трактуется как идеологическая. Что же касается опасности по сексуальной линии, могущей исходить от французских наставников, о ней официальные «манифесты» стыдливо умалчивают.

Как ни странно, французов-соблазнителей, тем более из сословия гувернеров, нелегко отыскать и в беллетристике, хотя вообще «галлофобская» линия в ней присутствует с начала XIX века. Одно из редких исключений – ранняя повесть Карамзина «Софья», издевательски, но в основном верно пересказанная в романе М. Н. Загоскина «Искуситель» (1838): там заглавную героиню, «молодую и прекрасную женщину», вышедшую по собственной своей воле за шестидесятилетнего старика, соблазняет живущий в доме «Бог весть почему, какой-то француз Летьень», который оказывается соблазнителем в квадрате: совратив госпожу, начинает волочиться за ее горничной. В «Горе от ума» выпадов против «французиков» предостаточно, однако в роли соблазнителя господской дочери выступает не француз, а вполне русский Молчалин. Тот же Загоскин в знаменитом романе «Рославлев» (1831), конечно, осуждает свою Полину за то, что она в самый неподходящий исторический момент влюбилась во француза и в разгар войны 1812 года обвенчалась с ним, и заставляет ее заплатить за это собственной жизнью, однако француз здесь, во-первых, не гувернер, во-вторых же, отнюдь не соблазнитель, а, совсем напротив, законный супруг героини. Еще один принципиальный ненавистник французов, Ф. Ф. Вигель, описывая в «Записках» своего «соблазнителя» французского гувернера де Роленя, инкриминирует ему прежде всего цинизм и безбожие (одним словом, французское просвещение) и лишь под конец упоминает «нескромные речи и самые непристойные, даже отвратительные анекдоты», но уточнений все равно избегает. Максимум, что может быть инкриминировано французскому гувернеру в печатном тексте, – это никак не детализируемые «шалости» молодого повесы, о которых упоминает, например, Ф. Булгарин в «Записках Чухина».

Пожалуй, один из немногих, у кого эта тема выходит на первый план, – Пушкин. У него француз-учитель-соблазнитель действует в автобиографическом рассказе о собственных предках:

Дед мой был человек пылкий и жестокий. Первая жена его, урожденная Воейкова, умерла на соломе, заключенная им в домашнюю тюрьму за мнимую или настоящую ее связь с французом, бывшим учителем его сыновей, и которого он весьма феодально повесил на черном дворе.

Сходные эпизоды находим и в рассказе о судьбах вымышленных героев: в «Капитанской дочке» Палашка и Акулька «винятся в преступной слабости и с плачем жалуются на мусье, обольстившего их неопытность», а в «Дубровском» Троекуров через Машу приказывает Дефоржу, «чтоб он у меня за моими девушками не смел волочиться» – что, впрочем, в Машином французском переводе приобретает форму гораздо менее откровенную: «отец надеется на его скромность и порядочное поведение». Этот целомудренный перевод – модель, по которой российские власти вели разговор об опасности, могущей исходить от французских гувернеров.

Когда в 1850 году руководители III Отделения отчитываются о работе, проделанной за четверть века, они упоминают «порочные склонности и вредные политические идеи», «понятия, несогласные ни с нашею верою, ни с образом нашего правления», которые внушаются юношеству иностранными учителями и гувернерами «без всяких познаний», но не уточняют, к какой сфере – идеологической или физиологической – принадлежат эти пороки.

Авторы отчета гордятся принятыми мерами:

В отвращение этого [ «заразного» иностранного воспитания] в 1831 году Высочайше повелено воспитывать российское юношество, от 10 до 18 лет, не иначе, как в России; а с 1834 года никто из иностранцев не может быть учителем и воспитателем прежде выдержания строгого экзамена в науках и удостоверения в благонадежной нравственности. В то же время и самое домашнее воспитание в России подчинено наблюдению правительства. Это, остановив нашествие недостойных из-за границы, утвердило до некоторой степени в нашем отечестве национальное воспитание.

Удостоверения в благонадежной нравственности, как уже говорилось выше, требовались и до 1834 года; еще в 1831 году в Дополнительном постановлении к Уставу учебных заведений 1828 года было предписано, чтобы русские дипломаты за границей «неблагонадежным или подозрительным вовсе не выдавали паспортов на отъезд в Россию». Но эта потенциальная неблагонадежность опять-таки носила скорее идеологический, чем физиологический характер. «Мнение» министра народного просвещения С. С. Уварова «О мерах против умножения пансионов и частных учебных заведений», датированное 4 ноября 1833 года, называло главным недостатком иностранных учителей тот факт, что они не могут оставить «вкорененные в них нередко с самого детства понятия, мнения и предрассудки» и «в воспитании юношества постигнуть дух нашего правительства», «особливо в нынешнем расположении умов в Европе». В уже упомянутом «Положении о домашних наставниках и учителях» от 1 июля 1834 года иностранцам также предписывалось предъявлять отзывы о «поведении и нравственных качествах». Но, судя по всему, благонадежность и тут трактовалась прежде всего в идеологическом и политическом смысле: во всяком случае, когда каким-то иностранцам-педагогам полностью запрещали приезд в Россию, это, как правило, было связано с политическими причинами.

Сугубо политическую направленность правительственных мер, и в частности «Положения» 1834 года, хорошо ощущали иностранцы, например тогдашний посол Франции в России маршал Мезон, который, докладывая 12 августа 1834 года об этих мерах министру иностранных дел адмиралу де Риньи, объяснял их «тщеславием и ревностью русского общественного мнения, представители которого давно уже роптали против того, что воспитание российского юношества вверено в руки иностранцев». Мезон справедливо заключал, что цель «Положения» – «сделать образование более национальным, более русским и освободить его от тех чересчур прогрессивных, чересчур либеральных идей, в постепенном насаждении которых среди образованных сословий обвиняют иностранцев».

Идеология в правительственной системе ценностей стояла выше физиологии; поэтому случаи, подобные тому, который описан в деле «насильника Оливари», как правило, не становились предметом рефлексии ни в официальных документах, ни в художественной литературе, – что отнюдь не означает их отсутствия в реальном быту.

* * *

Российские власти отличали физиологические «грехи» французов от идеологических и, судя по всему, считали вторые куда более серьезными, чем первые. Не менее важным было и другое различение – между французами пришлыми и «своими», давно знакомыми. Ко вторым отношение было зачастую несравненно более снисходительным, свидетельством чему – следующий эпизод нашего повествования.

8. Французы, заподозренные в шпионаже и оправданные (1854–1855)

В октябре 1853 года Турция объявила войну Россия, а в марте 1854 года к Турции присоединились Франция и Англия. Война была названа Крымской, поскольку разворачивалась по преимуществу в Крыму, однако в 1854 году флот англо-французской коалиции действовал также в Балтийском море и готовился атаковать Кронштадтскую крепость. III Отделение принимало соответствующие военному времени меры. В мае 1854 года главноначальствующий III Отделением граф А. Ф. Орлов издал распоряжение об отобрании у выезжающих за границу англичан и французов бумаг чрезвычайной важности и задержании самих иностранцев, эти бумаги провозящих (оно процитировано выше, на с. 113–114).

И вот в этих-то обстоятельствах 27 июля 1854 года из Министерства внутренних дел поступает в III Отделение следующая бумага, датированная 26 июля и подписанная «за гражданского губернатора» вице-губернатором Н. М. Муравьевым:

25 сего июля на пароходе, принадлежащем г. Вышинскому, приехали в г. Шлиссельбург три неизвестных иностранца, наружность которых показалась тамошнему городничему подозрительною, подозрения его тем еще более начали оправдываться, когда те иностранцы сняли с парохода собственную их лодку, опустили в Неву и отправились по направлению в крепость, на требование же видов они [таковых] не представили, а объявили, что они французские подданные Леон Дюшен, Карл Парфе и Генрих Цимерман, приехали в Шлиссельбург будто бы для прогулки и живут постоянно в С [анкт] – Петербурге. При них находилась собственная их лодка, карта с окрестностями С [анкт-]Петербурга, маленький топорик и книга на французском языке.

По обстоятельствам настоящего времени означенных лиц с найденными при них вещами и отобранными показаниями имею честь представить при сем в III Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Что такое «обстоятельства настоящего времени», понятно: это обстоятельства военные. Обстоятельства совершенно не подходящие для того, чтобы подданные державы, с которой Россия находится в состоянии войны, катались на лодке под стенами Шлиссельбургской крепости, хоть и утратившей к этому времени военное значение, но все-таки остававшейся государственной тюрьмой. Астольф де Кюстин, побывавший в России в 1839 году, во время вполне мирное, получал разрешение на поездку в Шлиссельбургскую крепость от военного министра.

Поэтому шлиссельбургский городничий был, что называется, совершенно в своем праве, когда арестовал трех французов. Он представил их петербургскому гражданскому губернатору, а тот «препроводил сих иностранцев в III Отделение». 27 июля 1854 года «в час с половиною пополуночи» трое любителей лодочных прогулок «прибыли под арест в Штаб Корпуса жандармов» и были размещены «в комнатах под №: первый в 6-м, второй в 5-м, и последний в 3-м». Иностранцам предложили «вопросные пункты» касательно их имени, возраста, подданства, вероисповедания, постоянного жительства, занятий и, главное, касательно «найденной в лодке карты С[анкт] – Петербурга с окрестностями» («если принадлежит вам, то для какой надобности Вы имели ее при себе, ехавши в Шлиссельбург?»).

Из показаний их выяснилось, что:

39-летний французский подданный католик Карл Парфё «есть наставник сына князя Барятинского (адъютанта Военного министра), в доме которого и живет; отправился в Шлиссельбург для прогулки, не быв знаком ни с Циммерманом, ни с Дюшоном и сошелся с ними только на пароходе»; 29-летний французский подданный протестант Генрих Циммерман «состоит на службе гравером в Ассигнационном банке» и является главным инициатором преступного путешествия: по показаниям его сообщников, «лодка принадлежит означенному товарищу Генриху Циммерману, а карта принадлежит ему же и служит путеводителем в прогулках наших по окрестности на этой же самой лодке» (и вдобавок она «русская, издание Топографического Депо»); наконец, 30-летний католик, французский подданный Леон Дюшон «находится приказчиком в магазине (À la Renommée) брата своего здешнего купца 1-й гильдии Дюшона. Он здесь с малолетства и давно известен III Отделению».

Все трое стояли на том, «что отправились только для прогулки и не брали ниоткуда вида на эту поездку, зная, что оных не требуют на Шлиссельбургском пароходе»; «по делам III Отделения, – докладывал графу Орлову управляющий III Отделением Дубельт, – ни один из означенных иностранцев ни в чем подозрительном замечаем не был»; «неосторожность их состоит в том, что при нынешних обстоятельствах предприняли такую дальнюю прогулку», – и далее Дубельт осведомлялся: «Позволите ли Ваше Сиятельство освободить их?»

Орлов позволил, и Дубельт тотчас собственноручно набросал записку, датированную 27 июля 1854 года: «Немедленно освободить Парфе, Циммермана и Дюшона, но сказать им, чтобы они пожаловали завтра в нашу канцелярию поутру в 11 часов».

Приказание было исполнено: 27 июля в 11 часов вечера французы были освобождены от ареста. На следующий день они, как им и было сказано, явились в III Отделение и

обратились с просьбою о дозволении им вновь отправиться в Шлиссельбург, дабы взять оставленные ими там вещи, вследствие сего выдано им г. управляющим III Отделением Собственной Его Императорского Величества Канцелярии свидетельство за № 2627, которое по возвращении их в Санкт-Петербург они представили обратно в III Отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии.

«Свидетельство» это называлось «билет», данный «на проезд в Шлиссельбург и обратно в Санкт-Петербург».

Вещи французы получили назад, в чем Циммерман дал расписку.

Однако то обстоятельство, что французов отпустили на свободу, никак не означало, что III Отделение потеряло к ним интерес.

31 июля 1854 года Дубельт получает копию с рапорта коменданта Шлиссельбургской крепости генерал-майора Троцкого дежурному генералу Главного штаба, причем генерал этот покорнейше просит его «приказать собрать и сообщить мне сведения о звании и образе жизни означенных иностранцев».

3 августа 1854 года Дубельт отвечает дежурному генералу Главного штаба. Повторив прежние лестные для французов аттестации, он сообщает, что

так как по делам сего Отделения ни один из означенных иностранцев ни в чем подозрительном никогда замечаем не был, то они по приказанию г. генерал-адъютанта графа Орлова освобождены от ареста, с сделанием им должного замечания, что с их стороны было весьма неосторожно предпринять при нынешних обстоятельствах столь дальнюю прогулку без письменного вида.

На этом первый акт прогулочной драмы закончился; но прошел год, и обнаружилось, что петербургских французов не смущает ни продолжение войны, ни внушение, сделанное им в III Отделении летом 1854 года. Летом 1855 года все повторилось снова, разве что с чуть переменившимся составом действующих лиц и чуть измененным маршрутом. Следует заметить, что сама идея о повторном прегрешении в одном и том же роде год спустя показалась такой невероятной позднейшему публикатору, что он, публикуя в 1892 году в журнале «Русская старина» два донесения из этого дела, датированные одно 19 июня [1855 года], а другое – 26 июля [1854 года], отнес их к одному и тому же 1855 году.

Так вот, 20 июня 1855 года, уже при новом императоре Александре II, санкт-петербургский военный генерал-губернатор Павел Николаевич Игнатьев послал главе III Отделения графу А. Ф. Орлову бумагу о происшествии, имевшем место накануне; она называлась «О взятых трех французских подданных»:

19 числа сего месяца береговою земскою стражею, при содействии нижних чинов Уланского Его Величества короля Виртембергского полка задержаны на Лисьеносинском береге, близ редута, приплывшие на лодке трое неизвестных людей, именующиеся французскими подданными: Генрихом Циммерман, Леоном Дюшон и Клавдием Дюшон. Люди сии расспрашивали прибрежных жителей, можно ли проехать чрез цепь. Будучи взяты, они объявили, что проживают в С [анкт] – Петербурге. Из них Циммерман будто бы служит гравером в Государственной экспедиции заготовления бумаг, Клавдий Дюшон содержит магазин на Невском проспекте, под фирмою à la Renommée, а Леон Дюшон живет при нем.

Иностранцы сии препровождены становым приставом в здешний Земский суд, но мною сделано распоряжение к передаче их в ведение С [анкт] Петербургского коменданта для содержания в Ордонанс-Гаузе [комендантском управлении], впредь до повеления.

Имею честь уведомить о сем Ваше Сиятельство и присовокупить, что как иностранцы эти взяты вблизи редута, в месте расположения войск, то мною донесено об этом г. Главнокомандующему гвардейским и гренадерским корпусами [Ф. В. Ридигеру] с тем, не признано ли будет нужным для снятия показаний с означенных иностранцев назначить офицера, и предписано С [анкт] – Петербургскому коменданту рассадить помянутых арестантов порознь, не допуская к ним никого, исключая офицера, который будет прислан от генерал-адъютанта графа Ридигера, а также предложено обер-полицмейстеру собрать подробные сведения о поведении и занятиях иностранцев и когда они отлучились с места жительства.

В ответ III Отделение 21 июня 1855 года выдает «Справку»:

Генрих Циммерман и Леон Дюшон те самые, которые в прошлом году катались на своей лодке в Шлиссельбурге, были там арестованы и в III Отделении им было сделано внушение, чтобы впредь были осторожнее и при нынешних обстоятельствах не предпринимали таких дальних прогулок.

24 июня 1855 года Игнатьев докладывает Орлову о продолжении расследования и отдельно обсуждает судьбу Клавдия (Клода) Дюшона, который на поверку оказался не французским, а российским подданным:

По собранным ныне, в делах моей канцелярии, справкам оказалось, что из числа задержанных лиц Виктор Генрих Циммерман и Леон Дюшон 25 июля прошедшего года взяты были Шлиссельбургскою градскою полициею по подозрению и при них собственная их лодка, ими привезенная на пароходе из С [анкт] – Петербурга, и карта окрестностей Петербурга. Фридрихсгамскому же и временному с [анкт] – петербургскому 1-й гильдии купцу Клавдию Дюшону выдан из моей канцелярии, вследствие уведомления Вашего Сиятельства от 24 минувшего мая № 1708, о неимении к тому препятствий, заграничный паспорт, с правом возврата, на отъезд в Германию по торговым делам. Этот паспорт был отобран при обыске, произведенном в квартире Клавдия Дюшона.

По обстоятельствам, обнаруживаемым в деле, ныне производимом, заключить можно, что и в настоящее время, как и в прошедшем году, не открыто будет улик к обвинению сих лиц; почему я почел нужным обратиться к Вашему Сиятельству с покорнейшею просьбою почтить меня уведомлением: не следует ли по подозрениям, возбужденным купцом Клавдием Дюшоном на свой счет, удержать выданный ему заграничный паспорт на поездку в Германию.

28 июня 1855 года «господину главному начальнику III Отделения» докладывают из Военного министерства:

Государь Император, по всеподданнейшем о сем докладе, Высочайше повелеть соизволил: просить уведомления генерал-адъютанта Игнатьева о последующем по сему делу.

Вследствие сего генерал-адъютант Игнатьев, в препровождаемом у сего отношении № 840, изъяснив о показаниях арестованных иностранцев Циммермана и Дюшон, а равно и сведениях, которые прежде имелись об них во вверенном ему управлении, уведомил, что, по приказанию Главнокомандующего гвардейским и гренадерским корпусами, иностранцы эти выпущены из-под ареста и оставлены под полицейским надзором.

Государь Император, имея в виду, что двое из поименованных в этом отношении иностранцев еще в прошлом году были на замечании полиции, Высочайше повелеть соизволил: отзыв генерал-адъютанта Игнатьева препроводить к Вашему Сиятельству с тем, чтобы за Генрихом Циммерманом, Леоном Дюшоном и Клавдием Дюшоном был учрежден строжайший полицейский надзор и вместе с тем просить уведомления вашего: можно ли, по обстоятельствам, изложенным в том отношении, считать их людьми, не навлекающими на себя никакого подозрения.

На этот справедливый вопрос граф А. Ф. Орлов 6 июля 1855 года отвечал военному министру:

…имею честь, с возвращением означенного отношения г. генерал-адъютанта Игнатьева, уведомить Ваше Сиятельство, что я не нахожу причины считать их неблагонадежными: ибо до сего времени ни один из них не навлек на себя никакого сомнения и ни в чем подозрительном замечаем не был; настоящий же случай, как равно и задержание их в прошедшем году в Шлиссельбурге, есть не что иное, как следствие их легкомыслия и давно уже известной мне страсти плавания по окрестностям С [анкт] – Петербурга, для чего они приобрели и собственную лодку, а потому, соображая сие, я нахожу учреждение за ними строго полицейского надзора достаточным, а для должного внушения сим иностранцам несоответственности настоящим обстоятельствам поступка их, я приказал пригласить их в III Отделение Собственной Его Императорского Величества и сделать им сие внушение, с воспрещением им до окончания войны плавания вне столицы, обязать их подпискою в том и предварить, что в случае неисполнения сего они будут высланы безвозвратно за границу.

Но не все так просто; торговать в магазине «À la Renommée», будучи на дурном счету у III Отделения, это еще куда ни шло, но служба в Экспедиции заготовления бумаг есть, в сущности, дело государственной важности, и выполнять его достоин отнюдь не всякий. Посему петербургский военный генерал-губернатор 8 июля 1855 года шлет главе III Отделения запрос:

Г-н министр финансов, вследствие представления управляющего Экспедициею заготовления государственных бумаг, отнесся ко мне о доставлении сведений, может ли служащий в помянутой экспедиции французский подданный Виктор [так!] Циммерман, задержанный на Лисьеносинском берегу 27 [так вместо 19-го!] июня, по-прежнему быть допущен к возложенным на него занятиям по граверному искусству.

Имея в виду, что разрешение сего вопроса зависит от отзыва, который по Высочайшему повелению предоставлено сделать Вашему Сиятельству касательно благонадежности Циммермана, – я имею честь об изъясненном отношении ко мне статс-секретаря Брока [министра финансов] сообщить Вашему Сиятельству, покорнейше прося о последующем почтить меня уведомлением.

Получив запрос, Орлов отдает соответствующее приказание управляющему III Отделением Дубельту, а тот 13 июля 1855 года запрашивает управляющего Экспедицией заготовления государственных бумаг Сократа Андреевича Ремезова,

с какой стороны известен Вам, по своему поведению, образу мыслей и связям, французский подданный Виктор Циммерман, служащий в вверенной Вашему Превосходительству Экспедиции заготовления государственных бумаг.

Ремезов на следующий же день отвечает Дубельту, что

служащий в Экспедиции заготовления государственных бумаг по найму, с августа месяца 1852 года, французский подданный Виктор Генрих Циммерман, гравером-резчиком литер, состоит в непосредственном ведении управляющего типографическим отделением экспедиции действительного статского советника Рейхеля; по отзыву его, вел себя всегда отлично хорошо, – к службе усерден и вне мастерских тих и скромен; по собственному же моему замечанию, он чрезвычайно скрытен, молчалив и ни с кем из товарищей своих, подобных ему иностранных мастеров, ни в какие суждения и близкие сношения не входит, живет в Экспедиции, посторонних лиц почти никого у него не бывает, женат, жена живет на вольной квартире.

16 июля 1855 года Орлов, явно благоволящий к любителям водных прогулок, докладывает военному генерал-губернатору, что «по собранным сведениям» не находит препятствий к допущению Циммермана «к занятиям, возложенным на него в месте его служения».

Но как ни безупречна репутация Циммермана и его товарищей, надзор за ними устанавливается и осуществляется по всей форме. 16 августа 1855 года военный генерал-губернатор докладывает Орлову о первых результатах:

Санкт-петербургский обер-полицмейстер доносит мне, что со времени учреждения строгого полицейского надзора за французскими подданными Генрихом Циммерманом и Леоном Дюшоном в образе мыслей их и нравственных качествах ничего предосудительного не замечено, что же касается до здешнего 1-й гильдии купца Дюшона, то он 29 минувшего июля выбыл за границу по паспорту, к возвращению которого по собранным согласно отношению Вашего Сиятельства ко мне от 16 июля за № 1174 сведениям препятствий не оказалось.

Раз надзор установлен, то сам собою он не отменится (за французским купцом Морисом Мореном, как уже было рассказано выше, в главе первой, надзор сохранялся в течение 13 лет, хотя никто не помнил, по какой причине его установили). Крымская война кончилась, при новом императоре была подготовлена и осуществлена отмена крепостного права, началась эпоха великих реформ, сменились главноначальствующий III Отделением (в 1856 года им стал князь Василий Андреевич Долгоруков) и санкт-петербургский военный генерал-губернатор (в 1861 году этот пост занял князь Александр Аркадьевич Суворов), а бедолаги Циммерман и Дюшоны все по-прежнему оставались под надзором. И наконец, по прошествии семи лет, не выдержали. 11 августа 1862 года князь Суворов сообщает князю Долгорукому:

Французские подданные Виктор Циммерман и братья Клавдий и Леон Дюшон по предложению предместника моего на имя здешнего обер-полицмейстера от 26 июня 1855 г. № 841 отданы под надзор полиции, за неисполнение приказания правительства, которым не дозволялось частным лицам посещать прибрежные места Финского залива во время военных действия.

Ныне генерал-лейтенант Анненков [обер-полицмейстер] доносит, что братья Дюшон и Циммерман со времени учреждения за ними надзора всегда аттестовались полициею хорошо и в предосудительных поступках замечены не были, что первые из них занимаются коммерческими делами и учрежденный за ними надзор крайне стесняет их, в особенности при отлучке из столицы по делам торговым, посему он ходатайствует об освобождении как братьев Дюшон, так и Циммермана от полицейского надзора, во внимание к хорошему их поведению.

Имея в виду, что о поименованных иностранцах производилась переписка в 1855 году с III Отделением Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, долгом поставляю ходатайство обер-полицмейстера сообщить на усмотрение Вашего Сиятельства, покорнейше прося почтить меня уведомлением о последующем.

К сему имею честь присовокупить, что по изъясненным в представлении генерал-лейтенанта Анненкова обстоятельствам я признаю возможным освободить Циммермана, а также Клавдия и Леона Дюшон от надзора полиции.

16 августа III Отделение отреагировало на бумагу князя Суворова положительно: «К удовлетворению сего ходатайства III Отделение препятствий не находит», а 18 августа 1862 года высказался по этому вопросу сам император Александр II и собственною рукою начертал карандашом: «Согласен».

А раз так, то 20 августа 1862 года III Отделение известило военного генерал-губернатора, что на прекращение надзора дано «Высочайшее соизволение».

Так завершилась история, начавшаяся восемью годами раньше под стенами Шлиссельбургской крепости. История, лишний раз убеждающая в том, что, какова бы ни была политика российской власти по отношению к французам вообще, обхождение с конкретными французами определялось не буквой закона, а чисто человеческими взаимосвязями, и там, где «посторонний» француз поплатился бы высылкой из страны, «свои», знакомые французы (а тем более француз, перешедший в русское подданство) отделываются легким испугом и тайным надзором. Однако, как показывает история, рассказанная в следующей главе, даже давнее знакомство с власть имущими и безупречная благонамеренность не всегда гарантировали французов от некоторых неприятностей.

9. Благонамеренный француз-стихотворец – жертва русской цензуры (1839–1847)

В апреле 1839 года в Париже была отпечатана брошюра, на обложке которой значилось:

Николаида, или Царь и Россия. Поэма в четырех песнях.

Его Императорскому Величеству Николаю Первому и Ее Императорскому Величеству Александре Федоровне

В знак глубочайшего почтения преподносит

Дево-Сен-Феликс, литератор, бывший актер французского театра в Санкт-Петербурге.

Казалось бы, поэма на такую тему, написанная в откровенно панегирическом тоне (что явствует уже из посвящения, а также из эпиграфа: «Нам дар богов – на троне добродетель»), не должна была встретить противодействия со стороны русской цензуры. Тем не менее это произошло. Прежде чем обсуждать, что именно смутило цензоров в «Николаиде», следует восстановить основные вехи биографии ее автора, в которой Россия сыграла немаловажную роль.

Феликс Дево родился в 1777 году. До августа 1819 года, когда он в составе французской театральной труппы отправился в Петербург, он успел перепробовать множество занятий: сражался в рядах республиканской армии в эпоху Революции и Директории, играл на бирже и в любительских, а после 1815 года и в профессиональных театральных труппах. Дево (к этому времени уже приставивший, как часто делали французские актеры, к своему имени аристократическую приставку «Сен» и превратившийся в Сен-Феликса) выступал в Петербурге в ролях из репертуара знаменитого французского комика Потье (того самого le grand Potier, который упомянут в «Графе Нулине»). Кроме того, одним из его «коронных номеров» была заглавная роль в водевиле Ж. Дюваля и Э. Рошфора «Вертер, или Заблуждения чувствительного сердца». Эту роль он играл в присутствии великих князей Михаила и Николая Павловичей, а однажды, в покоях Михаила Павловича, даже вместе с великими князьями: один подыгрывал Дево, читая роль Шарлотты, а другой – ее мужа Альбера. Именно отсылкой к этому эпизоду Дево заканчивает свою «Николаиду»; упомянув дворец, «где Государь царит, блистая вечной славой», он восклицает:

Коль прежде, Вертера дозволив мне сыграть,

Смешной его тоске умел он сострадать,

Зачем же не могу души моей оплоту

Вновь показать, как я влюбляюся в Лолоту!

Зачем же не могу вернуться снова вспять

И на снегу, смеясь, покойно почивать!

Контракт Дирекции императорских театров с Дево-Сен-Феликсом был расторгнут около 1825 года; обстоятельства, при которых это произошло, весьма путано описаны в собственноручной записке Дево, сохранившейся в архиве III Отделения (если верить Дево, всему виной были внутритеатральные дрязги и мстительность коллег из труппы петербургского французского театра). Дальнейшая карьера Дево в России была столь же пестра, что и жизнь во Франции: помимо игры во французской труппе, он зарабатывал на существование самыми разнообразными способами: владел в Петербурге булочной, тиром, театром марионеток, завел двух медведей, которых отправил в Париж, в 1823 году издал – с собственным стихотворным посвящением великому князю Михаилу Павловичу – альбом из 16 литографий по оригинальным рисункам А. О. Орловского. Если об остальной деятельности Дево мы знаем исключительно из его собственного, весьма субъективного автобиографического повествования, вошедшего в его книгу «Россия и Польша. Историческая, политическая, литературная и анекдотическая мозаика» (1847), о которой речь еще впереди, то издание альбома Орловского – один из немногих достоверных фактов его биографии.

Проведя в России 14 лет, Дево в 1833 году уехал во Францию, а пять лет спустя решил возобновить русские связи и отправился в баварские Альпы, на курорт Крейт, куда летом этого года выехала на лечение императрица Александра Федоровна. В честь приезда императорской четы в Крейте были устроены празднества с участием наследного принца прусского (брата Александры Федоровны), короля Людвига Баварского и других знатных особ. Шеф жандармов Александр Христофорович Бенкендорф, также присутствовавший в Крейте, очень пекся об «информационном обеспечении» этого события. Русский дипломат князь Элим Мещерский 25 августа 1838 года, то есть в день завершения празднества, в письме из Крейта просил агента III Отделения в Париже Якова Николаевича Толстого поместить отчет о крейтском празднестве, написанный «одним французом», в «Котидьен» или, что было бы гораздо лучше, в «Журналь де Деба», потому что «наш друг Христофорович очень хотел бы увидеть его именно в Дебатах». Этим «одним французом», по всей вероятности, и был Дево-Сен-Феликс; во всяком случае, на страницах роялистской газеты «Котидьен» 17 ноября 1838 года появилась именно его статья о празднестве в Крейте.

Публикация эта, очевидно, стала плодом общения Дево с Бенкендорфом в Крейте. В архиве III Отделения сохранилась их переписка 1838–1839 годов; в последнем из писем, датированном 5 августа 1839 года, Дево, благодаря шефа жандармов за протецию, оказанную в 1839 году, восклицает: «После Крейта я вновь обрел в Вас, г-н граф, моего доброго ангела! Вы указали мне дорогу, которая должна привести меня к счастью». Дево обратился к «русской теме» не случайно; поскольку дела его во Франции, очевидно, шли не так хорошо, как хотелось, он задумал возвратиться на петербургскую сцену и попросил Бенкендорфа о протекции. Впрочем, как убеждал француз шефа жандармов, польза, которую он может принести России, многообразна: если нельзя позволить ему играть на сцене петербургского французского театра, если нельзя выдать ему привилегию на управление французским театром в Варшаве, Москве или Одессе, он готов служить библиотекарем, чтецом или секретарем у какого-нибудь знатного господина, наконец, готов применить свой опыт руководства в гражданской и военной сфере, заняв должность инспектора, консула, управляющего… «Тягостное время ожидания» ответа на свою просьбу Дево посвятил сочинению поэмы «Николаида». В письме к Бенкендорфу от 2 декабря 1838 года он признается:

Сперва я имел намерение послать Вашему Высокопревосходительству поэму, отпечатанную и украшенную портретами Их Императорских Величеств, однако затем я счел, что будет приличнее предварительно получить дозволение от Его Императорского Величества, а равно и от Вашего Высокопревосходительства, на тот случай, если я коснулся каких-либо предметов некстати и надобно будет нечто убавить или прибавить. Таково было мнение князя Мещерского, я же почел себя обязанным послушаться его совета.

Ответ Бенкендорфа, датированный 18/30 декабря 1838 года, Дево получил 5/17 января 1839 года; из него следовало, что в месте на театре Дево отказано, поэму же шеф жандармов представил императору, она удостоилась одобрения, а сочинителю, согласно принятой практике вознаграждения «полезных» иностранных авторов, был пожалован перстень с брильянтом: Дево недаром в первой песне поэмы славил бесчисленные благодеяния императора и «пальцев тысячу, унизанных перстнями», которые дарованы Николаем. Шкатулка с перстнем «в 1500 рублей ассигнациями» в самом деле была отправлена для передачи Дево-Сен-Феликсу в российское посольство в Париже в январе 1839 года, и 1 марта 1839 года француз расписался в ее получении. Между прочим, желающих получить подобную награду среди французских литераторов оказалось так много, что два года спустя, в 1841 году, было принято ограничение: сочинения о России «соискателям» предлагалось отправлять не непосредственно в III Отделение, а сначала к российскому послу в Париже, чтобы, как выразился управляющий III Отделением Дубельт, «положить конец бесчисленным отправлениям, каковыми иностранные литераторы и художники постоянно осаждают императорскую фамилию». Однако Дево-Сен-Феликс успел представить свою поэму еще до ужесточения процедуры, и благодаря этому одна из целей, какую он преследовал при написании «Николаиды», а именно получение награды от государя, была достигнута. Издательская же судьба верноподданной поэмы оказалась сложнее, чем можно было подумать.

Еще в рукописи она вызвала нарекания у самого Бенкендорфа, хотя ему в поэме посвящены весьма проникновенные строки. «Итак, – сообщал он Дево-Сен-Феликсу в письме от 18/30 декабря 1838 года, – ничто не препятствует Вашему желанию издать поэму в Париже, однако я прошу Вас прежде изменить или вымарать несколько выражений, которые касаются до меня лично и которые я, как Вы увидите, вычеркнул». В печатном тексте пассаж о шефе жандармов имеет следующий вид:

А вот среди гостей, повсюду знаменитых,

Сановников честных, придворных именитых

Преславный Бенкендорф (спешу его назвать),

Чей долг – служить царям и сирых утешать.

Печальною порой, когда из океана

Неслась вода в залив, как гневом обуянна,

И мирную Неву грозила поглотить,

Он, волн не убоясь, вперед спешил отплыть.

Морям, ветрам, судьбе он, словно Иегова,

Велит не бунтовать и покориться снова.

Он изумленных вод смирил свирепый ток.

Полярная звезда – побед его залог.

Он в счастии царя блаженство обретает

И грудью от убийц монарха защищает.

Ни пуля, ни кинжал, ни смертоносный яд,

Коль рядом Бенкендорф, царя не поразят.

Он государю друг, не праздный царедворец;

Он дни его хранит, как ангел-миротворец.

С любовью стережет российский он устав.

Пусть дремлет государь: на страже верный граф.

Сравнение с Иеговой, то есть с Господом, повелевающим стихиями, намекает на действия Бенкендорфа во время петербургского наводнения 1824 года, когда по приказу императора будущий шеф жандармов «сам перешел чрез набережную, где вода доходила ему до плеч, сел не без труда в катер ‹…› и на опаснейшем плавании, продолжавшемся до трех часов ночи, имел счастие спасти многих людей от явной смерти» (так описаны его действия в брошюре С. И. Аллера «Описание наводнения, бывшего в Санкт-Петербурге 7 числа ноября 1824 года», 1826). Между прочим, это не единственное эффектное сравнение, объектом которого стал шеф жандармов под пером французского стихотворца. Из ответного письма Дево-Сен-Феликса от 2/14 февраля 1839 года можно понять, что Бенкендорфа смутило присутствовавшее в рукописном варианте уподобление его Ариману, аттестованному как «гений добра», и противопоставление Адамастору – гению бурь из поэмы Камоэнса. То ли шеф жандармов оказался образованнее своего льстивого протеже и вспомнил, что Ариман на самом деле – гений зла, то ли – что более вероятно – эти строки просто не понравились ему своей излишней цветистостью и разительной неуместностью, но как бы там ни было, автору «Николаиды» пришлось на ходу менять текст; именно так родились строки про «полярную звезду», которая «побед его залог».

Внеся эту правку, Дево отпечатал экземпляры поэмы и в начале лета 1839 года отправился в Россию с намерением не только поднести книгу императору, но и пустить в продажу остальные экземпляры и таким образом поправить свое бедственное финансовое положение. Для этого, однако, требовалось разрешение цензуры, а между тем 24 июня 1839 года министр народного просвещения С. С. Уваров сообщил Бенкендорфу известие, неприятное для его протеже:

Комитет цензуры иностранной представил мне о поступившей на рассмотрение оного книге под названием La Nicolaïde, par M. Desveaux-Saint-Felix. Paris, 1839. Поэма, сия, написанная в прославление Имени Их Императорских Величеств, заключает в себе, однако, некоторые места, затрудняющие цензуру дозволить свободное обращение ее в публике. Между тем г. Сен-Феликс предъявил цензуре письмо Вашего Сиятельства к нему о Высочайшем соизволении Государя Императора на напечатание сей поэмы в Париже. – Принимая это в уважение, я приказал Цензурному комитету выдать автору экземпляры его творения, назначенные для поднесения Особам Императорской фамилии, а о представляющемся цензуре затруднении считаю обязанностию передать на заключение Вашего Сиятельства. Вследствие сего прилагая при сем как экземпляр поэмы г. Сен-Феликса, так и рапорт об оной цензора, покорнейше прошу Вас, Милостивый Государь, с возвращением оных почтить Вашим по сему предмету мнением.

Более того, 2 июля 1839 года в письме к тому же адресату Уваров уточнил, что «места, затрудняющие цензуру» не только препятствуют обращению поэмы Сен-Феликса в публике, но и не позволяют «в настоящем случае исполнить желание Ваше, Милостивый Государь, и поднести эту книгу Их Императорским Величествам».

Мнение Бенкендорфа, изложенное им в ответе Уварову 3 июля, заключалось в том, что он, «согласно заключению Цензурного комитета, находит неудобным разрешить выпуск в свет сочинения этого в настоящем его виде и полагал бы предложить автору исключить из оного статьи, обратившие внимание цензора как неуместные».

Автора «Николаиды» требование внести поправки в уже отпечатанный и привезенный в Россию тираж поразило самым неприятным образом. 8 июля 1839 года он обратился к Бенкендорфу с горестным воплем:

Поэма моя отпечатана тиражом в 2 тысячи экземпляров и могла бы за несколько месяцев принести мне от 15 до 20 тысяч рублей! Получи я хотя бы половину от этой суммы, это уже стало бы для меня прекрасным подспорьем. Между тем после пяти недель ожидания узнаю я от Вашего Высокопревосходительства, что сочинение мое не может быть распространено в России в нынешнем виде и что надобно внести в него изменения, а для того отпечатать его здесь заново; я принимаю эту милость с благодарностью. Однако, г-н граф, я не без оснований рассчитывал, что деньги, вырученные от продажи «Николаиды», позволят мне расплатиться с долгами.

Дево умолял позволить ему устроить свой бенефис на петербургской сцене, а в ожидании спектакля просил о денежном вспомоществовании. Просьба была исполнена. 19 июля Бенкендорф известил француза о том, что

Его Императорское Величество изволил пожаловать ему три тысячи рублей ассигнациями на покрытие издержек по вторичному печатанию поэмы «Николаида», некоторые пассажи которой должны быть изменены ради того, чтобы поэма сия подлежала распространению в России,

и уже 5 августа француз благодарил шефа жандармов за деньги, которые, впрочем, «лишь отчасти помогли ему в нынешних его затруднениях», и продолжал просить о бенефисе. Сыграть он собирался пьесу собственного сочинения «Сен-Прё из „Новой Элоизы“», однако разрешения не получил, поскольку анонимный эксперт III Отделения охарактеризовал эту пьесу как «состоящую в явной вражде со здравым умом и хорошим вкусом». Не появилась и исправленная версия «Николаиды»: по его собственному позднейшему признанию, автор был вынужден отказаться от переиздания потому, что претензии цензоров лишили поэму «всякой стройности, всякой логики, да вдобавок и всякой ценности», однако более существенной, по-видимому, была другая причина: деньги, пожалованные на переиздание, ушли на латание дыр в личном бюджете.

Что же касается исправлений, которых требовали цензоры, то сведения о них можно почерпнуть из двух источников: реального цензурного дела, сохранившегося в бумагах Комитета цензуры иностранной, и более позднего сочинения Дево-Сен-Феликса – выпущенной в Париже в сентябре 1847 года книге «Россия и Польша. Историческая, политическая, литературная и анекдотическая мозаика» (о том, чем занимался Дево между 1839 и 1847 годами, известно мало: в 1842–1843 годах он жил в Севастополе, где содержал французский пансион, и Одессе, затем пару лет провел в Копенгагене, а в 1846 году вернулся в Париж).

«Мозаика» в самом деле мозаична по составу; в нее входят и автобиография Дево, и собрание его стихотворных сочинений, и запоздалый вклад во французскую «антикюстиниану»: отдельная статья «Еще одно слово о маркизе де Кюстине» и выпады против Кюстина, рассыпанные по другим разделам книги. Через четыре года после выхода книги Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году», когда основные критики и поклонники маркиза уже высказались печатно, семидесятилетний Дево-Сен-Феликс решил напомнить, что он так же, как и Кюстин, побывал в России в 1839 году, но имел «другую чернильницу, другое перо и, главное, совсем другой взгляд на вещи». Взгляд на вещи самого Дево очень прост: хорошему императору он противопоставляет плохих цензоров (недаром «Мозаике» предпослан эпиграф: «История слишком долго дремлет у подножия королевских тронов»). В самом деле, поэма «Николаида», пишет он,

была прочитана в рукописи Императором, и он изволил в знак своего удовлетворения вручить автору перстень, усыпанный брильянтами. Однако – возможно ли в это поверить?.. – поэма, удостоившаяся столь почетного Высочайшего одобрения, поэма, отпечатанная в Париже, не смогла удовлетворить строгих блюстителей порядка из санкт-петербургского Цензурного комитета. Желая добиться позволения напечатать мое сочинение, я внес в него все необходимые исправления. После двухмесячного ожидания получил я поэму назад изуродованной еще сильнее: вторая песнь была вымарана вся целиком. Поскольку эта новая насильственная мера лишила творение мое всякой стройности, всякой логики да вдобавок и всякой ценности, мне пришлось отказаться от его напечатания [то есть от перепечатывания исправленного варианта].

Восемь лет спустя Дево несколько искажает реальную картину событий: поэму его цензоры рассматривали всего один раз, 14 июня, а от перепечатывания ее он, как я уже упоминала, отказался не по идеологическим или эстетическим, а по финансовым причинам. Но аргументы Дево в его споре с Кюстином и русскими цензорами не становятся от этого менее интересными.

Что сказал бы г-н де Кюстин, окажись он на моем месте? Он метал бы громы и молнии, и было от чего прийти в ярость! Я также был в ярости… Однако всяк в своем доме хозяин… а между тем сочинение мое носило характер сугубо апологетический. – Кто же повинен в этой ошибке или, вернее сказать, в этой несправедливости? – Государь? ни в коей мере, ведь он одобрил поэму, он наградил ее автора… Повинны были цензоры слишком мало просвещенные, слишком плохо знакомые с нашим языком и с неологизмами, рожденными корифеями нашей нынешней литературы, а главное, нашей новейшей поэзии. Любое сложносоставное слово, которого не найти в словарях, принимали эти цензоры за оскорбление.

И далее Дево в своей манере рассказывает о претензиях, которые предъявили ему цензоры. Реальные цензорские замечания гораздо более скупы и лаконичны, чем многословный и витиеватый рассказ Дево, однако суть этих замечаний он передает вполне точно. Чтобы понять эту суть, следует обратиться к тексту поэмы. Первая песнь начинается, естественным образом, с восхваления того, кому она посвящена, – великодушного и не страшащегося правды императора Николая:

Сей созерцая лик, короною венчанный,

К стихам смирю любовь и дар, мне Богом данный.

Робею воспевать героя и царя,

Покорствуют кому закаты и заря…

Тем не менее далее Дево не только воспевает императора, но и настойчиво перечисляет многочисленные опасности, которые ему грозят (и которые он, впрочем, успешно отражает):

Пусть силятся враги зловредные плесть ковы,

Тебе все нипочем, их поразишь ты снова;

И все бунтовщики, представ перед тобой,

К ногам твоим падут с униженной мольбой;

Я более скажу: нет, зависти отрава,

Змея, что губит всех налево и направо,

Напрасно будет яд свой черный изрыгать:

Твой памятник она не сможет оболгать.

Обращаясь к Николаю, Дево заверяет его в том, что, хотя «под солнцем севера твой трон терзают грозы», ни явные цареубийцы, ни тайные завистники-царедворцы, которые всякий год на этот трон покушаются, осуществить свои черные замыслы не сумеют. Однако на этой констатации он не останавливается и через несколько строк опять поминает убийц, чьи кинжалы грозят вонзиться царю в грудь. Впрочем, царь знает, как отвести эти кинжалы, как разрушить коварные замыслы врагов:

К суду Фемиды всех новаторов призвать,

Вердиктом громовым их строго покарать.

Чтоб государство впредь спокойно расцветало,

Одной иль двух голов, увы, бывает мало.

Пожары, что Бабёф разжег своей рукой,

Грозили вспыхнуть вновь и возмутить покой;

Сулили кровь они России и несчастья,

Но ты корабль вел, презрев сие ненастье.

Слово novateur во французском языке с конца XVIII века обозначало не только человека, обновляющего некую сферу деятельности, но и дерзкого революционера; именно таким был упоминаемый в стихах Дево деятель Великой французской революции Гракх Бабёф (1760–1797), которому даже политика якобинского Конвента казалась недостаточно радикальной, поскольку его идеалом было «совершенное равенство».

Казалось бы, все вполне благонамеренно, революционеры развенчаны и осуждены. Однако русские цензоры, жалуется Дево в 1847 году в книге «Мозаика», велели ему заменить все эти рассуждения чем-нибудь иным (цензор Л. Роде в самом деле выписал весь длинный пассаж с упоминанием бунтовщиков, цареубийц и новаторов и отнес его к числу «сомнительных» и нуждающихся в изменениях). В финале «Мозаики» Дево приводит «стихи, написанные взамен этих строк» (но напечатанные лишь в 1847 году) – гимн «родине-матери», прославленной Николаем и его предками:

Ты подданным отец, за всем пригляд имеешь,

Как Август ты царишь, державою владеешь

И сохранишь ее ты для своих сынов,

Судьбы избранник ты, предвидеть все готов;

Обязан печься ты о счастии народа,

Наследник славный ты блистательного рода…

и прочее в том же духе.

Самой «проблемной» оказалась вторая глава с эпиграфом: «Трон, сказал граф де Лозен, есть не более чем колченогая табуретка».

Здесь Дево опять, фигурально выражаясь, влагает персты в раны и напоминает о том, о чем лучше было бы забыть: свой «поэта долг суровый» он видит в том, чтобы не только возлагать цветы к ногам государя, которым восхищается весь мир, но и нарисовать гражданские распри, потрясшие берега Невы, причем ради достоверности, говорит он, поэту придется в этом случае наточить кинжалы и до основания потрясти империю!

Далее идет изложение предыстории 14 декабря примерно в таком – мягко говоря, упрощенном – виде: Александр, победитель демона войны, архангел мира, скончался. Все рыдали в опечаленной Московии, народ и бояре на коленях молились за упокой души любимейшего из царей. Смятенное отечество провозгласило новым императором Николая, а тем временем в недрах армии плелся адский заговор; целый легион изменников предал венчанного орла, и императорский скипетр уже грозил выпасть из рук Николая, уже толпа повторяла имя Константина, и оно звучало как грохот падающего трона!

Спокоен Николай в ужасный этот час,

Молчание его – ответ на бунта глас.

Се Нестор в тридцать лет; се сын отважный Спарты;

Се в вандемьера день бесстрашный Бонапарте.

13 вандемьера, иначе говоря, 20 августа 1795 года, генерал Бонапарт подавил мятеж роялистов, попытавшихся свергнуть власть Конвента, поэтому восхваление этого события могло насторожить цензоров. Но Дево объясняет их реакцию иначе: по его мнению, в уподоблении Николая «узурпатору» Бонапарту они усмотрели намек на то, что российский император вступил на престол незаконно.

Восемь лет спустя Дево домысливает их реплику: «Милостивый Государь, Император Николай – не узурпатор!..» – и возмущенно комментирует:

Я до сих пор не могу взять в толк, как могло возникнуть такое применение. Вот какие стихи мне пришлось сочинить взамен строк, неугодных цензорам:

Се Нестор в тридцать лет; се сын отважный Спарты,

Се мужественный страж законов всех и хартий.

Попробуйте быть поэтом, имея дело с подобными Аристархами!

На самом деле цензоры своих резонов так подробно не разъясняли, но вся вторая песнь «Николаиды» действительно показалась им сомнительной, поскольку «намекала на события 14 декабря 1825 года».

Возмущение Дево тем более понятно, что ему самому параллель Николай/Наполеон казалась и уместной, и лестной. В поэме «Нева», которую он сочинил летом 1839 года на борту корабля, везшего его в Россию, а опубликовал в 1847 году в той же «Мозаике», он устами Невы излагает трагедию Бонапарта, который с вершины пирамид провозгласил, что весь мир в его руках, но потерпел поражение в России. Драму и душу Наполеона, замечает Дево, способен понять и разгадать только один человек – Николай. Восхваления Наполеона в поэме 1839 года носили вполне конъюнктурный характер: она была написана накануне венчания великой княжны Марии Николаевны с герцогом Лейхтенбергским, сыном «соратника корсиканца, соучастника его триумфов» Евгения де Богарне; этот брак в поэме «Нева» радостно предвкушают две колонны: Вандомская (парижская, воздвигнутая Наполеоном) и Александровская (петербургская, воздвигнутая Николаем).

В изложении событий 14 декабря Дево, казалось бы, соблюдает необходимые пропорции: не скупясь на эпитеты, описывает ужасы восстания, но с не меньшим красноречием восславляет победу Николая над «новыми стрельцами» и клеймит мятежников:

Иллюзиям конец! так оборвался сон,

Которым был народ полвека опьянен;

Развеялась мечта, отродье филантропий,

Блистательный наряд обманчивых утопий.

Тем не менее цензура, как уже было сказано, нашла вторую песнь всю целиком «сомнительной к пропуску». Претензии возникли даже к некоторым пассажам третьей песни, где Дево подробно описывает благоденствие русского народа, которому заменой конституционной хартии служит закон предков.

Народу-долгу царь – как солнце днесь и прежде.

Лишь царь для них судья, лишь он для них надежда,

Как Библию они слова царевы чтут,

Они как Бриарей – сто рук и там, и тут.

Дево вновь, как и в случае с Николаем-узурпатором, домысливает реплику цензоров. По его мнению, им не понравилось выражение «народ-долг».

«Милостивый Государь, вы называете нас рабами! Немедленно вычеркните эти слова». – «Но, господа, вы просто не вполне поняли их смысл… Народ-долг – это такой народ, который доводит до превосходных степеней любовь к своему государю, преданность его особе, покорность его декретам и законам: нет ничего невиннее этого понятия».

Кроме того, утверждает Дево, цензоры усмотрели святотатство в упоминании рядом Библии и мифологического Бриарея. В документах цензурного ведомства ни по поводу «народа-долга», ни по поводу Бриарея не говорится ничего, но приведенное выше четверостишие в самом деле отнесено к сомнительным.

Наконец, четвертая песнь «Николаиды» посвящена празднеству в Крейте. Именно в четвертую песнь вошли строки, посвященные Бенкендорфу; между прочим, они даже после правки, внесенной по желанию самого героя, смутили цензора; он выписал то четверостишие, где Бенкендорф во время наводнения сравнивается с Иеговой, и слово «Иегова» подчеркнул; оно, по всей вероятности, было отнесено к числу «неприличных уподоблений». Вообще же четвертая песнь в высшей степени благонамеренна. Здесь свои стихотворные комплименты получают, помимо Бенкендорфа, и императрица («сей ангел, в чьем венце краса и добродетель»), и пассия Бенкендорфа баронесса Амалия фон Крюденер, блистающая в соревнованиях по стрельбе («Красавица Крюднер, чей быстр и меток глаз, / Стреляет прямо в цель с успехом каждый раз. / Всех впереди она, как новая Диана, / А на челе венок, ей за победу данный»), и, конечно же, сам Николай. Впрочем, восхваляя его, Дево постоянно примешивает к апологии полемику с европейскими «клеветниками», которые искажают в своих писаниях светлый облик императора:

Ну что же? вот он, царь, на коего злой гений,

Низвергнуть рад поток клевет и оскорблений;

Он без охраны здесь, вперед один идет;

Ужель невинных жертв он кровь ручьями льет?

Ужель виновен он в жестоких злодеяньях

И прихотям его не будет оправданья?

Нет, не поверю я фантазиям лжецов,

Не стану я читать памфлеты подлецов.

Аргументация Дево вполне традиционна: «клеветники» не знают российских нравов и потому не понимают, что России необходим единый властитель; если бы русские люди не подчинялись самодержавному государю, весь мир бы увидел, как они «скипетром грозят кровавых демократий». Помимо политического, в пользу самодержавия работает и географический фактор: Россия велика, а следовательно, тому, кто восседает на престоле «полуазиатском», необходимо «тюрбаном увенчать балтийское чело», то есть править так же самовластно, как турецкие султаны. С помощью этой не вполне тривиальной метафоры Дево в очередной раз вводит многократно повторяемую в поэме и вполне традиционную мысль об огромной протяженности России.

На протяжении всего финала «Николаиды» Дево спорит с «мечтателями», которым по душе «год девяносто третий»; сочинителей этих он уподобляет «ретивым скакунам, готовым рвать поводья», а сам, в отличие от них, восхищается «державою-полипом» и «плотника-царя престолом-стерьотипом».

Тот же метод «аргументированного» восхваления российского императора и одновременной полемики с его хулителями Дево применяет и в прозе:

Так вот, я спрашиваю вас, господа, вас, видящих в Николае человека с хищным взглядом и сердцем гиены! Как бы поступили вы в этот решающий миг, от которого зависела судьба империи и короны? Стали бы мирно дожидаться, пока заговорщики проникнут во дворец и перережут всю царскую семью?

Дево приводит в пользу императора и аргумент психологического свойства; в бытность великим князем, вспоминает он, Николай был не слишком общителен, особенно с подобострастными вельможами, но держался просто и великодушно, а переход из состояния великого князя в положение императора, как бы стремительно он ни совершился, не может «полностью переменить человека и превратить ягненка в тигра». Значит, обвинения в жестокости, предъявляемые Николаю, необоснованны.

Манера письма Дево очень архаична. Рифмованные строки он сопровождает пространными «научно-популярными» примечаниями, в которых излагается информация, не вместившаяся в стихи (та самая манера, которую пародировал Пушкин в примечаниях к «Евгению Онегину»). Если в тексте «Николаиды» упоминаются «дети Тироля», то в подстрочном примечании разъясняется: «12 певцов, явившихся из Инсбрука». Если в тексте назван Фридрих, то в примечании уточняется: «брат короля Вюртембергского». Имя Бабёфа в процитированном выше фрагменте также снабжено пояснением: «Бабёф, который кончил жизнь на эшафоте, проповедовал аграрный закон и уравнительное распределение имущества». Сходным образом в поэме «Нева» поясняются не только реалии («И чудом города пред нею вырастали» – «намек на путешествие Екатерины Великой в Тавриду»), но и собственные витиеватые образы (к строкам: «Востока сказкам фантастичным / Сокровищ стольких не родить» сделана сноска: «Здесь хотели намекнуть на роскошные празднества, описанные в сказках Тысячи и одной ночи»).

Но еще более архаично присущее Дево общее понимание словесности как способа снискать благосклонность государя. В рамках этой системы ценностей автор сочиняет поэму в первую очередь ради того, чтобы прислужиться императору, получить в награду брильянтовый перстень и право сыграть бенефис. Вся жизнь Дево – это та самая постоянная, неослабная погоня за протекцией, которая характеризовала литераторов XVIII столетия и была основным принципом литературной жизни в отсутствие литературного рынка (эта среда превосходно описана в работах Роберта Дарнтона, например, в его книге «Великое кошачье побоище и другие эпизоды из истории французской культуры», изданной на русском языке в 2002 году). Конечно, искатели государевых милостей подвизались при русском дворе и в первой половине XIX века, но такое использование литературы стремительно маргинализировалось и становилось анахронизмом. Дево, однако, остался верен старинным установкам. Свою жизненную программу он изложил в одном из стихотворений:

Хвалу не будем расточать,

Но и хулу не станем слушать;

Ту власть должны мы воспевать,

Что нам дает спокойно кушать.

Те, кто не следует этому «питательному» принципу, вызывают у Дево искреннее изумление. В прозе 1847 года он с недоумением высказывается по поводу эмигранта Ивана Головина, выпустившего в 1845 году в Париже антирусскую брошюру «Россия при Николае I»:

Головин – законченный пессимист, он на все жалуется, ничего не признает достойным одобрения, он размахивает топором направо и налево; и что же он от этого имеет? Конфискацию имущества, разлуку со всеми, кто ему дорог, гнев государя, которому он поклялся служить.

Дево и книгу 1847 года сочинил и напечатал – о чем честно предупреждает в предисловии – потому, что во Франции распространились слухи о намечающемся сближении России и Франции и предстоящем приезде императора Николая в Париж. Конечно, автор «Николаиды» охотно продал бы еще в 1839 году энное количество экземпляров и на словах очень скорбел о невозможности это сделать, но все-таки благосклонность властей и возможность получить от них денежное вспомоществование он ценил гораздо выше.

Эта анахроничность Дево особенно хорошо видна при сравнении его с Кюстином, который действовал уже в условиях литературного рынка, то есть писал свою «Россию в 1839 году» не ради перстня и высочайшего одобрения, а ради того, чтобы обнародовать свои убеждения и получить гонорар от издателя. Дево, кстати, эту разницу очень хорошо сознавал. Презрительно именуя Кюстина «законченным дипломатом, дипломатом-инквизитором, Талейраном путевых заметок» за умение беседовать с российским императором, а за использование этих бесед в книге – «Макиавелли, перерядившимся в паломника», Дево отзывается о маркизе с ненавистью и завистью:

Первоклассный аристократ, любящий законных королей, высмеивающий самодержцев, которые унижаются до того, чтобы пожать ему руку, и кадящий королю-гражданину и конституционному правительству, которым он вынужден подчиняться, – мне никогда не понять, как может уживаться все это в политическом сознании одного человека.

Дево намекает на перемену взглядов, которую Кюстин сам описал в своей книге: уехав из Франции убежденным противником конституционной монархии, он возвратился из России ее сторонником. Аристократ Кюстин предал свой класс; разночинец Дево, напротив, остается предан монархическому принципу.

Эпиграфом к первой песне «Николаиды» Дево поставил слова французского острослова Ривароля: «Предмет избрать умей – успех тебя не минет!» Казалось бы, автор «Николаиды» действовал в полном соответствии с этой формулой: ища милостей императора Николая, именно его и избрал предметом своих стихотворных комплиментов. Успех, однако, прошел стороной. Дело тут, по-видимому, в том, что новая конституционная эпоха затронула и, так сказать, «испортила» даже монархиста Дево. Верноподданный искатель государевых милостей соединился в Дево-Сен-Феликсе с политическим публицистом (пусть даже вполне благонамеренным). Он стремится не просто воспеть Николая, но воспеть его «с доказательствами в руках», логически оправдать его поступки. Он объясняет, что монархия более всего естественна для человеческого рода, ибо при ней централизованная власть функционирует лучше, чем в республике, и не случайно Франция, пережив революцию, с радостью приветствовала Наполеона, «обернувшегося в плащ цезарей». Он упоминает аргументы противников Николая – с тем чтобы их развенчать; он не жалеет красок на описание декабрьского мятежа – с тем чтобы подчеркнуть важность одержанной Николаем победы. Меж тем ни российский император, ни его цензоры вовсе не нуждались в этой аргументации – плоде новой эпохи, эпохи политической публицистики и газетных полемик (поэтому цензура запретила «для публики» также и «Мозаику» 1847 года).

Точно так же, как русским авторам не рекомендовалось публично спорить с запрещенными книгами, потому что это могло заставить читателя обратиться к опровергаемому источнику и книги запрещенные сделались бы, по выражению управляющего III Отделением Дубельта, «мнимо запрещенными», – точно так же не рекомендовалось и публично рассказывать в подробностях о событиях 14 декабря. За год до появления «Николаиды» в Париже вышла французская брошюра П. А. Вяземского «Пожар Зимнего дворца»; Вяземский упоминает в ней мятеж, разразившийся у порога дворца и подавленный императором. Хотя рассказ Вяземского более чем лестен для Николая («…даже побежденные бунтовщики признали его императором – императором не только по праву, ибо право безусловно было на его стороне, – но и на деле»), из русского перевода брошюры, напечатанного 20 апреля 1838 года в «Московских ведомостях», весь этот фрагмент был исключен. Даже труд верноподданного М. А. Корфа «Восшествие на престол Императора Николая I» предназначался исключительно для правящей династии и был первоначально, в 1848 году, напечатан «в глубокой тайне» для членов царской семьи тиражом 25 экземпляров; «общедоступное» издание вышло лишь в 1857 году, после смерти Николая I и в связи с особыми обстоятельствами – возвращением декабристов из ссылки.

Попытки Дево преуспеть с помощью литературы оказались неудачными: для того, чтобы заслужить милость императора, он чересчур много рассуждал о предметах, не подлежащих обсуждению, а для того, чтобы составить себе имя в литературе, не имел ни таланта, ни мыслей. В последнем он, впрочем, порой и сам отдавал себе отчет. Изложив один свой утопический проект (создать в Петербурге национальную гвардию из постоянно проживающих здесь иностранцев – чтобы они поддерживали порядок в том случае, если всех военных отправят защищать границу), он с неожиданным здравомыслием прибавляет:

конечно, это все пустые мечты, потому что никогда местные жители не поручат чужестранцам охрану своих жизней и своей собственности. Если я высказываю здесь эту мысль, то лишь для того, чтобы доказать, что нет такого вздора, который не мог бы взбрести на ум человеку.

* * *

Случай Дево-Сен-Феликса показывает: благонамеренность взглядов сама по себе еще не обеспечивала расположения российских властей. Дево, впрочем, был благонамерен не столько из убеждений, сколько из корысти. Российская империя нравилась ему постольку, поскольку позволяла «спокойно кушать».

Однако встречались среди французов, приезжавших в Россию, и люди совсем другого склада, которые всерьез верили, что российское государственное устройство близко к идеалу, и желали убедить в этом своих соотечественников.

10. Француз – патриот России (1837)

В первой главе уже упоминался легитимист, приехавший в сентябре 1834 года в Петербург и по идеологическим причинам не пожелавший посещать французское посольство, хотя этого требовали от всех путешественников. Звали его Поль де Жюльвекур (1807–1845).

Семь лет своей короткой жизни (с 1834 по 1841 год) Жюльвекур провел, по его собственному признанию, в основном в России. Не позднее 1835 года (поскольку его дочь Ольга родилась, как явствует из даты под посвященным этому событию стихотворением, в декабре 1835 года) он женился на русской – вдове Лидии Николаевне Кожиной (урожденной Всеволожской), которая, по воспоминаниям знавшего ее современника, князя А. В. Мещерского, «под самою скромною наружностью скрывала всестороннее образование и редкие в женщине солидные познания», обращением же «напоминала любезность лиц аристократического французского общества прошлого времени». Жюльвекур пытался знакомить французов с русской словесностью: в 1837 году выпустил в Париже сборник «Балалайка. Русские народные песни и другие поэтические отрывки, переведенные стихами и прозой», а в 1843 году – сборник «Ятаган», куда включил свои переводы «Пиковой дамы» Пушкина и повести Н. Ф. Павлова «Ятаган». Умер Жюльвекур (от аневризма) в мае 1845 года в Париже. Кроме переводов (впрочем, весьма вольных), он оставил оригинальные произведения, так или иначе связанные с русско-французской тематикой, что отражено уже в названиях: в 1842 году выпустил роман «Настасья, или Сен-Жерменское предместье Москвы» (где, между прочим – по-видимому, первым во французской печати, – рассказал о судьбе Чаадаева, выведя его под именем г-на Мудрецова), а в 1843 году – упомянутый выше, в главе второй, роман «Русские в Париже».

Жюльвекур не вступил в русскую службу, и тесная его связь с Россией объяснялась прежде всего биографическими обстоятельствами (женитьба), однако самый приезд в Россию был мотивирован легитимистскими убеждениями и отторжением от современной французской политической реальности (парламентской, конституционной). В автобиографической книге «Лоис. Из Нанта в Прагу» (1836) Жюльвекур писал, обращаясь к современникам-республиканцам: «Я, как и вы, верил в республику, и ради этой веры отрекся от убеждений моих монархических предков (для юной души, объятой энтузиазмом, мечта о республике так сладостна); однако под натиском опытности и разума мой кумир не устоял, и тот, кто отвергал наследственный легитимизм, сделался легитимистом по убеждению». От «внутренней эмиграции» (уже известный читателю этой книги термин Дельфины де Жирарден) Жюльвекур перешел к эмиграции «внешней», хотя подданства не менял.

Для людей подобных взглядов обращение своих взоров к России было вполне естественным; Жюльвекур мотивировал это очень подробно в предисловии к сборнику «Балалайка»:

В течение долгого времени Россия, эта огромная империя, площадь которой равняется одной двадцать восьмой части всей поверхности земного шара, а население составляет одну пятнадцатую часть всего населения планеты, империя, которая располагается в трех частях света и занимает едва ли не половину территории Европы, – эта Россия была нам почти неизвестна и мы имели о ней понятия самые смутные и самые поверхностные. – Если судить по нашему безразличию, по отсутствию у нас какого бы то ни было интереса к тому, что до нее касается, Россия являлась на нашем пиру не более чем гостем, недостойным нашего внимания, – гостем, которого мы были вынуждены терпеть по причине его физической силы, но к которому не желали даже присмотреться. – Между тем гость этот медленно, но верно занимал за нашим столом все больше места, и пока каждый из нас, жителей старой Европы, сторонился России как дикого соседа-варвара и отводил от нее взор, она по-прежнему двигалась вперед, простирала исполинскую руку и со своего северного полюса дотягивалась до полюса южного, обретала могущество на деле, еще не обретя его на словах; никто еще не прозревал в ней даже королевского достоинства, а меж тем она уже обладала властью императорской.

Анархия, облетавшая земной шар, не миновала ни одной державы; с собою она приводила либо узурпацию, либо республику и предлагала государям старых монархий выбрать одно из этих двух зол; они уже готовы были уступить, как вдруг Россия, этот грозный, но позабытый ими гость, протянула меч и положила на чашу весов все свое исполинское могущество; потрясение оказалось столь сильным, что державы европейские не могли не очнуться.

Тут-то Европа и соизволила впервые открыть глаза. Она увидела в России свою единственную поддержку и опору, она поняла, что только Россия способна помочь ей возвратить утраченное равновесие, укрепить основания, каждодневно подтачиваемые революционной пропагандой; тогда-то Европа и принялась изучать Россию со всех сторон, во всех отношениях с усердием столь же великим, сколь великим было ее прежнее беспечное безразличие. Сегодня все европейцы запасаются паспортами, чтобы ехать в Петербург и Москву; Рим и его величественное прошлое больше не в моде; теперь Европа ищет свое будущее на брегах Невы.

Мы приезжаем в Россию, и с каким же изумлением открываем мы внезапно страну, которая ничем не уступает другим странам европейским в том, что касается просвещения и цивилизации, но которая зато отличается от них годами. Россия молода и, как всякое молодое существо, может похвастать нерастраченными силами, любовью к семейству и отечеству. Другие же державы стары и, как всякое старое существо, не могут похвастать ничем, кроме душевной черствости, эгоизма и корыстолюбия.

Мы полагали найти в России правительство варварское, деспотическое, не ведающее ни законов, ни установлений, ни правосудия; не успели мы, однако, присмотреться к ней поближе, как ненависть наша, плод незнания и невежества, уступила место истинному восхищению; в этой якобы деспотической стране все, от Императора до самого ничтожного из его подданных, связаны между собою узами семейственными.

Что же касается Императора, то в его лице полагали мы найти жестокосердого северного султана, абсолютного монарха, чью железную десницу ощущают на себе подданные все до единого; увидели же государя, которого народ любит, почитает, боготворит, как отца. В указах, им издаваемых, зачастую куда меньше произвола, нежели в ордонансах наших королей-граждан, издаваемых в согласии с органами представительной власти, а так называемые рабы, живя под властью своих помещиков, меньше страдают от рабского своего состояния, нежели мы, живя под властью нашей конституции, страдаем от нашей свободы.

‹…› Россия во всем обманывает наши представления и наши ожидания, и, позабыв о гордыне, мы вынуждены признать, что ни одна нация еще не шла так стремительно по дороге цивилизации. Россия – дитя-исполин, идущий вперед семимильными шагами. За одно столетие она преодолевает такое расстояние, какое другие – за десять.

Лишь в одном ухитрилась она каким-то чудом не подражать Европе: она избегла порчи! Цивилизация, взрастающая на российских просторах, прекрасней и мощнее прочих, плевелы не душат ее, и именно это позволяет нам предречь ее грядущее величие. У нас цивилизация вверена покровительству людей; в России ей покровительствует Бог. В первом случае цивилизация ведет в пропасть, во втором – в будущее.

‹…› Никто не может философствовать о России издали, как философствовал бы о других странах европейских. Мы всегда судим о чужом характере по нашему собственному, но о русском характере так судить невозможно, ибо ум у России европейский, лицо – азиатское, душа же ее принадлежит Господу.

В этом пассаже прекрасно видны основные черты того идеала, который легитимисты надеялись обрести в России: Россия воспринимается как страна порядка, противопоставленная европейскому беспорядку и анархии; как страна с таким политическим строем, при котором место западноевропейского антагонизма между классами и сословиями занимает их семейственный союз; как сила, способная защитить Европу от революционной пропаганды, подтачивающей ее основания.

Идеализация России осуществлялась во Франции не впервые; во второй половине XVIII века тем же занимались французские философы при активной поддержке Екатерины II (французский исследователь Альбер Лортолари назвал это явление «русским миражом французских философов»). Однако «мираж» философов XVIII века носил «прогрессистский» характер (Россия изображалась как страна, открытая новым веяниям и более передовая, чем абсолютистская Франция). Напротив, «мираж» французских легитимистских публицистов 30–40-х годов XIX века был консервативным: монархическая Россия противопоставлялась конституционной Франции, погрязшей в хаосе и раздорах.

То обстоятельство, что идеализации в работах французских легитимистов подвергалась именно Россия, а не другая абсолютная монархия (Австрия или Пруссия), объяснялось несколькими причинами: здесь и традиционные для части французского общества представления о том, что Россия является естественной союзницей Франции, так как эти две страны не имеют общей сферы интересов, а значит, им «нечего делить», и тот факт, что в 1830-е годы путешествие в Россию было все-таки делом достаточно сложным и «экзотическим», а значит, Россию легче было представить в утопическом свете. Французам и прежде случалось писать о России как стране, где социальная гармония достигается в обход социальных установлений (таких, как парламентская монархия); эта точка зрения нашла свое афористическое выражение в реплике Жермены де Сталь, обращенной в 1812 году в Петербурге к императору Александру и запечатленной в ее мемуарной книге «Десять лет в изгнании» (изд. 1821): «В вашей империи конституцией служит ваш характер, а порукой в ее исполнении – ваша совесть». Однако в легитимистской прессе 1830–1840-х годов подобные характеристики из исключений превратились в правило.

Упоминания о русском монархическом «порядке» в легитимистской прессе не носили сколько-нибудь систематического характера; речь в данном случае следует вести не о формальной доктрине, но скорее об общей установке, о постоянном повторении некоего не слишком богатого набора понятий: порядок, покорность подданных монарху и отеческая забота монарха о подданных, благоденствие, проистекающее не из конституционных установлений, а из патриархальной традиции. В России та же мысль об идеальном «порядке», который составляет одно из главных отличий самодержавной России от «беспорядочных» стран Европы, была выдвинута в начале 1830-х годов С. С. Уваровым, а затем приобрела особую актуальность после французской революции 1848 года. Именно «химерам ограничения власти монарха» и «национального представительства на европейский манер» Уваров противопоставил свои «три великих государственных начала», составляющие необходимое условие существования империи (пресловутые православие, самодержавие и народность). Иначе говоря, буйной Франции предлагалось брать пример со спокойной России, причем «предложения» эти делались не только в русской, но и во французской печати (хотя и здесь они нередко исходили от русских авторов). «Русский мираж» XIX века, точно так же как и «русский мираж» века предшествующего, создавался совместными усилиями обеих сторон. В XVIII веке французским философам идеализированные и идеологизированные представления о России «подсказывала» императрица Екатерина II. В XIX веке за статьями французских публицистов нередко вырисовывалась направляющая рука русского идеолога, укорененного во французском идейном и газетном контексте, – такого, как агент III Отделения в Париже Яков Николаевич Толстой, который в начале 1840 года выпустил датированную 1839 годом франкоязычную брошюру о русском законодательстве, где, по его собственным словам, уверенно противопоставил картину русской жизни и русского законодательства «софистическим аргументам нынешних утопистов»:

Картина эта дает представление о том, на что способна воля одного человека, когда он не стеснен в ее исполнении. Тем более важно, чтобы такой волей, единой и неделимой, был наделен государь, стоящий во главе нации молодой и, следовательно, имеющей нужду в реформах, которые совершались бы спокойно и мудро, вдали от политических дрязг и страстных выкриков буйной толпы. ‹…› И пусть не возражают нам, что один человек может заблуждаться, что заблуждения его могут повлечь за собою великие катастрофы, ибо он никому не повинуется и не прислушивается ни к чьему мнению. Подобные примеры слишком редки для того, чтобы их опасаться, зато народные собрания, наделенные верховной властью, с огромным трудом приходят к единому мнению и действуют куда более беспорядочно, чем правительства монархические; объятое страстью большинство, диктующее законы всей стране, почти всегда состоит из людей куда менее умных, чем те, какие составляют в этих собраниях меньшинство; да ведь и во всем мире люди умные всегда пребывают в меньшинстве, не так ли? Большинство, подавляющее меньшинство, – это правительство, действующее по принципу силы, иначе говоря, тирания, и притом коллективная, то есть худшая из всех. ‹…› Что сталось бы с русскими, будь Петр Великий ограничен в употреблении своей власти? Что сталось бы с русскими, если бы их депутаты собирались ежегодно и проводили по полгода в обсуждении мер, о которых большинство из них не имеет ни малейшего представления?

Те же идеи были растиражированы публицистами легитимистских газет, которые по большей части субсидировались российским правительством. Это и было одной из целей пребывания в Париже Я. Н. Толстого: совокупное воздействие русских денег и соблазнительной идеи порядка и социального мира помогало некоторым из французских легитимистов преодолевать главное препятствие, мешавшее им солидаризироваться с Россией, – неприятие гонений на католическую религию в Польше. Толстой нередко печатал во французской прессе статьи от лица вымышленных французских легитимистов, поскольку из уст француза восхваления русского порядка звучали гораздо более убедительно, чем из уст русского подданного; если же эти идеи излагал самый настоящий француз, и вдобавок бескорыстный – такой, как Жюльвекур, – они приобретали особую ценность.

Читатели русофильских публицистов верили их писаниям до тех пор, пока сами не сталкивались с русской реальностью, не прикрашенной апологетами «миража». Именно так произошло с Астольфом де Кюстином, автором знаменитой книги «Россия в 1839 году».

Образ России, представлявшийся Кюстину до путешествия, – это тот самый образ, какой создавали в своих статьях и брошюрах французские легитимисты и их русские коллеги (на брошюру Толстого Кюстин ссылается в своем тексте). Не случайно два основных качества, какие Кюстин – полагаясь на чужие хвалебные отзывы – надеялся обрести в Российской империи, это покой и порядок:

Я желал повидать страну, где царит покой уверенной в своих силах власти. ‹…› Что бы ни окружало вас в России, что бы ни поражало ваш взор – все имеет вид устрашающей правильности. ‹…› На языке официальном эта жестокая тирания именуется любовью к порядку, и для умов педантических сей горький плод деспотизма столь драгоценен, что за него, считают они, не жаль заплатить любую цену. Живя во Франции, я и сам полагал, что согласен с этими людьми строгого рассудка.

«Люди строгого рассудка», с которыми полемизирует Кюстин, – это те самые, кто искренне или из корысти рисовал в статьях, публикуемых во французской прессе, образ России как идеальной монархии. Веря их рассказам, Кюстин отправился в Россию, «дабы отыскать там доводы против представительного правления», однако после поездки в эту страну «мираж» рассеялся: Кюстин вернулся во Францию «сторонником конституций»; побывав в России, он понял, что вместо покоя «там царит одно лишь безмолвие страха». Увидев воочию, что такое «грозная власть, подчиняющая население целой империи воинскому уставу», он признал: «умеренный беспорядок, выказывающий силу общества, мне милее, нежели безупречный порядок, стоящий ему жизни».

Случались, впрочем, и метаморфозы противоположного свойства. Поскольку в России французы искали черты, противопоставляющие ее Франции, порой вместе с изменением французской внутриполитической ситуации изменялась позиция французов, и те же самые люди, которые еще вчера были критиками России, назавтра становились ее сторонниками. Например, публицист Сен-Марк Жирарден в 1830-е и в первой половине 1840-х годов помещал в газете «Журналь де Деба» статьи, резко осуждавшие Николая I и тот «порядок», который царит в его империи. 21 декабря 1835 года в одной из статей, посвященных печально знаменитой варшавской речи российского императора (см. о ней с. 131), он писал: «Порядок в Париже – это закон, причем закон мудро либеральный; порядок в Санкт-Петербурге – это всемогущество одного человека, ограничиваемое время от времени вооруженными мятежами и дворцовыми переворотами». Однако после революционных событий 1848 года Сен-Марк Жирарден, по его собственным словам, пересмотрел свое отношение к России; раньше он сравнивал ее государственный строй с французской конституционной монархией, и это сравнение было не в пользу России, но теперь «смута во Франции, которая сделалась республикой, не будучи к тому готовой» заставила его и многих других французов осознать: «предпочтительнее тот порядок, который не нужно каждый день отвоевывать заново» («Журналь де Деба», 16 апреля 1852 года).

Так что Жюльвекур со временем мог бы эволюционировать в разные стороны: возможно, он бы укрепился в своих русофильских симпатиях и в преданности российскому императору, которому в одном из стихотворений даже предсказал господство над всем миром («Могучею рукой всю землю держит он! / Сегодня Николай, а впредь Наполеон»), а возможно, убедился бы, что картина, нарисованная им в предисловии к «Балалайке», далека от действительности. В последнем своем романе «Русские в Париже» (1843) он уже не так высокопарен, уже не восхваляет русских, хотя еще не обвиняет их. Жюльвекур старается соблюдать нейтралитет: он не изображает всех русских поголовно ни тиранами, ни жертвами тирании и вообще почти не использует для их изображения специальных «этнографических» красок. Его русские – светские господа и дамы, без труда находящие общий язык с господами и дамами французскими. Пожалуй, более всего Жюльвекур стремится убедить читателей (и себя самого?) в том, что русские – такие же люди, если не как французы, то по крайней мере как англичане. Описывая склонность русских аристократов сорить деньгами, он афористически заключает: «Русские 1840 года – все равно что англичане года 1820-го». Что же касается идеализации России, то она в романе уже не безоговорочна и становится предметом обсуждения. Восхваление патриархального «русского порядка» отдано благонамеренному графу Русникову, который утверждает, что в России больше свободы, чем во Франции («Мы свободны делать и говорить все что угодно, если только наши речи не оскорбляют правительство, а поступки не способствуют его свержению»). Тезисы Русникова оспаривает другой русский герой, поклонник либеральной Франции; доводы его вполне основательны, и кажется, что автор-француз с ним солидаризируется, однако данная этому герою говорящая фамилия доказывает, что автор относится к нему иронически: «русского европейца» зовут Болтунов. Как бы там ни было, в 1843 году отношение Жюльвекура к России стало более сдержанным. Быть может, если бы не безвременная смерть, он бы отошел и еще дальше от первоначальной русофилии, но об этом мы можем только гадать.

* * *

Дево-Сен-Феликс кадил российскому правительству не потому, что имел какие-то выношенные убеждения, а потому, что рассчитывал извлечь из своей верноподданности материальные дивиденды. Напротив, Поль де Жюльвекур проповедовал верность российской абсолютной монархии не столько из корысти, сколько из принципа. Следующий наш герой начал с объявления о своих монархических убеждениях и совершенном бескорыстии, он даже по доброй воле вступил в российское подданство и оказывал России шпионские услуги. Но прошло немного времени, и бескорыстный поклонник российской монархии принялся требовать недоплаченных ему денег. По этой, а также по другим, гораздо более важным причинам российская его карьера окончилась полным крахом.

11. Другой благонамеренный француз – неудачливый шпион (1836–1840)

Среди «полезных» французов был разряд людей, оказывавших или по крайней мере предлагавших российскому правительству услуги весьма деликатного свойства. Я имею в виду потенциальных агентов влияния и шпионов. Однако III Отделение соглашалось принять такие услуги далеко не от каждого. Николай I остерегался сотрудничества с французами, состоявшими в оппозиции к официальной июльской власти. В том же 1836 году, когда герой этой главы захотел связать свою жизнь с Россией, свои услуги III Отделению предложил граф Поль де Шуло (1794–1864). Шуло был почтенный легитимист: в 1832 году он поддержал герцогиню Беррийскую, невестку свергнутого короля Карла Х, в ее попытке поднять во Франции восстание против Луи-Филиппа, а после ареста герцогини служил связным между ней и ее сторонниками. В 1836 году он изъявил готовность публиковать материалы в пользу союза Франции с Россией в провинциальных французских газетах, с тем чтобы оттуда их перепечатывали газеты столичные, и полагал эту меру эффективнее для прорусской пропаганды, чем создание в Париже русской газеты. Шуло был готов работать, но не бесплатно, и сообщил российским властям свой тариф: за простое предоставление информации он запросил от 25 до 30 тысяч франков, а за влияние на общественное мнение – от 100 до 150 тысяч. Шуло был достаточно известной политической фигурой, и Николай I не решился иметь с ним дело, вероятно опасаясь огласки; тем не менее император приказал выдать ему через российского посла в Вене 25 тысяч рублей, однако предупредил, что российское правительство должно оставаться «совершенно не в действии по этому делу». Разумеется, еще менее желанными были услуги от представителей противоположного политического лагеря. Беглый солдат-республиканец Сабатье, о котором уже шла речь выше (см. с. 30), тщетно сообщал III Отделению сведения о вооружении французских кораблей и численности французской армии: это не смягчило императора, и он приказал выслать солдата за границу.

Останавливал чиновников III Отделения и самого императора, помимо нежелания порочить себя сотрудничеством с людьми, не представляющими законного правительства своей страны, еще и тот факт, что в темном мире тайных агентов водилось немало жуликов, и российские заказчики опасались не только нанять недобросовестных людей, которые потом разгласят их секреты, но и попасться на удочку обманщиков, готовых подсунуть им ложную информацию. «Обзор деятельности III Отделения за 25 лет» сетует на действия «ложных доносителей, которые предваряли об обширных заговорах в Империи», причем лжецы встречались не только среди русских, но и среди иностранцев:

Иностранцы еще смелее покушаются на ложные доносы, ибо они, находясь за границею, не страшатся ответственности, а между тем извлекают из этого свои выводы. В 1846 году нюренбергский житель Генрих Зибер вызывался доставить сведения об обществе под названием «Юная Европа», равно о существующих будто бы в России обширных отраслях этого общества. Для переговоров с Зибером отправлен был из Варшавы чиновник, у которого доноситель выпросил 2200 талеров на поездку во Францию и на собрание сведений. Но он не представил доказательств, и вся цель его, как обнаружилось, состояла только в собственных его корыстных видах. В 1849 году саксонский подданный Генрих Стениш объявил поверенному нашему в делах в Париже о существовании тайного общества «Юная Россия», которое будто бы имеет отделения свои в Париже, Лондоне и во многих городах Европы. Донос этот, по строгим разысканиям, также оказался неосновательным, а между тем и Стениш успел получить около 2500 франков.

Разоблачением закончилась десятилетием раньше и история француза Александра Бакье – героя этой главы. Вообще-то III Отделение уже тогда было настороже и принимало иностранных осведомителей на службу только после тщательных проверок и в обстановке строжайшей секретности. Но и это, как мы скоро увидим, помогало далеко не всегда.

Александра Бакье рекомендовал русским сановникам в конце 1836 года его тезка Александр Казимирович Мейендорф, который в 1830-е годы занимал должность российского агента департамента мануфактур и внутренней торговли во Франции. Мейендорф познакомился с Бакье в мае 1836 года; Бакье представил ему рекомендации от видных французских роялистов, в частности от знаменитого легитимистского адвоката Берье. Полгода спустя, 10/22 ноября 1836 года, Мейендорф обратился с просьбой рассмотреть предложения Бакье к графу А. Ф. Орлову, мотивируя это тем, что Орлов пользуется при дворе исключительным влиянием, хотя и не занимает постоянно никаких административных должностей (об этом привилегированном положении Орлова при дворе еще до того, как он был назначен главным начальником III Отделения, уже шла речь выше; см. с. 217):

Вы один в России стоите близко к Государю и не имеете при себе канцелярии, честный же и прямой ваш характер и есть для меня ручательство, позволяющее адресовать к Вам г-на Бакье без боязни скомпрометировать себя в глазах моих начальников[19].

Это соответствовало воле самого француза, который хотел, чтобы его бумаги «не были сообщены никакой канцелярии и никакому министру» и попали «непосредственно к Его Императорскому Величеству» – якобы потому, что в них содержатся некие семейные тайны (по-видимому, речь шла о подготовке поляками-эмигрантами покушения на императора). Неделю спустя, 16/28 ноября 1836 года, Мейендорф обратился с той же просьбой к министру финансов Егору Францевичу Канкрину; впрочем, в письме к Канкрину о тайных бумагах не говорилось ни слова, в нем Мейендорф просто просил министра финансов свести француза с нужными людьми, подчеркивал его бескорыстие (он живет на ренту и ни в чем не нуждается; он бросил службу во Франции по причине своих политических расхождений с правительством Луи-Филиппа и желает служить России) и даже подводил под свою рекомендацию идеологическую базу:

Для нашего отечества, где изучение французского языка и французской цивилизации занимает в образовании такое большое место, не должно быть безразлично, какими именно людьми будет представлена эта цивилизация – участниками ли социальной революции или же теми, кто постоянно с нею сражается и в ком священные убеждения съединяются с выдающимися способностями и познаниями.

Помимо рекомендательных писем к Орлову и Канкрину в архиве сохранилось и частное письмо Мейендорфа к самому Бакье, с приложенным рекомендательным письмом к министру народного просвещения С. С. Уварову. Мейендорф надеялся, что «этот истинный дворянин, готовый оказывать услуги всем вообще, а главное людям чести и бескорыстия, таким, как Вы» устроит француза на службу «преподавателем словесности или истории». Бакье между тем хотел большего. Однако, забегая вперед, замечу, что когда мечта Бакье стать тайным агентом III Отделения исполнилась, он замыслил использовать имя и должность Уварова для прикрытия (под точно таким же прикрытием к этому времени уже трудился в Париже Яков Николаевич Толстой). 3 марта 1838 года Бакье излагал Бенкендорфу свой план (впрочем, не осуществившийся):

Пусть же Ваше Сиятельство благоволит устроить так, чтобы граф Уваров отправил мне письмо, где сказано будет, что Император изволил поручить мне должность по Министерству народного просвещения; что, исполненный доверия к чистоте моих литературных принципов, министр поручает мне приобретать на средства правительства сочинения, писанные в лучшем вкусе и могущие быть употреблены в заведениях казенных (последует – исключительно для формы – список книг). Надобно будет также поручить мне составить подробный отчет о состоянии образования во Франции, а также позволить отправиться в Бельгию, Англию и Германию для сопоставления тамошних методов образования и выбора наилучших из всех. К этому письму приложена будет официальная бумага о назначении, за подписью министра. Ваше Сиятельство в мудрости своей рассудите сами, какое жалованье надобно будет мне положить за эти труды: не стоит, полагаю, прибавлять, что сделается все это лишь для видимости.

Впрочем, в конце 1836 года до этого было еще далеко. 5 января 1837 года Бакье обратился к Орлову с просьбой замолвить за него словечко перед государем и помочь ему вступить в русское подданство, мотивируя это «исключительно расположением к тем принципам, которые правят страной, чье настоящее так прекрасно, а будущее так богато». Сходная формула повторена и в другом (недатированном, предположительно от начала 1837 года) письме к Бенкендорфу, написанном в духе тех легитимистских русофильских представлений, о которых шла речь в предыдущей главе:

Самые высокопоставленные особы нынешнего царствования, министры и сам герцог Орлеанский [старший сын короля Луи-Филиппа, наследник престола], неоднократно делали мне выгоднейшие предположения, которые я неизменно отклонял; я сказал «прощай» Франции, потому что не могу отыскать в сегодняшней Франции такого места, какое я мог бы занять, не изменив моим принципам, моим убеждениям. Лишенный моего отечества по причинам политическим, я вынужден был начать искать в Европе другое отечество взамен прежнего, и взоры мои естественным образом обратились к России как к стране, правительство которой исповедует те же принципы, что и я, – стране, настоящее которой бесконечно прекрасно, а будущее бесконечно богато.

Любопытно, что формула из письма француза очень близка к той «точке зрения, с какой следовало понимать и описывать русскую историю», по мнению самого Бенкендорфа:

Прошлое России было блестяще, ее настоящее более чем великолепно, а что касается ее будущего, оно превосходит все, что может представить себе самое смелое воображение.

Впрочем, формулу Бенкендорфа мы знаем только в пересказе племянника П. Я. Чаадаева М. И. Жихарева, который, по-видимому, узнал этот «довольно многозначительный» анекдот от знаменитого дяди. Наличие похожей формулы в письме французского агента не следует, разумеется, считать «источником» Бенкендорфова высказывания; напротив, совпадение свидетельствует скорее о распространенности такой точки зрения в «русофильской» среде и о том, что сказать нечто подобное мог едва ли не каждый.

Впрочем, несмотря на столь изумительное единодушие, доступ к Бенкендорфу потенциальный агент получил лишь через год после первого письма Мейендорфа. Бакье в течение этого года не сидел сложа руки: многие его донесения, сохранившиеся в архиве III Отделения, посвящены как раз событиям 1837 года. Когда Мейендорф еще только пытался «сосватать» Бакье в III Отделение, он дал ему любопытные «методологические» советы:

У нас любят вещи положительные. Посему скажите: предлагаю вам № 1, № 2, № 3, № 4. Ручательством служу я сам. То, что я показываю сейчас, куда менее важно, чем то, что я могу показать впоследствии. Это проба. – Скажите да или нет; если да, начнем действовать, если нет, не будем больше об этом говорить; рассматривайте все это вместе как доказательство моей доброй воли и преданности стране, которую я избираю своим приемным отечеством.

Шеф жандармов

Бакье примерно так и поступил. В конце 1837 года он наконец удостоился вожделенного свидания с Бенкендорфом, и 26 декабря 1837/7 января 1838 года главноначальствующий III Отделением в пространном донесении доложил императору, что нашел француза, исповедующего «монархические и легитимистские принципы», «весьма годным в дело»:

Нет сомнения, что благодаря легитимистской партии он имеет в Париже много возможностей для надзора. Политические новости, относительно которых он клянется, что они верны, могут быть подтверждены лишь ходом событий и сообщениями наших посольств; сведения его о поляках и их тайных обществах соответствуют тем, какими мы располагаем; имена сами по себе суть неопровержимое доказательство тщательного расследования.

Среди положительных факторов Бенкендорф отметил, среди прочего, связь Бакье с аббатом Николем, под чьим началом потенциальный агент трудился в бытность свою преподавателем коллежа Карла Великого. Аббат Николь (1758–1835), известный в России как создатель петербургского пансиона, где, как мы уже упоминали в главе третьей, учился, среди прочих, сам Бенкендорф, и Ришельевского лицея в Одессе, после возвращения из России во Францию был (в 1821–1824 годах) ректором парижского университета (университетом во Франции в это время называлась светская педагогическая корпорация, ведавшая не только высшим, но и средним, и даже начальным школьным образованием). Кроме того, до 1830 года Николь оставался членом королевского совета по народному просвещению и именно поэтому, очевидно, мог считаться начальником Бакье. Это упоминание о карьере Бакье во Франции до 1830 года – один из немногих фактов его биографии, о которых он сообщил в своей переписке с русскими сановниками. Из того, что Бакье поведал Бенкендорфу о себе, известно также, что он был «связан узами совместного обучения» со старшим сыном Луи-Филиппа, в ту пору носившим титул герцога Шартрского (иначе говоря, они вместе учились в коллеже Генриха IV, который юный герцог посещал наравне с «простыми смертными»). Поскольку старший сын Луи-Филиппа родился в 1810 году, это позволяет нам определить примерную дату рождения самого Бакье. Между тем, опять-таки по его собственному признанию, когда произошла Июльская революция, он отказался как от того места, которое уже занимал, так и от дипломатической карьеры, которую предлагал ему бывший соученик. Отсюда следует, что если он и преподавал в коллеже, то совсем недолго: в подготовительные школы, готовившие преподавателей коллежей, принимали учеников не моложе 17 лет, а учиться нужно было минимум два года, да еще сдать сложный экзамен… Как бы там ни было, в то время, когда Бакье начинал свою русскую карьеру, ему было около 26 лет – почти столько же, сколько было героям предыдущих глав, Луи Парису и Гюставу-Эфранору Марен-Дарбелю. Но нашего авантюриста скромная карьера домашнего учителя не привлекала.

Бенкендорф собирался получать от Бакье прежде всего сведения о «польских выходцах» во Франции и обо всем, что имеет отношение «до нашей собственной безопасности, но нимало не касается ничего связанного с интригами французских партий», и более всего тревожился о том, как бы не нарушить «верность незыблемому нашему принципу: ничего не предпринимать против правительства, однажды нами признанного» (тот принцип, следование которому, как мы упомянули выше, заставил III Отделение отказаться от услуг легитимиста Шуло). О намерении Бакье переменить подданство Бенкендорф писал императору так:

Если он человек злонамеренный, присяга его на верность подданства Российскому престолу ручательством нам служить не сможет; ему о том известно; перемена подданства для того лишь нужна, чтобы успокоить его совесть.

Для проверки Бакье был избран следующий метод:

Отправить отсюда в Париж надежного человека, который получит там ответы на сделанные здесь вопросы и через две недели воротится назад. Поскольку для большей надежности посланец этот должен иметь паспорт курьера, я полагаю, что следует поручить эту миссию подчиненному г-на Нессельроде, которому я дам соответствующие инструкции; для лучшего прикрытия этот курьер мог бы в самом деле доставить в Париж письма к нашему послу, а сюда привезти донесения, тем написанные.

Бакье покамест останется здесь, я узнаю его поближе, а по возвращении нашего посланца мы поймем, до какой степени можем доверять г-ну Бакье и следует ли воспользоваться теми весьма многочисленными услугами и сведениями, какие он нам сулит. Главное – сохранять все в совершенной тайне; даже канцелярия моя к этому делу отношения иметь не будет, а я о полученных сведениях буду поставлять в известность только местные власти и вице-канцлера, да и то не стану называть источника, из какого сам их получил.

Бакье уже назвал мне пять новых имен негодяев-путешественников, которые ему сообщили из Парижа.

III Отделение проверяло Бакье, а Бакье тем временем, в точном соответствии с рекомендациями Мейендорфа, сулил III Отделению заманчивые сведения, которые он мог бы ему дать:

Должен также сказать, что я, к несчастью, оставил в Париже список из четырех-пяти имен очень опасных демократов; однако надеюсь, что смогу назвать их Вам вовремя; в настоящий момент, как и значится в нашем донесении, опасаться нечего.

Все еще оставаясь в Петербурге, Бакье поднимает и деликатный вопрос о деньгах, которые нужны, конечно же, не ему лично, а только ради дела; он просит назвать сумму, которую ему выделят на год вперед, и прибавляет:

Надеюсь, не стоит уточнять, что этот вопрос о деньгах не имеет никакого отношения к моим личным интересам: сам для себя я ничего не прошу до той поры, пока не сумею доказать, что я верный, преданный слуга. Если же я выдержу испытание, то буду полагаться на справедливый суд Его Величества.

Тут же, по-видимому, еще не покинув Петербурга, Бакье рассказывает о начале своих трудов: случайно узнав, что против России плетутся заговоры, он нанял собственных агентов и надзирал за их деятельностью, всячески остерегаясь столкновений с французской и русской (посольской) полицией; надзора первой, пишет он, удалось избежать, а второй просто не существует, поскольку русский посол в Париже Пален так честен и простодушен, что вместо того, чтобы проводить тайную разведку, действует открыто и обращается за сведениями непосредственно к председателю французского кабинета господину Моле! В своих разведывательных трудах Бакье пользовался помощью «распорядителя работ», которого он именует Сент-Альбеном. Псевдоним этот образован по той же модели, какую использовали актеры: мы уже видели в предыдущей главе, как Феликс Дево превратился в Дево-Сен-Феликса. Модель эта была столь продуктивна, что и Бенкендорф в переписке с агентами носил такие же водевильные псевдонимы: сам Бакье именовался Сен-Леже, его высокопоставленный корреспондент скрывался под именем Сен-Прё. Между тем это имя, как известно, носил герой знаменитого романа Жан-Жака Руссо «Юлия, или Новая Элоиза», любовник заглавной героини; по-видимому, оба корреспондента не сознавали, насколько комично такое именование. Что же касается так называемого Сент-Альбена, то он, по-видимому, работал во французском Министерстве иностранных дел на какой-то не очень высокой должности и имел некое отношение к дипломатическим курьерам.

Бакье трудился, у него было много хлопот: указать на то, что необходимо ужесточить контроль за въезжающими в Россию французами и за пребывающими во Франции русскими молодыми людьми, «падкими на обольщения либерализма»; предложить Бенкендорфу перечень французских газет, которые можно подкупить и помещать в них прорусские материалы; очернить одного французского журналиста, который хочет предложить свои услуги русскому правительству, а сам между тем является верным слугой правительства французского; заклеймить другого, «который поддерживает в своей Франкфуртской газете одновременно доктрины монархические и революционные и с равною охотою черпает из секретных фондов Франции и из казны России» (кстати, Шарль Дюран, главный редактор газеты «Journal de Francfort», в самом деле именно так и поступал, а в конце концов предал и тот, и другой лагерь и переметнулся на сторону принца Луи-Наполеона Бонапарта, к великому неудовольствию III Отделения, которое лишь после этого сочло «гибкость его ума, способного с равным искусством защищать и проповедывать самые противуположные мысли» примером «разительным и вредным»[20]). Но это все побочное, главным же объектом наблюдений Бакье были поляки («поляки вообще, поляки-консерваторы и поляки-демократы») и прочие отщепенцы, замышляющие убийство императора. Некоторые из сообщаемых французским шпионом имен очень заинтересовали шефа жандармов: Бакье, например, писал о некоем Гиньяре, который «родился в Америке, долгое время жил в Брюсселе, но большую часть жизни провел во Франции. Человек он ловкий и решительный. Он должен отправиться в Санкт-Петербург через Германию и Пруссию под видом торговца украшениями» и убить императора, поскольку именно его на эту роль определил жребий (Бенкендорф фамилию повторил на полях и приказал сообщить приметы злодея начальникам всех губерний).

Бакье был отменным мастером шантажа. Через все его донесения красной нитью проходят две темы: во-первых, серьезность тех опасностей, которые грозят России, а во-вторых, исключительность сведений, какими он, Бакье, располагает на этот счет. Он всячески подчеркивал это в тот период, когда еще только искал благосклонности российской высшей полиции, а после зачисления на службу продолжал напоминать о своих незаурядных талантах. Некоторые пассажи из его донесений не могут не привести на память монологи Ивана Александровича Хлестакова:

Работа совершалась под моим непосредственным руководством; я надзирал за всем самолично; я следил за действиями всех агентов, к чьим услугам вынуждены мы были прибегнуть; не раз видел я, как человек чрезвычайно ловкий и чрезвычайно деятельный, начальник службы, учрежденной по сему случаю [тот самый Сент-Альбен], вырывал у наших противников невольные признания; для получения этих сведений требовались ему неслыханное самоотвержение, неслыханная храбрость; не однажды приходилось ему несколько дней и ночей подряд ни на минуту не смыкать глаз.

Впрочем, до определенного момента русских нанимателей Бакье его бахвальство не смущало. Он посылал Бенкендорфу донесения по самому широкому кругу вопросов и вдруг на самом интересном месте был отставлен от своей секретной службы. В 1839 году Отчет III Отделения еще упоминает Бакье в качестве российского агента в Париже, а в 1840 году уже именует его «бывшим нашим агентом».

О причинах этой отставки речь пойдет чуть позже, сначала надо описать «творческий метод», руководствуясь которым Бакье составлял свои донесения. Дело в том, что зачастую источниками для этих донесений служили вовсе не добытые с огромным трудом секретные документы (как о том писал он сам), а недавние и ничуть не секретные публикации в парижской печати.

Например, в одном из донесений он утверждает, что парижские поляки, принадлежащие к «аристократическому» крылу эмиграции, надеются свергнуть Николая I, настроив против него его брата, великого князя Михаила Павловича, а сделать это намереваются за счет «связей адмирала Чичагова, князя или графа Тургенева», которые «полностью преданы польскому делу» и не чужды «событиям 1826 года». Под 1826 годом следует разуметь восстание 14 декабря 1825 года. Николай Тургенев, заочно приговоренный к смертной казни за причастность к заговору, в самом деле в 1830-е годы жил в Париже. Однако он не был ни графом, ни князем (Бакье, видимо, считал таковыми всех русских дворян, и в этом он был не одинок; в нравоописательном очерке Эжена Гино «Русский», вошедшем в сборник 1844 года «Иностранцы в Париже», о парижском салоне, где собралось много русских, говорится: «Там было восемь-десять князей и столько же княгинь. Известно, насколько этот титул распространен в России, где заменой древности рода служили милости цариц, сотворявших с вечера до утра множество сиятельств»). Тургенев не только не был князем или графом, но и не был связан с поляками-эмигрантами и не имел никаких средств воздействовать на отношения императора с его братом. Тем более не имел таких средств адмирал Павел Васильевич Чичагов. Чичагов в 1813 году вышел в отставку и уехал за границу, оскорбленный обвинениями в том, что в декабре 1812 года при отступлении французов из России именно его неудачные действия помешали задержать Наполеона (отзвуки этих обвинений в том, что «земноводный адмирал», как назвали его в анонимной эпиграмме, взялся не за свое дело, содержатся в широко известных словах из басни Крылова «Щука и кот»: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник…»). С 1813 года Чичагов жил вне России в бессрочном заграничном отпуске, а в 1834 году отказался подчиниться указу Николая I о том, что пребывание русского подданного в чужих краях не должно длиться более пяти лет, и принял английское подданство. Он «фрондировал» в парижских салонах, однако от этого до реальной антирусской деятельности, помощи полякам и влиянию на императора или его брата было очень далеко (что же касается публикации отрывка из записок Чичагова в английском журнале «Foreign Quarterly Review», которая так возмутила Я. Н. Толстого, что он пожелал немедленно сочинить опровержение на мемуары этого «предателя», о ней Бакье знать не мог: она состоялась в апреле 1841 года, когда наш герой уже не работал на III Отделение).

Итак, оба русских помянуты всуе, по-видимому, по одной-единственной причине: Бакье знал, что они живут в Париже, и что-то слышал об их «оппозиционности». Например, фамилия Тургенева была упомянута в очерке немецкого гегельянца Эдуарда Ганса о салоне госпожи Рекамье; очерк этот во французском переводе был напечатан в 1836 году в томе 26 журнала «Ревю де Пари»; там среди гостей салона назван «г-н Тургенев, которому изредка позволяют навестить живущего в Париже брата-изгнанника», да и вообще Александр Иванович Тургенев, в отличие от брата-домоседа, был завсегдатаем многих парижских салонов, в том числе легитимистских, и фигурой в парижском обществе достаточно известной.

Что же до приписанного Тургеневу и Чичагову намерения поссорить императора с братом, Бакье утверждает, что узнал о нем из самых секретных источников: его агент в Министерстве иностранных дел якобы видел на столе министра письмо Баранта (французского посла в России), отвечающее на вопрос, возможно ли внести разлад в отношения братьев. Однако – какая досада! – письмо было слишком длинным, и ответ на первой странице не уместился, а министр очень быстро убрал его со стола. Барант в сохранившихся дипломатических донесениях из России в самом деле упоминает расхождения императора с братом по одному конкретному поводу: в первой половине 1837 года великий князь лечился на водах в Европе и хотел побывать во Франции, чтобы на месте познакомиться с устройством французской армии, которую высоко ценил, но император ему не позволил. Больше ничего на эту тему ни в напечатанных, ни в до сих пор не опубликованных донесениях Баранта этого времени мне обнаружить не удалось. И русские мемуарные источники ни о чем подобном не упоминают. Зато о ссоре Михаила Павловича с коронованным братом, о том, что император не доверяет великому князю и, уезжая из Петербурга на маневры, боится оставлять его одного в столице, писали парижские газеты (например, подробное рассуждение на эту тему опубликовала 13 сентября 1837 года газета «Пресса»). Парижские журналисты, по всей вероятности, спроецировали на отношения Николая и Михаила свое – притом тоже неверное – понимание событий декабря 1825 года, когда происходила борьба между Николаем и Константином, но не за корону, как естественно было бы ожидать, а за право от нее отказаться. По-видимому, именно на этой газетной основе Бакье и сплел свою версию о коварных оппозиционерах, которые хотят разрушить царственную фамилию изнутри.

Кстати, этим методом (выдавать газетные статьи за секретные разведданные) агенты III Отделения продолжали пользоваться и после Бакье. 17 декабря 1849 года Дубельт в письме к Н. И. Гречу пенял на осведомителя Кардонна, который «в последних письмах своих сообщает только сведения, заключающиеся в газетах»; в 1854 году в том же прегрешении («ваши доклады не всегда соответствуют необходимому уровню, а зачастую сообщают о том, что мы могли бы узнать из газет») мягко упрекал Я. Н. Толстого его закадычный друг А. А. Сагтынский – чиновник высшей полиции, руководивший иностранными агентами.

Итак, первая угроза, которою Бакье пугал своих петербургских шефов, касалась согласия внутри царской семьи, на которое якобы планируют покуситься польские выходцы и их коварные союзники. Вторая была связана с внешнеполитической позицией Пруссии. По донесениям Бакье выходило, что Пруссия, верная союзница России (этот союз был скреплен династическим родством, поскольку прусский король Фридрих-Вильгельм III приходился Николаю I тестем), готова предать Россию и перейти на сторону Франции. В одном из донесений Бакье даже называет точную дату:

10 ноября [1837] в полночь нам было официально объявлено, что Пруссия решительно заключает союз с Францией, что это более не надежда, не план, а несомненный факт: в короткое время предстоит выработать статьи договора о союзе наступательном и оборонительном. Нам обещано, что нас будут посвящать в подробности этой работы, в какой бы тайне она ни исполнялась.

Этот и подобные ему пассажи свидетельствуют о том, что Бакье был мастером не только шантажа, но и блефа. Франция и Пруссия союза не заключили и, по всей вероятности, даже не собирались заключать, однако сама идея эта носилась в воздухе и политические журналисты активно ее обсуждали; о такой угрозе, весьма тревожившей российского императора, писал 15 августа 1837 года журнал «Ревю де Де Монд», а газета «Французский курьер» (Courrier français) 2 сентября 1837 года сообщала о том, какое большое неудовольствие доставляет российскому императору пребывание на посту посла Пруссии в Париже барона фон Вертера, «чьи дружеские связи с королем Луи-Филиппом известны всем и каждому». А когда осенью 1837 года Вертера сменил граф фон Арним, парижская газета левой оппозиции «Коммерция» (Commerce) 9 ноября поспешила сообщить, что его присутствие на этом посту добавит России еще одного противника, поскольку этот дипломат, как и все здравомыслящие и влиятельные члены прусского кабинета, видит в правительстве Луи-Филиппа залог всеобщего мира и преграду против завоевательных планов России. 18 ноября в той же газете можно было прочесть, что в Берлине мысли о сближении с Францией становятся все более популярны, а отношения прусского двора с императором Николаем сделались весьма прохладными. Мысль о неминуемом и близком франко-прусском союзе занимает центральное место в статье «О внешней политике Пруссии», опубликованной в 1837 году в 4-м томе «Портфолио» – многотомного сборника антирусских документов (как подлинных, так и поддельных), который выходил в Англии и почти тотчас же переводился на французский (представление о текстах, которые там публиковались, можно получить из последней главы нашей книги; см. с. 470–471).

О том, что Пруссия вот-вот заключит союз с Францией, писали не только журналисты официозных и демократических изданий, но и легитимисты; разница лишь в том, что первые приветствовали этот союз как залог уменьшения мощи России, а вторые по этому поводу скорбели.

В реальности же, хотя некоторые таможенные проблемы осложняли отношения между Пруссией и Россией, ничто не указывало на то, что прусский король собирается нарушить союз с империей своего зятя, и к весне 1838 года это стало так очевидно, что и сам Бакье в длинном донесении, написанном, по всей вероятности, в марте 1838 года, пошел на попятную и изложил, ссылаясь на конфиденциальное письмо, якобы полученное французским Министерством иностранных дел от некоего секретного агента, разнообразные причины, по которым в данный момент Пруссия на союз с Францией не пойдет, как бы страстно французский посол в Берлине граф де Брессон об этом ни мечтал. Однако отказаться от такого прекрасного «пугала», как франко-прусский союз, Бакье все-таки не мог, а потому, пересказав донесение секретного агента, оставил последнее слово за собой:

Впрочем, мы обязаны сказать, что вообще министры и политики согласны более с мнением г-на де Брессона, нежели с мнением секретного агента. Здесь все сходятся на том, что Пруссия России не союзница. А письмо секретного агента известно только министру и нам.

Насчет того, что «все сходятся», Бакье не солгал: парижская пресса 1838 года в самом деле продолжала предсказывать крах русско-прусского союза и приводить аргументы в пользу этой точки зрения (газета «Коммерция» осенью 1838 года подробно и не без удовольствия повествовала о том, как плохо принимали императора Николая в Берлине во время его летнего визита и как дурны отношения между ним и его тестем). Так что питательная почва для «страшилок» Бакье никуда не делась. Однако в III Отделении начали относиться к этим страшилкам с подозрением.

В анонимном комментарии к докладу о поляках во Франции, датированном 9 января 1838 года и принадлежащем, по всей вероятности, перу уже упоминавшего А. А. Сагтынского, полностью повторены сведения о поляках, сообщенные Бакье, а затем дана им крайне скептическая оценка. Имя Бакье в документе не упомянуто, но по характеру той информации, которую описывает его автор, нетрудно догадаться, что доклад составлен именно по его донесениям. Информацию эту Сагтынский делит на две категории, в первую из которых входят «факты правдивые и давно известные», а во вторую – сведения «весьма туманные и не подкрепленные никакими доказательствами»; сведения эти притом «слишком напоминают многочисленные варианты тех же вестей, которые пользовались большой популярностью в Варшаве во времена восстания» и потому относиться к ним следует с большой сдержанностью. Среди этих сомнительных сведений автор записки называет следующие:

что Луи-Филипп готов принять польскую корону для своего сына герцога Немурского; что мятежники хвалятся возможностью поссорить Императора с великим князем Михаилом Павловичем; что тайные организации множатся в нашей армии; что русские генералы поклялись выступить против Императора и увлечь за собой войска; что Пруссия отныне сделается открытым или тайным врагом России, которой в следующем году стараниями дипломатов грозит разрыв всех союзов и полная изоляция.

Более всего автора записки смущало отсутствие «не только бесспорных, но даже и правдоподобных» доказательств каждого из сообщенных агентом фактов. Разумеется, добавляет он,

политические интриги плетутся обычно во тьме и под покровом самой глубокой тайны, так что неопровержимые доказательства в этой области добыть очень трудно или даже невозможно; в этих условиях наилучшим доказательством, какое может предоставить агент, стало бы точное указание на источники, из которых он эти сведения почерпнул.

Однако какой же агент будет указывать на источники, если этим источником послужила ему вчерашняя газета? А о тайных обществах в армии французские газеты тоже много и охотно писали в 1837 году, причем зачастую парижские журналисты принимали желаемое за действительное и сильно сгущали краски – примерно так же, как это сделал в своем донесении, процитированном в нашей главе третьей, французский полковник Ла Рю.

Таким образом, в III Отделении не склонны были верить безоговорочно всему, что сообщал Бакье. Однако погубило его в глазах русского начальства не это, а то, что он дал основания заподозрить себя в двойной игре. Постараюсь изложить эту чрезвычайно запутанную историю как можно более коротко.

Осенью 1839 года на петербургский почтамт пришло обычной почтой письмо из Парижа, адресованное «г-ну Роману до востребования». Написано оно было рукой того самого Сент-Альбена, которого Бакье называл своим главным помощником. Поскольку за письмом долгое время никто не приходил, Бенкендорф, проинформированный о невостребованном конверте, приказал забрать его с почтамта и распечатать. Тут выяснилось, что письмо от помощника Бакье адресовано не кому иному, как поляку, которого польские эмигранты, проживающие во Франции, отправили в Россию с секретной миссией. Естественно, после этого на Бакье пали подозрения в сотрудничестве с эмигрантами. Сам он пытался объяснить, что все происшедшее – лишь часть сложно задуманного плана, что письмо от Сент-Альбена было призвано помочь эмиссару поляков (действовавшему под именем г-на Романа, означенным на конверте) войти в доверие к польским революционерам, проживающим в России, что подобные письма могут обнаружиться и во многих других городах России и Польши и что вся интрига должна была вестись под строжайшим контролем Сент-Альбена и самого Бакье, которые в конце концов выдали бы «адреса и явки» революционеров III Отделению. «Нравственно-политический отчет» III Отделения за 1840 года раскрывает настоящее имя «г-на Романа»: «находящийся в Париже польский выходец Викентий Иванов (Михаловский), который под руководством бывшего нашего агента Бакье наблюдал за другими эмигрантами». К 1840 году III Отделение убедилось в «неблагонадежности» этого поляка, а именно в том, что он был двойным агентом. Вся эта история окончательно скомпрометировала француза Бакье в глазах руководителей российской высшей полиции, и отношения с ним решено было прекратить.

Для Бакье, который сделал ставку на Россию, такой исход стал крушением всех планов и надежд. 27 марта 1841 года неудачливый шпион, пытаясь себя реабилитировать, шлет конверт на имя министра финансов Канкрина. В конверт вложены письма к самому Канкрину и к А. Ф. Орлову – двум сановникам, которые стояли у исхода его русской карьеры; Бакье заклинает их прийти ему на помощь. В этих пространных письмах Бакье излагает историю своих отношений с III Отделением и рассказывает об обстоятельствах, при которых они прервались. Письма посланы из Амстердама, поскольку, по словам Бакье, русское посольство их принять отказалось, а доверять их французской почте было бы слишком опрометчиво. Архивное дело, в котором подшиты эти документы, называется «Письма Сен-Леже из Амстердама о несостоятельности обвинений его в измене русскому правительству».

Вначале, пишет Бакье, ему выказывали милостивое расположение. Во время своего второго приезда в Петербург в декабре 1838 года он добился принятия в российское подданство и аудиенции у императора; тот высказал ему свое одобрение, а «пять месяцев спустя благоволил адресовать табакерку, усыпанную брильянтами». Но затем все стало меняться. Главные претензии Бакье предъявляет уже упомянутому нами Сагтынскому, которого именует «он» или «наш человек». Во-первых, сетует Бакье, «с этих пор прямые мои сношения с начальником прекратились, и единственным посредником во всех делах стал он» [то есть Сагтынский]. В мае 1839 года Сагтынский прибыл в Париж с очередной инспекцией и вместо того, чтобы общаться с Бакье напрямую, как и уговаривались, посвятил в его тайну Якова Николаевича Толстого, своего хорошего приятеля, и предложил ему быть посредником между Бакье и III Отделением, то есть тем человеком, через которого будут передаваться письма и, главное, деньги; прежде посредником был Мейендорф, и как самого Бакье, так и пресловутого Сент-Альбена это вполне устраивало. Заподозрив – не без оснований – в Толстом (именуемом в переписке «г-ном Лебланом») соперника, Бакье дает ему весьма любопытную и весьма нелестную характеристику, причем намекает на вольнодумное прошлое Толстого, который в самом деле был привлечен к следствию по делу декабристов и очень стремился «замолить» грехи молодости:

Нам известно было прошлое г-на Толстого, а между тем для таких дел потребны люди, не запятнанные следованием доктринам сомнительного свойства: принципы г-на Толстого не внушали и не могли внушить нам доверия. Впоследствии мы не нашли в нем ни единого залога надежности, какого вправе были требовать: следует сказать откровенно, для дел, предполагающих секретность, никогда не следует прибегать к услугам людей, которые имеют любовниц и долги, а потому тратят куда больше, чем получают. Если человек нетверд в политических убеждениях, если он однажды уже изменил их, причем, возможно, не вполне бескорыстно, нужда может завести такого человека очень далеко, и мы вовсе не стремились узнать на собственном опыте, насколько далеко.

Упоминание о «любовницах и долгах» Я. Н. Толстого проливает свет на вопрос, вызвавший такое недоумение у его биографа П. П. Черкасова: «какие особые расходы мог иметь уже немолодой человек, не обремененный семьей и получающий достаточное жалованье?» А затем Бакье просто «переводит стрелки» и предъявляет Толстому обвинение в том самом грехе, который приписывали ему самому, – в сношениях с эмигрантами-поляками:

Разумеется, тайна частной жизни священна, однако могли ли мы наблюдать без недоверия и без страха ежедневные сношения г-на Толстого с заклятыми, непримиримыми врагами Императора? В донесении от января 1840 года мы написали совершенно четко: если только г-н Толстой не имеет поручения посещать политических изгнанников, властям стоит задуматься о том, что означает его поведение.

В ноябре 1839 года Бакье в третий раз приехал в Петербург; его попросили продолжить работу, но причитавшуюся ему денежную сумму зловредный «он» (Сагтынский), якобы осторожности ради, выдал не полностью, посулив, что все остальное агент получит в Париже из рук Я. Н. Толстого.

Однако тут вскрылась описанная выше история с письмом на имя «г-на Романа», и в Париже вместо денег Бакье получил письмо от Сагтынского, датированное 18/30 ноября 1839 года. В нем ему и Сент-Альбену фактически предъявлялось обвинение в измене и сотрудничестве с поляками-эмигрантами. Кстати, среди упреков, которые Сагтынский бросил Бакье, был и упрек в нескромности и неумении хранить тайну. Оказывается, писал Сагтынский, когда однажды г-н** (так Сагтынский именует в этом письме Бенкендорфа) пригласил к себе г-на Мериме (это тот самый Анри Мериме, чей выразительный пассаж о посещении петербургской полиции процитирован в нашей первой главе), он с изумлением выяснил, «что г-н Мериме осведомлен если не о природе Ваших отношений с г-ном**, то о Ваших с ним частых свиданиях в бытность Вашу в Санкт-Петербурге», и это «очень неприятно поразило г-на** [Бенкендорфа], который, напротив, старался держать отношения с Вами в глубочайшей тайне». Бакье в ответном письме от 14/26 декабря 1839 года все отрицал:

Клянусь честью, г-н Мериме ничего не знает не только о природе наших отношений, но и о частоте наших свиданий. Я не скрыл от него, как и от многих других, что знаком с г-ном Сен-Прё: неосторожностью было бы как раз отрицать общеизвестное. Кто скрывает факты неопровержимые, тот вселяет желание докопаться до фактов тайных. Г-н Мериме знает, что я привез с собой письмо и книгу для г-на Сен-Прё: он вместе со мной ходил за ними на почту, на таможню и в цензуру. Вот и все нескромности, какие я допустил в сношениях с этим другом: иных я за собой не знаю.

Более того, Бакье утверждал, что Сагтынский, зная о давней (с детства) дружбе его с Мериме, надеялся с помощью последнего получить дополнительные компрометирующие сведения против агента, и вызов Мериме к Бенкендорфу объяснялся именно этим.

Итак, Бакье все обвинения отверг и, отослав письмо с доводами в пользу своей невиновности, продолжал в Париже ожидать обещанных денег. Деньги не приходили. Весной 1840 года Бакье увиделся в Дармштадте со своим первым покровителем А. Ф. Орловым, пожаловался ему, получил моральную поддержку и отправился в свое четвертое и последнее путешествие в Россию. Он выехал из Франкфурта 9 мая к вечеру, а 18-го уже был в Петербурге. Бакье пытался требовать от Сагтынского, чтобы тот устроил ему свидание с Бенкендорфом, но в ответ услышал,

что начальнику меня видеть нет нужды и что явиться мне следует к генералу Д [убельту], которому даны инструкции касательно моей судьбы. ‹…› Я, как мне и было приказано, отправился к генералу Д [убельту]. Там – возможно ли в это поверить? – предъявили мне приказ покинуть территорию империи, с тем чтобы более никогда в ее пределы не возвращаться! Мне предложили 3000 рублей и выбор места для изгнания.

Между прочим, упомянутая сумма косвенно подтверждает легенду, согласно которой Дубельт всегда выдавал агентам суммы, кратные трем, – в память о 30 сребрениках, которые получил предатель Иуда. Бакье вознегодовал: «милостыни я ни от кого не принимаю и требую не милосердия, а возвращения того, что мне должны». В Петербурге он пробыл до конца июля 1840 года, так ничего и не добившись, но и на 3000 отступного не согласившись. Бакье ничего не оставалось, кроме как вернуться восвояси и через какое-то время (как уже было сказано, в марте 1841 года) обратиться за помощью к тем сановникам, которые оказали ему покровительство в начале его русской карьеры.

В конце посланий к Орлову и Канкрину Бакье просит не материального, а морального удовлетворения (хотя и намекает, что за эти три года совершенно разорился), а также чтобы ему предоставили средства для отъезда в Неаполь или другой итальянский город: «там я кончил бы в тиши и безвестности скромную жизнь, которую был бы счастлив посвятить всю без остатка служению Его Императорскому Величеству». Была у Бакье и другая просьба: чтобы его освободили от присяги на верность подданства российскому престолу, но наделили для видимости какой-то должностью. Это могло бы объяснить его родственникам «тайну отъезда, который в противном случае останется совершенно необъяснимым».

Заканчивается письмо горестно: «благоволите принять в расчет, что средства мои подходят к концу. Моя последняя надежда – на Ваше великодушие, на Ваш справедливый суд, ибо положение мое разорительное, невыносимое».

О дальнейшей судьбе Бакье нам ничего не известно. Архивное дело, в котором подшиты его донесения, заканчивается сухой пометой:

Письма из-за границы о делах политических. Все эти письма относятся к делу иностранца Баке [так!], который под именем Сен-Леже доставлял нашему правительству сведения о действиях и предположениях польских выходцев и о других политических предметах, но с которым в последствии времени все сношения прекращены.

А раз сношения прекращены, мы лишаемся единственного источника сведений о судьбе Бакье, ибо помимо своей (неудачливой) шпионской деятельности он, сколько можно судить, не прославился ровно ничем и после своего провала возвратился к той безвестности, в которой пребывал и до знакомства с бароном Мейендорфом.

У неудачи Бакье причин было много: и его собственная «хлестаковщина», склонность к блефу и шантажу, и «прокол» с письмами до востребования (вне зависимости от того, справедливо было подозрение его в сговоре с поляками или нет), и неприязнь Я. Н. Толстого, который, по всей видимости, в самом деле не радовался появлению в Париже другого агента III Отделения и рад был «подсидеть» конкурента, и, наконец, не вполне верная оценка той власти, которой он взялся служить. Дело в том, что при всех своих громко декларируемых монархических симпатиях Бакье, так же как и герой девятой главы Дево-Сен-Феликс, был все-таки человеком новой, конституционной эпохи; он считал себя вправе требовать объяснений от своих работодателей. «Если я виновен, то заслуживаю сурового наказания, но если я невинен, то, полагаю, достоин другого воздаяния», – бросил он, по его словам, Сагтынскому. Однако патриархальное российское правительство, в любви и уважении к которому клялся Бакье в начале своей русской карьеры, не снисходило до объяснений. Был годен – стал негоден. А объяснений тут никто давать не обязан. Если верить Бакье, его даже не предупредили о том, что отношения с ним прекращены; лишь когда он в мае 1840 года приехал в Петербург и явился к Сагтынскому, тот принялся объяснять, что соответствующее письмо было написано в начале года, но затерялось среди бумаг и послано в Париж только совсем недавно…

* * *

Мы уже убедились, что отношение российской высшей полиции к французам могло быть самым разным: от попустительства и закрывания глаза на неуместные выходки «своих» французов до подозрительности по отношению к «чужим» и враждебным. Но во всех случаях, рассмотренных выше, речь шла о конкретных французах с конкретным судьбами и жизненными обстоятельствами. И рассматривались эти судьбы в дипломатических донесениях и полицейских бумагах вполне всерьез. Однако русско-французские отношения становились и предметом весьма своеобразного полицейского юмора. Одному образцу такого юмора посвящена следующая глава.

12. Русская полицейская карикатура на французов: бородки Jeune-France (1838)

Под номером 10092 и датой 2 апреля 1837 года в Полном собрании законов Российской империи значится Сенатский, по Высочайшему повелению, указ «О воспрещении гражданским чиновникам носить усы и бороду». Он гласит:

Правительствующий Сенат слушали предложение г-на министра Юстиции, что г-н Статс-секретарь Танеев отношением от 16 минувшего марта сообщил ему г-ну Министру, что Государь Император, сверх доходящих до Его Величества из разных мест сведений, Сам изволил заметить, что многие гражданские чиновники, в особенности вне столицы, дозволяют себе носить усы и не брить бороды по образцу Жидов или подражая Французским модам. Его Императорское Величество изволит находить сие совершенно неприличным и вследствие сего Высочайше повелевает всем Начальникам гражданского ведомства строго смотреть, чтобы их подчиненные ни бороды, ни усов не носили, ибо сии последние принадлежат одному военному мундиру. О таковом Высочайшем повелении он, г-н Министр Юстиции, предлагает Правительствующему Сенату для надлежащего исполнения.

Однако некоторым затейникам из высшей полиции этого изъявления высочайшей воли оказалось недостаточно. 12 февраля 1838 года Дмитрий Гаврилович Бибиков (1792–1870), в 1837–1852 годах киевский военный губернатор и подольский и волынский генерал-губернатор, получил послание с грифом «секретно» за подписью главноначальствующего III Отделением графа Бенкендорфа (подписана бумага Бенкендорфом, но русский язык, которым она писана, и замысловатость полицейского остроумия, в полной мере в ней проявившегося, заставляют приписать истинное ее авторство начальнику штаба корпуса жандармов, впоследствии, с 1839 года, управляющему III Отделением Леонтию Васильевичу Дубельту):

Доходит беспрерывно до моего сведения, что в Киевской, Подольской и особливо в Волынской губерниях молодые люди, упитанные духом вражды и недоброжелательства к правительству и принимая все мысли и даже моды Западной Европы, отпустили себе бороды (Jeune France) и испанские бородки. Хотя подобное себяуродование не заключает в себе вреда положительного, не менее того небесполезно было бы отклонить молодых людей от такого безобразия, не употребляя однако же для достижения сей цели мер строгих и каких-либо предписаний. А потому не изволите ли Ваше Превосходительство найти возможным приказать всем будучникам[21] и другим нижним полицейским служителям отпустить такие бороды и, для вернейшего успеха, отпустить их в некотором карикатурном виде? Но в случае Высочайшего проезда Государя Императора чрез губернии, Вам вверенные, полицейские служители должны быть немедленно обриты, дабы все видели, что такое уродование лица противно Его Величеству и что было допущено единственно в насмешку безрассудным подражателям чужеземных странностей.

Вообще сходные театрализованные «внушения» с помощью будочников входили, можно сказать, в российскую традицию: если верить известному историческому анекдоту, еще Екатерина II для отвращения подданных от французских послереволюционных мод, которые ей очень не нравились, приказала нарядить всех будочников в новейшие фраки и дать им в руки лорнеты.

Тем не менее Бибиков, по всей видимости, был изумлен столь оригинальной педагогикой. 22 февраля 1838 года он отвечал шефу жандармов:

На секретное отношение Вашего Сиятельства от 12 сего февраля имею честь уведомить, что со времени прибытия моего, наблюдая по всем частям за точным исполнением Высочайших повелений, я удостоверился, что Высочайшее воспрещение носить бороды (jeune France) и испанские бородки строго исполняется и в нарушении оного из живущих в Киеве никто не замечен. Что же касается до прочих мест управляемых мною губерний, то я требую относительно наблюдения за исполнением Высочайшей воли надлежащих сведений и по получении оных не оставлю уведомить Вас, Милостивый Государь, о тех мерах, какие признаны будут мною за нужное согласно Вашему мнению.

Будочник с лорнетом

28 марта, обозрев вверенные ему губернии более подробно, Бибиков уточнял:

В дополнение к отзыву 22 февраля № 217 имею честь уведомить Ваше Сиятельство, что в Подольской губернии одни только приезжие иностранцы встречаются иногда с бородами à la jeune France, а тамошние жители их не носят; прежде сего там заметна была страсть к усам, но теперь, по сделанным с прошедшего года от гражданского губернатора, вследствие последовавшего о том Высочайшего повеления, внушениям, и усов никто не носит. В Волынской же губернии некоторые из дворян носили подобные бороды, но после первого намека, сделанного житомирским военным и волынским гражданским губернатором губернскому предводителю дворянства о непристойности такой моды, дворяне в городе Житомире тотчас выбрили у себя усы и бороды, и сему примеру последуют, вероятно, и жители уезда.

Бенкендорф и/или Дубельт справедливо догадались, что такое природное явление, как растительность на мужских подбородках, имеет немалый символический смысл. И совершенно правильно связали их с таким термином, как Jeune France (в указе говорилось более расплывчато о французских модах). Другое дело, что истолкование этой французской реальности они дали чересчур «сильное».

Реальная предыстория термина Jeune France такова: в августе – сентябре 1831 года парижская сатирическая газета «Фигаро» опубликовала ряд статей, где высмеивала недавно возникший тип, который предложила именовать неологизмом le Jeune-France (новым здесь было употребление артикля мужского рода, поскольку вообще-то France – слово женского рода и требует такого же артикля). Согласно статьям из «Фигаро», юнофранцуз (так я предлагаю переводить этот неологизм) – ультраромантик, который эпатирует буржуа своими якобы средневековыми нарядами, своим поведением (любит пунш, восхищается ночной природой, постоянно говорит о смерти, пьет из черепа любовницы и проч.), своим жаргоном (пишет без глаголов, вскрикивает «феноменально» и «пирамидально») и, наконец, своим волосяным покровом: главная отличительная черта юнофранцуза – бородка: «монашеская, капуцинская, козлиная, средневековая, бородка млекопитающего». Следует подчеркнуть, что эти бородки были экстравагантной формы и что носители их принадлежали к столичной артистической публике; в провинции дело обстояло иначе. Историк Ален Беккиа изучил «корешки» паспортов 1816–1825 годов, сохранившиеся в архиве нормандского города Эльбёф и содержащие, среди прочего, особые приметы их владельцев; так вот, по его данным, 90–95 процентов этих владельцев (ремесленников, поденщиков, фабрикантов и т. д.) носили бороды – но эти бороды, как можно с уверенностью предположить, не были ни романтическими, ни средневековыми. Первое употребление термина «юнофранцуз» на страницах «Фигаро» 19 августа 1831 года связано именно с бородкой: заметка повествует о парижанине, который сбежал от аристократки-жены и «отпустил бородку, как у серны или юнофранцуза». И в дальнейшем идея, что юнофранцуз прежде всего характеризуется маленькой «козлиной» бородкой, возникает на страницах французских стихов и прозы 1830-х годов неоднократно. Особенно выразителен рассказ Теофиля Готье «Даниэль Жовар, или Обращение классика», впервые напечатанный в сборнике Готье, которые так и назывался «Юнофранцузы» (Les Jeunes-France, 1833). Здесь ясно показано, что превращение молодого человека из замшелого ретрограда в смелого новатора предполагает среди первоочередных мер отращивание эспаньолки – короткой остроконечной бородки, которая, даже не будучи очень густой, «по крайней мере свидетельствует о намерении отрастить бороду», тогда как бритый подбородок указывает на принадлежность его владельца к числу законопослушных мещан. Связь «козлиных бородок» и «юной Франции» к началу 1840-х годов стала общим местом не только во Франции, но и в России. Например, в «Северной пчеле» от 3 октября 1841 года помещена рецензия на комедию Д. Зубарева «Современное бородолюбие», герой которой, франт «с козлиной бородкой», не найдя понимания в провинции, намеревается «поехать с горя в Москву: там юная Франция, верно, найдет себе приют и подражание».

Под пером журналистов из «Фигаро» юнофранцузские бородки не несли в себе никакого политического подтекста. Однако недоброжелательные наблюдатели порой им такие подтексты приписывали. Например, Вьенне, литератор-классик и верный сторонник Июльской монархии, 5 августа 1835 года описывает в дневнике реакцию на взрыв «адской машины» Фиески (покушение на короля Луи-Филиппа) 28 июля того же года: республиканцы, пишет он, отрастили усы и бородки «как у Франциска I» в подражание студентам-юнофранцузам, а потому проправительственные национальные гвардейцы возненавидели этих последних не меньше, чем республиканцев. И вот, испугавшись гнева гвардейцев, почти все юнцы после покушения на короля сбрили бороды.

Однако чаще всего во Франции революционность с бородатостью связывали не напрямую. Наиболее распространенным был следующий ход мысли: кто отрастил бороду на средневековый или ренессансный манер, тот принадлежит к лагерю романтиков, а романтики – новаторы и революционеры не только в литературе, но и в жизни. В России такими тонкостями пренебрегали и рубили сплеча: у кого борода, тот республиканец и бунтовщик. Владимир Печерин вспоминал об эпохе своей юности, пришедшейся на 1830-е годы: «В то время борода была несомненным знаком республиканца или сенсимониста».

Но III Отделение в своей «политической семиотике» пошло гораздо дальше. Дело в том, что наряду с неологизмом «юнофранцузы» (les Jeunes-France) во французском языке по-прежнему существовало традиционное выражение «юная Франция» (la Jeune France), которым вполне всерьез, уважительно и без тени иронии обозначали новое, образованное и либеральное поколение французов. Виктор Гюго в августе 1830 года опубликовал стихотворение «À la jeune France» [Юной Франции], посвященное отважной молодежи, совершившей Июльскую революцию. А чуть позже эту формулу стали использовать члены революционных тайных обществ: они называли свои организации «Юная (или Молодая) Италия» или «Юная Германия». Французы хорошо понимали разницу между le Jeune-France (юнофранцуз) и la Jeune France (Юная Франция). Напротив, российский император и III Отделение его канцелярии в такие тонкости не входили. Здесь завели дело «О тайных обществах под названием Юная Италия, Юная Германия, Юная Швейцария, Юная Европа, Юная Франция, Юная Польша», а Николай I, если верить мемуаристу К. В. Корчак-Браницкому, сказал однажды по поводу некоего молодого поляка: «Хороший он офицер или дурной, но ум его имеет направление самое отвратительное. Это юная Франция, привитая к старой Польше» (этот страх перед «юными» тайными обществами умело эксплуатировали проходимцы, претендовавшие на роль осведомителей, – их ложные доносы упомянуты выше, на с. 370–371).

Поэтому российский император и его приближенные считали, что бородки à la Jeune France следует безжалостно искоренять (причем даже такими нестандартными методами, как «себяуродование»). Артистическая мятежность бородатых французов воспринималась российской властью как мятежность политическая, а российское подражание этой европейской моде – как политическая фронда. Забавно, что на предыдущем этапе борьбы российской власти с бородами европеизм видели, напротив, в их отсутствии и в ту пору его поощряли. Я имею в виду насаждение брадобрития при Петре I. Новейшие исследования вносят уточнения и по поводу хронологических рамок петровской борьбы с бородами (которая, по-видимому, началась еще до Петра), и по поводу побудительных мотивов царя, и по поводу объектов его подражания (не просто Европа, а Европа христианская), однако, как бы там ни было, на рубеже XVII–XVIII веков европейской считалась не борода, а ее отсутствие. Но в первой половине XIX века ситуация полностью переменилась.

Более того, когда правительство принялось бороться с другой, вполне русской бородой, которую славянофилы отращивали, чтобы продемонстрировать свое родство с русскими мужиками (крестьянам ношение бороды в эту пору дозволялось), оно и в этой русской бороде различило призрак французской угрозы. Впервые славянофилам было по приказу императора велено обриться в 1849 году, после европейских революций. А когда А. С. Хомяков вторично получил такое приказание в 1856 году, уже при новом императоре, то, по словам современника, «видимым предлогом» к этому послужило «существование прежнего Высочайшего повеления, запрещавшего в подражание французским демократам отпускать бороды». За русской бородой по-прежнему мерещилась куда более страшная французская.

* * *

Парижские ежедневные политические газеты более или менее регулярно информировали своих читателей о российских новостях (связанных с царской фамилией или с военными действиями России, если она их в этот момент вела). Впрочем, эти новости были очень лаконичными и мало чем отличались от информации из других стран. Однако случались и моменты «обострений», когда Россия становилась предметом подробного и пристрастного обсуждения почти во всех парижских газетах. Так было в конце 1835 года, после того как 14/26 октября 1835 года Николай I произнес в Варшаве печально знаменитую речь, о которой шла речь выше, в главе второй (с. 131), или во второй половине 1843-го и в начале 1844 года, когда все журналисты сочли своим долгом отозваться на выход книги Кюстина «Россия в 1839 году» (первое издание появилось в мае 1843 года, второе – в ноябре). В этих случаях поводы для разговоров о России (хвалебных ли, бранных ли) были вполне реальны: Николай I в самом деле произнес варшавскую речь, Кюстин в самом деле выпустил книгу, полную нелицеприятных описаний русской жизни и русского двора. Но порой случалось и по-другому: все газеты принимались писать о России, однако повод к этому, хотя и выдаваемый за вполне правдивый, оказывался вымышленным (сейчас бы сказали – фейком).

Две следующие главы посвящены именно таким «фейкам».

13. Французская карикатура на русских: князь Ливен и Луи-Филипп (1838)

С 1829 года в Париже выходила газета «Мода» (La Mode). Сначала она в полном соответствии со своим названием представляла собой обзор модных новинок и светских нравов. Однако в 1831 году, после Июльской революции, основатель «Моды» Эмиль де Жирарден продал ее представителям легитимистской оппозиции, сторонникам свергнутой старшей ветви Бурбонов, и на протяжении 1830-х годов газета, занимавшая видное место на правом фланге парижской политической прессы, продолжала бороться с правительством «узурпатора» Луи-Филиппа.

В шестом выпуске «Моды» за 1838 год, увидевшем свет 10 февраля, были напечатаны два текста, настолько возмутившие июльское правительство, что оно подвергло «Моду» судебному преследованию, и та процесс проиграла. Это был далеко не единственный процесс против публикаций «Моды», однако для нас представляет особый интерес именно этот случай, поскольку оба крамольных текста так или иначе связаны с Россией.

Началось все в самом начале февраля 1838 года, когда либеральная газета «Французский курьер» напечатала следующую информацию, в которой упоминались российский император и его приближенный, светлейший князь Христофор Андреевич Ливен (1774–1838), многолетний (1812–1834) российский посол в Лондоне, а с 1834 года попечитель при особе наследника цесаревича Александра Николаевича:

Среди многочисленных неприятностей, которые подстерегают наше правительство в его отношениях с иностранными державами, иные неизвестны публике, хотя серьезность их не подлежит сомнению. Его московитское Величество обращается к нашему правительству и даже к королевской фамилии в тоне столь высокомерном, что самые незлобивые умы не могут не возмутиться. Вот факты, которые говорят сами за себя: стремясь как можно надежнее оградить Россию от французского либерализма, Император Николай запретил своим подданным ездить во Францию и, главное, жить в Париже. Приказ этот касается всех московитских вельмож без исключения. Князь Ливен, гордый своим высоким чином и услугами, которые он, по его мнению, оказал России, из Женевы попросил свое правительство о дозволении поселиться в Париже. Каково же было его удивление, когда собственноручное письмо Императора напомнило ему, что он человек слишком хорошего рода для того, чтобы являться при дворе этого… (мы доканчивать фразу не станем, однако весьма многие в Париже дочли злополучное письмо до конца).

Информация «Французского курьера» была в самом деле подхвачена «весьма многими» (хотя и не всеми) газетами разной политической ориентации, которые, каждая со своей стороны и по своим причинам, усмотрели в письме, якобы написанном русским императором, оскорбление чести Франции. Эта обида видна в заметке легитимистской (впрочем, самой левой из монархических) «Газет де Франс», которая 7 февраля 1838 года утверждала, что если король и его премьер-министр (в 1838 году этот пост занимал граф Моле) дорожат своей честью, они не вправе спускать северному самодержцу подобное обхождение. Но ничуть не меньшая обида выражена в реплике газеты левой оппозиции «Коммерция» (6 февраля 1838 года), которая увидела в аристократической спеси северного государя оскорбление демократических основ французской конституционной монархии: левая газета признала, что «для людей плебейских убеждений фраза царя не несет в себе ничего оскорбительного», однако даже журналисты этой оппозиционной газеты согласились, что для французской царствующей династии – высокородной, но «не признаваемой за таковую европейской аристократией» – фраза эта звучит крайне унизительно. Впрочем, если названные периодические издания ограничились цитированием фразы из пресловутого письма с пропущенной оскорбительной аттестацией Луи-Филиппа (фразы, которую они, по выражению «Коммерции», «полагали подлинной»), то «Мода» пошла гораздо дальше.

«Мода» вообще постоянно упрекала Луи-Филиппа и его правительство за то, что по их вине российский император «бойкотирует» Францию; так, в апрельском первом выпуске 1838 года среди первоапрельских шуток фигурирует следующая: российский император после недолгого пребывания в Берлине нанесет визит вежливости июльскому правительству. Сегодняшний читатель не усмотрит в этой информации ничего смешного, но читателям 1838 года подобный поворот событий казался совершенно невероятным. Вот другой образец шуток «Моды» по этому поводу: в разделе «Шпильки» февральского шестого выпуска сообщается, что, по слухам, господин Моле собирается наградить российского императора июльским орденом; вот, заключает «Мода», сугубо национальный способ мести. Еще одна «шпилька» из этого же выпуска цитирует слова, якобы сказанные тем же самым Моле: «Ваш так называемый северный колосс не имеет ровно никакого веса, и я без труда это докажу: он каждый день наступает мне на ногу, а я этого даже не замечаю».

Но причиной скандала и судебного преследования стали не эти мелкие уколы, а две статьи из того же шестого выпуска (10 февраля 1838 года). Первая – это послание, якобы адресованное главой французского кабинета графом Моле русскому послу в Париже графу Палену и напечатанное под рубрикой «Министерство иностранных фарсов». Этот прием использовался журналистами «Моды» регулярно: на страницах легитимистской газеты постоянно публиковались письма, якобы адресованные деятелями июльского режима иностранным политикам и ответы этих последних. Цель таких публикаций была всегда одна и та же: лишний раз подчеркнуть, как мало чужестранцы уважают июльскую Францию. Моле в тексте «Моды» именуется Дюмолле – лишнее напоминание о том, что реальный Матье Моле (1781–1855) не имел перед своей фамилией ни «де», ни «дю»; его род принадлежал к дворянству мантии[22], а сам он был графом не старинным, а свежеиспеченным – наполеоновским. В 1837–1839 годах Моле был главой кабинета и предметом страстной ненависти для всех политиков, от республиканцев до легитимистов, которые даже образовали против него в палате депутатов так называемую «коалицию». Насмешка звучала особенно обидно оттого, что фамилию Дюмолле носил герой популярных водевилей драматурга Дезожье, толстый купец-простак. Так вот, послание якобы Моле якобы Палену гласило:

Нижеподписавшийся познакомился во многих французских и иностранных газетах с письмом, посланным Его Величеством Императором Всероссийским князю Ливену, и считает своим долгом заметить графу Палену, что письмо это содержит пропуск, который делает некоторые его пассажи совершенно непонятными. Поскольку нижеподписавшийся не считает себя способным самостоятельно разгадывать русские логогрифы, он смиренно просит графа Палена разъяснить, что именно французской нации следует понимать под фразой: «Вы человек слишком хорошего рода, чтобы являться при дворе этого…» Этого кого? Какое слово надобно поставить на место точек? Нижеподписавшийся тем сильнее желал бы это узнать, что, несмотря на все старания, собственное его воображение бессильно ему помочь. Нижеподписавшийся убежден, что пропущенное слово не могло не быть бесконечно лестным для Его Величества короля французов, но ему хотелось бы получить подтверждение из уст самого графа Палена. Нижеподписавшийся убежден, что вышеупомянутая фраза была искажена каким-либо неловким чиновником Его Величества Императора Всероссийского и что вместо слов: «Вы человек слишком хорошего рода» следует читать: «Вы человек недостаточно хорошего рода». Тогда все станет ясным и фраза зазвучит совершенно естественно, ибо ее можно будет дополнить следующим образом: «Вы человек недостаточно хорошего рода, чтобы явиться при дворе этого великого короля, где обычно принимают только Бартов и Тьеров, Персилей и Дюшателей, Вьенне и Дюпенов ‹…›[23] и прочих знаменитостей в том же роде». Нижеподписавшийся льстит себя надеждой, что это простое толкование удостоится милостивого одобрения графа Палена и что двор этого… (несколько точек) будет впредь лишь укреплять то согласие, какое царит ныне между московитским орлом и июльским петухом.

Ответное послание, написанное от лица Палена, содержит позволение истолковывать фразу императора «как угодно», а в конце мнимый «Пален» сообщает, что «пользуется очередным случаем не заверять г-на графа Дюмолле в своем нижайшем почтении». Ответом «Палену» служит бумага за подписью Дюмолле:

Итак, мы согласны в том, что спорное место следует читать так: «Вы человек недостаточно хорошего рода, чтобы явиться при дворе этого великого короля», и проч., и проч. Нижеподписавшийся тем более рад этой счастливой развязке, что в противном случае, поскольку сам он, как ни прискорбно, не имел бы возможности прибегнуть к оружию для отмщения за честь Июльского трона, пришлось бы развязать страшную европейскую войну, конец и исход которой невозможно предвидеть. ‹…› Нижеподписавшийся пользуется очередной лестной возможностью заверить графа Палена в совершенном унижении, с каким он имеет честь быть его покорным слугой.

Таким образом, легитимистские журналисты предъявляют премьер-министру Луи-Филиппа (а через его голову и самому королю) обвинение в трусости, нежелании и неумении отстаивать собственное достоинство и достоинство Франции, а также в своего рода «низкопоклонстве» перед российским императором.

Выяснение отношений с Луи-Филиппом «Мода» продолжила в другом, еще более скандальном тексте, опубликованном в том же шестом выпуске от 10 февраля. Текст этот, носящий отчасти «юбилейный» характер, называется «Другие времена, другие нравы, или Два февраля. Современные сцены. Февраль 1820, февраль 1838». Место действия февральской сцены 1820 года – фойе парижской Оперы вечером 13 февраля. Это тот самый вечер, когда у дверей Оперы шорник Лувель заколол герцога Беррийского, племянника царствующего короля Людовика XVIII, надеясь тем самым положить конец старшей ветви Бурбонов (и король, и старший брат убитого, герцог Ангулемский, были бездетными). Происходящее описано глазами двух собеседников: один, шевалье, недавно вернулся из России, куда эмигрировал во время Французской революции еще в конце XVIII века и где, по его собственным словам, жил, не боясь «пасть жертвой либеральной идеи, затóченной в виде бунта, заговора или стилета». Второй, командор, не покидал Франции и после падения Наполеона сделал успешную военную карьеру при Бурбонах. Собеседники начинают разговор до убийства герцога Беррийского, а заканчивают сразу после. До убийства они обращают внимание прежде всего на подобострастие, которое герцог Луи-Филипп Орлеанский (будущий король, чего, впрочем, в 1820 году еще никто знать не мог) выказывает в общении с членами царствующего дома: он, говорит шевалье, «согнулся так низко, как будто что-то обронил и ищет потерянное на земле» – а командор поясняет, что это исключительно от почтения к королевской фамилии. Шевалье, однако, в это не верит; он хорошо помнит о революционном прошлом отца герцога, ставшего членом Конвента и взявшего себе фамилию Эгалите (Равенство), помнит и о том, что самого герцога «можно было чаще увидеть в клубе якобинцев, чем во дворце Тюильри», и не устает напоминать об этом своему благодушному собеседнику.

Между тем по театру разносится весть о том, что герцог Беррийский смертельно ранен. Оба собеседника скорбят о нем, но важнее другое: устами шевалье «Мода» обвиняет Орлеанское семейство если не в практическом исполнении этого преступления, то по крайней мере в его моральной поддержке. Командор говорит: «Посмотрите, как удручены случившимся герцог Орлеанский, его жена и сестра; у них слезы на глазах», а шевалье отвечает: «Орлеаны чуют близость короны: они знают, что готовит им судьба». Выходит, будто Орлеаны едва ли не вдохновили Лувеля на убийство – обвинение совершенно безосновательное, ибо известно, что шорник действовал на свой страх и риск, под влиянием собственных антироялистских и бонапартистских убеждений, Орлеаны же никакого отношения к убийству не имели, хотя молва порой и утверждала обратное.

Вторая сцена происходит в феврале 1838 года, уже при новой власти, ненавистной легитимистам. Командор и шевалье встречаются вновь на придворном балу во дворце Тюильри, который «Мода» называет «образцом всех революций, политическим пандемониумом, громадным галопом покаяний, ересей и отречений, галопом, участники которого скачут по кругу не в такт музыке, но зато с парижским патридиотизмом[24]: картину эту можно уподобить вакханалии Калло, а еще вернее, девятому, самому последнему кругу дантовского ада[25], устроенному в кабаке». За восемнадцать лет, прошедших с февраля 1820 года, один из собеседников, командор, прижился при новом июльском дворе не хуже, чем при дворе эпохи Реставрации, а другой продолжал жить в России, где из шевалье де Бретинье превратился в графа Новорова и стал «подданным самодержца, которого вы здесь именуете северным варваром, а мы почитаем величайшим из государей, правивших Россией». Командор изумляется: «Как! вы стали подданным Николая?» – «Но вы же стали подданным Луи-Филиппа!» В финале, осмотрев придворных нового короля и убедившись, что все, кто в прошлом был предан старшим Бурбонам, при новом режиме так же преданно служат Бурбонам младшим, шевалье говорит:

Бал-вакханалия во дворце Тюильри

Прощайте, любезный командор, я возвращаюсь к моим татарам, калмыкам и башкирам, возвращаюсь в мои степи; вернусь через двадцать лет, и если Господь продлит ваши дни, я охотно взгляну на новых верноподданных, которых вы мне представите.

За эти два материала правительство, как уже было сказано выше, возбудило против «Моды» судебный процесс (управляющий газетой Вуалле де Сен-Фильбер и ее директор виконт Эдуард Вальш были обвинены в оскорблении особы короля), причем известие о возбуждении дела дошло до заинтересованных лиц в день печального юбилея, ровно через 18 лет после убийства герцога Беррийского. Сами журналисты «Моды» в седьмом выпуске 1838 года писали: «13 февраля, ни днем раньше и ни днем позже, выйдя из храма, где служили заупокойную мессу по герцогу Беррийскому, мы получили извещение о том, что нам предстоит ответить перед правосудием за статью, в которой мы сравниваем февраль 1820 года с февралем года 1838-го». Заседание (во время которого, по выражению самих обвиняемых, «на скамье подсудимых вместе с журналистами „Моды“ оказалась сама история Франции») состоялось 20 февраля 1838 года и, несмотря на то что газету защищал один из самых знаменитых адвокатов легитимистского лагеря, А. – Л. – М. Эннекен, окончилось не в пользу «Моды»: редакцию приговорили к уплате штрафа в 4000 франков, а ее управляющего Вуалле де Сен-Фильбера – к шестимесячному тюремному заключению; сам скандальный выпуск газеты, согласно приговору, следовало уничтожить, а текст приговора опубликовать в следующем выпуске. Процесс освещался в парижской прессе, прежде всего в легитимистских изданиях «Газет де Франс» (где инкриминируемые «Моде» статьи перепечатаны почти полностью) и «Котидьен», а затем сама «Мода» напечатала по свежим следам отдельную брошюру «Процесс „Моды“», где воспроизвела и речь государственного обвинителя П. – Ш. Нугье-младшего, и речь защитника. По закону периодические издания не имели права собирать деньги для уплаты штрафов по подписке; однако «Мода» издала свою брошюру тиражом 10 000 экземпляров и продавала ее по 5 франков за экземпляр – по всей вероятности, в надежде получить финансовую поддержку от единомышленников (5 франков были очень высокой ценой для тонкой брошюры; полноценный роман продавался за 7,5 франков, и только в 1838 году издатель Шарпантье снизил цену на такой том до 3,5 франков). Главным предметом обсуждения обоих юристов, и прокурора, и адвоката, стало не что иное, как отточие в письме, якобы адресованном императором Николаем князю Ливену. По словам адвоката Эннекена, Лобардемон (безжалостный судья, подручный кардинала Ришелье в политических процессах первой половины XVII века) говорил, что ему довольно двух строк, написанных любым человеком, для того чтобы этого человека повесить; так вот, продолжает Эннекен, «мы сильно ушли вперед; нам не надобно уже и двух строк, мы ограничиваемся тремя точками». Ту же тему развивала 22 февраля 1838 года и «Газет де Франс»: если в сентябре 1835 года (когда был принят очень суровый закон о печати, запрещающий, в частности, оскорбления короля и нападки на существующую форму правления) июльские власти пытались объявить уголовно наказуемым деянием намеки (впрочем, эту статью закона так и не утвердили), то теперь прокуратура берется истолковывать отточие, то есть полное отсутствие слов. «Вот это и называется прогрессом! Есть о чем задуматься сторонникам революций». Прокурор Нугье утверждал, что отточие это может быть заполнено только словами, оскорбительными по отношению к Луи-Филиппу. Адвокат, со своей стороны, тоже пустился в разгадывание того, что мог иметь в виду автор письма и какие слова из этого письма в газетных публикациях опущены:

Царь признает только право рождения, право же Луи-Филиппа, напротив, основывается на суверенитете народа. Император Николай хотел сообщить князю Ливену следующую мысль: вы человек слишком хорошего рода, чтобы явиться при дворе этого короля баррикад и буржуазии; эту мысль можно запросто приписать Императору Николаю; она серьезна, она благородна, наконец, она логична.

Адвокат Эннекен, таким образом, вполне допускал, что письмо императора князю Ливену достоверно. Того же мнения придерживались и многие из упоминавших письмо парижских журналистов: они, во всяком случае, не видели ничего невероятного в том, что северный самодержец отзывается о французском собрате именно в таком тоне. Сами журналисты «Моды» до вынесения им приговора вопросом о достоверности письма не задавались, но после приговора в ней усомнились. Они рассуждали следующим образом:

Теперь, когда министр предписал нам заплатить четырьмя тысячами франков и шестью месяцами тюрьмы за одно-единственное письмо, пришедшее, как утверждают, из России, мы позволим себе задать вопрос: а было ли написано это письмо? Были ли произнесены процитированные слова? Если же письмо это не более чем апокриф, почему правительство не приказало официальной газете «Монитёр» опровергнуть это сообщение, напечатанное в стольких немецких и французских газетах? Опровергнуть его следовало еще прежде суда над нами, который бы в этом случае вовсе не состоялся. Еще более необходимо опровергнуть его теперь, когда нам вынесен приговор, ибо если этого опровержения не последует, найдутся люди, которые сочтут, что г-ну Моле легче требовать объяснений у «Моды», чем у посла России; а между тем мы, хотя и не принадлежим к партии «золотой середины»[26] , остаемся французами, и нам досадно, что г-н Моле так мало заботится о своей чести. Случай ли всему виной или французский кабинет побоялся, что российский Император не сможет заплатить 4000 штрафа, ибо пожар Зимнего дворца истощил его казну? Ведь, по чести говоря, если Император произнес злополучную фразу, к штрафу и тюремному заключению следовало приговорить его.

В этой статье «Моды» упоминание о Зимнем дворце, вспыхнувшем вечером 17/29 декабря 1837 года и сгоревшем почти полностью, не слишком лестно по отношению к Николаю I, однако так «Мода» отзывалась о российском императоре не всегда. В январе 1838 года она характеризовала Николая и его поведение во время и после пожара гораздо более доброжелательно, чтобы не сказать восторженно, и противопоставляла «самоотверженность» этого монарха, «которого газета „Журналь де Деба“ в припадке раздражительности именует варваром и полудикарем», поведению французской королевской фамилии, которую происшедший почти в то же время пожар в парижской зале Фавара, где давала представления Итальянская опера, оставил равнодушной.

* * *

Так писал император злополучное письмо или нет? Пожалуй, самый верный ответ на этот вопрос дал прокурор Нугье, назвавший письмо «невероятным». Тем не менее в версии событий, предложенной французскими газетчиками на основе этого якобы подлинного письма российского императора, выдумки смешаны с правдой. Начнем с того, что здесь правда.

Правда, что император Николай I после Июльской революции в самом деле, как уже говорилось во второй главе, не поощрял поездки своих подданных в Париж и, видя в короле французов Луи-Филиппа узурпатора, не только не соглашался именовать его братом (об этом также уже говорилось выше), но до середины 1830-х годов, по свидетельству французского посла в Петербурге Баранта, даже слово «король» применительно к нему употреблял в разговорах с третьими лицами с большой неохотой. Правда, что у князя Христофора Андреевича Ливена были основания стремиться в Париж: там с 1835 года жила его жена Дарья Христофоровна Ливен, урожденная Бенкендорф, которая, несмотря на уговоры мужа и недовольство императора, не желала возвращаться в Россию. Она умоляла графа Алексея Федоровича Орлова и собственного брата, графа Александра Христофоровича Бенкендорфа, упросить императора позволить ей остаться в Париже, мотивируя это дурным состоянием своего здоровья, и как раз накануне парижского газетного скандала, в самом конце 1837 года, князь Ливен в письме к императору констатировал свое поражение: уговорить жену покинуть Париж ему не удалось. Сам Ливен находился отнюдь не в Женеве (как утверждали парижские газеты); в конце декабря 1837 года он был в Неаполе, в феврале 1838 года – в Германии, а с мая 1838-го должен был сопровождать наследника в заграничном путешествии, в маршрут которого Париж, разумеется, не входил (правда, позже у Ливена появилось намерение после окончания путешествия приехать в Париж, но осуществлению этого плана помешала смерть: князь скончался в Риме 29 декабря 1838 года).

Жена Ливена, княгиня Дарья Христофоровна, была в Париже фигурой очень известной. Ее салон посещали политики самых разных направлений; та же «Мода» на год раньше описываемых событий назвала его «справочной конторой всего дипломатического корпуса». Правда, репутация у этого салона была двусмысленная; газета «Век» (Siècle) утверждала 1 декабря 1837 года, что, позволив княгине Ливен устроить салон в Париже, русское правительство оставило за собой право надзора над теми, кто его посещает, так что свобода, какой пользуются эти посетители, «походит на свободу санкт-петербургских салонов, где, как заметил один путешественник, наверняка встретишь по крайней мере двух шпионов». Но тем не менее на воображаемой карте парижских салонов салон княгини Ливен занимал почетное место; годом раньше, 15 декабря 1836 года, Дельфина де Жирарден в одной из своих парижских хроник, посвященных как раз «политическим салонам», оценила его очень высоко:

По салону госпожи Ливен можно судить о том, чем становится политика в обществе высокоцивилизованном: это политика элегантная, простая и холодная, более напоминающая салонную беседу, нежели клубную болтовню; это нейтральная почва, где все идеи представлены в равной мере, где прошедшее растворяется в будущем, где старые системы еще пользуются уважением, а новые мысли уже находят понимание; это приют для тех, кто сделался не нужен, прибежище для тех, кто слывет опасным. Госпожа Ливен избрала единственную политическую роль, какая пристала женщине: она не действует, она вдохновляет тех, кто действует; она не вершит политику, она позволяет, чтобы политика вершилась с ее помощью.

В этом отношении княгиня Ливен выступала достойной продолжательницей традиции XVIII века, когда, как показано в монографии французского историка Антуана Лильти, хозяйке салона полагалось не философствовать самой, а быть лишь вдохновительницей своих гостей – литераторов и философов (отсюда распространенное сравнение их с музыкальными инструментами, а ее – с музыкантшей, которая умело извлекает из них звуки).

Княгиня не делала тайны из своей борьбы за право остаться в столице Франции. Печальными перипетиями своих взаимоотношений с мужем и с императором она делилась как со своими многочисленными европейскими корреспондентами, так и с парижским возлюбленным Франсуа Гизо (в недавнем прошлом министром образования, а в описываемый период депутатом и активным противником премьер-министра Моле).

Однако как бы император Николай ни относился к королю Луи-Филиппу, он, скорее всего, не стал бы в письме к князю Ливену употреблять по его поводу бранные слова. Из депеши вюртембергского посланника в Петербурге князя Гогенлоэ к вюртембергскому министру иностранных дел известен диалог императора с женой посланника, урожденной Екатериной Ивановной Голубцовой, о ее поездке в Европу в 1834–1835 годах:

«Ну что, княгиня, ведь вы были в Париже, что же вы там делали и что вы там видели – ведь не Луи-Филиппа?» И когда жена ответила царю: «Мы видели все, кроме французского короля и его двора», – царь крепко пожал ей руку и сказал: «Это правильно, таким образом можно ездить в Париж».

Однако никаких бранных эпитетов он не употребил (замечу, кстати, что далеко не все русские, приезжая в Париж, так старательно дистанцировались от «короля французов»; ему, например, примерно в то же время, в 1837 и 1838 годах, были представлены Андрей Николаевич Карамзин, сын историографа, и Александр Иванович Тургенев, и никаких неприятных последствий для них это не имело). Правда, по поводу министров Луи-Филиппа императору случалось отпускать весьма резкие реплики; например, в резолюции на докладе вице-канцлера Нессельроде в 1840 году он – между прочим, по-французски – воскликнул: «Какая свинья Тьер!» Но даже если допустить, что император написал нечто подобное и по поводу короля, очевидно, что многоопытный дипломат князь Ливен не стал бы делать такое письмо достоянием гласности. Парижские журналисты просто использовали дошедшие до них слухи о спорах супругов Ливен касательно места их возможного свидания и создали на этой основе свой политический памфлет. Начал «Французский курьер», а «Мода» подхватила и заострила предоставленный исходный материал в своих полемических целях.

Но вот вопрос: против кого была направлена эта полемика? Хотя Россия фигурирует в обеих скандальных статьях «Моды», совершенно очевидно, что волнует легитимистских журналистов в данном случае отнюдь не она. В первой статье газетная утка про оскорбительное письмо русского царя становится поводом для сведения счетов с ненавистным французским премьер-министром, а во второй служение российскому самодержцу ставится на одну доску со служением Луи-Филиппу, что в устах журналиста легитимистских убеждений уж точно похвала небольшая, ибо Луи-Филиппа легитимисты не уважали вовсе. Конечно, в образе французского шевалье, который предпочитает быть русским графом в окружении татар, башкир и калмыков, лишь бы не находиться при дворе короля французов и не подвергаться «либеральной опасности», нельзя не увидеть отражение легитимистского «русского миража» – концепции, представлявшей Россию как идеальную страну патриархального порядка, противостоящую конституционному хаосу (об этом см. подробнее в главе десятой). «Мода» вообще не чуждалась этого мотива. Например, в июньском двенадцатом выпуске 1838 года противопоставлены два правителя: император Николай, которого именуют «северным деспотом, московитским тигром», спокойно прогуливается по улицам Берлина, не боясь покушений, а «народный король, буржуазный монарх» Луи-Филипп, спрятавшись в своем дворце, точно заяц в норе, вздрагивает от каждого шороха. Однако мотив этот звучит здесь вполсилы; французов интересует вовсе не Россия, а собственные злободневные внутренние проблемы. Россия здесь только повод для разговора о своем, о наболевшем; язвительные стрелы «Моды» направлены против главы французского кабинета, а русский посол участвует в этом эпистолярном скетче на правах статиста. Характерно, что когда А. И. Тургенев в те же февральские дни 1838 года искал французское периодическое издание, где бы согласились напечатать рецензию на брошюру П. А. Вяземского о пожаре Зимнего дворца, опубликованную в Париже его же стараниями (она вышла из печати 12 февраля), некий парижский журналист посоветовал отнести ее в «Моду», которая «воспользуется сим случаем и разругает либералов». Иными словами, русский сюжет тоже стал бы только предлогом для выражения определенной французской политической позиции, прямого отношения к России не имеющей.

Это, пожалуй, основной вывод, который можно сделать из рассмотренного эпизода: не всякий иностранный текст, где упомянута Россия, свидетельствует об интересе к России; нередко она служит лишь поводом для выяснения внутриполитических взаимоотношений. Так было в XIX веке; с тех пор ситуация, по-видимому, изменилась, но не кардинально. Не изменился и другой закон существования политической прессы: «информационный повод» (реальный или выдуманный) порождает целую вереницу откликов, и начинает казаться, что важнее этого случая нет ничего на свете. А месяц спустя о случившемся никто уже не помнит. Именно так произошло с мнимым письмом императора Николая I к князю Ливену и судом над газетой «Мода». Короткое упоминание об этом эпизоде можно найти только во французской монографии 1861 года, специально посвященной истории этой газеты.

14. Другая карикатура на русских: раздел Франции (1838)

Выше уже говорилось о том, что страхи Николая I, опасавшегося нашествия французов, которые благодаря недавно вошедшему в употребление пароходному сообщению вот-вот наводнят Россию и принесут с собой «развратительные» политические доктрины, мало соответствовали реальному числу французов в России и их реальной роли в российской жизни. Но и представления либерально настроенных французов о России носили зачастую столь же мифический характер. Сочинитель брошюры 1844 года «Россия, Германия и Франция», скрывшийся под псевдонимом Марк Фурнье, изобразил «повседневный быт императора Николая» в духе самого настоящего фарса:

В кабинете своем император хранит маленький барабан и маленькую трубу, с помощью которых призывает своих министров. Если ему надобно призвать графа Чернышева, военного министра и генерала от инфантерии, он бьет в барабан, причем, как говорят, весьма искусно; если же ему требуется побеседовать с генералом от кавалерии Бенкендорфом, он трубит в трубу.

Другие авторы изображали императора еще более воинственным. В изданном в Париже в 1841 году памфлете «О Польше и кабинетах Севера» публицист Феликс Кольсон отстаивает идею, что «если торговый и военный антагонист России – это Англия, то антагонист, так сказать, нравственный – это Франция» и что русский царь, изображая Францию «вулканом, который надо потушить ради безопасности Европы», возбуждает ненависть к ней в «своих рабах всех сословий». Идею эту Кольсон иллюстрирует следующим эпизодом (скорее всего вымышленным). Некий офицер, услышав, как царь бранит Францию, сказал ему:

«Вашему Императорскому Величеству достаточно молвить слово, и Париж перестанет существовать». В награду за эту лесть офицер получил орден.

Процитированные пассажи совсем коротки, но порой антифранцузские настроения российского императора давали почву для очень разветвленных и живописных мистификаций. Одной из них был так называемый проект «Галльской конфедерации», или «раздела Франции». Собственно говоря, опубликован этот памфлет был не во Франции, а в Англии, но поскольку, как это нередко случалось в те годы, напечатанное в английских газетах немедленно подхватили газеты французские, да и касался проект не чего иного, как Франции, а авторство его было приписано не кому иному, как российскому императору, рассмотрение его в нашей книге кажется вполне уместным (что же касается настоящего автора этого памфлета, его имя, чтобы сохранить интригу, я назову только в самом конце главы). Легитимистский «русский мираж», о котором рассказано в главе десятой, – это лишь одна сторона представлений французов 1820–1850-х годов о России; с ним соседствовал (и был, пожалуй, даже более распространен) взгляд на Россию как на «империю фасадов» (Астольф де Кюстин) и «царство лжи» (Жюль Мишле), страну, где самодержавие попирает все человеческие права, где до сих пор не отменено крепостное рабство и свирепствует цензура, где образованность неглубока, европеизм поверхностен, а власть постоянно вынашивает агрессивные планы против стран, живущих по другим правилам… Между прочим, и из этих оценок выводы порой делались совершенно неожиданные: анархист Эрнест Кёрдеруа в 1854 году выпустил книгу «Ура!!! или Революция от казаков», где утверждал, что раз французам в 1848 году самим не удалось разрушить прогнивший западный порядок, следует предоставить эту возможность «русским варварам» (француз именует их всех скопом казаками). Так вот, рассказ о «плане раздела Франции» позволяет познакомиться с этой точкой зрения на Россию и ее роль в мире – куда менее лестной, чем та, которой придерживались французские легитимисты.

* * *

В июле 1838 года лондонский издательский дом Риджуэя выпустил удивительную брошюру. На ее титульном листе значится: «Галльская конфедерация. Копия, снятая в Санкт-Петербурге в 1836 году с оригинального дипломатического документа, хранящегося в секретном архиве русского двора, за номером 5706, в папке „Франция“. Лондон, Риджуэй, Пикадилли, 1838». Брошюра двуязычная: в верхней части каждой страницы помещен английский текст, а в нижней – французский; он довольно корявый, и французские журналисты порой цитировали его с изменениями. Впрочем, корявость французского текста имела свое обоснование. Брошюра кончается словами:

Заплатить Ивану*** 30 000 рублей вознаграждения за этот план – и 20 000 в год за путешествие во Францию, а также снабдить его частным письмом к послу нашему в Париже. Быть по сему.

Николай. Царское Село, 15 июня 1833 года.

Ошибки в тексте, по мысли публикатора, призваны были доказать, что брошюра писана хоть и по-французски, но человеком, для которого этот язык не родной, то есть загадочным «Иваном***», действовавшим по заказу российского монарха.

Что же предлагалось в плане, столь щедро оцененном российским императором? Предлагалось разделить единую Францию на 18 отдельных государств, из которых образовать Галльскую конфедерацию по образцу реально существовавшей со времен Венского конгресса 1815 года Конфедерации германской (по-французски она именуется Confédération germanique, по-русски принято говорить о Германском союзе).

Во Франции о брошюре узнали после того, как большие выдержки из нее 23 июля 1838 года напечатала лондонская газета «Таймс». Газета воспроизвела не только все 28 статей так называемого плана Галльской конфедерации, но и предисловие анонимного публикатора, в котором обсуждался вопрос, естественным образом встававший перед каждым, кто знакомился с этим текстом, – вопрос о его достоверности. Публикатор писал, что готов к обвинениям в распространении подделки, к тому, что русские и их друзья станут упрекать его во лжи и подвергать сомнению достоверность публикуемого сочинения. На это он готов был возразить следующим образом:

Этот план раздела Франции поступил в 1836 году в секретный архив Империи под номером 5076; в ту пору он был сообщен князю Орлову[27]. Переписчика, сделавшего копию, мы не назовем; за свою нескромность он в России может поплатиться жизнью. Что же до соображений, которые могли подвигнуть его выдать эту государственную тайну, их нетрудно угадать, зная продажность, господствующую в России. Подлинник написан на французском – языке, на котором изъясняются дипломаты царскосельского и всех прочих дворов. Кое-какие замечания на полях сделаны то на французском, то на русском, одни карандашом, другие чернилами. Дух документа доказывает, что он сочинен и продиктован либо самим Императором, либо его ближайшими советниками.

В самом деле, на полях «плана» напечатаны комментарии, якобы воспроизводящие рукописные пометы царя и призванные, с одной стороны, показать его жадность и агрессивность, а с другой – предоставить лишний аргумент в пользу достоверности документа (ниже мы приведем несколько примеров таких «псевдоцарских» маргиналий).

Достоверность плана, изложенного в брошюре, была, как мы уже сказали, предметом, волновавшим всех журналистов, писавших о ней. В Англии мнения разделились: «Таймс» и «Стандарт» отстаивали подлинность плана, «Морнинг Кроникл» насмехалась над ними и утверждала, что «подобный документ не мог быть извлечен из архивов русского двора. Гораздо более вероятно, что его родина – какая-нибудь лавчонка неподалеку от Голден-сквер [улица в Сохо, в центре Лондона]», а «Глоб» объявляла, что вплоть до получения неопровержимых доказательств будет считать план Галльской конфедерации фальшивкой. Впрочем, несмотря на это признание, вроде бы снимавшее с российского императора обвинения в покушении на целостность Франции, статья в «Глоб» (переведенная в нескольких французских газетах) была для Николая I отнюдь не лестной, поскольку упоминала слухи о его умопомешательстве, и прежде фигурировавшие в английской и французской прессе, в частности после упомянутой выше агрессивной варшавской речи. Английский журналист, процитированный французским, пишет, имея в виду происшествие с Николаем I, когда неподалеку от города Чембар в ночь с 25 на 26 августа 1836 года его коляска опрокинулась и он сломал ключицу:

Полтора года назад все были убеждены, что когда кучер вывалил российского императора из коляски, мозг этого монарха получил серьезные повреждения. Если самодержавное волеизъявление (быть по сему) датируется 1833 годом, следует признать, что умопомешательство сего государя началось куда раньше, чем он стал жертвой несчастного случая. Его приговор (быть по сему, иначе говоря: Я этого желаю, мне это угодно) творит королей с легкостью и щедростью поистине беспримерной.

Все французские журналисты ссылались на эту версию о сумасшествии императора – хотя бы для того, чтобы ее опровергнуть; в результате получалось, что в той или иной форме мысль о русском императоре, лишившемся ума, муссировалась на страницах парижской прессы. Например, журналист либеральной газеты «Конститюсьонель», тоже, как и остальные, выразивший уверенность в том, что памфлет – абсолютная выдумка, и тем не менее воспроизведший заметку из «Таймс» во всех подробностях, признавался:

Несмотря на все, что сообщалось в последнее время об умопомешательстве Николая I, этот документ, подписанный его именем, – бесспорный апокриф. Человек, который поставил бы свое имя под подобным нагромождением нелепостей, был бы самым тупым безумцем в мире, и ни один народ, включая русских, не потерпел бы его на своем престоле более суток. Кое-какие лондонские газеты утверждают, что склонны поверить в подлинность этой буффонады; они напрасно клевещут на императора Николая.

Во Франции практически все газеты отреагировали на публикацию брошюры и ее частичную републикацию в «Таймс» одинаково: все заверяли в том, что она абсолютно неправдоподобна и не стоит внимания; затем – невзирая на вышесказанное – подробнейшим образом ее пересказывали, а затем приводили аргументы в пользу неосуществимости предложенного плана и патриотически напоминали о том, что у Франции есть армия, которая способна противостоять любым попыткам расчленить страну…

Вот, например, первая реакция официозной газеты «Журналь де Деба» в номере от 26 июля 1838 года:

Мы полагали себя обязанными избавить здравомыслящих читателей от знакомства с тяжеловесной и смехотворной мистификацией, которую распространяет в настоящее время английская пресса; речь идет о так называемом плане раздела Франции, выкраденном из санкт-петербургских архивов и якобы одобренном императором Николаем. ‹…› Никогда еще столько бессмыслиц не было собрано в одном документе, и мы не можем не поражаться тому обстоятельству, что в Лондоне нашелся издатель для его публикации и газеты для его воспроизведения.

Однако следом за этой декларацией «Журналь де Деба» немедленно воспроизводит основные моменты брошюры о разделе Франции. С таким же брезгливым негодованием отозвалась о публикации на следующий день газета «Пресса», в этот период также в общем поддерживавшая правительственную политику: анонимный автор редакционной передовицы замечает, что изумлен интересом парижских газет к «плачевной мистификации, жертвой которой стали в последние дни некоторые английские газеты», и признается, что редакция намеревалась избавить своих читателей от знакомства с этим вздором, однако коль скоро другие газеты поместили материал о «разделе Франции», «Пресса» сочла себя обязанной последовать их примеру. Далее воспроизведена дословно выжимка из английской брошюры – точь-в-точь как в «Журналь де Деба». Впрочем, в том же номере «Пресса» помещает и свое собственное «противоядие»: тут же, в нижней части страницы, в так называемом «фельетоне» (или, по-русски, «подвале») напечатана хроника за подписью литератора Альфонса Карра. Появление скандального документа Карр объясняет тем, что некий предприимчивый юноша поиздержался в Лондоне и решил для пополнения своего кошелька сочинить якобы русский план, причем, сочиняя, не жалел самого крепкого портера, на который потратил последние деньги. А газетным мистификациям в целом Карр дает характеристику, которая, кажется, не устарела и сегодня:

Как мы уже сказали, во время парламентских каникул газеты сидят на голодном пайке, и несчастные их колонки заглатывают что ни попадя без смысла и без разбора – примерно так же волки, когда им недостает добычи, едят землю, которая заполняет их желудок, но его не насыщает. Вместо того чтобы брать пример с бесстрастных медведей, которые, чтобы заглушить голод, в течение всей зимы сосут лапу, газетчики наши, добрейшие, прекраснейшие, порядочнейшие газетчики, не останавливаются ни перед чем. Они вешают, топят и душат людей, пышущих здоровьем, – и все ради того, чтобы напечатать пять строчек в разделе «Происшествия». Никто не может поручиться, что, открыв утреннюю газету, не прочтет там собственную эпитафию.

«Таймс» перепечатала брошюру не целиком; английская газета не воспроизвела зачин брошюры, формой пародирующий начало французских юридических документов, а содержанием – резолюции многочисленных конгрессов, на которых государи российский, австрийский и прусский во второй половине 1810-х – 1820-е годы решали судьбу европейских наций; государи эти, члены Священного Союза, были убеждены, что Провидение дало им право насаждать «добронравие» даже среди наций, иначе видящих свою будущность. Именно над этой их убежденностью и издевается автор памфлета. Французские газеты в основном следовали за «Таймс» и зачин брошюры опускали, но были и исключения. Так, зачин брошюры воспроизвела газета «Коммерция»:

Исходя из того, что Франция до сего дня была неугасающим очагом революционных потрясений, а следовательно, препятствием для всеобщего мира в Европе; что различные политические группы, а равно и претенденты на престол, принадлежащие к свергнутым династиям, то возносясь вверх, то подвергаясь унижениям, но никогда не уходя со сцены окончательно, постоянно раздирают эту нацию на части; что правительство ее предоставляет приют и покровительство мятежникам и бунтовщикам всех стран, а следовательно, служит источником для всех заговоров, грозящих спокойствию прочих держав; ‹…› а также ввиду того, что нации благоденствуют лишь в больших сплоченных государствах, где сходные элементы покоряются воле Государя, либо в малых государствах, сообразных духу народов;

Впрочем, оставаясь верны призванию нашему и священной миссии, к каковой призвало нас неисповедимое Провидение, дабы насаждать святую веру в него, сеять культуру и добронравие и печься о счастье рода человеческого, – серьезно размыслив о планах славнейших и деятельнейших французских патриотов, а равно и о чаяниях всей французской нации, ради которых пролила она тщетно столько крови в течение нескольких столетий,

Мы, Император Всероссийский, Император Австрийский и Король Прусский, провозглашаем перед лицом всего мира образование Галльской конфедерации.

Мы справились с историей Франции и с наилучшими французскими философами, как древними, так и новыми, и пришли к выводу, что это единственный способ спасти великую нацию и примирить ее со всей Европой.

Далее в брошюре следует пространный историософский очерк, который «Коммерция» публиковать не стала. Между прочим, сама идея этого очерка чрезвычайно любопытна своим совпадением с вполне современными взглядами на историю и национальный дух Франции. Руководствуясь идеями Монтескье о том, что каждой стране необходимо государственное устройство, соответствующее ее традициям, климату и проч., автор брошюры утверждает, что Франция не создана для того, чтобы быть единым государством; два элемента, из которых возникла французская нация, – галлы и германцы – с самого начала ненавидели друг друга; нацию все время раздирали противоречия, доказательством чего служат, например, Варфоломеевская ночь или аристократическая Фронда; эти центробежные тенденции якобы неустранимы, а значит, служат мотивировкой и оправданием для предлагаемого раздела Франции на отдельные государства по интересам и желаниям каждой партии. Конечно, мотивировка эта, несмотря на всю свою наукообразность, носит откровенно сатирический и памфлетный характер, однако она в определенной мере отражает тот политический расклад, который существовал во Франции в 1830-е годы, после Июльской революции: общество там в самом деле было расколото на несколько лагерей, легитимисты бойкотировали действующую власть и мечтали о возведении на престол Генриха V (внука изгнанного в 1830 году короля Карла Х), бонапартисты чтили память Наполеона и делали ставку на его племянника Луи-Наполеона Бонапарта, республиканцы критиковали правительство Луи-Филиппа за пренебрежение интересами народа.

Любопытно и другое: примерно о том же постоянно длящемся расколе совершенно всерьез писали во второй половине ХХ века выдающиеся французские историки. Вот, например, мнение Фернана Броделя, высказанное в книге «Что такое Франция?»:

Всякая нация расколота и тем живет. Но Франция подтверждает это правило, пожалуй, даже чересчур наглядно: здесь протестанты борются с католиками, янсенисты – с иезуитами, синие – с красными, республиканцы – с роялистами, правые – с левыми, дрейфусары – с антидрейфусарами, коллаборационисты – с участниками Сопротивления… Тяга к раздробленности у французов в крови; единство Франции – только оболочка, суперструктура, вызов.

А Пьер Нора, инициатор и организатор многотомного издания «Места памяти» (Lieux de mémoire), в предисловии к части, которая так и называется «Франции. Конфликты и разделы», говорит о том, что Франция «постоянно определяет себя через свои собственные разломы, поляризации политические, религиозные и даже геоисторические», а затем приводит примеры таких полярных пар: франки и галлы, католики и миряне, красные и белые, голлисты и коммунисты.

Иначе говоря, автор памфлета точно уловил некоторые закономерности французской истории; однако цель его, разумеется, заключалась не в этом, а в разоблачении агрессивной политики России.

Вернемся к содержанию самого плана по созданию Галльской конфедерации. Он, как уже было сказано, предусматривал образование на месте бывшей Франции 18 новых государств самой разной политической ориентации, а заодно перекраивание карты Европы.

В пересказе французского журналиста из «Журналь де Деба» план раздела выглядел так:

В этом документе Кале и Булонь отдают Англии, Артуа – Нидерландам, Шампань – Пруссии, Корсику – Португалии, Авиньон – папе, с условием, что он выстроит в Риме православный храм. Одним словом, что и кому там только не отдают! Перигор отдают дому Талейранов и превращают в независимое государство, наделенное правом голоса в сейме Галльской конфедерации, ибо план подразумевает основание Галльской конфедерации, а также республик в Лионе и Париже, монархий в Руане, Дижоне, Тулузе и Бурже. Поскольку план этот якобы сочинен в июне 1833 года, то, дабы удовлетворить интересы Генриха V и герцога Ангулемского, соперничающих в борьбе за симпатии легитимистов, Генриху V отдают Бурж, Карлу X – Дижон, Людовику XIX – Тулузу и – кто бы мог подумать? – дабы никто не был обижен, Нормандию и Орлеан предоставляют Луи-Филиппу.

Прерву цитату для необходимых пояснений: известному дипломату Талейрану отдают Перигор (область на юго-западе Франции), потому что его род восходил к графам Перигорским; упомянутые далее Генрих V, Карл Х и Людовик XIX – представители старшей ветви Бурбонов, изгнанные из Франции в результате Июльской революции 1830 года. Авторы проекта желают удовлетворить потребности всех троих, а потому даруют французам сразу трех королей. Впрочем, не забывают они и четвертого – реально царствовавшего короля из младшей ветви, Луи-Филиппа, однако обходятся с ним весьма непочтительно. В оригинале брошюры (этот пассаж не воспроизведен в «Журналь де Деба», но его днем позже перепечатала другая парижская газета, «Пресса») про Луи-Филиппа говорится так:

…ввиду искреннего раскаяния, с которым бросился он в наши [то есть российские] объятия, он и его потомки сохранят за собой титул короля французов, резиденцией же ему назначен Руан.

Это очень язвительная сатира на политику Луи-Филиппа: упоминание про российские объятия означает, что король предал дело революции и перешел на сторону монархической России (что вообще-то не соответствовало действительности). Впрочем, награда за этот якобы совершившийся переход не слишком велика: владения Луи-Филиппа сужаются, как следует из статьи 18, до Орлеана с окрестными землями (поскольку до восшествия на престол Луи-Филипп носил титул герцога Орлеанского) и Нормандии. Между прочим, особенно оскорбительно по отношению к «королю французов» все это обсуждение звучало в конце июля, ибо как раз в это время в Париже ежегодно отмечали годовщину Июльской революции, приведшей его к власти.

Мы прервали цитату, а между тем в статье «Журналь де Деба» рассказ о безумном проекте продолжается:

Чтобы придать Галльской конфедерации единство и национальную целостность, предполагается создать постоянно действующий сейм, который будет заседать то в Париже, то в Версале. 18 государств, входящих в конфедерацию, отправят в Сейм, который начнет свою работу под председательством князя де Талейрана-Перигора, своих полномочных представителей.

Выбор председателя сейма тоже пародиен: Талейран был известен прежде всего тем, что исправно служил всем многочисленным политическим режимам, сменявшимся во Франции со времен Революции 1789 года, не исключая и Июльской монархии; впрочем, в начале 1838 года он был уже очень стар и болен, и жить ему оставалось меньше полугода.

Отдельный пассаж французский журналист из «Журналь де Деба» посвящает личным намерениям российского императора:

Что же касается российского Императора, вы полагаете, должно быть, что он отхватил себе при этом переделе Европы львиную долю? Как плохо Вы его знаете! он просит себе только часть картин из Лувра и все дубликаты книг из Королевской библиотеки. Кроме того, он готов позаботиться обо всех мятущихся искателях приключений и позволяет им отправиться, под командой французского генерала, покорять Азию и насаждать там цивилизацию и веру Христову.

В брошюре в самом деле присутствуют эти слова об отказе императора от «львиной доли» Европы, однако французский журналист не воспроизвел имеющееся в ней примечание на полях, призванное убедить, что император не так уж бескорыстен: «Там посмотрим…»

Другое примечание (также опущенное в «Журналь де Деба») сделано к словам о перспективе покорения Азии под особым покровительством Его Императорского Величества. Оно гласит: «Эта статья стоит всего плана. Благодаря ей французы и англичане, все люди умные, но не имеющие состояния, отправятся искать вторую родину в России».

А для возбуждения во французах угасших было христианских чувств у Его Императорского Величества находится другой хитроумный рецепт, также изложенный в примечании на полях: «надобно поощрять пиратство в Средиземном море; пускай неверные чаще нападают на христианские корабли у берегов Египета; Египет – жемчужина, предназначенная для Имперской короны» (намек на то, что Франция в описываемую эпоху пользовалась в Египте большим влиянием, а Россия мечтала это влияние ослабить и подчинить «жемчужину» себе).

В тексте, приписанном Ивану***, настойчиво проводится мысль, что он придуман исключительно ради установления мира во Франции, однако сочинители то и дело вставляют в примечания на полях, якобы принадлежащие самому российскому императору, такие пассажи, которые должны охарактеризовать его как лицемерного агрессора. Например, упоминание Генриха V, которому, как мы помним, автор плана собирается отдать город Бурж, сопровождается такой маргиналией:

Не следует давать слишком много земель Генриху V, предоставляя ему таким образом возможность однажды объединить всю Францию под своим скипетром; это приведет к новым революционным потрясениям; лучше оставить всем этим мелким государям примерно одинаковые территории; они не преминут разорить один другого; тем легче будет Дворам-Покровителям разделить Францию меж собой.

Дворы-покровители – это три абсолютные монархии, главные противницы конституционной июльской Франции: Россия, Австрия и Пруссия. Этим «покровителям» отводится в плане очень большая роль: Галльская конфедерация заключит с ними «союз наступательный и оборонительный», после чего – разумеется, исключительно ради поддержания мира (можно даже сказать, принуждения к нему) – их войска («с намерениями самыми дружественными») войдут в некоторые города Галльской конфедерации и останутся там вплоть до особого распоряжения Федерального сейма, а Федеральному сейму, согласно другой статье документа об образовании Галльской конфедерации, будут давать предписания сами же эти «покровители».

Как мы уже сказали, почти все журналисты склонялись к тому, что план раздела Франции – скорее всего мистификация, однако некоторые из них все-таки допускали его подлинность и даже приводили вполне серьезные аргументы в пользу такого допущения.

Первый аргумент был психологического свойства: он основывался на том, что известно о характере российского императора. Логика здесь была простая: тот, кто мог ни с того ни с сего произнести гневную и неприлично агрессивную речь в Варшаве, направленную против собственных подданных (см. о ней с. 131), вполне мог сочинить не менее агрессивный план раздела Франции.

Другой аргумент, напротив, имел характер сугубо политический. Дело в том, что хотя план раздела Франции выглядел совершенно фантастическим, у него имелись вполне реальные исторические прецеденты. В более далеком прошлом это раздел Польши между тремя абсолютными монархиями: Россией, Австрией и Пруссией – в конце XVIII века. В совсем недавнем – подписание теми же державами конвенций о взаимной гарантии польских владений и выдаче участников революционного движения (то есть возрождение на новом уровне Священного Союза 1810–1820-х годов). Конвенции эти были заключены в сентябре 1833 года в городе Мюнхенгрец в Богемии (между императорами российским и австрийским) и в октябре того же года в Берлине (между теми же государями и королем Пруссии). В брошюре под планом раздела Франции выставлена дата: он якобы был написан 15 июня 1833 года, то есть еще до подписания конвенций, имевших целью уберечь северные монархии от развратительного революционного влияния; но опубликован-то памфлет был в то время, когда о подписании конвенций было уже хорошо известно, и эти сведения давали основания предположить, что фантастический план далеко не так неправдоподобен, как могло бы показаться. Английский публикатор плана перечислял эти аргументы в своем предисловии к публикации, а французские журналисты информировали о них своих читателей (цитирую газету «Конститюсьонель» за 26 июля 1836 года):

…конференции с участием монархов, их собеседования в Мюнхенгреце, в Теплице, в Калише; сосредоточение большого числа русских войск в различных точках империи; поездки Императора в Берлин, Вену и, в самое последнее время, в Стокгольм, в то время как присутствие его столь необходимо в Петербурге; отлучение представителей Франции и Англии от участия в этих конференциях; присутствие во Франции многих русских и немцев, состоящих на службе у России и, как справедливо полагают, исполняющих роль шпионов, – все это достаточные причины для того, чтобы счесть этот документ подлинным.

Замечу, что в переводе газеты «Конститюсьонель» опущено упомянутое в английском оригинале имя одного из шпионов – «ученого Греча». Это лишний раз доказывает, что Николай Иванович Греч, литератор, грамматист, соиздатель (вместе с Ф. В. Булгариным) газеты «Северная пчела», пользовался в Европе репутацией осведомителя еще до того, как Кюстин описал в конце шестого письма своей «России в 1839 году» его «продуманный, расчетливый либерализм, главная цель которого – развязать язык собеседнику», и до того, как в начале 1844 года русские дамы, жившие в Париже, получили якобы от Греча его печатную визитную карточку с подписью «великий русский шпион».

Вернемся к политическому – или, как сейчас бы сказали, геополитическому – контексту плана. Французские журналисты рассуждали об этом очень охотно. Газета «Коммерция», выражавшая точку зрения «династической оппозиции», или «левого центра» (то есть тех, кто поддерживал Июльскую монархию, но критиковал ее слева), писала 26 июля 1838 года:

Что ни говори о достоверности этого документа, сам факт достоин внимания. По какому поводу и с какой целью английская пресса подняла этот вопрос? Кто внушил издателю мысль напечатать такую брошюру? Известно, что Сент-Джеймский кабинет нередко прибегает к публикации дипломатических документов от лица простых смертных ‹…› Хотела ли Англия предупредить нас касательно намерений Императора Николая? хотела ли она обнародованием этой бумаги отвратить нас от какого бы то ни было союза с этим монархом? Этого мы не знаем, да и вообще обладаем на сей счет лишь теми сведениями, какие почерпнули из британских газет.

Как бы там ни было, осторожность и опытность велят нам задуматься над предупреждением: подлинный документ или поддельный – не важно, в любом случае он выдает те замыслы, какие европейские кабинеты вот уже полстолетия вынашивают против Франции, в которой все противники либеральных установлений видят главного своего врага. Раздел Франции, не будем этого забывать, нередко будоражил умы европейских политиков. Пруссаки, бросившиеся после Революции на помощь монархическим принципам и Людовику XVI, надеялись получить в благодарность кое-какие из наших провинций. Об этом же шла речь в 1814 и 1815 годах. ‹…› После 1830 года эти планы раздела вновь возродились и кружили голову как царю, так и нашим друзьям из Берлина и Вены. В первую очередь Париж, но также Брюссель и Варшава должны были превратиться в хилые княжества, которые легко держать в узде. В то же самое время предполагалось создать у нас новые Вандеи[28]. Подробностей мы не знаем; все, что нам известно, – это что каждый из соседей притязал на какую-то часть нашей земли. Впрочем, прийти за ней никто не дерзнул.

Это – контекст более близкий, чем разделы Польши, но все-таки тоже исторический. Между тем некоторые важные события происходили практически одновременно с публикацией интересующей нас брошюры, намекающей на агрессивные планы трех северных абсолютных монархов по отношению к конституционной Франции: как раз в июле 1838 года российский император, с мая находившийся в Берлине, куда приехал на маневры, отправился в австрийский город Теплиц. Поездка была вызвана болезнью императрицы Александры Федоровны: ей требовалось лечение теплицкими водами, а император ее сопровождал (это тот самый визит императорской четы в Австрию, о котором уже шла речь в главе девятой). Однако, памятуя о конвенциях 1833 года, французские журналисты подозревали, что у визита в Теплиц имеются не только бытовые, но и политико-дипломатические причины, а значит, пункты плана, изложенные в брошюре, «отнюдь не так смешны, как нас хотят уверить». В статье «Проект раздела и Теплиц» газета «Коммерция» 27 июля 1838 года подробно анализирует возможную связь визита российского императора в Теплиц и проекта раздела Франции, причем использует этот сюжет для патриотических упреков французскому правительству:

Неужели северные газеты в безумии своем дошли до того, чтобы излагать планы подобного раздела на письме! ‹…› По мнению творцов этого плана, дух федерализма и провинциализма развился в нашей стране так сильно, что французы не готовы все как один пролить кровь до последней капли, ради того чтобы противостоять подобному позору! вот какие проекты распространяются в то время, когда у нас власть принадлежит кабинету г-на Моле! не велика для нас слава в том, что пресса соседней державы представила этот план как совершенно достоверный и что соседи полагают, будто Франция пала совсем низко, а потому не сочтет этот проект раздела абсурдным и смехотворным! Публикация этого непостижимого документа странным образом совпадает со встречей монархов в Теплице. Что они собираются там делать, какие вопросы решать? ‹…› дойдут ли до намерения оккупировать Францию? Конечно, в настоящее время войну объявлять никто не собирается, и мы первые готовы это признать. Но, с другой стороны, нельзя не поразиться тому, что вожди легитимистской партии приняты в Теплице и, возможно, приехали туда по приглашению хозяев. Значит, в них есть нужда? Но почему и для чего? Много было насмешек над внезапными и многочисленными путешествиями Императора Николая; что до нас, мы вовсе не считаем этого государя безумным, напротив, мы видим в этих поездках доказательство того факта, что его волнует и завораживает некий великий проект. Впрочем, мира в Европе это пока еще не поколебало.

Именно для того, чтобы показать, насколько хорошо встраивается фантастический на первый взгляд проект в сегодняшнюю политическую ситуацию, «Коммерция» и публикует преамбулу брошюры, процитированную нами выше, – преамбулу, где три северных монарха излагают причины, по которым они намереваются превратить единую Францию в Галльскую конфедерацию. Иными словами, газета левой оппозиции «Коммерция» склонна ожидать от России самого худшего и потому вовсе не считает план раздела Франции абсолютной подделкой:

План этот странен и безумен – это правда; русское правительство не решилось его осуществить – это возможно; но оно сочло его достойным внимания и чести быть сохраненным в императорском архиве. Великий Боже, сумей мы заглянуть в этот архив, кто знает, сколько еще подобных проектов мы бы там обнаружили?

Журналисты правой (легитимистской) оппозиции оценивали этот проект иначе; сторонники абсолютной монархии и, в большинстве своем, поклонники российского императора, они, разумеется, выражали изумление тем, что «министерская пресса всерьез обсуждает странную и бессмысленную статью, которую английская пресса швырнула на континент» («Газет де Франс», 27 июля 1838), и отвергали какую бы то ни было связь этого проекта с пребыванием российского императора в Теплице («Котидьен», 30 июля 1838). Они напоминали о том, что, с одной стороны, в 1814 году именно Россия отстаивала на Венском конгрессе целостность Франции, а с другой стороны, французы слишком сильны, чтобы позволить совершить со своей страной то, что некогда было совершено с Польшей: «Моральная и материальная сила нашей страны такова, что это она делила и будет делить королевства, но сама разделена не будет»; «такую великую нацию, как наша, можно разделить, лишь если она этого захочет, а мы убеждены, что Франция не хочет быть разделенной».

Впрочем, редакторы обеих легитимистских газет, хоть и обличают абсурдность и смехотворность плана раздела Франции, поступают так же, как и коллеги из официозных и левых газет, и публикуют его (по выражению из «Котидьен», «хотя бы ради того, чтобы доказать, до какой простодушной глупости дошли люди в наши дни»).

Более того, и легитимистские, и либеральные журналисты продолжали интересоваться источниками, из которых мог возникнуть этот план. Оказалось, что такие источники существуют не только в политической, но и в литературной сфере.

30 июля 1838 года легитимистская газета «Котидьен» со ссылкой на либеральную газету «Французский курьер» сообщила, что книгопродавец Риджуэй почерпнул идею своей Галльской конфедерации из «сочинения в двух томах, изданного в 1829 году парижским книгопродавцем Беше» под названием «Исследования географии, приложенные к современной политике» («Études de Géographie appliquées à la politique actuelle»), с подзаголовоком «Новый проект вечного мира». Впервые эта книга вышла еще в 1826 году под другим названием «Новый проект вечного мира между христианскими народами… Труд, сочиненный и несколько раз переправленный в промежутке между 1815 и 1826 годами» (эта датировка помогает объяснить упоминание в книге Александра I как царствующего монарха). Автор остался неизвестен ни современникам, ни последующим библиографам; поскольку честь вручить этот труд Географическому обществу выпала Шарлю Фурье, который и сам был фантастическим утопистом, его иногда называли автором этого сочинения, однако по мнению, высказанному знаменитым библиографом Барбье в «Словаре анонимных произведений» (1875), эта атрибуция ошибочна. Журналист «Французского курьера» писал о книге 1829 года:

Она содержит многочисленные синоптические таблицы, где не только Франция, но и все большие европейские государства разграничены по новой системе, которая, по мнению автора, должна привести к установлению вечного мира. Россия, которая прирастет новыми провинциями, будет управляться тремя императорами: Александр будет по-прежнему править в Петербурге, но иметь всего 23 миллиона подданных, его брат Николай изберет столицей своих владений, насчитывающих 26 миллионов жителей, Астрахань, а 13 миллионов подданных подчинятся третьему брату, императору Михаилу, чьим владениям столицей назначен Якутск. Король Франции Карл Х по этой системе уступает 7 миллионов подданных государю Луи-Филиппу, который становится королем и воцаряется в Орлеане; императору Австрии оставляют всего 19 миллионов подданных; Георг IV царствует только в Англии, Уэльсе и Шотландии; Ирландское королевство отходит королю Вильгельму-Генриху; в Калькутте воцаряется итальянский принц, а в стране папуасов – английский.

Все эти новые государства соединяются в Конфедерацию, которой будет управлять верховный Сейм (схема, в самом деле похожая на ту, какая предложена в проекте Галльской конфедерации).

Как справедливо заметили французские журналисты, фантастический труд 1829 года «не привлек ничьего внимания; никто не принял его всерьез и не выказал ни малейшей тревоги». И это вполне естественно: книга 1829 года написана в другом, мирном жанре; это не памфлет, приписывающий одной стране или нескольким странам агрессивные намерения в отношении другой или других; это добрая старая утопия, анонимный автор которой, аттестованный на титульном листе как «выпускник Политехнической школы», продолжает традицию аббата де Сен-Пьера, который еще в начале XVIII века обдумывал проект «вечного мира для Европы». Впрочем, аббат де Сен-Пьер, при всей утопичности его плана «Европейского союза», члены которого заключат между собой договор о ненападении, не предлагал перекраивать границы государств, входящих в этот союз. Автор же книги 1829 года считает, что поскольку существующие границы совершенно несправедливы (одним государствам попались земли, щедро одаренные природой, а другим – скудные), эту несправедливость следует уничтожить, проложив новые границы, совпадающие с естественными преградами – горами или реками. Этот новый, справедливый порядок, разумеется, отменит нужду в войнах; установлен он будет по доброй воле, ведь все люди согласятся ради всеобщего мира чем-то поступиться. Автор этого проекта, в отличие от памфлета, опубликованного лондонским издателем, всерьез верил в свою затею, однако неосуществимость ее не менее очевидна.

Указание на французскую утопию 1829 года как источник антифранцузского проекта 1833/1838 годов политически нейтрально; но в ходе обсуждения английской брошюры выдвигались и идеи, политически очень ярко окрашенные. Так, 28 июля 1838 года республиканский «Насьональ» опубликовал датированное 27 июля письмо к редактору за подписью Поляк. Автор его признает, что план раздела – мистификация, однако высказывает предположение, что «он может навести на след тех мечтаний, которые кружат голову самодержцу», – и тотчас сам пускается в проектирование, аналогичное по форме, но противоположное по содержанию. Автор письма сообщает о другом плане, который якобы выработали польские патриоты в 1831 году, во время Польского восстания. Это план раздела Российской империи, который «по крайней мере справедлив, причем в ту пору, когда он был создан, осуществление его казалось не таким уж неправдоподобным». Согласно этому плану, свободной и независимой Польше возвращаются губернии Курляндская, Виленская, Гродненская, Минская, Витебская, Могилевская, Белостокская, Волынская, Подольская и Херсонская и др.; Бессарабия отходит Молдавскому княжеству, Финляндия – Швеции; Кавказ и Закавказье превращаются в независимую Грузию, где престол занимают потомки древних царей этого края. Губернии Черниговская, Харьковская, Екатеринославская, Воронежская, Таврида и земли донских казаков вместе с черноморским побережьем становятся свободным и независимым государством. Петербург делается вольным городом, а Москва – столицей России, или Московии, освобожденной от гнета царей. Что же до царя и его потомства, им предоставляется возможность насаждать цивилизацию среди татар и монголов в «царатах» (czarats) Казанском, Астраханском и Сибирском.

Одним словом, публикация лондонской брошюры всколыхнула во французской прессе обсуждение внешней политики России и – рикошетом – спровоцировала утопические проекты по ее переустройству, выполненные по той модели, которую Пушкин называл «сам съешь»: вы хотите разделить конституционную Францию, а мы, напротив, планируем разделить вашу абсолютистскую Россию.

Теперь, когда мы проследили за геополитическими гипотезами и патриотическими декларациями, на которые вдохновила французских журналистов опубликованная в Лондоне брошюра, пора наконец открыть имя ее настоящего автора. Им был, разумеется, не упомянутый в ней Иван***, а человек с совсем другим именем и другой национальностью. Авторство брошюры удостоверяется одним из немногих сохранившихся ее экземпляров, который хранится в Британском музее; дарственная надпись читальному залу, сделанная на этом экземпляре, гласит: «с уважением от издателя (Л. Л. Савашкевича)». Леопольд-Леон Савашкевич (род. 1810) – публицист и историк, уроженец Польши, после поражения восстания 1830–1831 годов эмигрировал в Бельгию. Ученик Иоахима Лелевеля, представлявшего во Франции, а с 1833 года в Бельгии левое крыло польской эмиграции, Савашкевич выпустил в 1840-е годы на английском и французском языках несколько книг, посвященных отношениям Польши и Франции, причем первая из них, английская («Почему Восточный вопрос не может быть разрешен удовлетворительно, или Размышления о духе и призвании Польши и Франции»), вышла в 1840 году в том самом издательском доме Риджуэя, который выпустил брошюру о разделе Франции. Она, по всей вероятности, была дебютом Савашкевича. Дополнительным подтверждением вымышленного, памфлетного характера этого текста служит его идеологическое и стилистическое родство с другой продукцией лондонского издательского дома Риджуэя – многотомным изданием «Портфолио», которое Джеймс Риджуэй и сыновья выпускали в 1835–1837 годах.

Если бы в 1837 году выпуск этого издания не прервался на несколько лет, «Галльская конфедерация» смотрелась бы на его страницах более чем органично. Сборники «Портфолио» почти тотчас же переводились на французский язык и становились достоянием французской публики. Они включали в себя разнообразные дипломатические документы, извлеченные из русских, прусских, английских, французских архивов, а точнее преподносимые в качестве таковых. Издатели утверждали, что наилучшие доказательства подлинности этих документов содержатся в них самих, между тем правда и вымыслы во многих из этих документов перемешаны – где искусно, а где и не очень: например, анонимный автор статьи о последних днях императора Александра (в томе 5 за 1837 год) довольно прозрачно намекает на то, что Николай в 1825 году ускорил смерть Александра I, а затем руками графа А. Ф. Орлова отравил великого князя Константина Павловича. Последний слух циркулировал в Европе и нашел отражение даже на страницах книги Кюстина, однако не имел никакого отношения к реальным обстоятельствам смерти великого князя Константина Павловича, скончавшегося от холеры.

Дарственную надпись на экземпляре лондонской брошюры, позволяющую установить авторство Савашкевича, обнаружил французский библиограф Жан Маршан, напечатавший об этом специальную статью в 1960 году. Казалось бы, к этому времени страсти улеглись и можно было не сомневаться в том, что Савашкевич создал один из многочисленных псевдодокументов памфлетного характера, призванный заклеймить агрессивную политику России. Но и серьезный библиограф ХХ века, подобно английским и французским журналистам века предшествующего, начинает рассуждать в духе «нет дыма без огня». Вполне возможно, пишет он, что Николай все-таки заказал написание подобного документа и решил сохранить его в своем архиве с тем, чтобы использовать если не сейчас, то в будущем. Доказательства же «авторства» императора Маршан приводит не менее фантастические, чем сам проект: план секретный – а Николай I любил секретные бумаги; в документе пометы на полях – а царь любил делать такие пометы. И вдобавок в тексте указаны номер дела и название папки – разве может такой документ быть вымышленным?!

Репутация Российской империи как агрессора была такой стойкой, а вера французских журналистов в наличие у России агрессивных планов по отношению к Франции была так велика, что откровенно памфлетный характер брошюры о Галльской конфедерации не мешал некоторым французским читателям верить в ее подлинность и в 1838 году, и 120 годами позже.

Впрочем, не только спустя 120 лет, но даже спустя полгода об этой брошюре уже мало кто помнил. В случае с лондонской брошюрой события в журналистском мире развивались примерно так же, как с мнимым письмом Николая I к князю Ливену, рассмотренным в предыдущей главе: в течение нескольких июльских дней все парижские газеты только и толковали что о «разделе Франции», выясняли отношения, сводили счеты с Россией и с собственным правительством – с тем чтобы через несколько дней бросить эту тему и вовсе о ней забыть. Какой бы страшной ни казалась Россия, она все-таки занимала первые страницы парижских газет и умы французских газетчиков отнюдь не всегда – а лишь когда для этого возникал, говоря современным языком, «информационный повод».

Заключение: о важности репутаций

Рассмотренные эпизоды свидетельствуют: ни правительственные указы и распоряжения, ни даже личные пристрастия и/или фобии самодержавного правителя не в силах остановить естественный ход вещей. Николай I боялся революционной «заразы», которую французы могут принести в Россию; он не позволял своим ближайшим родственникам ездить в Париж; даже в бородках французского фасона он видел потенциальный источник тлетворного западного влияния и запрещал их своим высочайшим постановлением. И тем не менее французы продолжали трудиться в России, а когда их пытались, как и прочих иностранцев, обложить повышенным налогом и вообще сделать для них условия жизни менее комфортными, эти попытки встречали противодействие на самом высоком уровне, потому что выяснялось: без французов и других иностранцев пока еще практически ни в одной сфере обойтись нельзя.

Частные же истории некоторых французов, рассмотренные в нашей книге, лишний раз напоминают: «идеологические» стереотипы восприятия далеко не всегда соответствуют реальным обстоятельствам. Там, где французский агент (с надеждой) и русский император (с гневом) видят бунт московских дворян, устроенный в подражание вольным французским нравам, на деле обнаруживаются внутримосковская склока и отстаивание вполне благонамеренными дворянами своего дворянского достоинства. Французы, попавшие в Российскую империю, зачастую ведут себя вовсе не так, как можно было бы ожидать. Француз, высланный из России, отвечает не русофобским пасквилем, а сравнительно беспристрастным изложением российской истории. Француз, чей воспитанник стал видным деятелем ордена иезуитов, демонстрирует не фанатическую религиозность, а естественно-научные интересы и полное отсутствие прозелитизма. Эти французы обманывают наши ожидания. А реальность российской абсолютной монархии обманывала ожидания французов, желавших ей служить: они, пожившие в конституционной Франции, рассчитывали, что вести себя с правителем этой монархии и его слугами можно будет по законам монархии парламентской – аргументировать, доказывать свою правоту, ссылаться на собственные попранные интересы. Между тем их аргументы никто слушать не желал.

Французы эти: актер-литератор Дево-Сен-Феликс и шпион Бакье – стали жертвами стереотипных представлений, которые насаждались легитимистской печатью при активном соучастии русских агентов, – представлений о России как о патриархальном рае, стране идеального порядка и совершенного согласия между властью и подданными. Но в западной прессе циркулировало и другое, не менее стереотипное представление о России как о стране-агрессоре, которая мечтает завоевать Константинополь, подчинить себе Европу. Россия далеко не всегда действовала по этой модели: в 1829 году, во время Русско-турецкой войны на Константинополь не пошла, в 1830 году, после Июльской революции во Францию войска не двинула (преимущественно, впрочем, потому, что этого не сделали ее северные союзницы: Австрия и Пруссия). Проспер де Барант, французский посол в Петербурге, один из редких свидетелей, ясно сознававших расхождение между грозными декларациями российского императора и его реальной политикой, 1 июня 1837 года докладывал тогдашнему председателю правительства, уже знакомому нам графу Моле:

Какую бы сильную неприязнь Император ни испытывал к Франции, как бы сильно ни раздражала его Июльская революция, он ни единой минуты не думал о том, чтобы начать крестовый поход против нас. Постоянно заблуждаясь относительно нашего положения, находясь во власти предрассудков, которые невозможно ни развеять, ни уменьшить никакими фактами, он уже не один раз решительно предполагал, что война неизбежна. Убеждение это не могло не сказаться на его языке и даже на его планах. Однако он постоянно говорил австрийскому и прусскому монархам: «это касается больше вас, чем меня».

Император, уточняет Барант, «вовсе не хотел покоряться собственным страстям и грозил нам только на словах, не имея ни малейшего желания переходить к делу». А в сентябре 1840 года, проведя уже целых пять лет в России, Барант со своим обычным здравомыслием замечал по поводу завоевательных планов, якобы вынашиваемых Николаем:

Английские и французские газеты твердят, что Россия желает покорить Константинополь, и за это натравливают на нее общественное мнение; пусть так: но следует иметь в виду, что эти амбициозные планы не имеют ничего общего с реальной политикой русского правительства. ‹…› Завоевание Константинополя для России то же, что для нас империя Наполеона. Это вовсе не цель практической, действенной политики.

Вплоть до Крымской войны подобные взвешенные суждения были достаточно близки к реальности, однако репутация оказывалась сильнее, отчего и становилось возможным поверить в подлинность такой явной мистификации, как брошюра о «Галльской конфедерации» (о которой рассказано в главе четырнадцатой). Репутации способны заслонить реальность, и бороться с ними едва ли не труднее, чем с реальными явлениями. Поэтому в умах русского императора и некоторых его приближенных продолжало жить представление об опасных французах, у которых даже бородки пропитаны революционным ядом, а в умах европейских публицистов сохранялось представление о России как постоянном источнике военной угрозы. Впрочем, эту свою репутацию Россия подтвердила и в 1849 году, когда помогла Австрии подавить Венгерское восстание, и в 1853 году, когда вступила в Крымскую войну. Недаром в 1855 году брошюра о «Галльской конфедерации» внезапно снова стала актуальной, и кто-то сделал ее рукописную копию, в которой, по сообщению библиографа Маршана, указал, что брошюра эта «оскорбляет разом все интересы и все партии и попирает чувства политические, религиозные, национальные, индивидуальные и коллективные». Хотя до раздела Франции в Крымскую войну дело не дошло и дойти не могло, жизнь тем не менее выдвинула аргументы в пользу подлинности памфлета об агрессивной России. Российская империя сама повела себя в соответствии со своей – к сожалению, весьма нелестной – репутацией.

Для реабилитации России в глазах французов должно было пройти двадцать с лишним лет; должен был появиться дипломат по имени Мельхиор де Вогюэ, который, прожив пять лет в Петербурге и женившись на русской фрейлине, написал целый ряд статей о русских романистах (Тургеневе, Толстом, Достоевском), рассказал соотечественникам о русской душе и русской духовности и ввел в моду русский роман, а вместе с ним и Россию. А еще через несколько лет, в 1891–1892 годах, Россия и Франция заключили военно-политический союз, который продлился до 1917 года. Но это уже, как говорится, совсем другая история.

Избранная библиография

Абакумов О. Ю. «…Большая часть из них канальи…» (Надзор за иностранцами в России 1840–1860-х гг.) // Туризм и культурное наследие: межвузовский сборник научных трудов. Саратов, 2006. Вып. 3. С. 44–77.

Абакумов О. Ю. «…чтоб нравственная зараза не проникла в наши пределы». Из истории борьбы III Отделения с европейским влиянием в России (1830-е – начало 1860-х гг.). Саратов, 2008.

Ансело Ф. Шесть месяцев в России / Пер., вступ. ст. и примеч. Н. М. Сперанской. М., 2001.

Бальзак О. де. Письмо о Киеве / Вступительная заметка, примечания, перевод В. А. Мильчиной // Пинакотека. 2002. № 13–14 (Приложение).

Бенкендорф А. Х. Воспоминания. 1802–1837 / Публ. М. В. Сидоровой и А. А. Литвина; пер. с франц. О. В. Маринина. М., 2012.

Бибиков Г. Н. А. Х. Бенкендорф и политика императора Николая I. М., 2009.

Бродель Ф. Что такое Франция? Кн. 1. М., 1994; Кн. 2, ч. 1. М., 1995; Кн. 2, ч. 2. М., 1997.

Велижев М. Петр Чаадаев и Альфонс Жобар // Лотмановский сборник. 4. М., 2014. С. 298–308.

Верне О. При дворе Николая I: Письма из Петербурга 1842–1843 / Пер., вступ. ст. и комм. Д. Соловьева. М., 2008.

Видок Фиглярин. Письма и агентурные заметки Ф. В. Булгарина в III Отделение / Публ., сост., предисл. и коммент. А. И. Рейтблата. М., 1998.

Вогюэ Э. – М. де. Из книги «Русский роман» // Отечественные записки. 2007. № 5. С. 170–190.

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения. М., 2003.

Выскочков Л. В. Николай I. М., 2003.

Вяземский П. А. Старая записная книжка. Л., 1929.

Гречаная Е. П. Когда Россия говорила по-французски: русская литература на французском языке (XVIII – первая половина XIX века). М., 2010.

Гречаная Е. П. Литературное восприятие России и Франции в религиозном контексте эпохи (1797–1825). М., 2002.

Гроссман Л. Бальзак в России // Литературное наследство. М., 1937. T. 31/32. С. 149–372.

Дубельт Л. В. Заметки и дневники // Российский архив. История отечества в свидетельствах и документах XVIII – ХХ вв. М., 1995. Т. 6. С. 106–343.

Ерошкин Н. П. Российское самодержавие. М., 2006.

Жандармы России / Сост. В. С. Измозика. СПб., 2002.

Заборов П. Р. Россия и Франция. Литературные и культурные связи. СПб., 2011.

Измозик В. С. «Черные кабинеты». История российской перлюстрации. XVIII – начало ХХ века. М., 2015.

Кёрдеруа Э. Ура!!! или Революция от казаков // Отечественные записки. 2007. № 5. С. 159–169.

Корф М. А. Дневники 1838 и 1839 гг. М., 2010.

Корф М. А. Дневник. Год 1843-й. М., 2004.

Кюстин А. де. Россия в 1839 году / Пер. О. Гринберг, С. Зенкина, В. Мильчиной, И. Стаф; коммент. В. Мильчиной и А. Осповата. М., 2008.

Лернер Н. Эпизод из истории московской дворянской фронды (Театральный скандал 1830 г.) // Литературное и популярно-научное приложение «Нивы». 1914. Т. 2. № 8.

Мазон А. «Князь Элим» // Литературное наследство. М., 1937. T. 31/32. С. 373–490.

Мазур Н. Н. Дело о бороде (Из архива Хомякова: письмо о запрещении носить бороду и русское платье) // Новое литературное обозрение. 1994. № 6. С. 127–138.

Макарова Н. В. Жизнь российских сословий в эпоху правления Николая I. М., 2012.

Мильчина В. А. «От таких-то обстоятельств может зависеть в России судьба человека!»: комментарий к одному фрагменту «России в 1839 году» Астольфа де Кюстина // Россия и Франция XVIII–XX вв. Лотмановские чтения. М., 2013. С. 153–175.

Мильчина В. А. Россия и Франция. Дипломаты, литераторы, шпионы. СПб., 2004.

Мустонен П. Собственная Его Императорского Величества Канцелярия в механизме властвования института самодержца. 1812–1858. К типологии основ имперского управления. Хельсинки, 1998.

Николай I без ретуши / Сост. Я. А. Гордин. СПб., 2013.

Нифонтов А. С. Россия в 1848 году. М., 1949.

Олейников Д. И. Бенкендорф. М., 2014.

Олейников Д. И. Николай I. М., 2012.

Оржеховский И. В. Самодержавие против революционной России. М., 1982.

Парсамов В. С. Декабристы и Франция. М., 2010.

Пашкова Т. И. Учителя-иностранцы в петербургских гимназиях первой половины XIX века // История Петербурга. 2010. № 6. С. 74–80.

Полиевктов М. Николай I. Биография и обзор царствования. М., 1918.

Россия под надзором. Отчеты III отделения, 1827–1869 / Сост. М. В. Сидоровой и Е. И. Щербаковой. М., 2006.

Сидорова М. В. Штаты III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии // Из глубины времен. Вып. 4. СПб., 1995. С. 3–11.

Сидорова М. В., Щербакова Е. И. Наблюдение за иностранцами в России. По материалам III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии // Петербург – место встречи с Европой. Материалы IX Царскосельской научной конференции. Санкт-Петербург, 2003. С. 303–316.

Солодянкина О. Ю. Иностранные гувернантки в России. М., 2007.

Сталь Ж. де. Десять лет в изгнании / Перевод, вступ. ст. и примеч. В. А. Мильчиной. М., 2003; 2-е изд. СПб., 2017.

Стогов Э. И. Записки жандармского штаб-офицера эпохи Николая I. М., 2003.

Таньшина Н. П. Княгиня Ливен. Любовь, политика, дипломатия. М., 2009.

Таньшина Н. П. Политическая борьба во Франции по вопросам внешней политики в годы Июльской монархии. М., 2005. С. 152–153.

Тарле Е. В. Донесения Якова Толстого из Парижа в III Отделение // Литературное наследство. М., 1937. T. 31/32. С. 563–662.

Тихонова А. В. «Надлежаще смотреть…». Надзор за иностранцами в Российской империи (1801–1861). Смоленск, 2013.

Уортман Р. Сценарии власти. М., 2002. Т. 1.

Французы в научной и интеллектуальной жизни России XIX века / Под ред. А. О. Чубарьяна, Ф. – Д. Лиштенан, В. С. Ржеуцкого, О. В. Окуневой. М., 2013.

Черкасов П. П. Русский агент во Франции: Яков Николаевич Толстой: 1791–1867. М., 2010.

Черкасов П. П. Шпионские и иные истории из архивов России и Франции. М., 2015.

Чукарев А. Г. Тайная полиция России. 1825–1855 гг. М., 2005.

Шатобриан Ф. – Р. де. Замогильные записки / Пер. О. Гринберг и В. Мильчиной, вступ. ст. и примеч. В. Мильчиной. М., 1995.

Шильдер Н. К. Император Николай Первый. М., 1997. Т. 1–2.

L’Affaire Gagarine. La conversion du prince Gagarine au catholicisme: un drame familial, politique et religieux dans la Russie du XIXe siècle / J. – P. Bouzigues, M. Chmelewsky, F. Rouleau éd. Roma, 2014.

Barante P. de. Notes sur la Russie, 1835–1840. Paris, 1875.

Barante P. de. Souvenirs. Paris, 1895–1897. Т. 5–6.

Cadot M. La Russie dans la vie intellectuelle française (1836–1856). Paris, 1967.

Corbet Ch. L’opinion française face à l’inconnue russe. Paris, 1967.

Gleason J. – H. Russophobia in Great Britain. Cambridge, 1950.

Kabakova G., Stroev A. Passer la frontière: une étape cruciale du voyage russe // Le chemin, la route, la voie / M. – M. Martinet éd. Paris, 2005. P. 475–502.

Monas S. The Third Section. Police and Society in Russia under Nicholas I. Harvard, 1961.

Squire P. S. The Third Department. The establishment and practices of the political police in the Russia of Nicholas I. Cambridge, 1968.

Сноски

1

Юрбург – в XIX веке город на границе России с Пруссией; ныне Юрбаркас на западе Литовской Республики.

2

Эти части отчетов опубликованы в 2006 году в книге «Россия под надзором».

3

Донесения Кобервейна даны в переводе с французского; русские слова выделены прямым.

4

О голубых мундирах жандармов см. выше, с. 33.

5

Петр Хрисанфович Обольянинов (1752–1841), в 1800–1801 годах генерал-прокурор, заведовавший тайной канцелярией, прослыл безжалостным инквизитором. В 1819–1828 годах он был московским губернским предводителем дворянства.

6

К этим словам сам Потемкин сделал примечание: «Россия еще далеко отстоит от духа мятежей и крамол, ужасных плодов препросвещения, если так можно выразиться, свет самого просвещения еще далеко не озарил всей России, еще многое потребно время, чтобы он во всех сословиях мог принести зрелые свои плоды; тогда только, может быть, дозволено будет опасаться их гнилости, то есть следствий препросвещения, иначе сказать, духа иллюминизма. Этой эпохи для России, конечно, ни мы ниже сыновья наши не доживем. Но дабы гнилость плодов не одолела и иллюминизм не принял верха над прямым направлением умов, с пользою можно употребить предохранительные меры. Надежнейшей из них казалось бы ближайшее наблюдение за тем, чтобы в общественном воспитании первым предметом и непрестанным занятием было укоренение правил чистой веры, страха и любви к Богу и Государю в воспитанниках, правил без всякого сомнения выносимых ими из недр родительских, чтобы без изъятия все науки преподаваемы были, но все на основных сих правилах».

7

Примечание Потемкина: «К сожалению сознаться должно, что завелось в Москве гнездо каких-то нувеллистов дворян, которые грязноту своих прежних или настоящих дел думают прикрыть предосудительными рассказами о других. О, сии всегда готовы вымышлять речи, происшествия или что ни есть случившееся пополнять чернотой своей души. Но храни Боже им давать веру!»

8

Орденом этим Шульгин в самом деле был награжден, но позже, за участие в военных действиях против мятежной Польши в 1830–1831 годах.

9

О ней см. подробнее в главе шестой.

10

Согласно официальной информации, напечатанной в газетах уже после церемонии, «в сей день в строю находилось 92 340 человек войска, а именно: 86 батальонов пехоты и 106 с половиной эскадронов конницы при 248 орудиях. Сверх сего на реке Неве поставлено было около 15 судов» (Санкт-Петербургские ведомости. 1834. 1 сент.).

11

Жозеф Мезон, отправившийся в Париж в качестве дипломатического курьера.

12

Возможно, здесь по неосмотрительности Монферрана имела место путаница между французским триколором (сине-бело-красным вертикальным) и российским флагом торгового флота (бело-сине-красным горизонтальным).

13

Можно ли удержаться от смеха? (лат.; Гораций. Наука поэзии, 5).

14

Полина Руже, жена адресата письма, Полена Париса.

15

Парис имеет в виду ту самую французскую антрепризу Карцовой, о которой шла речь выше в главе третьей. Труппа должна была начать представления 15 ноября 1828 года, но траур по императрице Марии Федоровне, скончавшейся 24 октября 1828 года, задержал открытие до января 1829 года.

16

Это и есть упомянутая в перлюстрированном письме Полина.

17

В описываемую эпоху город в Курляндской губернии близ прусской границы; ныне литовская Паланга.

18

Город в Восточной Пруссии, ныне литовская Клайпеда.

19

Вся переписка о Бакье и, разумеется, с Бакье велась по-французски.

20

Об истории Дюрана я уже рассказала подробнее в статье «Шарль Дюран – французский журналист в немецком городе на службе у России» (в книге «Россия и Франция»). Кстати, Дюран тоже состоял в секретной переписке с Бенкендорфом, причем именовал шефа жандармов Сен-Жоржем.

21

Правильно будочники, то есть полицейские сторожа у караульной будки.

22

Судейские, получившие некогда дворянский чин от короля за гражданскую службу.

23

Опускаю дальнейший перечень политических и государственных деятелей Июльской монархии (министров и депутатов), которых легитимистская «Мода» презирает за незнатное происхождение.

24

В оригинале неологизм patrouillotisme.

25

Этот круг у Данте предназначен для предателей и изменников.

26

Неофициальное название правящей партии.

27

Орлов в это время был графом, а в княжеское достоинство возведен только в день коронации Александра II в 1856 году. Но, должно быть, сочинители (как мы это уже видели на примере Александра Бакье, героя главы одиннадцатой) исходили из того, что всякий русский – князь.

28

То есть очаги восстаний (во время Великой французской революции Вандея была центром контрреволюционных мятежей).

Content

Вера Мильчина
«Французы полезные и вредные». Надзор за иностранцами в России при Николае I

Предисловие

1. Французы в России: паспорта, визы, надзор

Приезд в Россию

Органы надзора: полиция высшая и обычная, жандармы и таможенники

Пограничный контроль и тайный надзор

Паспорта, «билеты» и «виды»

Отступление: о французской паспортной системе

Посольство Франции в Санкт-Петербурге – защитник французских подданных в России

Выезд из России

2. Репутация французов: «вредные» и «полезные»

3. Французский дипломат о московском театральном скандале (1830)

4. Другой французский дипломат об открытии Александровской колонны (1834)

5. Французский учитель в Москве (1828–1829)

6. Другой французский учитель в Москве (1829)

7. Совсем другой французский учитель в Харькове (1832)

8. Французы, заподозренные в шпионаже и оправданные (1854–1855)

9. Благонамеренный француз-стихотворец – жертва русской цензуры (1839–1847)

10. Француз – патриот России (1837)

11. Другой благонамеренный француз – неудачливый шпион (1836–1840)

12. Русская полицейская карикатура на французов: бородки Jeune-France (1838)

13. Французская карикатура на русских: князь Ливен и Луи-Филипп (1838)

14. Другая карикатура на русских: раздел Франции (1838)

Заключение: о важности репутаций

Избранная библиография

Сноски