Владимир Калашников

ОСЛЕПЛЁННЫЙ РАЗОЧАРОВАНИЕМ

…Измученный битвой, продолжавшейся много дней подряд, седобородый витязь вбил в плотную землю копьё и привязал к оголовку факел. Облил тело воина, лежащее на мраморной плите, кровью планеты из глиняного сосуда. Облил и слабое существо, прижимающееся к плечу распростёртого воителя. Со стороны казалось, что человек спал, — это было не так. Но и мёртв он точно не был — грудь под бронёй мерно вздымалась. Только глаза, — открытые глаза, — выдавали его. Уставший витязь помнил, какую чёрную засасывающую пустоту он разглядел в центре зраков воителя, когда случайно заглянул туда. Когда враги прорвутся к вершине кургана, он подожжёт масло…

Говорит люд: «Время лечит!»

Это правда, время лечит.

Но при этом убивает.

Вон могилы тех горбатых,

Коих время излечило.

И теперь они здоровы.

Душам их покой и благость.

Из «Опровержений» кудесника Смарха Бдартского.

Часть 1

Глава 1

Узкий каменный мешок, сужающийся к верху. По форме камера была как усечённая четырёхгранная пирамида. Три шага в ширину — по одной стороне, пять шагов в длину — по другой, три человеческих роста до маленького зарешёченного окошка.

Он так и не смог добраться до этого окошка, сколько ни пытался. Многажды взбирался с ногами на своё ложе, — плотно сбитую деревянную скамью, прибитую к полу металлическими клиньями, — упираясь в противоположные стены и цепляясь пальцами за щели в кладке, пытался взобраться к решётчатому потолку своего узилища. И каждый раз срывался, когда до цели оставалось совсем недалеко. После очередной неудачи ему лишь оставалось сидеть на полу, смотря на облака, несущиеся по пронзительно голубому после серости окружающих стен небосводу, либо лететь в мечтах к бесконечно далёким искоркам звёзд. Иногда — такие моменты он считал особенно удачливыми в своей однообразной и унылой жизни — его лицо омывали струи холодного дождя. Тогда он жадно облизывал губы, чтобы попробовать воду свободы, не ту затхлую жидкость из щербатой плошки, что раз в день его неведомые пленители вдвигали через узкую щель в нижней части стены на грубой деревянной доске, вместе с мелкой посудиной, заполненной на четверть от дна отвратительным варевом. С определённой периодичностью — всего восемь раз, за то время, как он начал делать временные отметины длинными острыми ногтями в застывшем растворе, скреплявшем блоки, складывающие его темницу — через решётку вниз, выписывая причудливые пляски, кружась в воздухе, медленно опускались снежинки. Вместе с ними приходила морозная свежесть, ненадолго загоняющая тлетворную атмосферу камеры в углы и щели пирамидальной полости.

Морозная свежесть… Мороз … Он провёл всю свою жизнь — во всяком случае, сколько себя помнил — в остроге, но, тем не менее, знал и эти слова, и понимал смысл, который они несли. Знал и другие: река, лес, трава … Хотя уже и забыл окраску тех предметов, что назывались этими словами… И немудрено. Ведь теперь у него перед глазами только три цвета: чёрный — камни вокруг, белый — его кожа, и синий — небо меж толстыми стальными прутьями.

Но коль он знает эти слова, значит когда-то, очень давно, было в его жизни и что-то другое! Что-то кроме этой проклятой ловушки! Была другая жизнь!

Когда-то он многое умел. Во снах ему приходили страницы книги, исписанные мелкими красными рунами. Когда-то он умел читать, но теперь забыл значения всех символов.

Многое он забыл, но ничто были потери эти по сравнению с самой главной: он не знал своё Имя!

Кто он? Кем был? За что оказался здесь? Вопросы, на которые не было ответов, долго его мучили, но потом он изгнал их единым усилием воли. Решил не возвращаться к ним, пока не окажется на свободе.

Да, он всё ещё надеялся на это!

Пару зим назад, чтобы хоть чем-то заполнить однообразные дни и ночи, он решил поработать над своим телом. Это неожиданно позволило сделать одно неприятное открытие.

Несколько часов физических упражнений утомили его и, проглотив пищу, задвинутую в камеру, он крепко заснул. Причём, очень крепко. Вывод о том, что у стен его тюрьмы есть глаза, которым не понравилась его активность, он сделал очнувшись растянутым на решётке, собранной в его остроге. Снотворное было подмешано, чтобы пленник не смог увидать своих мучителей.

Он висел на решётке много часов подряд; плечи сводила острая боль, через время ставшая распространяться на ключицы, и ниже по туловищу. Растянутая грудная клетка не позволяла набирать достаточно воздуха для дыхания. Удушье подступило нежданно; он провалился в тёмную пустоту, в которой даже не было точек звёзд, на которые он так любил смотреть.

Ожил он на своей лежанке; решётку из камеры убрали. Интересно, как? Дверей здесь нет. Он долго размышлял над этой загадкой…

А намёк, поданный ему тюремщиками, он понял. Как не понять? Он должен был и дальше превращаться в покорное растение.

Но он не сдался. Не из таких. Долгие часы, завернувшись в своё рубище, он сокращал и расслаблял мускулы по всему телу. Для постороннего наблюдателя это было незаметно. Разве что, неосторожное движения можно было принять за поёживание от холода. Цикл упражнений, разработанных им, не приносил бы никаких результатов, если бы он не делал их всё время. Мышечная масса стала неуклонно набирать вес, несмотря даже на отвратительную пищу.

С тех пор, как он узнал, что за ним наблюдают, ему стало иногда казаться, что он ощущает взгляды тюремщиков на себе, знает, когда они смотрят на него; в эти моменты он с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться, как ни неуместен был бы здесь смех человека. Они думают, что он безвольный получеловек-полутруп с атрофировавшимся телом, изредка собирающий остатки жизненных сил, чтобы вновь и вновь бросаться на наклонные стены в безнадёжных и калечащих попытках добраться до забранной прутьями дыры в потолке. Не тут-то было! Он смог их обмануть! Да это ещё не всё!

Приваливаясь к лежанке боком, за несколько месяцев, — благо, свободного времени было с избытком, — он незаметно расшатал железный штырь, скреплявший ножку с полом. Он не знал, зачем тот ему может понадобиться, но чувствовал, что такой момент придёт. И, может быть, очень скоро…

Новую звезду на чёрном небе он заметил сразу. Слишком хорошо знал свой кусочек звёздного покрывала. Новая крупица света привлекла его внимание. Весь следующий день он с нетерпением ждал заката. В эту ночь ему показалось, что звёздочка немного увеличилась. Было в ней ещё что-то необычное. Когда он напрягал зрение, ему казалось, что в сторону от звезды отходит маленькая чёрточка. И он не ошибался.

От ночи к ночи звезда становилась больше и больше. Роскошный лисий хвост, — именно такие ассоциации возникли бы у него, если бы он был охотником, — переливался огнём, полыхал живой рыжиной. Теперь звезду можно было видеть даже днём. Когда огненный шар заслонил половину его оконца, он впервые за годы заточения услышал доносящийся из-за стен тюрьмы шум.

Однообразный и монотонный гул. Словно сотни людей тянули какую-то песнь. Или молитву…

Скоро что-то должно случиться…

Была ночь, и летящая из космоса звезда освещала большую часть камеры. Песнопения усилились настолько, что он мог даже разобрать отдельные слова. Жаль только, что слова были чужого, непонятного языка.

Скрежет прервал размышления узника. В стене обозначилась щель; в расширяющейся прорехе мерцал укрощённый человеком огонь.

Наконец-то! За ним пришли! Как долго он ждал этого, как долго готовился!

Он вырвал из пола расшатанный клин и зажал его в зубах, сбросил рваную одежду, чтобы не стеснять ею движения, взлетел под потолок, цепляясь за едва заметные, но так знакомые выемки в кладке, дотянувшись до решётки, повис на ней.

В камеру вошли три фигуры в длинных чёрных хламидах, лица спрятаны глубоко под капюшонами. Один держал в руке кандалы, другой короткий кистень, последний освещал путь факелом.

Они застыли в неожиданности; чтобы понять, куда подевался заключённый, им потребовалось бы всего лишь несколько секунд, но их у них не было.

Он сорвался с решётки, в полёте пробил острым штырём череп единственного вооружённого из тройки надсмотрщиков, ударил коленом в живот врага с кандалами и, дёрнув их, захлестнул руки факельщика. Перехватив горящую палку, он махнул ею по спине согнувшегося в три погибели врага и ткнул древком второго в голову. Он не знал, куда попал, — в глаз ли, в ухо, — под капюшоном не было видно, но фонтанчик крови, выброшенный вслед уходящей деревяшке, показал, что удар прошёл не зря.

Стены тюрьмы лишились покоя; щель сужалась. Он выпрыгнул наружу, оставив в своём прежнем обиталище два трупа и одного почти что мертвеца в занимающейся пламенем хламиде.

Он оказался в небольшом зале. У дальней стены стоял ещё один в хламиде, видимо только что осыпавший ударами плётки рабов, крутящих раздвигающий стены ворот. Сейчас он застыл, то ли от изумления, то ли от испуга, а может и от того, и от другого вместе?

Безымянный воин бросился к нему, намереваясь ударить факелом в живот; почти у самой цели тело его, будто подчиняясь глубинным инстинктам, ушло в сторону от сабли, появившейся из складок хламиды, и безымянный воин упал на пол, проскользив по камням, обдирая спину, но всё же подбил ноги противника. Тот рухнул лицом вперёд, а Безымянный, перевернувшись, ударил его в спину и давил на древко до тех пор, пока не услышал, что оно царапает пол.

Подхватив саблю из руки убитого, воин огляделся. Тяжёлая двухстворчатая дверь, окованная полосами металла, и одна створка немного приоткрыта. Надо бежать. Только освободить рабов.

Безымянный окинул помещение долгим взглядом. Если здесь и есть ключи, найти их будет сложно. Попытаться разрубить замок.

Воин подошёл к вороту и ужаснулся, сразу не поверил своим глазам. Замка не было. Цепь была пропущена через щиколотки людей и обросла их плотью. Оба её конца были прикреплены к кольцу на ручке ворота. Безымянный в очередной раз поразился извращённости и бесчеловечности тюремщиков. Ну, что ж, если он не сможет освободить бедняг полностью… то хотя бы частично!..

Цепь перерубать не пришлось. Воин разрубил ручку ворота. Рабы вышли из-за колеса и, выстроившись цепью, широко расставив руки, пошли на Безымянного воина.

Он увидел в их глазах животный голодный блеск. Только теперь он заметил, как мало они похожи на людей.

Отступив от них, он подобрал плеть с пола и замахнулся на зомби. Страх перед ней крепко укоренился в их сознании, если таковое присутствовало в иссохших мозгах, и это помогло воину.

Отскочив от зомби, он нырнул в открытую наполовину дверь и захлопнул её за собой.

Ещё одно новое незнакомое место. А сколько он их всего знал? Только свою камеру…

Опасность была впереди, и сзади, и вокруг него. Везде … Но он не мог терять время на то, чтобы продвигаться по коридору крадучись, по всем правилам диверсантской науки. А откуда он её, собственно, знает? — мелькнула шальная мысль.

В любую секунду сюда могут нагрянуть те, кто послал чёрнохламидников за ним. Он с ними справится, но потом врагов придёт ещё больше. Надо найти отсюда выход как можно скорее.

Он мчался по коридору совершенно бесшумно; завернув за угол, наткнул на лезвие ещё одного врага, в одиночестве прогуливавшегося по переходам, и затем сделал то, чему раньше помешали зомби.

Сняв с врага чёрные одеяния, Безымянный воин облачился в них, а труп затолкал в тёмный угол. Если найдут — не страшно. Он уже смешается с толпой.

«Не слишком ли ты самонадеян?» — подумал воин. Они смогут отличить его от своих даже по походке…

Безымянный воин шёл по коридору, пока не вернулся к началу пути. Из кольца каменных стен не было выхода, кроме того, что вёл обратно в узилище.

«Интересно, почему нет других камер? Других заключённых? Они что, держали здесь только меня одного?»

Надо вернуться к трупу, с которого он снял одежду. Ведь он должен был пройти через какие-то двери, чтобы попасть в каменное кольцо. Думать о том, что люди в хламидах могут перемещаться мгновенно из одного места в другое, ему отчего-то не хотелось.

Худшие ожидания Безымянного воина не оправдались: в том самом углу, где он спрятал труп, обнаружилась тайная дверь. Причём воину не пришлось ни прощупывать швы, ни искать секретный рычаг. Кто-то толкал дверь с той стороны, но не мог отодвинуть мертвеца.

Безымянный воин пырнул в щель саблей и, отшвырнув труп, распахнул дверь. За ней были ступеньки, уводящие вниз, к телу, завёрнутому в серые тряпки.

Воин собрался было идти, но услышал шаркающие шаги за спиной. Оглянулся; мертвец, с которого он снял одежду, поднялся и, вытянув вперёд руки, шагал, сильно раскачиваясь из стороны в сторону. Безымянный усмехнулся, правда криво, совсем криво, и закрыв за собой дверь, — едва слышно щёлкнули спрятанные замки, — стал держать путь вниз.

Песнопение, никуда не исчезавшее всё это время, умножалось; воин стал уже выделять из общего гула отдельные голоса.

Лестница кончилась; он оказался в маленькой квадратной комнатке, стены которой были завешаны тяжёлыми портьерами. На ткани были выдавлены странные узоры — или карты? — и письмена, незнакомые воину. Он хотя и разучился читать, всё ещё мог отличать свои руны от чужих.

Отодвинув занавеси на одной из стен, он подумал, что вряд ли хочет войти в обнаружившуюся там дверь, — именно оттуда, из-за неё, нёсся гул сотен голосов. Воин качнул головой, стряхивая одолевшую вдруг дремоту, — да, лучше не вслушиваться в это …

Ну что ж, попробуем другие двери… Если они есть…

Они были. За портьерами, в каждой стороне квадрата по одной. Безымянный воин выбрал наугад и толкнул створки. И понял, что попал… Мягко говоря, не туда…

В зале, открывшейся ему, за овальным столом сидели люди в хламидах, но не таких, как у воина, а в серебристых.

Безымянный воин бросился вперёд, — сейчас отступление было равносильно гибели, а так оставался шанс, что он успеет прикончить всех, прежде чем они вызовут подмогу. Рубанув ближайшего врага по шее, он отразил саблей атаку кинжалом и вспорол одеяния нападавшего, — не сомневался, то, что было под ними, тоже. Дешёвый клинок подвёл его в стычке со следующим противником. Переломился при столкновении с декоративной дагой, и для боя-то не предназначенной. Воину ничего не оставалось, как закончить дело голыми руками. Впрочем, нет. Двоим последним он раскрошил кости деревянным стулом.

Утерев пот, — нет, это не пот, а кровь, чужая, — Безымянный воин сел на тот самый стул. Только что он перебил шестерых своих тюремщиков. И это были не простые надсмотрщики, а некто, стоящие на более высокой ступени. Серебристые облачения, — к чему упоминать, что с некоторой поры багровые? — церемониальные кинжалы, кольца, от которых нет свободного места на пальцах. Что делать дальше?

Прежде всего, обзавестись стоящим оружием. Сабля его подвела, кинжалам с позолоченными клинками и рядом инкрустированных в лезвия драгоценных камешков, там где должна быть бороздка для стока крови, он не доверял. Оставалась плётка. Стальная рукоятка, оплетённая кожей, заканчивалась острым шипом. Если утяжелить длинные сыромятной кожи хвосты…

Воин сорвал с шеи мертвеца чёрный камень на цепочке. У остальных есть такие же. Тяжёлые. Были бы ещё так же крепки. Но это он узнает в бою. А пока…

Пять минут он потратил на то, чтобы вплести камни в концы хвостов плётки, для надёжности окрутив их теми же цепочками.

Пересчитал. Шесть из четырнадцати подверглись существенному улучшению.

Четырнадцать? Почему? Каждый удар должен нести врагу боль и неудачу. Пусть их будет тринадцать…

Перепилив четырнадцатый тупым кинжальным лезвием, он направился к дверям, не в квадратную комнату. Нет. В этом зале был ещё один выход.

Скоро он будет на свободе!!!

Безымянный опустился в воды заводи по макушку и глотал озёрную жидкость до тех пор, пока в груди не стало тесно. Вынырнув, он вновь с наслаждением вдохнул обжигающий воздух свободы. Сюда он добрался почти что в беспамятстве. Воин вспоминал, как взрывались грудные клетки зомби, натравленных на него жрецами, при соприкосновении с чёрными камнями плети; вспоминал ужасную бойню, устроенную им в молитвенном зале, — зомби всё-таки завернули его туда по обходному коридору, — где сотни коленопреклонённых фигур в серых хламидах тянули однообразный мотив, до того, как он пришёл туда, разумеется. Помнил, как вспыхивала грубая домотканая материя, даже если плеть не задевала её, всего лишь проходила рядом. Помнил, как прорывался через узкий дворик между высокими крепостными стенами, как заставил зомби, прикованных в надвратной башне подтянуть вверх решётку, как схватил поводья коня и, пронёсшись через толпу серохламидников, затерялся в степи.

Теперь он нежился в прохладной воде, отмывая многомесячную грязь, — мылся он под прошлым дождём, а их в последнее время стало меньше, — расчёсывал пальцами волосы, — они доросли до двадцатого позвонка. Впрочем, он знал, что погоня снаряжена, и не терял бдительности, — плётка и сейчас под рукой.

Здесь он впервые увидел своё лицо, в нечёткой и дрожащей воде. Озеро словно боялось его лика, поверхность начинала рябить, хотя ни малейший ветерок не тревожил его гладь. Лишь комета неторопливо изгибала свой хвост, словно пытаясь повлиять на земные дела с расстояния тысячи тысяч лиг. Но, тем не менее, как ему ни мешал неведомый, он разглядел свои черты…

Узкий подбородок, запавшие щёки, узкий же нос с едва заметной горбинкой, две едва заметных, только намечавшихся морщинки у уголков рта. Откуда они у него? Такие должны быть у тех, кто много смеётся… Когда он смеялся в последний раз? Никогда…

Цвет глаз в нестабильном отражении он так и не смог различить. Но знал, что они должны быть зелёными. Откуда? Ещё один вопрос без ответа…

Что-то крупное проплыло совсем рядом от его ног; воин всем телом ощутил едва заметное волнение в водном объёме, — чувства его за годы заточения не ослабли, как, наверное, следовало ожидать, а наоборот, обострились. Безымянный поглядел из-под опущенных век; верно, — тень пропала за водорослями и тут же появилась вновь, чтобы мелькнуть у самого дна, взбивая тучу донных отложений. Это не рыба, — в таком маленьком озере не может быть столь крупных особей. Конечно, оставалась вероятность того, что из глубокого холодного омута поднялся погреть бока у поверхности старый заплесневелый щук, да только вот конечности, с зажатым в них копьём, обозначившиеся в облаке придонного ила служили явно не в поддержку этой теории.

Безымянный воин притворялся спящим столько, сколько это было возможно делать, не подвергая тело опасности, подпуская неизвестное создание на расстояние удара плетью. Но когда это расстояние сократилось, он помедлил с нападением, — по какой-то причине ему не очень-то хотелось убивать подводного обитателя. Когда существо оказалось совсем близко, а наконечник копья, сработанный из осколка острой раковины — ещё ближе, воин извернулся всем телом, уходя от атаки.

Поднырнув под нападавшего, — Безымянный сам от себя не ожидал такой прыти в чуждой для человека среде, тем более, там, где он никогда не присутствовал за всю памятную жизнь, — воин схватил его за руки, сильно сжав, заставил выронить копьё и, заломив локти за спину, выбросил своё тело на поверхность воды, увлекая за собой пленника. «Вот уж никогда не подумал бы, что могу поменяться ролями…»

Оказавшись вновь под солнцем, Безымянный воин не мог сразу поверить, какое чудо попало к нему в руки. Маленькая аккуратненькая русалка. Пониже талии покрытая серебристой чешуёй. Верхняя часть тулова как у людей; именно этим была вызвана необходимость в двух красных раковинах, закрывавших грудь девушки от любопытных глаз, — на взгляд воина, деталь в её туалете совершенно лишняя.

— Отпусти! — русалка отчаянно вырывалась из невольных объятий Безымянного. — Отпусти!..

— Зачем ты напала на меня? — хотел он грозно прорычать, но почему-то не получилось…

— Ты послушник Обители!

— Если ты увидела на берегу чёрную тряпку, это не значит, что я твой враг! Ты не подумала, что я мог снять хитон с убитого в бою противника?

Русалка утихомирилась и уже жалобно сказала:

— Отпусти!..

Безымянный освободил её от своих рук, но девушка не спешила уплывать.

— Кто ты?

— Я не знаю… Не помню… Жрецы Обители так долго держали меня в заточении, что я успел забыть своё имя…

Русалка немного помолчала.

— Ты сбежал от них?

— Вырвался с боем. Захватил трофей. — Воин поднял над головой плеть. — А как зовут прекрасную амфибию?

— Лейра, — улыбнулась русалка двумя рядами зубок-жемчужин.

— Что ты делаешь здесь?

— Моя история проще твоей: я плавала по подземным рекам, всплыла в этом степном озере полюбоваться закатом, а когда решила вернуться в океан, обнаружила, что землетрясение перегородило подземный проток скалой. Уже три дня я здесь, и за эти три дня озеро, лишившись подпитки, обмелело на шестую часть.

— Расскажи мне, что ты знаешь об Обители.

— Мало что. — Девушка пожала плечами. — Отряды их адептов совершают походы в далёкие земли, захватывают рабов и приводят в Обитель. А дальше я наверно скажу довольно избитую фразу: пленных больше никто никогда не видел. Ещё про жрецов шепчут столь страшные истории, что противно и вспоминать их. Мне страшно, что когда озеро обмелеет полностью, они возьмут меня к себе… Надеюсь, я умру раньше от жажды…

— Боги не дадут умереть такой красивой девушке! — произнёс он, мягко улыбнувшись.

— Боги далеко… Им нет дела до земных существ…

— Но я-то рядом. Я помогу тебе.

— Как?

— Домчу до ближайшей реки на жеребце!

— Степь велика. В ней мало речек и озёр. А я могу очень недолго обходиться без воды… Кожа не должна высыхать…

— Сколько?..

— Я не знаю точно… Я никогда надолго не покидала воду, — подумав, русалка добавила: — Когда я загорала на Островах, плохо мне стало уже на второй час. Но там было очень жарко, солнечно…

— Далёконько же тебя занесло, русалочка… — пробормотал воин. И обнаружил, что как он ни отводит взгляд в сторону, как ни пытается задержать его на лице, глаза вновь и вновь притягивает отверстие в чешуе ниже пупка на пядь.

Он всё ещё надеялся, что она не заметила его взгляда, но она подплыла к нему, обняла руками за плечи и прошептала:

— Не смущайся ты так…

— Разве я выгляжу смущённым?

— Да ты… красный… как… морская звезда!..

Последние слова были произнесены в перерывах между страстными поцелуями.

…Старый чёрный рак выбрался из-под коряги, с трудом работая закостеневшими лапками. Какое-то волнение воды разбудило его. Он поискал близорукими глазами источник беспокойства, обнаружил его висящим у самого «неба» — так называли озёрные обитатели грань своего мира. Уставившись на два тела, слившихся воедино, он в недоумении пошевелил усами и поспешил зарыться в грязь.

Глава 2

Девушка проснулась, больно стукнувшись о деревянную стенку головой, — фургон подбросило на камне. Она подтянула колени и, обняв их руками, приникла к коленной чашечке щекой.

«Проклятые селяне»! — с безразличием подумала она.

Крытая повозка снова подскочила на колдобине, и оттого человек, лежащий у противоположной стенки перевернулся и рука его, откатившись, коснулась щиколотки девушки, обожгла её запредельным холодом.

Девушка брезгливо оттолкнула руку мертвеца пяткой.

«Ну вот. Ещё одним покойничком больше», — подумала удовлетворённо.

Ещё один примкнул к рядам, — точнее, к штабелям, — тех её попутчиков, что были сложены в торце фургона.

«Чёртов колдун! И как он узнал? От деревенского недоучки никак нельзя было ожидать такой силы»…

Надо действовать.

Она поднялась и забарабанила кулачками в маленькое окошко, задвинутое ставнем. Минут через десять торговец не выдержал шума и, спустившись с крыши, откуда управлял забитыми клячами, впустил внутрь клетушки лучи дневного светила, озлобленно рыкнул:

— Ну что тебе?

— Последний умер! — побольше забитости в голосе. И униженности. Они это любят…

— Радуйся, что когда я посадил тебя к ним, большая часть уже догнивала, а другие так ослабли, что были уже ни на что не годны! Иначе они занялись бы тобой вплотную… — он хотел задвинуть окошко.

— Господин, если вы не дадите мне еды, то и я умру! — быстро выкрикнула она. Добавить слезу в голос. Только не переиграть!

— Мэтры жрецы заплатят мне и за мёртвых! Ещё тратить на тебя добрую пищу! Подыхай поскорее — буду ехать в тишине…

— А может, мэтры жрецы заплатят больше за меня живую? — она немного отступила, давая ему рассмотреть себя всю, с головы до ног.

Торговец оценивающим взглядом провёл по ней.

— Как же! — хмыкнул он. — За такую, как ты…

Трупоторговец закрыл оконце, и некоторое время фургон ехал дальше. Однако мысль, умело посеянная в заплывшие жиром мозги купчишки, взошла и бурно заколосилась под солнцем жажды наживы; на крыше фургона послышалось шуршание развязываемых тюков. Вскоре трупоторговец вернулся и просунул в узкое окошко тарелку с кусками протухшего мяса.

Девушка привстала на цыпочки, пытаясь дотянуться до тарелки. Трупы были сложены как раз под окошком.

— Ближе подойди! А то брошу — будешь с пола жрать…

— Боюсь! — взвизгнула девушка. Немножко испуга…

— Ничего они тебе не смогут сделать! Пока над ними мэтры жрецы не поработают… — торговец ухмыльнулся и протянул руку с блюдом чуть дальше, чем следовало.

…Мощный рывок вдёрнул его в окошко по плечо; торговец трупами жутко закричал, когда на его запястье сомкнулись клыки.

…После того, что между ними было, он не мог бросить её в беде. Надо срочно добраться до какого-нибудь города, взять повозку, бочку с водой и двигать обратно. Он спасёт русалку, чего бы ему это ни стояло.

Вдалеке показалась чёрная точка. Безымянный воин поглядел на неё из-под руки, но свет кометы по-прежнему мешал ему разглядеть подробности, необходимые для идентификации предмета.

Воин стукнул коня пятками и поскакал к тёмной точке неизвестного происхождения.

Фургон. Чёрный, без окон. Объехав его, воин увидел двух павших лошадей, запряженных в него. Поводья от них шли к ноге сидящего на скамье человека, зажимающего левой рукой замотанную тряпками культю правой. Вся стенка повозки, скамья, были покрыты толстой коричневой коркой.

Безымянный спрыгнул с коня и подошёл к торцевой стенке с маленькой дверью, примеченной им раньше. Пришло время узнать, что вёз несчастный прежде, чем зубы неведомого — как часто это слово! — отгрызли ему руку.

Воин размахнулся плетью и грянул ей о дверь. Дерево взорвалось — дыра осталась ровно такая, чтобы можно было пролезть взрослому человеку; горящие куски дерева упали на землю, более мелкие щепки вспыхнули и истлели в воздухе. От огня вспыхнула сухая трава и, опасаясь, чтобы разбушевавшийся степной пожар не погнал его обратно к озеру, — хотя он не прочь опять оказаться в объятиях подводной богини, — воин ударил в землю плетью, и протащил её. Земля провалилась по колено, в воронке она не просто обуглилась, — оплавилась; с пожаром было покончено.

Запах горящей травы и плавившейся земли не сразу дал почувствовать ему это …

Отвратительное зловоние. Им дыхнуло из глубины фургона.

Превозмогая приступы рвоты, воин заглянул внутрь.

Трупы… Штабеля мертвецов…

Зажимая рот, воин отпрянул от фургона. Готов был вскочить на коня и ускакать подальше, но…

…Из глубины раздался стон. Стон, такой жалобный, что…

Безымянный воин набрав побольше чистого степного воздуха, прыгнул в темноту и зловоние, — словно нырнул, — и появился оттуда, неся на руках бесчувственную девушку в лохмотьях.

Положив её на траву, он взял со скамьи рядом с трупом мех с водой, — труп, ещё при жизни, пытался заменить утекающую кровь, вливая в себя воду, — полил лицо девушки. Она начала приходить в себя, но слишком медленно, — недостаток пищи, воды, свежего воздуха сделали своё чёрное дело. Слава Богам, что не завершили.

Девушка очнулась, попыталась сказать что-то, но едва пошевелила губами, как трещина пробила их и ушла внутрь, в горло. Из образовавшейся раны ни кровинки.

Безымянный воин оторвал от хламиды тряпицу, приложил к горлышку бурдюка, встряхнул его. Затем аккуратно провёл по губам, смачивая их. Девушка жадно облизала губы, и была явно не прочь осушить до дна пару колодцев. Но воин знал, что человеку в таком состоянии переизбыток воды опасен так же, как и её отсутствие. Следовало соблюдать тонкое равновесие, постепенно пополняя запасы влаги в организме.

Воин смыл с её лица серый налёт, обтёр тряпицей, а взглянув на результаты своей работы, ужаснулся. Её физическое состояние было даже хуже, чем он предполагал, — от тряпки на лице остался ряд глубоких морщин, — уменьшенная копия волнообразных пустынных барханов, — кожа настолько высохла, что потеряла всякую упругость.

…Два дня не поднимался с колен с земли рядом с ней, каждый час выжимая ей в рот из тряпицы несколько капель воды. Он догадывался, какую жуткую боль она чувствовала, когда жидкость вновь наполняла ссохшиеся клетки её тела, но боялся и представить те муки, что она испытала ранее, когда в душном тлетворном фургоне влага покидала её с каждым выдохом, с потом. Не сразу он понял, что девушка ничего не видит, — глаза давно высохли и, наверно, горели огнём. Стал прикладывать к ним мокрый и холодный компресс.

К концу второго дня морщины на лице стали расправляться. Он позволил ей сделать два маленьких глотка, а она, словно в признательность ему, впервые вымолвила слово благодарности: «Спасибо»!

На утро третьего дня она съела пару кусочков хлеба, размоченного в воде. Без его помощи. Даже приподнявшись для этого.

— Кто ты?

— Безымянный. Таково моё имя, до тех пор, пока я не узнаю настоящего. А как твоё, счастливица, знающая себя?

— Ренейла.

— Как ты оказалась в фургоне?

— Меня продали в рабство.

— А что случилась потом?

— Не знаю, — ответила девушка. — На него напал какой-то зверь. Я слышала через стенки фургона крики.

«Интересно, почему зверь не тронул лошадей? И почему не вернулся за трупами? И вообще: почему он убежал, почти убив купца? Зверь не был ранен; здесь кровь только человека». Новый ряд неразрешимых вопросов.

— Слушай, Ренейла, здесь поблизости нет какого-нибудь города?

— На пять дней пути вокруг — ни одного поселения. — Она умолчала о своей деревне.

— А куда ехал торговец?

— В Обитель. Она в дне пути отсюда. Продать трупы. — Она скривила губы в презрении.

— Трупы? Они скупают трупы? Зачем?

Девушка пожала плечами. Но Безымянный воин и сам догадался, — только вспомнил зомби, крутящих ворот.

— В фургоне полно мертвецов.

— Сожги его.

— Нет. Иначе на чём мы отправимся в Обитель?

— Ты сошёл с ума.

Она ровно легла, сложив руки на груди и закрыла глаза.

Однорукого купца он забросил в фургон, к остальным мертвецам. Впряг вместо павших кляч своего жеребца, — оставалось надеяться, что никто в Обители не узнает своего бывшего коня.

Стараясь максимально облегчить фургон, — так жеребцу его не вытянуть, воин снёс ударами плётки крышу, разбил и отломал стенки, выбросил всё, что можно было, кроме трупаков, да еды. Чёрный балахон с чужого плеча он сжёг, надел одежду купца, выискавшуюся в одной из сум, — правда, и она на бывшем пленнике висела мешком. Длинные волосы туго стянул и спрятал под воротник.

Надо сделать ещё что-то, чтобы они не узнали его лицо. Воин достал платок и повязал им правый глаз. Ненадёжная маскировка, но, может быть, сгодится на первые несколько минут.

— Ты станешь для них моей младшей сестрой. Я не знаю их языка, потому буду немым и глухим. Надеюсь, ты сможешь с ними разговаривать? Ведь торг придётся вести тебе, — сказал Безымянный Ренейле. Она обречённо молчала.

— Пойми, я должен туда вернуться! Я должен это сделать! Другого выхода нет! Быстрых коней и бочки нам нигде не найти! Я и так потерял много времени!..

–..Выхаживая меня, — ядовито сказала она. — Бросил бы, и скакал дальше. Какая разница, когда умирать: тремя днями раньше, тремя днями позже…

— Никто не умрёт. Кроме них! — жёстко сказал Безымянный.

— Ты говорил, что был в Обители? Как долго?

— Всю жизнь! — усмехнулся Безымянный.

— И тебе удалось вырваться? — поразившись, спросила девушка.

— Им повезло, что я не вздумал остаться.

К вечеру на горизонте возникли серые башни и стены. Это можно было бы назвать везением, — в темноте Безымянного узнать становилось гораздо сложнее, — если бы не комета, залившая степь ярким светом. Теперь Безымянный разглядел то, что раньше никогда не видел снаружи: своё узилище. Оно было наивысшей точкой во всей структуре построек. Усечённая четырёхгранная пирамида располагалась на вершине огромного купола.

Решётка поднималась и поднималась; время текло очень медленно. Я так боялась, что они узнают Безымянного и арбалетный болт, выпущенный из бойницы над вратами прикончит моего спасителя. Что я тогда буду делать?

Продашь трупы, и его заодно, и ускачешь домой. И поговоришь по душам со своими односельчанами, — зашептал хитрый голосок внутри меня. О нет! Я вскарабкаюсь по стене и не обращая внимания на стрелы, воткнувшиеся в шкуру, разорву их!.. А потхо-о-ом бухгду наби-и-ир-р-рать в-в-в ладон-н-нхги-и-и кров-в-вь и пит-тх-ть!.. Я дёрнулась, отгоняя видение. Надо контролировать себя. Я скосилась на него: сидит, не шелохнётся, прижимает к себе под одеждой плеть. Теперь его вообще не узнать. Ловко я придумала про сломанную челюсть, и про глиняную накладку на подбородок. А эта глупая повязка на глаз…

Решётка поднялась, я стегнула коня, — над ним тоже пришлось поработать. Хорошо, что я вовремя узнала, что он тоже из Обители. Теперь по степени немытости он даст сто очков любой деревенской корове. Да что там, любая корова помрёт от того запаха, который сейчас исходит от нашего коня! Наверное, он стал вдвое тяжелее от грязи, в которой мы его заставили выкупаться.

Мы неторопливо въехали в Обитель. Стражник не рискнул подойти ближе, чем на два метра, спросил, зажав нос:

— Вы кто такие? Что-то раньше я не видел вас и вашего шелудивого осла?

— Старый Рафук заболел и не смог приехать. Мы вместо него.

— Ваша кляча от него заразилась?

Стражник поспешно удалился, не переставая громко ругаться. «Немытая деревенщина», вот мы оказывается кто! Отхкус-с-сить ему хголохв-в-ву!.. Хсжах-т-тть ехгхо такх-х-х, чтобх-х-х рёхбрха прохтхкнухли кохжу-у-у!.. Крохв-в-вь!.. Потокха-а-ами-и-и!..

Мы проехали ущелье каменного дворика, — послушники, те которым не удалось вовремя смыться, жались к стенам, — затем свернули в маленький загон. На дальнем его краю удобно располагались выгребные ямы, ещё дальше — чернела тыльная стена общественного сортира. У других стен лежали штабеля мертвецов. И здесь уже никто не должен был обращать внимания на запах.

Тем не менее, служка, подошедший к нам, втянув воздух, — то, что его заменяло, — ноздрями, закашлялся и сказал:

— Товар-то больно ядрёный! Больше двух медных монет за таких не дам.

— По пять! — возразила я.

— Бери три за каждого, и проваливай! А то ваш безрогий козёл не меньше трупаков воняет.

— Пять! — железно сказала я. Убрахть мхразь сх-х-х дохроги! Заставхить визхжать какх хрякха, кохтохрому отхру-у-убаюхтх копытха-а-а!

— Три! Таких даже сортиры мыть не отправишь! Ещё больше загадят!

— Ладно! — неохотно покорилась я.

— Сгружайте! — кивнул он куда-то в сторону.

Двое послушников, отправленных сюда за какие-то проступки в наказание, морща носы, стали цеплять мертвецов крючьями за рёбра и тащить, укладывать в штабеля. Служка важно удалился, и они резко снизили темп работы.

Я ласково обратилась к ним:

— Ребята, вы не сможете организовать мне ванну? Я насквозь провонялась…

— За трапезной есть общественная мойня…

— Помойня… Дурак… — второй поправил первого послушника, и они вместе загоготали развесёлой шутке. И очень тупой шутке. Таких шутников убивать надо. Просто убивхать. Даже не дхля едхы. Отх их-х-х гнихлой кхрови менхя выверхнет наизнанхку. Р-р-разрыв-в-вать ког-г-хтями! Р-р-резать полосоч-ч-чки из-з-з их-х-х кож-жжи конхчикхами саблевидных-х-х… Всё, хватит! Держи себя в руках, Ренейла!

— Мой братец-дебил никуда меня одну не отпустит! — я кивнула в сторону Безымянного, который во всю исполнял роль братца-дебила — качался из стороны в сторону, схватившись за «сломанную» челюсть и мычал что-то.

— Так возьми его с собой! Ему тоже не помешает искупнуться!

— Так он телегу не бросит! Может, мне на телеге в вашу мойку въехать?!

Послушники покатились со смеху, схватившись за животики.

— Принесите мне бочку, а? Я вам позволю мне спину потереть!.. — с робкой надеждой сказала я.

Они переглянулись, и как один, бросились куда-то за сортиры. Вернулись скоро, катя перед собой огромную бочку.

Тут я совсем обнаглела.

— Жаль, мала, — притворно сказала я. — А то б я вам показала, как с конём купаюсь. Всегда у себя в деревне так делаю. А то мужиков настоящих у нас совсем мало стало.

У младшего послушника отвисла челюсть, второй был старше него года на два, но и он, даже краем уха, не слышал о таком.

— А ты так покажи! Без воды!

— Ну что вы! — томно протянула я. — Мой конёк-то в пути измазался весь. Вот был бы чистый…

Я подталкивала их к решению создавшейся патовой ситуации, но они были слишком тупы.

— Вот был бы здесь чистенький жеребчик… — промурлыкала я.

Молчание. Тупое молчание. Таких-х-х убив-в-вать… Спокойнее.

— Может приведёте молодого и сильного жеребца? — Уж не слишком ли нагло? Нет, не слишком. Бегут наперегонки и… О, удача!.. Каждый возвращается с конём! Да, их тупости можно только позавидовать…

Теперь за дело принялся Безымянный. Спрыгнув с телеги, в которую он превратил наш фургон, он — всё-таки, у него дестроэдный тип характера — ударил кулаками послушников в ли… тупые морды. Одновременно. Жаль, что не насмерррть… Р-р-разорвать их-х-х!.. Спокойно. Спо-кой-но…

Безымянный сбросив пинками мертвецов, поднимал бочку на телегу, в то время как я торопливо впрягала коней.

Закончив, Безымянный схватил послушников и уложил их на штабель, прикрыв сверху трупами.

Мы сели на телегу и, как ни в чём не бывало, развернули её и медленно покатили к выходу с загона. Тут-то и вернулся служка.

— А что, всё уже? А где послушники?

— Бражку пошли пить!..

— Вот я их! А что это за бочка?

— Да так… Нам её ваши юные неофитусы продали… Обменяли… На нашу бражку…

— Два наших коня!..

— И это они нам дали за бражку, — вздохнула я. — Представляете? За один бурдючок! В таком возрасте!.. — горестно простонала я. — Мать родную готовы продать за кружечку.

Может нам ещё удалось бы запудрить мозги служке, оглушить его и незаметно выехать за крепостные стены, но две некстати случившихся вещи… помешали нам…

Мощный хвост непокорных волос, выбившийся из-под воротника Безымянного. Послушник, сваливающий с себя трупы.

Служка резво бросился бежать от нас, крича: «Стража»!

…И тут Безымянный соскочил с телеги и махнул над поленницей из трупаков своей плёткой. Никогда не подумала бы, что он настолько силён, но я ведь видела это своими глазами: мертвецы стали подниматься. Да, он стал слишком силён… Не хотела бы я иметь такого врага…

Послушников они вычислили сразу. Не знаю, как. Наверно почувствовали живую кхровь. Не позавидую их участи, — сотни мёртвых рук протянулись к ним, каждая оторвала по кусочку и засунула кусочек этот в пасть. Два голых костяка, оставшихся от послушников, постояли немного, будто думая, что им делать дальше, а потом присоединились к орде трупов.

Мы выезжали обратно в узкий дворик, а следом за нами шествовали, теряя пласты гнилого мяса, те, кому давно уже полагалось быть прахо-х-хом.

Навстречу нам выбегали воины, площадка перед воротами кишела адептами в серых и чёрных хитонах, и у каждого в руках было оружие. На стенах недвижно стояли фигуры в серебристых одеяниях.

Мертвецы обогнали нас; тех из них, кто ещё при жизни потерял мозги, и теперь пытался забраться на телегу, Безымянный стегал плёткой, и они распадались в серую пыль.

Адепты схватились с трупами. Страшная свалка образовалась там, где сошлись их ряды. Мы медленно продвигались вперёд; Безымянный расчищал нам путь. Каждый взмах его плётки отбрасывал тех кто попадал под удар на несколько саженей. Тела адептов лопались при ударе о стены и сползали вниз. Какое мощное у него оружие!.. Тогда, в деревне, оно мне пригодилось бы!..

Мы оказались в самой круговерти боя. До врат оставалось метров пять. Здесь висел кровавый туман, и я с наслаждением вдых-х-хала его. Чужая кровь оказалась в моих лёгких, она проникала в мои вены… Ещё! Ещё крохви!.. Агххх!..

Безымянный услышал за спиной чудовищный рык; оглядываться не было времени, — адепты лезли на телегу, — но воин видел, как тень, отбрасываемая Ренейлой на стену стала разрастаться, приобретая хищные очертания. Жеребцы, доселе спокойные, — им не раз приходилось участвовать в битвах и набегах служителей Обители, да и рубленой трупнины они повидали много, — заволновались, поднялись на дыбы, давя фигуры в серых хитонах.

Ренейла по-кошачьи спрыгнула с телеги и пробежала через двор, оставляя широкую просеку в рядах врагов, — в стороны летели оторванные конечности и просто бесформенные куски мяса, — взобралась по вертикальной стене, пробивая её насквозь полутораметровыми когтями и обхватила шестью лапами жреца, замершего на верху. Когда разняла объятие, тела уже не было, — в стороны полетело лишь несколько капель крови, но и их выдернул из воздуха длинный гибкий язык.

Ренейла двинулась по гребню, перепрыгивая с зубца стены на зубец, к следующему жрецу. Тот презрительно скривился, кистень сам скользнул из складок хитона ему в руку. Первый и последний его удар лишь пробил ей ладонь, на правой третьей сверху руке, этой ладонью она и накрыла его. Голова жреца прошла в отверстие, проделанное им же, Ренейла легонько щёлкнула когтём по его подбородку и голова, крутясь, улетела вниз, на площадь, а Ренейла стала жадно ловить пастью фонтанчик крови, ударивший из шеи «мэтра-жреца».

Остальные жрецы поспешили ретироваться, — им впервые пришлось встретиться с таким могущественным ликантропом, — но последнего Ренейла всё же настигла, втоптав в камни.

Она пробежала по верхушке стены и ворвалась в надвратную залу. Бойницы, да и дверь, что вели туда, были слишком узки для её тела, но это не стало для неё помехой: Ренейла просто проломила стену. Одним взмахом лапы она смела и ворот, и зомби, что обслуживали его и, схватив тремя рядами клыков цепь, потянула на себя. Решётка поднималась; Ренейла дёрнула цепь так, что решётка пробила потолочные плиты и наполовину вылезла в зал. Просунув между прутьями сосновую балку, вывернутую из стены, Ренейла заблокировала её. Делать здесь больше нечего…

Ренейла спрыгнула на площадь, прихлопнув лапами десятка два адептов, оказалась прямо перед телегой, — а вокруг неё высились горы трупов — Безымянный не жалел ударов, — кони отпрянули, почти что сев на круп. Ренейла перепрыгнула через повозку, и упёршись в неё сзади, вытолкала из замка. В этот момент с другого конца площади раздался трубный рёв, — Ренейла и Безымянный оглянулись одновременно. По узкому ущелью прохода, ведущего на предвратную площадь, протискивался боевой слон, покрытый тяжёлой многослойной бронёй. На его спине стояла металлическая коробка с бойницами, на её крыше, в свою очередь, возвышалось непонятное устройство, ощетинившееся пятёркой заострённых и обожжённых для прочности брёвен. Слон шёл, немного наклонив голову, сметая недобитых зомби бивнями, укреплёнными стальными полосами и оснащёнными острыми лезвиями. За спиной гиганта мелькало что-то гораздо меньшее, но не менее опасное. Тяжёлая и при этом достаточно быстроходная конница.

«Если бы они выпустили конников вперёд, они бы связали нас боем и задержали до прихода элефанта. Это их промах», — подумал Безымянный. Он не сомневался, что за такой огрех полетят головы многих жрецов низших рангов.

Ренейла запрыгнула в телегу, — та заскрипела и просела, однако тотчас же приподнялась, — Ренейла стремительно уменьшалась в размерах.

Щёлкнул спусковой механизм — огромное бревно врезалось в основание врат, дробя камни.

— Хвперёгд! Нхе тхеррряа-а-ай вхремхенхи-и-и! — прорычала она. Глотка ещё не трансформировалась в человечью.

— Ещё не всё закончено!

Безымянный воин спрыгнул с телеги и подошёл к вратам, как бы примериваясь для удара. Размахнувшись плетью, он стегнул по надвратной башне, и она осела грудой обломков, отрезав преследователям путь на некоторое время.

Глава 3

— Я как могла загоняла вглубь себя голод и жажду, — не те, мирские, а настоящие голод и жажду. Прятала их в себе. Но долго продержаться не могла.

А начала я с голубей. Помню, года три мне было, когда я почувствовала жажду впервые. Подпрыгнула за пролетавшей птицей метра на четыре. Хорошо, что никто из взрослых не видел. За кровь на земле, перья, клювик и ножки досталось коту. Когда не стало кота — досталось собаке. Когда собаку загрызли неведомые лесные звери, я впервые почувствовала на себе подозрительные взгляды людей. Лет семь мне, помнится, было. С тех пор я стала осторожничать и прекратила охотиться в деревне. А наше стадо стала терроризировать стая пришлых волков, которых никто никогда не видел. Каждую неделю пропадал то телёнок, то взрослый тягловый бычара. Когда стадо перевелось, мне по ночам пришлось бегать в лес. Попадалась мелкая дичь, — то лисичка, то кабанчик, а ими особенно не наешься, не напьёшься… Пробовала я рыбку в озере ловить, да она сухая, невкусная… А потом позвонки из зубов выковыривать… Кое-как перебивалась я с зайки на кротика… Даже мышей стала отлавливать, — совсем обезлюдел лес, что ж поделаешь… Долго это продолжалось, до прошлой недельки. А потом проклятый колдун… Пробовала я убежать, перекинулась… Так он меня невидимой сеткой оплёл, в воздух поднял и держал, пока я сама собой обратно не превратилась… На деревенском совете решили они продать меня купцу. За медную монетку. Представляешь? Точнее, это колдун решил. Не знаю, почему. Деревенщина меня кто сжечь хотели, а кто в землю вдолбить…

Напоследок колдун заклятья наложил, чтобы я перекидываться не могла… До прибытия в Обитель… Условные чары. Но руку торгашу я всё равно сумела отгрызть…

А мы-то денежки наши забыли в крепости… Как какие? А за проданных зомби?

ЖДИТЕ! СКОРО Я ЯВЛЮСЬ! И ЗЕМЛЯ СОДРОГНЁТСЯ! И РЕКИ ПОТЕКУТ ВСПЯТЬ! И ГОРЫ НИЗВЕРГНУТСЯ В МОРЯ! И ТРАВЫ ВЫСОХНУТ И ВОПЬЮТСЯ ЖАДНЫМИ МАЛЕНЬКИМИ ПАСТЯМИ В НОГИ ЛЮДЕЙ! И… ПРОКЛЯТЫЕ ОКОВЫ! КАК ОНИ НАТЁРЛИ МНЕ РУКИ!

Лейра почти не высовывалась из бочки, — говорила, что свет летящей звезды обжигает её чешую. Так и сидела на дне, временами поскребываясь в стенку, когда ей хотелось, чтобы кто-нибудь дал ей поесть.

Ренейла лежала на спине, подложив руки под голову, презрительно смотря на комету. «Если она спустится сюда, я брошу ей вызов и испью её крови»! — сказала она Безымянному, а когда он принялся объяснять ей, что это вовсе не пламенный зверь, а огненный шар, она рассмеялась над ним. На первый раз он простил ей дерзость.

Они ехали через степь, и воин знал, что за ними идёт погоня. Не знал, сколько времени у них осталось.

Плеть! Даже колдун не сможет мне противостоять, если она будет у меня!..

Они попеременно управляли повозкой, Безымянный и Ренейла. Когда он уставал, и ложился спать, подкладывая плеть под голову, поводья брала она.

…И стоило им сердиться на меня из-за какой-то семейки!.. Кому они были нужны! Их отсутствие и не заметили бы!..

Безымянный почти заснул, когда Ренейла оставила поводья, подошла к нему и села рядом.

— Давай почешу тебе голову!.. — она словно знала, что он любит, и чего ему хочется.

Такие малокровные… Адепты в Обители были вкуснее той семейки. Но ничего: может в остальных соседушках по моей деревеньке и в колдуне мясцо будет сочнее?

Вместо обещанного, она вырвала у него из-под затылка плеть и ударила его тяжёлой рукоятью.

Она не будет добивать его: теперь он ей не опасен. Без плети он никто. Жалкий раб…

Чтобы столкнуть Безымянного с телеги, ей понадобилось приложить немалые усилия: ворочать горы она могла только после превращения.

Ренейла довольно прижала плеть к груди. Какое могущественное оружие было у неё в руках! Она сможет подчинить себе с его помощью всю провинцию. Да что там! Все земли от Восточной реки и Южной гряды, и до побережья на западе и бесконечных ледяных равнин на севере. А там, глядишь, и вся сфера мира покорится ей!

А русалка, похоже, ничего и не слышала! Ну что ж, не будем просвещать её относительно случившегося. Тем неожиданней будет для неё сюрприз. А что потом с ней сделать? Слишком солона, чтобы есть… Конечно, можно закоптить рыбку… Нет, не люблю лежалые продукты. Всё только свежее!..

Придётся продать её в коллекцию уродов…

СКОРО Я ПРИДУ! И ГОРЕ ВМЕСТЕ СО МНОЙ НА ЛЮДСКИЕ ГОЛОВЫ! И ЧЕРЕЗ МЕНЯ, НЕ ЗНАЮЩЕГО МИЛОСЕРДИЯ, ОНИ ПОЗНАЮТ СТРАХ, И СТРАДАНИЯ, И СМЕРТЬ, И… ПРОКЛЯТЫЕ ОКОВЫ!.. КАК ОНИ СЖИМАЮТ ЗАПЯСТЬЯ!

«Там самое место для тебя!» — яростно подумал он, внезапно очнувшись. Только секунду назад лежал на сухой траве, — теперь стоит, готов к бою.

«Что? Я умею читать мысли на расстоянии? Не много ли для бывшего узника?»

Как Безымянный не пытался услышать мысли Ренейлы, ему это не удавалось. Только этот маленький кусочек её внутреннего монолога. Может статься, мешала огромная шишка на голове. А возможно, именно она высвободила скрытые способности? Кто знает…

Может, мешала злость…

Лейра!.. Она в её руках!

Он был очень зол. Очень. Настолько, что под ногами его трава должна была бы тлеть, а из камней, на которые он ступал — вылетать искры. И если бы это случилось, он не удивился. Подсознательное чувство гнало его вперёд. Туда, куда направилась предательница-ликантроп.

Я БЛИЗКО! СОВСЕМ БЛИЗКО! ЗАВТРА ВЫ УЗНАЕТЕ, ЧТО ТАКОЕ БОЛЬ!.. БУДЬ ОНИ ПРОКЛЯТЫ, ЭТИ КАНДАЛЫ!.. ОНИ ПРОТЁРЛИ МЯСО ДО КОСТЕЙ!

Ликантроп ворвалась в избу, стоящую на краю деревни даже не ночью, днём. Дотерпеть до заката не могла. Жрать ей хотелось. Мужик схватил ухват, пытаясь задержать тварь, пока жена уводит детей. Ренейла как кошка с мышью играла с ним, но совсем недолго, чтобы не дать уйти остальным, — выбрасывала в его сторону коготь, оставляя на теле кровавый рубец. Оставив селянина ползать в кровавой луже, тварь нагнала остальных на огородах за деревней и, схватив в охапку, осторожно, чтобы не поцарапать, принесла обратно в сени. Правда не удержалась, и таки откусила голову восьмилетнему ребёнку. Девочка это была… Ликантроп закрыла ставни и прибила дверь к косяку железной кочергой. Мужикам с дубьём, сбежавшимся со всей деревни, оставалось лишь слушать крики внутри избы. Пока она развлекалась со старшими детьми, мать запихнула двухлетнего в печку, отдала ему младенца и подтолкнула по трубе: «Ползи на крышу!» Про них Ренейла бы, наверно, и не вспомнила, — слишком опьянена была кровью, — да сажа полетела из отверстия. Тварь засунула в дымоход сдвинутые в пучок когти и провернула их.

В тот день она опустошила бы всю деревню, дубины да колья в мозолистых руках мужиков вряд ли бы остановили её. Маг встал между Ренейлой и толпой вооружённых селян, когда она, пробив черепичную крышу, выпрыгнула из избы. Секунду они стояли напротив враг врага, но потом тварь сделала шаг. Чародей не шевельнулся, однако все её три плечевых мышечных пояса стянуло незримыми путами. Тварь напряглась, пытаясь вырваться, но нельзя преодолеть силой мускулов то, чего нет в реальности. Маг надменно посмотрел на тварь, брызжущую в слепой злобе слюной, и она оторвалась от земли и зависла в двух локтях от неё.

Тут и мужики, не боясь её, — да они и раньше не боялись твари, какие чувства кроме ненависти и презрения, может вызвать чудовище, убивающее детей? — обступили её, и магу пришлось приподнять её повыше, иначе крепость шкуры не помогла бы ей.

Немалых трудов стоило чародею убедить толпу продать Ренейлу проезжему купцу. Это было необходимо, это было частью его сокровенного плана. В какой-то момент оружие селян чуть не обратилось против него самого. Но маг умел, что называется, «заговаривать зубы». Не помешали и простенькие чары. Но когда мужики вошли в избу — пожалели, что послушали мага.

Разорвать гадину!..

Было уже поздно.

— Послухай сюды, чаровник, — деревенский голова поглаживал окладистую бороду. Она полагалась ему по званию. Некоторое время он помаялся, не зная, как сказать то, что собирался, а потом рубанул напрямую: — Мы уходим!

Чародей оторопело молчал.

— Уходим отсель! — почти выкрикнул мужик. И потом начал торопливо, сбивчиво объяснять: — Не в этой змеюке дело, которую мы на груди пригрели, у себя в деревне, токо последней капелькой это было. — Голова явно противоречил сам себе. — Ну не могём мы жить здесь боле! Детишек малых в лес по грибы-ягоды не отпустить! Ироды эти, из Обители, вокруг шастают! Давно у нас Полат-бочкарь пропал? Перебрал бражки, и решил сходить на ночь глядя за деревом… А Ротол, что сюды в гости к брату приехал, куды делся? В поле вышел, коня погонять, ну вот и погонял… Вот от-то же! В Обитель свою мерзкую утащили!

— С Обителью у нас договор есть… — начал медленно маг.

— Да, в деревне-то ты нас убережёшь, а там, где последние огороды кончатся? Там как быть? Всё, уходим мы! Всей деревней на том решили.

…Маг стоял, смотря как последние телеги выезжают за околицу. Селяне решили уходить в леса, туда, где густые ветви скроют их от света заклятой звезды. Чародей не стал им мешать, он даже прикроет их отход. До выхода из пределов влияния Обители они могут чувствовать себя спокойно.

— Опусти её! — голос жреца был чрезвычайно категоричен и не терпел никаких возражений.

— Хорошо! — молвил я. Ликантроп грохнулся оземь, точнее, на разложенные стальные сети. Прочные!..

Тварь ещё не может сопротивляться, — чары мои крепки, — потом будет поздно. Адепты потянули за канаты, и сети слой за слоем обтягивали её. Шесть лап попарно заковали в колодки, отнюдь не деревянные. Меж челюстей заложили деревянную колоду, обмотанную цепями. Вставили меж пальцев стальные распорки. Теперь она не сможет шевельнуть даже пальцем, — в буквальном смысле.

Младшие послушники водили напильниками по огромным когтям. Я не стал бы раскрывать им бесполезность этой затеи, — пускай потрудятся, им полезно, — но мне не терпелось, чтобы они убрались с моей земли.

Когти не затупить. Из них выйдут прекрасные мечи, — каждый — целое состояние, — но я сомневался, что она им нужна за этим.

Я неспешно подошёл и подобрал плётку. Кажется она никому не нужна? Ну что ж, пусть будет у меня, пока не придёт её хозяин. Никогда не забуду выражение лица Ренейлы, когда она ударила плёткой по воздуху, и ничего… А что она ожидала? Огненного смерча, который пожрёт меня?

Сила не в оружии, а в руке и разуме…

— Мы забираем её!

— Берите! — хмыкнул я. И уже более яростно: — Тварь целую семью сожрала!.. Детишек малолетних не пожалела! Младшенькому всего три месяца было!

— Надеюсь, наш договор остаётся в силе? — спросил меня жрец.

— Конечно, — заверил его я. — Я не вступаю на вашу территорию, а вы — на мою. Ведь вам не нужны лишние жертвы? — особое ударение я сделал на «вам», и жреца от этого покоробило.

— Русалку мы тоже заберём!

Я сжал зубы. Она-то тут причём? Я поглядел на неё взором, — не тем, что смотрят люди, не сведущие в магии, а особым, внутренним, и тут же понял, причём. В её теле зрел кусочек его плоти. И как это они ухитрили сь?

— Э, не-е-т! Так не пойдёт! — пытался противиться я. — По вашей милости все селяне разбрелись, а мне теперь и поговорить-то не с кем! Оставьте рыбку!

Два вражьих голоса прозвучали одновременно:

— А ты-то сам что с ними не ушёл?

— В твоём возрасте только и можно, что разговаривать! — тихо, но недостаточно тихо, это было сказано послушником. Из тех, кого ещё не научили не лезть в разговоры адептов рангом повыше. В тот же миг он согнулся от боли, — остальные послушники были не прочь выслужиться перед жрецом.

— Как верно заметил ваш прислужник, — излишне вежливо проговорил я, — мой возраст не позволяет мне отправиться дальше, чем за околицу. — Я воззрился на себя со стороны. Морщины выглядят очень натуралистично. Не зря я каждое утро подновляю их.

Жрец постоял в задумчивости, оглянулся на корчащегося в грязной луже послушника.

— Чтоб тебе не было так одиноко, мы оставим тебе… его… — жрец запнулся, не зная как назвать… его… Он уже не послушник, не адепт, никогда им не станет. — Пусть он станет твоим рабом.

— Такой здоровый и молодой! — я пытался отказаться от ненарочного подарка. — Мне с ним не справиться!

— Не смеши, старик! Все видели, как ты поднял тварь в воздух!

Против этого сложно было что-то возразить, но я всё же попробовал:

— Он перережет мне глотку, когда я устану и засну. — По взгляду детины, стоящего на четвереньках в луже, я понял, что это он и попробует сделать ближайшей ночью.

— Так поставь защиту на время отдыха! — рассмеялся жрец. Разговор был закончен.

Огромная телега с тушей твари тронулась с места, увлекаемая элефантом, следом двинулась повозка с бочкой, — хорошо, я успел заменить воду свежей, из ручья. Не ведёрком, конечно; просто открыл в дне бочки небольшой источник. Позади устало месила копытами грязь конная сотня.

— Ну, вставай, раб! — я, согнувшись в три погибели, — спина болит так ходить, но что ж поделать, надо симулировать костную болесть, — и опираясь на сучковатый костыль, похромал к избам.

Корыто, из которого когда-то кушали свиньи, разбилось о мою старую больную спину. Я повернулся и сокрушённо покачал головой.

Когда о мой позвоночник сломалась скамья, на которой я любил проводить послеобеденное время, последовало короткое, но очень, очень, суровое наказание.

Безымянный ступал по центральной, и единственной улице в деревне. По обе стороны стояли приземистые крепкие избы, с наспех заколоченными окнами и дверьми. Хозяева ушли быстро, но и следов беспорядочного бегства видно не было. Безымянный шёл к единственной избе, в окошках которой мерцал слабый огонёк лучины. Вытерев у порога ноги, Безымянный два раза ударил бронзовым кольцом, — странное, с ударником в виде уродливой морды, выпучившей глаза, — и толкнул дверь.

— Ну заходи! Ждал я тебя! — почему-то воин не очень удивился, заслышав эти слова. — Это ведь твоё? — Сгорбленный старец с трудом поднялся из-за стола и протянул ему тяжёлую плеть.

— Ты освободился! Я жил в ожидании этого; многие говорили мне, что се не произойдёт, и что мир обречён, но я всё равно ждал.

Слушай меня внимательно. Слушай, и запоминай каждое слово. Может быть, мы говорим в первый и единственный раз. Не спрашивай ничего. Я всё расскажу, а то, про что не упомяну — не знаю.

Много веков огромные армии вели беспощадные войны, пытаясь вырвать тебя из плена, — любому правителю хотелось, чтобы Уруг-Карр стал его советником, или телохранителем, или полководцем, или другом. Многолетние осады Обители ни к чему не привели. Постепенно освободить Уруг-Карра стало всё равно, что найти чашу святого Грааля. Потом пыл угас, — а может, измельчал дух Властителей? — никто не хотел отправлять полки на гибель. Кое-кто стал поговаривать, что разум Великого Уруг-Карра помутился в заточении и, похоже, они были правы. С тех лет Обитель разрослась, поглотив окрестные земли; так увеличила свою мощь, что стала диктовать свои условия граничным Империям. Но сердце Обители по-прежнему находится там же, где и тысячу лет назад — в крепости, название которой забыл род людской — Ал-Шог-Гор. И по-прежнему она неприступна. И тем удивительнее мне то, что ты дважды вырывался с боем из неё. Значит, не зря слагали легенды о Великом Уруг-Карре.

Я вижу, Уруг-Карр, в твоих глазах притаился немой вопрос: кем был ты, и как оказался в заточении. Сейчас ты всё узнаешь. Ты ждал столько лет, и пара минут ничего не решат. Тысячу лет назад на нашей земле появился воин, который смог объединить силой своего меча государства. Империя его ширилась, и весь континент покорился её власти. Весь, кроме степей на востоке. Издревле там существовал могущественный Орден Ках-Норр, и аколитов его, запершихся в неприступных стенах, невозможно было заставить преклонить колени перед Властителем, ни перед кем, кроме Раг-Каззора, которого они чтят как бога… Но о нём позже… Одна за одной откатывались атаки, и войска упрямого полководца выбрали осадную тактику, разбив лагерь вблизи крепости. Той же ночью, отряд лучших воинов Ках-Норра ворвался в лагерь, беспрепятственно убрав часовых, усыплённых колдовством и, скрутив полководца, унёсся обратно в Ал-Шог-Гор. Тебя заключили в темницу. Разноплемённое войско, лишённое руководства, распалось.

Раз в тысячу лет рядом с нашим миром пролетает комета, на теле которой распят Демон Раг-Каззор. Раз в тысячу лет жрецы Обители могут освободить его. Для этого им нужен ты. Я не ведаю, как они намереваются осуществить это, но уверен, — не стали бы они зря поддерживать в тебе жизнь на протяжении почти тысячи лет.

Твоя русалка в Обители, жрецы забрали её с собой. Ты не должен идти туда. В третий раз тебе не пробиться обратно. Я вижу это… Впрочем, не слушай моих предзнаменований… Эти картины являются мне зыбкими, как хмарь на осеннем небе. Кому-то удавалось преломить их сопротивление и пойти по своей судьбоносной дороге. Я постараюсь снова помочь тебе… Да, это я сделал так, что с тобой оказалась Ренейла. Ты не послушаешься меня, потому не буду отговаривать тебя. Идти туда с голыми руками бессмысленно вдвойне, но я скажу тебе, где можно достать оружие, а кое-что дам тебе сразу. Идти одному — не имеет смысла втройне, так что постарайся найти если не друзей, то хотя бы временных союзников, до поры будущих разделять твои убеждения и цели. Я не смогу стать воином в твоей новой войне; не обучался искусству боя, и не жалею об этом, — я избрал другой путь. Десятилетиями я изучал пути скрытых энергий этого мира и учился управлять ими. Я смогу быть полезен в другом месте, не на поле брани.

Тебе надо отправляться, — я не могу так долго прикрывать нас. Жрецы следят за мной, но тебя они сейчас не видят, я заслонил от них. Вперёд!..

ОСОБЫЕ МУКИ Я ПРИГОТОВЛЮ ДЛЯ КУЗНЕЦОВ! И ДЛЯ ТОГО, КОТОРЫЙ СРАБОТАЛ ЭТИ ОКОВЫ!

Сумасшедший старик рассказывал много историй, таких же безумных, как он сам. Безымянный, — или всё-таки, Уруг-Карр? Воин ещё не решил, какое имя будет носить, — прозвище слишком безымянно, а названное стариком непривычно резало слух… Воин не верил старику. Слишком уж легендарной выглядела эта история, будто она не из реальной жизни, а из бесконечной череды тех, что рассказывают на ночь детям. Но, с другой стороны, и сказки появились не на пустом месте…

Чародей дал Безымянному, — нет, Уруг-Карру, — новую походную одежду, будто специально приготовленную для него. Снаряжение не должно подвести: кираса прочна на вид, выдержала много ударов. Интересно, с кого колдун снял её? Кожаный кафтан нигде не жмёт, а штаны не пришлось подворачивать… Оружие маг тоже выдал неплохое, — секира с двумя лунообразными зеркально чистыми лезвиями, семизарядный тяжёлый арбалет. Только вот кастет с ударной частью в виде знакомой уже морды немного смущал воина. Такой не удобен в бою, даже не порвёт плоть противника. Было и ещё одно обстоятельство: покидая избу колдуна, Уруг-Карр оглянулся, — кольца на двери не было.

«…И четверо были заперты: один во тьме камня, другая — в синеве воды; второй в огне, мчащемся через пустоту, последняя — в своём собственном теле…» — я захлопнул тяжёлый фолиант, прочтя эти строки в который раз, и стало на душе тяжко, как никогда… Их пути пересеклись…

Глава 4

— Верными аколитами Обители была схвачена русалка, пытавшаяся отравить воды, дарящие питьё и прохладу паломникам, идущим через степь за истиной и праведностью в нашу Обитель, Обитель всего мира! Мерзкое русалочье отродье будет предано праведному суду через два дня!

…С распростёртыми руками ждём мы новых послушников и неофитов! Всех, кто жаждет очистить мир от скверны! Всех, кто желает низвергнуть идолов, которым поклоняются люди в своём невежестве и помочь постичь единственно верную религию во всём мире — почитание Раг-Каззора! Всех, кто стремится…

…Слушайте все, кто хочет помочь установлению истинной справедливости и праведности в подзвёздном мире! Ваза для пожертвований стоит на площади!..

Они всё правильно рассчитали. У него почти не осталось времени. Ни на что. Ни на то, чтобы сколотить отряд, ни на то, чтобы добыть мощные артефакты или оружие. Он успеет в Обитель к сроку, если поскачет прямо сейчас. Одно утешало его: не придётся штурмовать стены, его впустят внутрь и захлопнут ловушку.

Адепты Обители удивительно быстро восстановили обрушенную надвратную башню. Теперь ворота стали неприступнее. Вместо одной решётки было две, появились и толстые двери железного дерева, окованные для пущей надёжности полосами металла. И всё это было проделано, наверное, не без помощи зомби. Но сейчас их здесь не было видно. Всё, что могло шокировать, вызвать отвращение в толпе прибывших поглазеть на бесплатное зрелище, было вычищено или сокрыто в казематах Ал-Шог-Гора, много ниже уровня площади. Сто шагов. Здесь же, наверху, собралась весьма разношёрстная публика, — от славного Магату-Арга, правителя близлежащего Лороха, до грязного отребья из трущоб того же города. Краем уха Уруг-Карр услышал прошедший в толпе шёпоток о том, что скоро следует ждать Наместника Жжарлга Северной Империи Тиугона, над которой «дабы очистить от скверны и установить единственно правильный культ Раг-Каззора Обитель милостиво соизволила установить свой протекторат». Через узкое, хорошо знакомое ущелье каменных стен, — двести шагов, — на площадь в самой середине крепости стекались и толпы беспричинно смеющихся и радующихся фанатиков, лишившихся разума пару лет назад, и городские жители, и крестьяне из мелких покорных сёл, что кормили жрецов. Впускали всех, — и это было впервые за всю историю Ках-Норра. Жрецы Ордена не имели права отказать во входе человеку, который сам рвётся в ловушку, настороженную на него. Если он замаскировался, и они не сразу раскусят его? Что тогда? Пришлось разрешить вход всем желающим… А таковых было много. Кое-кто торопился вовсе не на судилище и ожидавшуюся вслед за ним казнь, просто хотел краем глаза взглянуть на водяное чудо. А кто-то хотел протряхнуть чужие кошельки с золотом.

— Я слышал, красива русала сия! — протянул молодчик, явно разбойного вида.

— Да не русала, а русалка, чурбан ты этакий! — возбуждённо поправил бревно, то есть детину, зажиточный горожанин, и отвернулся. Полон презрения к необразованному тупице.

Уруг-Карр лишь удивлённо присвистнул, увидев как быстро распрощался мещанин со своим кошелем. С высоты конской спины ему были лучше видны те неприметные детали, мелочи, что люди в толпе не замечали. Уруг-Карр не сомневался, что немало адептов слоняются в толпе, переодетые, скажем, в крестьян, или горожан. Несколько таких воин заметил сразу: те словно не знали, что делать со своими руками и куда их спрятать. Совсем отвыкли от «мирской» одежды… Адепты же в серых хламидах держались по бокам толпы. Шли вместе с ней вдоль стен. Уруг-Карру казалось, что он слышит бряцание спрятанного под хитонами оружия. Чувствовал он, что враги засели и на стенах, и на крышах, хотя не совсем понимал, для чего, — вряд ли это были арбалетчики, ведь Ордену он нужен живым. Но они вполне могут обездвижить его, пробив руки и ноги стрелами, спокойно взять его затем.

Тысяча шагов.

Так далеко в центр Обители никто посторонний ещё не забирался.

В центре площади на четырёх опорах стояла внушительных размеров стеклянная посудина, в которой жалобно трепыхалась Лейра. Жрецы переместили её из бочки сюда чтобы открыть на обозрение толпе, в первую очередь, ему. Здесь же, левее аквариума, стояла трибуна для пятерых обвинителей, и судей в их же лице. Защита как будто не предполагалась.

Наиболее важные зрители, — высшие жрецы, остававшиеся для Уруг-Карра безымёнными, наместник Жжарлг, «петля, затянувшаяся на шее Империи Тиугона», Магату-Арга, правитель, или «кровитель» Лороха, — расположились на крытой террасе, на крыше дворца, составляющего одну из стен вокруг площади. С краю сидел седой старик, — едва уселся, как закрыл лицо ладонями, чтобы не видеть предстоящие мучения русалки. «Это и есть истинный Император Тиугона!», по толпе словно прокатилась волна. «Так он ещё жив!» «Он им не мешает! Да и что он может сделать?» «Доносчики жрецов даже среди его личной охраны!» «Если он скажет против них хоть слово, то распрощается с жизнью!»

Когда все поместились на площади, служка ударил в гонг, призывая зрителей к тишине. Тысячи людей не могут умолкнуть в одну секунду. Если их не убить… Жречество Ках-Норра не собиралось делать этого, пока… — судьи терпеливо ждали, пока шум не уляжется, потом старший из них, сидевший в центре, поднялся и изрёк:

— Братья мои! Сестры мои! Сегодня мы собрались чтобы свершить правосудие! Данный субъект обвиняется в отравлении водоёма с целью убийства наших добрых паломников, в распространении еретических взглядов, в поклонении морским божествам!

— Чушь! Как бы я стала плавать и дышать в отравленной воде!..

Обвинитель смерил её уничтожающим взглядом.

— Как всем известно, русалки умело изготавливают яды для людей, сами же к ним не чувствительны!..

— Смягчающие обстоятельства? — заботливо вопросил второй судья. Он явно желал Лейре добра…

— Таковым разве что является весьма юный возраст сей особы…

— Третью сотню разменяла на прошлой неделе… — мрачно бросила «юная особа» из аквариума.

— …И то, что разум её был с детства подвержен дурному влиянию ересиархов, вследствие чего приобрёл еретические миропонимания, варварские наклонности…

— …Которые ныне не представляется возможность искоренить. И поэтому благом для неё будет избавление от еретицизма. А сие возможно только…

— Прикажите меня утопить!.. — закричала Лейра, наполовину высунувшись из аквариума.

Судья сбился. Помолчав секунду, он начал вновь:

— А потому это заблудшее дитя нашего всеобщего отца Раг-Каззора должно слиться с его всепрощающим духом. Через сваривание. — Они все желали ей только добра…

Толпа радостно ахнула. Но не вся. У кого-то из людей по лицу пробежала волна совсем других чувств. Многие закрыли бы лицо так же, как Император, но боялись даже отвести глаза. В этот момент Уруг-Карр понял, что не все пришли сюда добровольно, — кого-то, как крестьян из окрестных сёл, сгоняли насильно. Презрение к толпе, которое он усиленно взращивал последние минуты, неожиданно сменилось жалостью к этим людям, большая часть которых были такими же пленниками, как он раньше. Разница между ними заключалась лишь в площади небесного покрывала, которое они могли созерцать, — почти всё. А он раньше — только то, что помещалось меж прутьями прорези в крыше камеры.

Фарс короткого судебного процесса был закончен.

Теперь Уруг-Карр понял, почему аквариум стоял на четырёх ножках, — под ним разложили костёр. Изуверы!.. Будут варить на медленном огне!

— Я попробую ушицу из тебя, рыбка! — провизжал, закатываясь от смеха, адепт, поднося к дровам факел.

Болт, выпущенный Уруг-Карром с двадцати шагов, прекратил юродствования палача.

Осталось ещё шесть стрел, потом арбалет можно выкидывать. Времени перезаряжать не будет. Хотя перед тем, как избавиться от арбалета, он размозжит его бронзовым прикладом головы тем судьям…

Жеребец, расталкивая грудной клеткой людей, продирался к оцеплению, выставившему копья. Задние ноги коня безнадёжно вязли в толпе, — как в грязи. Со всех сторон через толпу к нему прорывались адепты, но они также увязали в толпе. Уруг-Карр не исключал, что у него появились тайные сторонники, которые задерживали аколитов.

Воин поднял над окружавшими его людьми плётку. Они отхлынули, — неужто ещё боятся плёточных ударов? Ведь им столько пришлось их вытерпеть… Или чувствуют, что рука, сжимающая рукоять, не простая?

Толпа уплотнилась, раскрыв перед ним дорогу в полтора локтя шириной к аквариуму. Уруг-Карру показалось, что он слышит треск костей аколитов, попавших в толпу.

Что-то заставило его обернуться. Адепт, готовый вскочить на круп его коня, внезапно взмахнул руками и плюнул кровью. Спустя секунду исчез под ногами людей.

Ещё одну сцену ему удалось вырвать краем глаза из происходящего позади. Старик на балконе вышел из оцепенения. Он стоял, опираясь руками на перила, с надеждой вглядываясь в то, что происходило на площади. Жрецы же, напротив, расслаблено сидели, потягивая вино из тонких бокалов. Будто уже праздновали победу. На лицах самодовольные улыбки, всё идёт по их плану. Мы его нарушим!..

Уруг-Карр пришпорил коня и поскакал на оцепление, привстав в седле и выгнувшись вперёд. Оголовки копий не успели коснуться бархатистой шкуры жеребца, — одним ударом плети Уруг-Карр разбросал воинов в стороны. Подскакав к аквариуму, он схватил перегнувшуюся через край русалку за талию и положил на луку седла, впереди себя. Главное сделано. Остались сущие мелочи: пересечь площадь, — море, от края до края заполненное людьми, — проскакать по узкому проходу между стенами, прорваться в предвратный дворик, проломить ворота…

На центральную площадь крепости выходило четыре улицы. А не две, как казалось раньше. Северный и южный проходы были перекрыты каменными воротами, выглядевшими монолитными с окружающими стенами, — до того, как открылись, оголив тяжёлую конницу, скрывавшуюся за ними. Из западного прохода, — по которому все люди и прошли на площадь, — показались своры мертвецов. Только теперь каждого из них удерживали толстые, в руку толщиной, цепи. Из восточного выдвигался бронированный элефант. За его спиной виднелась ещё одна, поблёскивающая стальными чешуйками брони, и ещё, и ещё…

В толпе поднялась дикая паника. Люди отхлынули от ворот, особенно их пугали западные: зомби выхватили-таки нескольких человек и сожрали, забрызгав кровью всё в пятнадцати локтях.

Чудовищный удар сотряс всю крепость до основания. Удар такой силы, что элефант упал на колени, кони, все как один, сели на крупы. Участок террасы с перильцами обвалился, высокие зрители бросились к дворцовой стене, дальше от края. Что же говорить о людях, если рухнул могучий боевой слон? На площади все лежали вповалку. Следующий удар не был так силён, но последствия его были заметнее.

В планы жрецов это явно не входило.

В центре площади стало образовываться, шириться из единой точки пятно пустоты. Уруг-Карр не сразу понял, куда деваются люди. А в толпе всё поняли сразу, и бросились прочь, тесня остальных к стенам. Получилось огромное людское кольцо, — в центре чёрный провал. На краю отчаянно балансировали люди; кто-то не удержался и полетел вниз, цепляясь за соседей. Те, в свою очередь, схватились за других, и более двух десятков человек упали в дыру, освободив на её краю небольшой пятачок. На этот пятачок и стало вылезать что-то огромное, склизкое, цепляясь за камни когтями, которых по идее не должно быть на ластах. На спине чудовища сидел тритон с трезубцем в руках, хвост его был пристёгнут ремнями к боку подводного монстра.

— Они пробились за мной из океана! — захлёбываясь, восторженно кричала Лейра.

— Как они сделали это? До океана тысячи и тысячи лиг! Хребет Койгорр…

— Разве я не говорила тебе, что океан подземный? Он под степью! До него меньше лиги!

По периметру отверстия вылезали всё новые и новые монстры, освобождая место для себя единственно возможным способом, — давя людей. Когда монстры двинулись через толпу навстречу коннице, вгрызавшейся в неё с другой стороны, Уруг-Карр невольно почувствовал жалость к этим людям. Какими бы они ни были… Но такая участь…

Прорубившись и продавившись сквозь толпу, конники и тритоны схлестнулись в яростном бою. И те, и другие были опытными воинами; перевеса не было ни на чьей стороне. Спусковое устройство на спине элефанта щёлкнуло, и заострённое бревно пролетело над площадью, на излёте сметя несколько десятков людей, бывших зрителей. Второй выстрел был куда как точнее: бревно угодило в центр схватки адептов и тритонов, раздробив кости пяти всадникам, с одной и с другой стороны. Следующий выстрел прибил подводного монстра к камням, заставив беспомощно корчиться.

Толпа в едином порыве безнадёжного бесстрашия атаковала сразу все четверо ворот. В ворота, перегороженные тушей слона, некоторым прорваться всё же удалось, — не всех успевал элефант вбивать шипастым бревном-дубиной, зажатым в хоботе, в каменную мостовую, не всех рубил лезвиями, прикрученными к бивням. Но тех, кто прорвался, пробежал-таки под ногами бронированного гиганта, аккуратно снимали стрелки, засевшие на стенах и спинах слонов. В северных и южных воротах атака также захлебнулась, — люди с голыми руками шли против вооружённых всадников. Но, тем не менее, с немалыми потерями для конников. Многих успели стащить с лошадей и разорвать вместе с железом, в которое те были закованы, прежде чем толпу порубили. В западные ворота люди шли обречённо. «Сюда бы мне секиру! Уж я бы им показал!», орал здоровенный мужик, скручивая туловище зомби поперёк, и разрывая его напополам. Но это было после того, как зомби порвали первые восемь рядов людей. И всё-таки людям удалось снести заслон из мертвецов, и многие из них смогли вооружиться тем, что попадалось под руку: цепями, кольями, трофейными мечами и копьями. Сражались плечом к плечу те, кто раньше ненавидел и презирал друг друга. Те, кто раньше почитал жрецов Обители как богов, как наместников Раг-Каззора на земле, и те, кто ненавидел Орден Ках-Норр всей душой. Теперь они стали ненавидеть Обитель ещё больше, а первые впервые узнали ненависть. С глаз фанатиков спала пелена, вернее была растворена и смыта чужой кровью, они поняли, как глубоко заблуждались. Теперь им предстояло столкнуться с гвардией из адептов, перегородивших ущелье прохода меж каменных стен. А оставалось людей из пятидесяти тысяч тех, кто был вначале, всего тысяч семь-шесть.

К аквариуму пролезло чудовище с седовласым тритоном-гигантом.

— Давай сюда Лейру!

Уруг-Карр передал русалку тритону. Тот помог ей пристегнуть хвост на другом боку чудовища; запечатал её туловище в панцирь из чешуи океанского монстра — вовсе не из разноцветных морских раковин, из которых доспехи делали, видно, только в мифах.

— Я благодарен тебе, за то, что ты помог моей непослушной дочери! Но нам пора погружаться! Тебе же придётся отходить другим путём! С нами ты не сможешь пойти: там нет воздуха!

Чудовище развернулось и, шлёпая ластами по месиву, из которого торчали людские конечности, направилось к дыре. На краю оно остановилось на секунду, прежде чем исчезнуть в провале.

Вперив взор в сторону балкона, на котором застыли жрецы, тритон вскинул трезубец и прокричал:

— Никогда не пересекайте дорогу морским воителям! Иначе познаете гнев кракена, пробившего сюда колодец!

Подводная конница скрылась в колодце. Уруг-Карр остался один на площади, без союзников. С севера и юга на него катилась конница, с востока наступали элефанты. Воин не раздумывая выбрал направление. Смерть всюду. Но на севере её сейчас будет чуть больше. Он поскакал к северному проходу. И толпа расступилась, пропуская его к шеренгам адептов. Уруг-Карр врезался в их ряды, — в левой руке плётка, в правой — секира. Первый же его удар плетью захлестнул шею аколита, — воин потянул рукоять на себя, и голова, сверкая шеломом, взвилась в воздух, потеряв сцепление с шеей. Второй удар уложил добрых полдесятка врагов, — каждый хвост плети превратился будто в стальное гибкое лезвие, проходил без усилий сквозь тела адептов. Он прорубился до шестой шеренги, когда бородатый мужик, тряхнув обрывком цепи, зажатым в руке, бросился ему на подмогу, устремляя за собой и всех остальных.

Теперь у них было много оружия. Люди спешили, облачаясь в кирасы, снятые с мёртвых тел. Вместе с Уруг-Карром они очистили ущелье прохода, а когда дошли до его конца, то уткнулись в огромный завал из того, что попадалось адептам под руку. Пути назад тоже не было, — там была такая же баррикада, несколько тысяч всадников, двадцать тысяч гвардейцев, без счёту вооружённых адептов и послушников, десяток элефантов. Только те силы, что удалось собрать жрецам на скорую руку. В крепость же прибывали всё новые и новые полки. У Уруг-Карра оставалось всего несколько минут на раздумья. Дикий крик прервал его мысли. «Скоты!», заорал бородатый мужик. С высоких стен вниз устремился ещё один поток дымящего вара. На гребне стены появились лучники, осыпав первым залпом стрел людей, зажатых в теснине каменных стен внизу. Ко второму залпу люди успели приготовиться: кто-то прижался к стенам, кто-то лёг на землю и укрылся вражьими трупами. Но от смолы, горящего масла и гранитных обломков это спасти не могло. «Они сейчас нас всех перебьют!», зло прошипел мужик, за которым все уже признавали лидерство, второе, конечно, после Уруг-Карра. «От стен! В центр!» — прокричал Уруг-Карр. «Ты что, с ума сошёл?» «В серёдку!» Его послушались. Уруг-Карр хлестнул плетью; его удар должен был пройти сквозь воздух, но хвосты плети странным образом удлинились и смели с верхушки стены врагов, ломая даже зубцы стены. Разрубленные тела полетели вниз, вместе с котлами для смолы, с другим осадным вооружением, с обломками стены. Кто-то из солдат, кому плеть всего лишь отрубила ноги, кричал в падении, но замолк, разбившись о камни. Второй такой же удар понизил стену на два метра. Третий на пять. Несколько ударов, — и участок стены, метров десять, обрушился. «За мной!» — и воины хлынули в пролом за бородатым мужиком. Нахлёстывая коня плетью, — сейчас она не действовала, — Уруг-Карр заставил перевалить его через завал из битого камня. Они оказались на улице, впереди стена казармы, слева — задняя стена дворца. Люди продолжали вооружаться; в их отряде стало десятью конниками больше, — у стены стояли на привязи тяжеловозы, когда-то, в прошлой жизни, используемые не для войны. Здесь ещё не было врагов, — аколиты не подтянули сюда войска, никак не ожидая, что восставшие, — а именно так их теперь называли, — могут оказаться здесь. Прокатившись по улице, — Уруг-Карр вёл их за собой, полагаясь на своё чутьё, — они свернули вбок, и просто смели лёгкие ворота, потом ещё и решётку, оказались, наконец, у входа на предвратную площадь. Здесь не было ни солдат, ни адептов, никого из врагов. Из людей-врагов. Посреди площади стояла на шести лапах Ренейла. От каждой лапы тянулась цепь толщиной в человека, к одной из четырёх башен, высившихся по углам площади. «Здесь нам не пройти! Без катапульт, без осадных башен, без элефантов её не взять!» — прошептал мужик. «Я задержу её!» — Уруг-Карр выступил вперёд и выкинув руку так, что плеть обвила шею твари, застыл. «Быстрее! Она вас не тронет! Разберитесь с воротами! И уходите! Долго мне её не удержать!» Воины, родившиеся сегодня, сначала нерешительно, а потом всё быстрее и быстрее бросились через площадь, оббегая обездвиженного монстра, карабкались по стене в надвратную башню, открывали ворота и поднимали решётки. «Закройте ворота за собой! Застопорьте подъёмные и вращательные механизмы!» — крикнул Уруг-Карр. На плечах его словно лежала свинцовая плита, глаза заливало потом, но он знал, что сможет сдержать тварь, до тех пор, пока последний из его новых союзников не покинет крепость. Когда это произошло, он отпустил Ренейлу. Она ударила его лапой, — ладонью, поджав когти, — он слишком устал, чтобы увернуться. Но, тем не менее, продолжал стоять на месте, не подвинувшись ни на локоть, хотя от такого удара должен был разбиться о стену, что в двадцати шагах позади.

— Ренейла! Что они сделали с тобой? Забудь про жажду крови! Забудь хотя бы на время! Превратись обратно в человека! Твои оковы станут велики и упадут! Мы вместе уйдём отсюда! Я уже забыл то, что ты сделала тогда! Обещаю, мы вместе уйдём отсюда! Ещё не поздно!

Ренейла наклонилась к нему, широко раскрыв пасть. В горле что-то маслянисто поблёскивало. Так и есть. Шипастая распорка. И такие, наверно, по всему телу, в пищеводе, в желудке, в кишках. Если Ренейла вздумает превратиться, то они разорвут тело девушки.

Следующий удар накрыл его сверху. И наступила чернота.

Он не сразу понял что очнулся, потому что очнулся в такой же темноте, какая была там, куда отправил его удар твари. Он стоял, чуть прислонённый к наклонной стене, стоял не шевелясь, — чувствовал, что впереди опасность. Когда же он подвинулся вперёд на миллиметр, что-то огромное метнулось к нему и пропороло воздух в миллиметре от его лица. Ренейла. Он услышал звон цепей. Они приковали её здесь, в подземном каземате, приковали так, чтобы она охраняла его, не давая ему даже сделать шаг. Он вглядывался в темноту, силясь увидеть там что-то, а затем мягко позвал её:

— Ренейла! Подойди ко мне!

Горячее дыхание обожгло ему лицо.

— Я знаю, как тебе хочется есть… — рык, подтверждающий это, — но попытайся перебороть голод и жажду, и выслушай меня…

Мягкий голос тихонько вкрадывался в её сознание.

— Я знаю, как болит всё внутри у тебя, из-за этих шипов… Я знаю, как тебе помочь… Но для этого мне надо выбраться отсюда.

Молчание в темноте.

— Ренейла, дай мне два своих когтя…

Он протянул руку в темноту и пустоту.

Раздался приглушённый всхлип и треск рвущейся плоти.

На ладонь его легли два огромных клинка, мокрых от крови. От её крови. Уруг-Карр взял клинки, — рукояти, места, которыми когти крепились к её пальцам, удобно легли в руку, — повернулся к наклонной стене и с размаху втыкая лезвия, — входят как в масло! — стал взбираться по ней. Почему-то он даже не сомневался в том, что выход из каземата должен быть наверху. Иначе, зачем стену сделали наклонной?

Он полз наверх.

Глава 5

Уруг-Карр сделал последний рывок и оказался на вершине огромного купола, — хотя, нет. Вершиной являлась усечённая пирамида, его бывшая темница, стоявшая в центре купола.

Отсюда, казалось, можно рукой дотянуться до хвостатой огненной звезды. Она занимала полнеба, по поверхности пробегали огненные сполохи. Уруг-Карру показалось, что он видит что-то на комете под протуберанцами огня… Что-то…

Уруг-Карр сбросил оцепенение и отвернулся от звезды.

…Уруг-Карр долго поднимался в абсолютной темноте по стене; она становилась всё более пологой. Когда он натолкнулся на потолок каземата, то стал двигаться вбок. Вскоре обнаружил между потолком и стеной узкую щель, по которой и продолжил подъём. Но он никак не ожидал, что попадёт на самую вершину храмового купола. Надо подумать, что делать дальше.

Жрецы хотели, чтобы он оказался здесь. Чтобы пришёл сюда сам. Для того и оставили лазейку в тюрьме.

Уруг-Карр глянул вниз. На улицах и небольших площадях вокруг храма тысячи послушников, адептов, аколитов и жрецов стояли на коленях. Обрывки их песнопения, сюда, на вершину, доносил ветер.

В какой-то миг его охватила слабость…

Вокруг горело страшное пламя, но оно не причиняло вреда Уруг-Карру. Он взглянул на небо. Оно тоже изменилось, — там где кончались языки протуберанцев начиналась чёрная пустота.

Уруг-Карр оглядел багровый ландшафт, окружавший его, и пошёл вперёд. Туда, куда его тянула, — нет подталкивала, — чужая воля.

В воронке лежал кто-то, — руки и ноги растянуты в стороны и надёжно прикованы к вбитым в гранит, что под ногами, стальным костылям. Он не был человеком. Потоки жидкого огня текли по его телу, не причиняя ему вреда. Да и как могли, когда являлись частью его плоти, вытекая из каждой поры его оболочки.

— Я ждал тебя! Ты пришёл, наконец. Теперь освободи меня!

— При чём здесь я? Пусть это делает кто-нибудь другой!

— Ты смеешь мне перечить? — взорвался было демон. — Я Раг-Каззор! — внезапно он успокоился. — Только ты сможешь сломать эти кандалы!

— Почему?

— Не знаю! Но таковы правила игры, навязанной мне тысячи лет назад!

— А никто не пробовал до меня разбить твои оковы? — задал Уруг-Карр простой вопрос, и поставил им демона в тупик.

— Нет!..

— А ты не пробовал сам порвать эти цепи? Так же, как я порвал когда-то свои…

— Нет…

— Что же ты бездействуешь? Тебе хочется побыть на комете ещё несколько секунд?

Раг-Каззор напряг мышцы и стал сгибать руки в локтях. Вздулись огромные мускулы, на лбу демона проступил жидкий огонь. Даже сквозь грохот бушевавшего вокруг огня пробился щелчок лопнувшего звена в цепи. Чудовищная ярость пронзила всю сущность Раг-Каззора. Ничтожные людишки, что пленили его тысячи лет назад, обманули его, навязали правила своей игры! А он их принял! Не удосужился даже проверить оковы на крепость! Ну, ничего! Их потомки за всё ответят!

Оковы на руках взорвались стальными осколками; кольца на ногах лопнули. Раг-Каззор медленно поднимался. Он был здесь так долго, что под его телом образовалась вмятина.

— Пора вернуться на планету!

Они оказались перед храмовыми воротами. Жрецы и послушники, увидев, как две фигуры материализовались в облаке огня, рухнули ниц.

— Встаньте, верные служители мои! Приветствуйте меня, и того, кто помог мне освободиться! В знак благодарности, верните ему его оружие!

Жрец поднёс на красной бархатной подушке плётку и секиру, кастет, которым воин ни разу не воспользовался. Уруг-Карр взял их. Неплохо, если вспомнить ещё два клинка из когтей Ренейлы.

— Мне не терпится разрушить Империю Кхардака, Повелитель коей вместе со своими магами пленил меня так давно!

Жрец поклонился и осторожно произнёс:

— Мифического Кхардака не существует пять тысяч лет…

Раг-Каззор хмыкнул и покачал головой:

— Я потерял счёт векам на комете… Но сегодня погибнут и те Империи, что выросли на её месте! Уруг-Карр, ты станешь предводителем моих армий!

— Нет, Раг-Каззор! Я сам выбираю те армии, что поведу в бой. — гордо сказал Уруг-Карр. — И это не твои!

— Что? Как смеешь перечить ты мне?

Из руки демона вырос пламенный клинок.

— Ты хочешь сразиться со мной? — жёстко промолвил Уруг-Карр. — Будет несправедливо для тебя умереть в первый день воли.

Клинок натолкнулся на облако спутанных хвостов-щупалец плети.

…Тысячи тысяч людей во всех восточных землях видели, как в поднебесье два туманных гиганта бьются не на жизнь, а на смерть. И когда одна из фигур низвергнулась и рухнула на землю, проплавляя её клубящимся вокруг огнём, вся степь взорвалась…

Он снова в плену. Заперт на острове. Точнее, на вершине храмового купола крепости. Внизу разъярённые адепты Обители, желающие расправиться с ним за то, что он убил их бога. Вокруг, на сколько хватает глаз, вода. И тритоны, жаждущие разделаться с ним за то, что он открыл взору небес их океан.

Уруг-Карр не помнил подробностей прошедшей битвы. Помнил, что в какой-то момент всё вокруг стало таким маленьким… Помнил своё падение в воду, последовавшее за тем, как он поверг Раг-Каззора… Помнил как барахтался в горячей воде, пока не добрался до груды обломков…

Как он вновь оказался на яйцеобразной крыше гигантского храма? Он не знал… Никто…

Уруг-Карр не потерял ни клинков, ни секиры; плеть он не выпускал из рук. Хотя и говорят, что воин не должен иметь любимого оружия, Уруг-Карр привык к плети и полюбил её. Уж она-то никогда не предаст… Кастет только куда-то задевался, но его воину не было жалко, — всё равно собирался выкинуть дрянную бесполезную вещицу.

Сзади послышался грохот пробиваемого изнутри купола. Уруг-Карр оглянулся. Из дыры выглядывала голова Ренейлы. Чудовище энергично заработало лапами и вскоре полностью выбралось. За ней волочились обрывки цепей…

Уруг-Карр поднялся и взял плётку. Вдвоём им будет веселее…

— Ну что, научился хоть чему-нибудь? — старик грозно смотрел на детину из-под седых бровей.

— Да, господин! — детина поклонился.

— Гляжу, вежливости у тебя и вправду прибавилось. Может, через пару лет из тебя выйдет неплохой ученик.

— Вам лучше знать, господин! — снова поклон.

— А сготовь-ка мне отвар той травки, что в мешочке, третьем справа, на притолочной балке.

Потягивая горячую жидкость из деревянной кружки, чародей следил за тем, как глаза детины расширяются от ужаса.

«Неужто он думал, что на меня подействует лисий яд?», с некоторой печалью думал маг.

— Что-то чай горчит… Плохо справился с заданием!.. Придётся тебе побыть некоторое время ещё каким-нибудь нужным и полезным предметом. Ну, например, сиденьем в общественной уборной славного города Лороха. Недолго, — пару веков… — чародей утробно засмеялся.

Часть 2

Глава 1

— Открой пошире па… ротик!

Уруг-Карр запустил туда руку, поковырялся и вытащил колючую кольцевую распорку. Чтобы извлечь шипастую полосу из горла, ему пришлось засунуть руку уже не по локоть, а по плечо. Риск, что Ренейла вспомнит про свой голод и жажду, был велик, но воин не сомневался, что в таком случае плётка, обернувшаяся вокруг шеи ликантропа, превратится в гарроту. Или в кольцевую гильотину.

К радости Уруг-Карра и чародея, острые распорки в желудке и кишках Ренейлы исчезли. Не выдержали постоянного воздействия особо кислотного желудочного сока ликантропа.

Совершив превращение, Ренейла укрыла нагое тело одеждой, приготовленной предусмотрительным магом, и села на землю. Она сильно исхудала.

— Тебе принести поесть? — Уруг-Карр присел рядом.

— Человечинки у тебя не найдётся, — недовольно буркнула Ренейла.

Может быть, чересчур много участливости в его голосе стали причиной её грубости? Но он же от чистого сердца…

— Мы ещё не закончили…

Чародей подобрал с земли шипастую полосу и разогнул её, — Уруг-Карр готов был поклясться при необходимости, что так покорить своим мускулам металл не смог бы даже он, — старик же порвал полосу и загнул каждый кусок в кольцо, но уже шипами внутрь. Кольцо побольше он закрыл на шее Ренейлы, четыре маленьких кольца — на её запястьях и щиколотках.

— Тебя следовало бы казнить за те преступления, но я не могу этого сделать. Что-то стал слишком мягкосердечен в последние годы. Поэтому — живи, но помни, что шипы вопьются в тебя при трансформации. И не думай, что ты сможешь съесть деревенского кузнеца, когда он снимет обручи с тебя, — я запечатал их так, что сам не смогу освободить тебя от них. Живи, как человек. Не как оборотень. Это твой последний шанс.

Маг торжественно закончил речь и неспешно удалился.

Ренейла не особо устала, переплыв океан. Несла на спине Уруг-Карра. На берегу их ждал чародей. Словно знал, где они вскарабкаются на изломанный край земли из воды.

…Уруг-Карр взобрался на спину чудовища; плётка оплела её шею. Ренейла разбежалась по куполу храма, оставляя когтями засечки на камне, оттолкнулась от самого края и перемахнула через тридцать локтей пустоты. Смиренная волей и плетью Уруг-Карра тварь приземлилась на площадку под шпилем башни. Из её бойниц, и из бойниц соседних башен, выглядывали лучники, но попасть в Ренейлу в полёте никто не смог. Такой же прыжок, — и она перенесла воина на вершину высокого бастиона, затопленного солдатами. Отмахнувшись лапами от копий, чуть было не ударивших в бока, Ренейла спрыгнула на широкую стену, и дальше, в воду…

Закончив с ликантропом, маг пошёл по берегу к деревне. Уруг-Карр — за ним. Девушка осталась сидеть на берегу. Воин предлагал ей отправиться с ним, уговаривал, но Ренейла лишь злобно зыркала на него исподлобья.

— Пусть остаётся, — шепнул маг, — может она хочет удалиться в изгнание, и в пустыне до конца дней замаливать грехи, просить прощения за преступления.

Уруг-Карр в этом сомневался, не сказал ничего старику. Много позже, узнав мага поближе, он понял, что это была одна из его шуток, которые он выдавал с абсолютно серьёзным лицом.

Шутки эти почти никогда не были смешными.

…Варкраг угрюмо смотрел на армию, растянувшуюся позади.

Впереди показалась опушка леса. В рядах воинов зазвучали радостные разговоры, — наконец-то проклятая степь кончилась.

На опушке леса стояла небольшая деревня, — полторы сотни дворов. Здесь они и переночуют.

Деревня была пуста; окна заколочены.

На встречу им вышел древний старик. И Варкраг узнал в нём того мага, который двадцать лет назад восстановил его ногу, разбитую молотом в кузне. Низко поклонился.

Люди разместились в деревне; изб на всех, естественно, не хватило. Но усталым людям достаточно было и простой охапки сена на земле.

Рано утром следующего дня Варкраг поднял их всех.

Варкраг прямо сказал солдатам:

— То, что услышите сейчас, предайте остальным. Теперь мы вне законов, установленных Орденом, и Ках-Норр будет охотиться за нами, пока не истребит всех. Но вместе мы сможем выстоять. Если кто хочет уйти — пусть уходит сейчас, а не бежит во время боя, а боёв нам предстоит много. Но пусть решившие уйти знают, что на землях, подвластных Обители, ни покоя, ни жизни им не будет. И не надеются на милость «мэтров жрецов», их милость все мы видели на площади Ал-Шог-Гора…

— Так чего ж мы ждём? — сказал один из тысяцких, назначенных Варкрагом потом, на военном совете в избе чародея. — Уходим все вместе туда, где Обитель не достанет нас!

Варкраг развернул на столе карту.

— Посмотрим на север и запад. Империей Тиугона фактически правит Наместник Обители. За Тиугоной лежит Империя Ппалдлга, герцогство Урцолза, мелкие княжества Ке-Генола, и во всех них стоят крепости Ордена. А дальше — Океан. Глянем на восток. Непроходимые леса — можно было бы скрыться в них, но через пару лет нас отыщут. За лесами вновь степи, и пустыня. До самого океана. Остаётся юг. Можно рискнуть пересечь степь…

— Там океан. Открывшийся океан… — спокойно заявил чародей.

— Ты что, старик, с ума сошёл? — грубо оборвал его самый дерзкий воин. И со стоном схватился за щёку. Зубы заныли…

— Выйдите из избы, и посмотрите сами.

В голосе мага было столько уверенности, что все присутствовавшие на совете высыпали наружу.

Они увидели то же, что и все остальные жители Тиугона: яростную схватку в поднебесье и серию взрывов, сотрясших материк. Степь проваливалась, и гигантский оползень остановился на околице деревеньки. Люди застыли, поражённые зрелищем.

— Был бы здесь тот воин, с плетью. Уж он-то наверняка знал бы, куда нам идти…

— Он придёт сюда. И совсем скоро…

Так и произошло. Спустя неделю маг привёл в поселение Уруг-Карра.

…Катастрофа, поразившая восточную степь, была не так уж велика. Огромный провал в земле остановился под стенами Лороха на севере, замер на опушке восточных лесов. Как далеко он продвинулся на запад и юг никто пока точно сказать не мог. Первые исследователи отправлялись на свой страх и риск бороздить водные просторы в утлых самодельных лодчонках или на грубо сколоченных плотах, и не возвращались. Может, их сожрали неведомые твари, раньше укрытые лигой камня и земли, а может утопили тритоны и русалки, готовые убивать всех людей лишь за то, что один из людского рода нечаянно освободил океан…

— Где ты так хорошо научился военной инженерии?

— Да вот в солдатики в детстве любил играть… — скромно сказал чародей.

По его совету вся опушка леса была превращена в единую большую баррикаду, — завал из деревьев громоздился на двадцать локтей ввысь. В ветвях были обустроены удобные насесты для птиц из того вида, что бросаются острыми перьями — лучников. Тщательно замаскированные проходы между корней позволяли делать в лес вылазки. Теперь со стороны леса атаки можно было не опасаться.

С трёх других сторон, — и по кромке океанского обрыва, — был на первое время насыпан вал, на вершине его вбит частокол. Чародей и самоназваный воевода рассчитывали впоследствии заменить палисад надёжной каменной стеной, — камня в скальном срезе обрыва было достаточно, а среди людей было много мастеровых, — потом решили, что две линии обороны лучше одной. Стену начали строить перед валом.

В первые же дни после открытия океана чародей посоветовал всем, у кого в Лорохе и окрестных сёлах остались семьи, забрать их и перевезти в растущую крепостицу, пока жрецы заперты в Ал-Шог-Горе, превратившемся в остров. Обитель будет мстить не только восставшим против неё, но и их близким. Семейных было много, и на дни деревня опустела. Зато потом… Вернулись все, за исключением двух-трёх семей. Маг заключил, что они пустились в вольные бега по бескрайним просторам Тиугоны и Ппалдлги. Гончие Ках-Норра нашли их через пару недель, и судьба беглецов была ужасна.

Маленькая деревушка на стыке бесхозных степей и дремучих лесов превратилась в небольшой городок. Приземистые избы селян раскатали по брёвнышку, вместо них за пару дней поставили справные деревянные дома. И строили их с учётом возможного городского боя, — крепкие ставни с прорезями, из которых можно пустить арбалетный болт, прочные двери, таран не возьмёт их с первого удара, черепичные крыши, — пожарище не должно повлиять на исход сражения.

Вниз, к океану, с обрыва, сделали удобный спуск, в случае надобности его можно было поднять наверх на канатах.

С питанием пяти тысяч воинов и более десяти тысяч членов их семей особых проблем тоже не возникало, — живность стала возвращаться в лес едва выветрился дух ликантропа, было теперь рядом море. И хотя равнинные жители побаивались выходить на рыбалку на самодельных плотах, — ничего другого у них и быть не могло, — ухи в поселении хватало на всех. Стада рыб безбоязненно входили в сети рыбаков, не ожидая подвоха, — с людской хитростью они сталкивались впервые.

Под вечер восьмого дня шестого месяца первого года после Открытия океана, на воде в двадцати локтях от стен крепости появилась раковина. На ней сидела Лейра. Часовой доложил воеводе, Варкраг — Уруг-Карру. Воин спустился по наклонному причалу к русалке.

— Чистой воды тебе, о прекраснейшая из своей расы!

— Яркого солнца, могучий человек!

Обменявшись столь высокопарными приветствиями, оба засмеялись. Поговорили немного о личном. Затем:

— Какие новости из-под воды? Из-за моря?

— Рассказать тебе морские новости последних месяцев? Когда скальный потолок рухнул, все города наши были погребены под завалами базальта. Жертв, к счастью, оказалось не так уж много: русалки и тритоны — народ быстрый, как и рыбы. «Крыша» падала не единовременно, а кусками, и мы успевали переплывать туда, где воды открылись солнцу и воздуху. Другие укрылись в «поддонных» пещерах, и потом сами выкопались из-под камня.

У нас, под водой, переменилась расстановка сил. Так, появились новые «божки», обладающие толикой силы, выдвинулись расы и народы, никогда не претендовавшие на первенство.

Осколки, части тела Раг-Каззора разлетелись по всему океану. Их части попадали в различных морских тварей, и врастали в них, уменьшаясь в размерах соответственно росту и комплекции нового хозяина. Так, хм, некая часть Раг-Каззора угодила в малую рыбку морского конька, вследствие чего поголовье подводных стад резко увеличилось.

Рука попала к моллюску, — получилось донельзя странное существо, — из центра раковины торчит конечность… Глаз прирос к глубоководному «морскому фонарю», и теперь он и его народ могут подниматься на поверхность, не боясь обжечься дневным светом.

Сердце никуда не попало, — оно лежит в самой глубокой впадине, где вода давит так, что даже мы, русалки, и тритоны, не можем опуститься туда. Смельчаки, что пытались приблизиться к нему, — от давления у них вгибались чешуйки, — видели, как оно бьётся. Оно стало сердцем и душой нашего моря.

Всё остальное, что не сгорело, — печень, селезёнка, почки, — опустилось на дно и было расхватано морскими обитателями. И они не прогадали, — каждый, кто взял кусочек, получил возможность всплывать из глубин, и не взрываться в мелких водах от внутреннего, собственного, давления.

Кости, огромные колонны, тоже на дне, и в их полостях обосновались находчивые рыбки.

Вот такие дела, у нас, в Открывшемся Океане.

— А что происходит вокруг Обители? И под ней?..

— Что ты замышляешь? — хитро спросила Лейра. — Уж не штурм ли Ал-Шог-Гора?

— Мечты… Мечты… — скромно потупился Уруг-Карр.

— Крепость Ордена Ках-Норр стоит на одном из тех столбов, что держали базальтовый потолок, и всю степь. Столбов таких около пятнадцати, и не все они рухнули. Некоторые торчат из океана, и Обитель уже начала отстраивать на этих каменных островах свои морские базы. С верховьев реки Игх-Сундар жречество Ках-Норра пригнало целый флот кораблей. У одних днища и кили давно покрылись водорослями, налётом, — эти старые, куплены за бесценок в прибрежных княжествах и в империи Лиу-Саггата, а другие — совсем новенькие, смолой ещё пахнут, соком древесным.

Уруг-Карр подумал, как под водой можно ощущать запахи.

— Лейра, а где жрецы ставят свои корабли в Ал-Шог-Горе? Я помню, стены цитадели вросли в самый край острова, места для причалов на нём уже не осталось.

— Они построили деревянные понтоны перед воротами Обители.

— Дерево хорошо горит… — задумался на секунду Уруг-Карр. — А ты не знаешь, что с шахтой в центре крепости, с той, которую пробил кракен?

— Знаю. Наши разведчики рассказывали, что ныряльщики стали обкладывать стены камнем. Ради развлечения, тритоны утопили нескольких ныряльщиков, на утро низ шахты был перетянут стальными сетями и решётками.

Вода вокруг раковины забурлила, на поверхность поднялись три монстра со всадниками-тритонами.

— Молодец, дочка! — похвалил седовласый тритон русалку. — Ловко заговорила ему зубы! Сразу видно, бабушкина школа!

Лейра довольно усмехнулась.

— Времени у меня нет, — дела, мир подводный надо завоёвывать, — так что скажу сразу: отдай плётку по-хорошему. Тебе, — так уж и быть, — оставим вот этот участок подлунного мира. — Тритон развернул карту и намочив кончик пальца в чернильнице, — и как у них в воде чернила не расплываются? — легонько коснулся бумаги — берега Открывшегося Океана.

— Остальное возьмём себе мы, после того, конечно, как разберёмся с подводными делами.

Уруг-Карр усмехнулся: ещё одни не разумеют, что источник силы не в плётке. Даже не в его, Уруг-Карра, руке. Не в теле. В сердце. В душе.

Но с любимым оружием он не собирался расставаться. И, полный презрения к русалке-предательнице и к её родичам, не соизволил сказать «Нет!»

Лишь незаметно шевельнул пальцами, — так, случайное движение. Остроглазый наблюдатель на стене махнул рукой, и длинный причал начал подниматься, унося воина вверх, всё дальше от тритонов. Оставив их шипеть в бессильной злобе. Прыгать они не могли, — хвост пристёгнут к боку «лошадки», — да и не свойственно это русалочьей расе. Ворот скрипел, толкаемый четвёркой воинов, натягивались канаты. Уруг-Карр, держась рукой за перила, медленно пошёл в сторону берега.

Камешек… Попавший под ногу… Или ресница… Что не вовремя кольнула глаз… Разницы нет. Важен лишь результат. Один из воинов застыл, отпустил ворот и упал. Остальные противились противодвижению ворота; двое, поняв что втроём его не удержать, отскочили, последнего сбило рукоятью. Канаты резко дали слабину, и причал грохнулся на воду, разбросав тучи брызг. Уруг-Карра бросило на дощатый настил; поднявшись, он почувствовал ногами, как на причал взобрался монстр с седоком. Ещё один. Обезумевшие от злости тритоны преследовали его и посуху. Уруг-Карр бросился бежать к берегу и у самой стены оглянулся, чтобы посмотреть, какую пакость затевает седовласый. И…

…Розовое месиво из осколков пробитой раковины моллюска, — в глубине дыры подрагивало его нежное тело, — чешуи, чего-то ещё — язык не поворачивается назвать мясом то, что недавно было живой русалкой.

Копна серебристых длинных волос вымокла в крови, и ветер больше никогда не будет развевать их, как раньше.

Седовласый сидел, безвольно опустив руки. Двое воинов-тритонов заставили своих «коней» спрыгнуть в воду, — Уруг-Карр был уже на стене.

Втроём тритоны окружили раковину и начали медленно уходить под воду. Раненного моллюска они вылечат, но вот Лейра…

Багровое от закатывающегося солнца небо пробил крик. Пронёсся над всем открывшимся океаном, от северных берегов, спугнув сон с нерадивых часовых на пристани Лороха, до столпа Обители, заставив вздрогнуть стражников на стенах Ал-Шог-Гора, разбился о скалы далёкого южного берега, которого ещё не достиг ни один мореплаватель.

— Клянусь, я убью тебя, Уруг-Карр, и сотру с лица поднебесного мира весь твой род! Это говорю я, Ардан-Каг Среброволосый!

Ещё один крестообразный рубец на его сердце. Сначала Ренейла. Она-то жива, но жизнь такая хуже смерти. Теперь Лейра. И обе его предали. Ударили в спину. Ренейла-оборотень своим когтём, а Лейра-русалка — острым осколком морской раковины…

Глупая смерть Лейры, которую он почти полюбил за те дни, что они были вместе, не давала ему покоя. Вновь и вновь возвращалась страшная картина, виденная им лишь несколько секунд. Хорошо, что не дольше, — он бы окончательно сошёл с ума.

За те несколько месяцев свободы память о былых летах, из позапрошлого тысячелетия, не возвращалась к нему. Ни обрывка воспоминаний… Лишь иногда он, вздрагивая, просыпался, но не помнил сна. Был уверен, что снилась ему прошлая жизнь, битвы, победы, и поражения, которых было гораздо больше. Чародей считал, что то, что память не возвращалась — даже к лучшему. Он опасался, всерьёз, и не зря, что Уруг-Карр испытает шок, увидев, как изменились нравы и обычаи, как ушли старые традиции, как исчезли великие империи.

Утром двенадцатого дня шестого месяца там, где небесная гладь соединялась с водной, забелели точки. Потом они стали квадратиками парусов. За ними плыло несколько кораблей под розовыми парусами, — суда высшего жречества. Наблюдатель на башне насчитал двадцать три тяжёлых галеры. Четыре тысячи шестьсот солдат, если на каждом судне их по две сотни, если же снять с кораблей команды, то это ещё две тысячи и триста воинов. Нехитрые расчёты… Но они ввергли чародея в крайнее уныние. Уруг-Карр, напротив же, сохранял полное спокойствие духа, пока маг не указал на тёмные прямоугольники войск, пеших и конных, идущих к крепости по берегу. Они тянули за собой стенобитные машины, в шеренгах их, словно редкие клыки в беззубой челюсти, высились осадные башни. Лишь элефантов не привели адепты сюда, не смогли вывезти из Ал-Шог-Гора. Слоны боялись вступить на шаткие палубы барж. Бунтовали.

Увязая в чёрном земляном месиве, солдаты, порвав строй, пошли в первую, пробную, атаку. Прощупать слабые места, а потом перейти в массированное наступление. Захватить вал, прорыть проходы в нём, и подкатить к стенам осадные машины. Прикрываясь щитами от ливня стрел, — только ленивый не взял в руки лук или арбалет, даже дети высыпали на вал, — адепты приближались к частоколу на гребне.

Ворота в палисаде разъехались в стороны; кучка воинов столпилась перед ними, ожидая приказа того, кто поведёт их в бой.

— Вперёд! — Уруг-Карр затянул боевую песнь на незнакомом людям сей эпохи языке, ринулся в бой.

Весёлый безысходный смех пронёсся по долине,

И нелюди поёжились слегка, шагая по колено в мокрой красной глине.

Он ждал их стоя на скале, в руках клинки держал,

Смеялся громко, — иль рыдал? — и страх врагов сердца сжимал.

Однажды девушка ему сказала — «Нет!»

И смерти для него был равнозначен сей ответ.

Себе в бою конца он возжелал,

И протрубил в свой рог, — войны подал сигнал.

Он впрыгнул в их ряды с мечом,

Хоть не был вовсе палачом

Легко он уложил их сотни три.

А прежде чем упасть от ран,

Он расщепил ворот таран.

И спас весь город и её. Ныне же смотри!

Громадный монумент стоит там где герой

Своим мечом искоренил врагов огромный злобный рой.

Девушка! Интересно, была ли у него любимая в той жизни?.. Наверное, была. И что стало с ней, когда его взяли в плен?..

Он отомстит жрецам и за неё, и за себя. И хотя это совсем другие люди, суть их осталась та же: лицемерие, лживые скромность, целомудренность и праведность, настоящие жадность, жестокость. Он отмстит!..

Боже! Как он дрался! Нельзя сказать, чтобы очень хорошо, — пропускал удары и на латах его множились вмятины, — но с такой яростью!

С каким природным бойцом его можно было сравнить? Со львом? Нет, он был высок и длинен. С тигром? В его руках не было той мощи, что таится в лапах короля северных лесов… С быком? Как бык, скорее, бился воевода, Варкраг. Волк? Возможно, та же обречённость в глазах… То же безразличие к исходу поединка с каждым новым противником… Тот же огонь… Огонь во взоре… Куниц? Уже ближе… Быстрое, резкое движение, бросок, — и враг пронзён. Или разрублен. Хотя, когда он рубил, то походил на дикого чащобного кота.

Волк… Куниц…

Воин…

Тысячи медведей, рысей, быков, кунов сцепились в жесточайшей схватке с ордами степных шакалов — простых солдат-адептов, — и стервятников — жрецов. Лесных воинов было меньше. Куда как меньше. Но за их спинами были родные выводки, самки, родной лес. Шакалов гнал на очередной приступ страх перед наказанием и болью, смертью. На валу их тоже ждала смерть. Милосердная. Быстрая.

Степные падальщики отхлынули в обе стороны от крепостицы, по узкой полоске земли между лесом и морем. Стервятники слетелись на корабли, устроили военный совет.

— Подсчитать потери! — приказал военачальник, Уруг-Карр. — Скажите родственникам погибших, что мы позаботимся о них. — Лес не бросал на произвол судьбы осиротевшие выводки, тьма чащи берегла их. Это не степь, жестокая и безразличная.

За время передыха тыловые отряды поддержки поставили новые брёвна, взамен вывернутых, в палисаде. Поднасыпали наружную сторону вала, утоптанную врагами.

— Была бы зима, водицей полили бы, и нате вам цирк на льду! — вздыхал воевода.

Но ледяная пыль выпадет через два-три месяца, и врагов приходилось сдерживать осыпающейся землёй и грязью. Адепты утопали в ней по колени, под обстрелом укладывали лёгкие деревянные мостки и снова шли в атаку.

Глава 2

Люди Уруг-Карра смертельно устали, — атаки не прекращались ни днём ни ночью; жрецы Ках-Норра не испытывали недостатка в силах. Для всех в осаждённой крепостице дни превратились в беспрерывную череду сражений. Воины пытались как-то отвлечься в краткие периоды затишья. Вспомнили и игру в кости, только ставки делались не на деньги, на оружие, захваченное у врага. Другие вырезали из веток фигурки, чаще — издевательского характера, и перебрасывали их через стену, в сторону лагеря аколитов. Один из воинов вспомнил свою мирную профессию и стал заносить на листы пергамента отдельные эпизоды осады. Не стоит уточнять, из чего он делал материал для записей, — никакой кожи, кроме вражеской, в деревне не было…

Из записок бывшего летописца, ныне воина, Эхтамна:

«Пятнадцатый день шестого месяца после Открытия.

Адепты Ордена захватили вал лишь сегодня, на третий день осады, — это удалось им только с закатной стороны, — подняли его гребень на треть своими трупами. Целый день у послушников, — жрецы их не жалели, и младшие адепты десятками падали под нашими стрелами, — ушёл на раскопку проходов в нём, достаточных для того, чтобы протиснуть осадные башни ко второму кольцу укреплений. Когда же это произошло, то обнаружилось, что кто-то из адептов-инженеров дал маху: башни были на десяток локтей выше, чем наши стены, и перебрасывать мостки с их верхних площадок было весьма затруднительно. Других же вариантов, — как-то, переброска мостков со средних этажей осадной машины, — простенькая конструкция не предусматривала. Зато пришла их очередь осыпать нас стрелами. Пришлось сделать пару вылазок и опрокинуть слабо сбалансированные приспособления. С настоящей осадной башней, — из тех громадин, в нижнем ярусе которых запирают огромных тягловых быков или ужасающих неистовых монстров, иначе не сдвинуть, — нам, конечно, было бы не справиться. Но жрецы не думали, что для взятия деревеньки понадобится серьёзное оборудование. Наверно, правы были.

Когда гранитный наконечник тарана пробил стену этим утром, Великий Уруг-Карр с отважным Варкрагом и небольшим отрядом солдат завалили пролом останками мёртвых врагов. Немало и нас полегло там».

Утром семнадцатого дня осады на западном горизонте что-то тускло блеснуло. Наблюдатель на башне поспешно сбежал вниз и чуть ли не силой затащил воеводу по узкой винтовой лестнице на верхнюю площадку. Он не посмел сказать о том, что увидел, сразу, — воевода был суров. Расплата за промах могла быть страшной. А вдруг это всего лишь морок, занесённый полуденным ветром? Варкраг посмотрел вдаль из-под ладони и приказал позвать Уруг-Карра.

Ровные стальные шеренги, ощетинившиеся копьями, с равномерной неотвратимостью заходили в тыл войскам Обители.

— Чьи это войска? — удивлённо спросил Уруг-Карр. Воин слишком недолго прожил в этой эре, чтобы отличать войска современных Империй по расположению боевых порядков или манере ходить строем.

— «Стальные пауки!» Элита вооружённых сил Империи Тиугона! Все думали, что они канули в лету, — жрецы приложили все силы, чтобы у Тиугоны не было боеспособных армий! Но они всё ещё живы! И старый Император Артьяг-Нур решился выступить против Ках-Норра!

— Как раз вовремя! Мы ударим одновременно с двух сторон! Раздавим их!

— Почему ты выбрал меня? Мой разум спал много эпох, и я забыл, как обращаться с Империей!

— Ты помнишь это… Помнишь…

Артьяг-Нур наклонился вперёд, к лицу Уруг-Карра, вцепившись когтистыми пальцами в подлокотники трона:

— Я видел тебя в бою на площади Ал-Шог-Гора, и ты пришёлся мне по сердцу. Видели в битве тебя и мои телохранители, и вся моя армия, и если они выберут кого-то себе в новые предводители, то только тебя.

Мой же срок истекает: аколиты надёжно хранили рецепт противоядия от той дряни, что подсунули мне много лет назад. Вредное вещество разрушает моё тело, — без плотской оболочки я как-нибудь обойдусь, — но оно подтачивает мой разум.

Я уйду сегодня, — не хочу превращаться в безмозглый набор органов, пожирающих себя и пожираемых отравой, — а Империю оставлю на тебя. Не обессудь: она не в лучшей форме, но я старался… Делал всё, что мог. Хотя, может и не всё… Тогда потомки, если они родятся в нашей благословенной когда-то Тиугоне, не преминут поставить мне это в вину.

Я знаю, ты старше меня на много веков. Но ты прожил их в замкнутом пространстве, да и воспринимал реальность узилища помутнённым разумом, и потому терпеливо выслушай мои советы.

«Стальные пауки», так же, как и «Стальные скорпионы», будут тебе верны. Но их мало. Верны тебе и твои люди, — ведь они прошли с тобой по трупам адептов от сердца Обители до самых её врат. Кроме них — не верь никому. Предатели и тайные последователи убитого тобой демона повсюду. Наёмники служат тому, кто платит больше, а казна Империи опустела. Ополченцы, собранные по Тиугоне за последние недели, могут предать тебя, — они не видели ужасов Ал-Шог-Гора, и остались просто толпой. А толпа, как известно, не постоянна…

Трон твой…

Я удаляюсь…

Артьяг-Нур закрыл двери династического мавзолея и запер их изнутри. Преданные «Стальные» молча смотрели, как их новый повелитель помог старому Императору добраться сюда из тронного зала. Смог ли последний из рода Имстихов, властителей Тиугоны, задвинуть над собой крышку гранитного, крайнего в длинном ряду таких же, саркофага? Никто не узнает. У кого хватит дерзости взломать двери и войти в гробницу Императора, равных которому материковая равнина от Хребта Койгорр до Восточных морей не видала со времён окончания Третьей войны Восьмой эпохи…

Два месяца прошли на удивление спокойно. Слишком спокойно. Служители поверженного демона оставляли крепости, разбросанные по Тиугоне, едва к ним подходили войска Уруг-Карра, и уходили без боя. Лорох некоторое время они обороняли, но только потому, что прикрывали отплытие в Ал-Шог-Гор спешно собиравшихся сюда адептов. Когда «Стальные Скорпионы» вошли в город, гавань была пуста. Вода между причалами, где раньше стояли боевые галеоны, была красна, — жрецы не пощадили никого из жителей, что отказались последовать за ними. Уцелело лишь несколько стариков, — думали, что они давно умерли, — да детей. Пятеро карапузов забились в щели, и аколиты не заметили их. Спустя день обнаружилось ещё несколько семей. Они попрятались в глубокие тайные погреба, про которые никто не знал. Боялись выходить, даже когда последний адепт перешёл на палубу корабля. Ещё один, здоровенный детина бандитского вида, прятался в выгребной яме, — «И смех и грех», говорил люд по такому случаю, — но его всё равно нашли, отмыли и забрили в солдаты. Всех остальных, избежавших «милости» Ках-Норра, перевезли в столицу Империи. Сирот тут же взяли к себе сердобольные старушки; остальные тоже не остались без крова над головой.

Было принято тяжёлое решение: уничтожить город. Жителей в нём нет, новые появятся вряд ли. Кто захочет жить там, где было совершено такое изуверие? Причалы сожгли; деревянные дома тоже спалили, каменные разобрали на кусочки и ссыпали в гавань. Пусть стены зданий накроют тела тех, кто жил в них раньше.

Жрецы отступали не только в Тиугоне. Правитель Ппалдлги самолично зарубил Наместника, а палачи срединной Империи складывали на перекрёстках трактов пирамидки из черепов схваченных аколитов. Правда, через месяц Императора Ппалдлги обнаружили с перерезанным горлом в постели. Стража у дверей опочивальни ничего не слышала, и не сменила показаний под пытками. Потому всё происшедшее поспешили свалить на потусторонние демонические силы. Бесшабашная степная конница герцогства Урцолза разбила обоз и его охранение, тянувшийся к берегам Открывшегося Океана. Обоз увозил под прикрытие стен Ал-Шог-Гора ценные артефакты. Настолько страшные и опасные, что те из вассалов герцога, что прикасались к ним, умерли. Те, кто взглянул на амулеты сошли с ума. От отвращения. Повозки и трупы жрецов расчёты катапульт издалека забросали мотками ветоши, пропитанной в масле; лучники подожгли горящими стрелами. Когда всё перегорело в головёшки, над местом побоища и пожарища насыпали курган. Основанием его служили тела обезумевших вассалов, — кому нужно, чтобы новые калики скитались по городам и весям, пугая и без того напуганный народ своим видом да страшными байками? Хотя, кое-кто утверждал, что герцог просто избавился от неугодных и претендовавших на его серебряный обруч, умело воспользовавшись ситуацией. Только и эти злые языки куда-то исчезли… Разбойные князьки далёкого Ке-Генола узнали о происходящем в Тиугоне спустя пол-луны, но потом наверстали упущенное. С лихвой. Они мстили и за проданные жрецам по их, жрецов, малой, цене, — считай, отнятые, — корабли, и за подати, что взимались много лет с земель Ке-Генола. А данью были отнюдь не золото, — люди. Сыновья и дочери прибрежных земель. Потому буйство князей было понятно, в отличие от жестокостей жителей Ппалдлги, которых Орден не отягощал людским налогом.

Жрецы отступали, но их действия были, скорее, похожи на стягивание сил перед решительным ударом. И Варкраг был единодушен в этом с Уруг-Карром.

Военного совета, на котором должно было решить, что делать дальше, никто так и не собрал. Планы и так были очевидны для всех: раздавить гадину. Сделать это в её гнезде. Но для этого нужно переплыть через океан к столпу, на котором стоит цитадель Ал-Шог-Гор, и уберечь в плавании днища кораблей от клешней кракенов, управляемых мстительными тритонами.

Эскадру, первую в безводной раньше Тиугоне, заложили на следующий же день после воцарения Уруг-Карра. Правда сказать, заложили — это слишком громко. Мужики пилили лес, ожидая приезда мастеров, выписанных из приморской земли Ке-Генола. Корабли строили не простые, а с учётом того, что осаду и штурмы Обители придётся вести не с суши, а с палубы. Борта, окованные железом, кверху загибались внутрь, — так сложнее будет осыпать палубы со стен стрелами. Под бушпритом торчал, выдаваясь далеко вперёд, тяжёлый таран. На носу каждого судна стояла высокая осадная башенка. Варкраг, когда прискакал на инспекцию, лишь посмотрел на несуразно огромные и неуклюжие махины кораблей, черневших на береговых стапелях, покачал головой, надеясь, что первый же слабенький ветерок не перевернёт осадное судно. Корабли вышли очень тяжёлыми, — укрепляли металлическими листами не только борта, но и днища, памятуя о возможной атаке морских тварюг. И пришёл день, когда тысячи людей, надрывно хакая, стянули-столкнули первую громаду в воду. Судно погрузилось по волнистую красную линию, нанесённую на бок непослушной рукой перебравшего бражки подмастерья. Воевода опасливо посмотрел на недвижное судно, — такое тяжёлое, что волны не покачивали его, а погода на море в день тот была не лучшая, — и велел погрузиться на палубу всей своей дружине. Двести всадников процокали по широким деревянным мосткам на палубу; корабль осел в воду всего на пятую часть пяди. Варкраг качнул головой, — но уже не так, как раньше, а удовлетворённо. Приказал всем вернуться на сушу.

— Ты сможешь обрушить стены и башни твердыни Ордена? — напомнил о себе Варкраг с палубы.

Флагман рассекал воды Открывшегося океана, намечая путь эскадре. Четвёртый день. И пока без происшествий. Амфибии не напоминают о себе, но наверняка следят за ними из-под воды. Жреческих кораблей до сих пор не повстречалось. Белые пятнышки, пару раз появлявшиеся на горизонте, на поверку оказывались облаками, и воины разочарованно опускали оружие.

Уруг-Карр стоял в любимой с недавних пор позе: опёршись ногой на бушприт, а плётку положа на колено. Хвосты плети обмотаны вокруг запястья.

— Обрушить стены, потом смести одним взмахом тысячу аколитов… Не много ли всего? Что тогда останется вам, моим воинам? Я не мифический Энуреон. Хотя, даже он не позволял себе рушить стены мановением руки… — кое-как отшутился Уруг-Карр.

— Ясно… Кто такой Энуреон?

— Ты ничего не слышал о славном витязе Энуреоне? Вот уж о ком память за века не должна была стереться… Сейчас расскажу. Я вспомнил все предания о нём, — мне пели их в вечер перед той ночью, ночью пленения, — правда никак не могу припомнить сказителя…

Уруг-Карр провёл тыльной стороной ладони по глазам, будто пытаясь очистить их от невидимой пелены. Опустил руку — взор затуманился.

— Сейчас не время для старинных баек! — резко встрял в разговор чародей, доселе мирно дремавший в своём кресле на баке. Говорил непривычно громким голосом, почти выкрикивая отдельные слова неприятно и визгливо.

Уруг-Карр с трудом оторвался от дум, отягощавших его, нехотя ответил:

— Верно, не время для баллад… Тем более, повторить стихотворный слог мне не под силу, а проза не произведёт должного впечатления. Хотя, если подумать, я может и смог бы заново подобрать рифмы…

И Император Тиугона вновь погрузился в транс. Маг отошёл к носовой надстройке и оттуда, из своего кресла, с беспокойством поглядывал на него. Затем щёлкнул пальцами и спустился в свою каюту, где располагался одновременно и его кабинет, и лаборатория. Шесть квадратных метров — невиданная роскошь на корабле. Ведь все спали в казарменных помещениях, на многоярусных кроватях, а в хорошую погоду, дабы избежать страшной тесноты — и на палубе. Личные покои имел только Император, да чародей. Отдельное жилое пространство было предложено и Варкрагу, но воевода отказался: полководец хотел быть рядом со своими воинами.

Впрочем, как ни циничны будут следующие строки, после первого же боя на стенах Ал-Шог-Гора должно освободиться достаточно много места…

Течение мыслей Уруг-Карра разделилось на два потока. Один, — мощный и бурлящий, — нёс в себе думы о войне, делах имперских, заботах насущных и прочем. Второй, — даже не поток, а слабый ручеёк, — струил в своих водах совсем другие мысли. Те, которые воин безуспешно пытался заглушить в себе. И при этом так же безуспешно пытался вспомнить. Действие наталкивалось на противодействие. Если бурные воды реки были чисты, как слеза горного орла, то воды ручья были мутны. Уруг-Карр боялся его; боялся, что именно этот жалкий ручеёк снесёт плотины амнезии, преграждающие сумасшествию путь к его разуму.

— Я вспомнил! Внемли, Варкраг!

Мне никогда не подняться на трон;

Глаза за мной следят из древесных крон.

Копьё метнуто — и пробита кольчуга,

Со всех сторон бегут враги, и бой бушует, точно вьюга.

Разбит мой щит, сорвался шар с цепи,

В нагруднике застряли стрел шипы.

И сломаны мечи; но остался в сердце дух,

И рву я троллей в прах и пух.

Их много, а помощь далеко,

И справиться мне будет нелегко.

Когда придёт мой легион,

То горы трупов увидит он.

Меня погребут в пещере глубокой,

Ни орк, ни тролль не потревожат мой покой.

И конь любимый будет рядом,

Разделит мою схватку с Адом.

— Что-то уж мрачно, — пробурчал воевода.

Для того чтобы смешать необходимые зелья, колдуну, опытному травнику и знахарю, требовалось не более минуты. Он поднялся на ют, гордо держа большой кубок с парившим снадобьем — плодом своего труда.

— Выпей это! — чародей протянул Императору смесь энергий сопредельных миров и волшбы родного мира, смесь настоев и вытяжек десятков трав и кореньев.

— Что это? — Уруг-Карр взял кубок. Всмотрелся в поверхность чёрной жидкости: на доли секунды всплывали жирные чёрные хлопья, похожие на пепел.

— Это не яд. Уж отравить тебя я мог давно, хотя бы в первую нашу встречу. Но если хочешь, я могу отпить половину…

— Не надо. Если не доверять тебе и Варкрагу, то кому же?

Император пригубил колдовской напиток.

— Это питьё, — вещал маг, — укрепит твои нервы, отгонит сомнения и притупит память…

— Что?.. — Уруг-Карр поперхнулся.

— Тебе нужно это! Твои нервы из стали, но ржа сожрёт даже сталь, если держать ту тысячу лет во мраке разума!

Воитель допил то, что называл про себя минуту назад эликсиром, а теперь не иначе как зельем; поглядывал на союзника так, что любой другой на месте его пал на колени и смиренно начал просить лёгкой и быстрой смерти.

Осушив кубок до дна, Уруг-Карр и вправду немного повеселел; изволил собрать девятерых «добровольцев» на юте и заставил их рубиться на мечах до первой крови. Потом отправил задетого лезвием перевязывать царапину, сам стал отражать атаку восьмёрки солдат коротким бронзовым жезлом. Вдоволь наигравшись, его Величество Император поднялся на мостик и застыв позади рулевого обозревал однообразный и унылый морской пейзаж. Но ему он унылым не казался. Он то и дело хлопал матроса по плечу и начинал декламировать отрывки из старинных саг и баллад. На время у меня отлегло от сердца.

Однако когда его песни стали мрачнее и тяжелее, я поспешил принести ещё один кубок. Император благосклонно принял его из моих старческих рук, опустошил и выбросил за борт, а когда я дёрнулся следом, — работа самого Асола, нежнейшая серебряная вязь, инкрустация чистейшими адамантами из норы Голдва! — махнул плетью и выхватил драгоценность удлинившимися щупальцами из воды. Когда пришло время принять лекарство в третий раз, я уже тщательно рассчитал доли всех составляющих. Теперь эликсир достаточно принимать раз в день.

Определённо, моё средство помогало, но я не знаю, как скоро наступит привыкание и его память вырвется из уз. И не знаю, что будет тогда…

Сегодня вечером я зашёл в каюту Императора — стража сказала, что его Величество отошёл ко сну, но я сослался на необходимость срочного лечения и помахав склянкой с лекарством перед носами олухов прорвался в комнату. Уруг-Карр спал, и я не стал его будить. Бутылочку оставил на столе, — вдруг кто-то из телохранителей обмолвится о том, что я заходил, тогда сложных объяснений не избежать, — в сосуде самый обычный, укрепляющий тело отвар. На этом же столе я и заметил небольшой обрывок пергамента, исписанный рукой Уруг-Карра, бегло пробежал глазами.

Где-то очень глубоко

В пропасти между мирами

Что стоят над титанов телами

Парит недремлющее око.

Кто заглянет в него — обретёт покой.

Я посмотрел в него — понял, что навеки изгой.

Прости меня, мой ангел-хранитель, —

Надоела глупой жизни канитель.

Отчаянье — вот моя кровь;

Кинжал для груди моей заготовь…

Та-а-к…

Я взял листок, подбросил в воздух и дунул, одновременно щёлкнув пальцами. Кусочек кожи осел на пушистый урцолзский ковёр тонкой пылью. Я растёр её подошвой, ярко-красный ворс посерел. Нда-а-а… Перестарался… Нич-ч-чо… Отчистят… А зато, если пропажа обнаружится, — а вот это вряд ли, зелье напрочь отобьёт память обо всём плохом и печальном, — я смогу поклясться, что не выносил пергамент из комнаты.

Вернувшись в свою каюту, — дверь напротив комнаты Уруг-Карра, — я целиком погрузился в чтение трактата знаменитого ппалдлгского софиста Экоша-Заха «О нереальности окружающего бытия как следствии неразрывности понятий материи и разума». Занятная, между прочим, вещица…

В составе эскадры плыло двадцать штурмовых бронированных фрегатов, — именно на них возлагалась надежда сокрушить стены Ал-Шог-Гора, — пятнадцать лёгких брагантов и три десятка галеонов. Позади шёл караван грузовых барж, общим числом превышавший полсотни, заполненных оружием, провиантом, деревом для починки судов, если они, не дай Иишоз и упаси Вофдаж, будут повреждены, инструментами и строительными материалами для постройки укреплений на захваченных у врага пятачках суши. Были в их вместительных трюмах и табуны коней, — вдобавок к тем жеребцам, что томились на боевых кораблях в ожидании будоражащей кровь скачки и яростной схватки. Насчёт скачки вряд ли, размеры верхушки столпа, на котором стоит вражеская твердыня, понимаете ли, не позволят, а вот схваток будет много… Вокруг грузовозов образовав широкий полукруг шла сотня лёгких каравелл охранения. Замыкали морскую колонну корабли, выделенные союзническими государствами Ппалдлга, Урцолза и Ке-Генола. Их было много, две трети от сил Тиугоны. Империя Ппалдлга отдала под командование чёртову дюжину пятиярусных галер, — Уруг-Карр долго убеждал послов, прибывших на переговоры посадить на вёсла солдат, а не рабов, ибо рабы имеют обыкновение бунтовать, когда начинается бой, а солдат, напротив, можно вывести когда потребуются резервы, и дипломатическая миссия сдалась-таки под его напором. Тем более, Уруг-Карр пообещал вручить всех пленённых, если таковые будут, в руки ппалдлгских надсмотрщиков. Степной герцог предоставил в распоряжение Императора весь свой скромный речной флот, — три десятка бригантин, но зато щедро набил их воинами, а в качестве подарка загрузил имперские баржи двумя полками своей вольной конницы. Герцог и сам желал присоединиться к походу, который летописцы уже сейчас называли Великим, и предрекали славу независимо от исхода, ибо никогда ещё такие силы таких держав не бросались на общего врага. Но не вышло: лучшая половина Владыки Степных Просторов грозилась прыгнуть с башни, если супруг покинет её хоть на минуту, причём грозилась в таких выражениях, что Варкраг, посланный для переговоров в степь, лишь кряхтел и зажмуривался. Князья Ке-Генола отправились в поход со всеми своими дружинами и полками из добровольцев, — крестьян и мещан. Почти у каждого жрецы отобрали родную кровиночку, — третьего ребёнка в семье. Забирали и более старших детей, на своё усмотрение.

— Варкраг, почему никто не понимает моих шуток?

— Потому что они… своеобразны…

— Конечно, я провёл много времени вдали от цивилизации. Закоснел за последние годы в своей деревне, до этого много веков отшельничал в огненных пустынях мира пятой орбиты…

— В огненных пустынях? А что, лучше места не нашлось? Лесов, там? Степей, хотя бы?

— Понимаешь, Варкраг, тогда я делал первые шаги в магии. Много экспериментировал… Остановился как-то в одном славном городке, в отеле, — это не название, там так постоялые дворы кличут. Ночью поднимаюсь по малой нужде, лампу зажечь никак не могу, видать их световые духи-хранители, зверьки малые, електроны, разбежались. Сотворил плазменный шарик, сделал дело и грянулся в кровать. Утром просыпаюсь, глядь, — вокруг огненные пустыни.

Челюсть Варкрага медленно пошла вниз.

— Так вот, больше не отвлёкаюсь. Шутить я разучился… Раньше бывало дыхну на людей веселящим газом, кислым родом зовётся такой, так они смеются-смеются, дня по три, пока не помрут со смеху, от недоедания… А теперь народ чуть в смех — за колья хватается… Не понимают, что тщетны их усилия… Может народ теперь иной? Вот ты, Варкраг, как высмеял того прохвоста, который нам на торжище руку висельника и плащ из кожи утопленника предлагал!

— Да мы таких рук да плащей сколь угодно себе наделаем, коли захотим, — ухмыльнулся воевода.

— Вот я и говорю, за что тебе Иишоз чувство юмора дал? Такой вот старой, толстой и тупой скотине как ты… Тебе подставить помойное корыто, ты и не разберёшься, жрать в три горла будешь…

Ладонь Варкрага погладила рукоять бердыша.

— Что ты там говорил, насчёт того, что тебя кончать бесполезно? — ласковым, задушевным голосом молвил он. — Эт мы щас проверим…

Глава 3

Кровавый восход окрашивал паруса в багровый цвет, когда твердыня Ордена Ках-Норр возникла на горизонте.

Корабли вошли в теневую область: цитадель заслонила солнце от передовых кораблей эскадры.

Люди в серебристых доспехах как муравьи высыпали на палубы, заполняя их от борта до борта, размахивали в воздухе топорами.

Флагманский броненосец смёл рыбацкую шхуну, не успевшую завершить манёвр по уходу с курса имперской эскадры; проломил борт и проехался по судну, круша переборки. Соседние фрегаты, — менее удачливые, — раздавили всего лишь пару плоскодонок с вышедшими порыбачить поутру адептами. Рьяные ке-генольцы тут же спустили шлюпки, и когда уцелевшие аколиты намереваясь обсохнуть на борту княжеских бригантин, подплыли к ним, разбили баграми головы.

Каравелла вырвалась из строя и на гнущих мачты парусах ринулась к воротам твердыни. Тучи стрел полетели со стен. Но только одна горящая стрела воткнулась в палубу, облитую маслом; брандер вспыхнул, Уруг-Карр медленно опустил лук. На какой-то миг пламя взметнулось выше стен крепости и люди, объятые огнём, посыпались со стен. Огонь вцепился когтистыми красными лапами в паруса пришвартованных галер, оставляя на них дыры с обожжёнными краями, перелез на причал. Проламывая доски, зашагал к воротам, ударился о металлические накладки и провалился в воду, увлекая горящие остатки.

Броненосцы подошли к стенам вплотную, ударив таранами. Осколки камней брызнули, застучали о обшивку. Один фрегат остановился напротив ворот и безостановочно долбил их. Спешно выдвигались крепкие лестницы, — такие рогатиной не откинуть, разве что толкать с силой тысячи пардов, чтобы перевернуть корабли. Поднимались осадные башни, по мосткам на стены хлынули отряды воинов.

Ке-генольцы как всегда проявили инициативу и стали вбивать огромными самострелами в стену металлические клинья. По ним можно будет подняться как по лестнице.

Грузы на цепях, привязанных к оконечности бушприта, разбивали стены цитадели, раскачиваемые сотнями полуголых кричащих в такт ппалдлгцев. В этом нелёгком деле им немного помогала разыгравшаяся качка. В другое время имперцы обрушили бы на нимб Иишоза гору богохульств за ниспосланную плохую погоду, но сейчас предпочитали расценивать её как поддержку. Мысль о том, что даже Небесный Престол на их стороне, воодушевляла воинов.

В страшной схватке на стене рубились сотни воинов. Кровавый туман долетал и до мостика, где собрался весь командный состав. Варкраг шумно втянул воздух расширенными ноздрями и блаженно улыбнулся. Князьям тоже не терпелось в бой, но Уруг-Карр пока удерживал их подле себя.

— Какая битва! Не находите? — спросил у чародея консул Империи Ппалдлга, поигрывая золотым эфесом шпаги. Что должен находить маг он умолчал.

На стене наметился перевес на стороне врагов. Адепты теснили имперских воинов обратно к мосткам. Особенно преуспел в этом огромный аколит в чёрном капюшоне, спрыгнувший на стену с башни, из окошка для лучников.

— Сейчас я сниму его! — сказал Уруг-Карр поднимая тяжёлый лук. Жалобно застонали накладки из рогов оленя, когда Император натягивал тетиву.

Навстречу калёному оголовку метнулась небо, и чёрная стена цитадели, и человек в чёрном.

Отклонившись в сторону, адепт пропустил смерть; сорвав с него капюшон, она снесла голову воину позади него. Адепт оскалился, разрубая вместе с доспехами сразу трёх имперцев.

— Ну я тебя сейчас… — Уруг-Карр заложил новую стрелу.

— Умоляю, не убивайте его! Он мой сын! — в ноги Уруг-Карру упал князь Лум-Садагот. — Я узнал его по чёрному клейму на щеке! Символ нашего рода!

— Значит этот знак станет указателем для моей стрелы! — ощерился Император. — Одна ветвь твоего древа сегодня засохнет!

Уруг-Карр отпустил тетиву, широко расставив пальцы, чтобы случайно не отрубить тонкой жилой. Стрела пронзила щёку аколита, протащила его по стене, и высвободившись, прибила двух неофитов к каменному зубцу.

Уруг-Карр взял стрелу, подставляемую оруженосцем и повернулся в сторону своих соратников. Князь рыдал, закрыв лицо ладонями, на коленях. Император прибил его стрелой к палубе, пришпилил к дощатому настилу.

— В бой!

Таран пробил ворота и солдаты устремились в арку по сходням. Первый десяток выбыл сразу, как только плиты обрушились с потолка им на головы. Второй десяток пронзили решётки, упавшие сверху. Зомби, толпившиеся во дворике, разорвали тех, кто успел отскочить. Стрелки из-за спин зомби косили тех, кто только перебегал по сходням.

Под прикрытием щитов воины добрались до решётки и кое-как вывернули набок. Тут же погибли, разорванные зомби, попытавшимися прорваться на корабль. Три шеренги арбалетчиков, построенных в трюме, отбросили нежить. Каждый новый залп откидывал их, оставались лишь приколотые к стенам и полу. Факельщики, следующие за меченосцами, деловито прижигали нечисть. Но выходить из арки во дворик воины не торопились: равносильно смерти, пока на стенах, его окружающих, сидят стрелки и кипят чаны с маслом и смолой. То, как скоро они двинутся вперёд, зависело от тех, кто бился сейчас над ними.

На стенах кипела чудовищная схватка. По мосткам с осадных башен на гребень бежали воины Тиугоны. Сам Император ступил на пружинящие доски, и ряды атакующих раздались в стороны. Уруг-Карр ступил на плиты Ал-Шог-Гора. Адепты узнали его… Помнили его лицо со времён трёх прорывов из Ал-Шог-Гора, битвы с Раг-Каззором, осады крепостицы на брегах Открывшегося Океана, помнили с начала гонений жрецов. Он не посчитал нужным укрыть голову шеломом, лишь спадающие волосы закрывали его плечи и спину подобно бармице. Враги бросили все силы на атаку и дрались ожесточённо, в несколько секунд смяв солдат, что преграждали им путь к Уруг-Карру. Воин, обретший имя, поднял свой огромный лук и выстрелил с двух шагов в бегущего к нему аколита. Взмахнув луком, он начисто срезал тетивой голову подоспевшему адепту, а потом воткнул оконечность оружия между пластинами доспехов другого, действуя как рычагом, разорвал цепочки, стягивающие их, и насадил врага на дугу из морёного грехальского дуба. Отбросив труп на несущихся к нему алебардистов, воткнул лук между плитами и достал из-за плеч клинки Ренейлы. Позади него замерли телохранители, верный Варкраг с секирой в руках.

Страшная сеча, когда в стороны летят ошмётки известного происхождения, когда лопаются панцири и обламываются гизармы из алошхской стали…

Дрогнули и начали отступать к надвратной башне адепты; бежали, надеясь укрыться за толстой дверью железного дерева. Закроют её, — и всё! Попробуй прошибить её потом тараном, когда со всех сторон летят стрелы, сверху льётся жидкий огонь и раскалённый вар.

Дверь закрывалась. Неумолимо. Но тут Уруг-Карр схватил лук и послал стрелу в проём. Но не в воинов, тянувших на себя цепи. В косяк.

Дверь упёрлась в тело стрелы, осиновый дрот в два пальца толщиной, обёрнутый в листовое железо, согнулся, но выдержал.

Адепт просунул в щель руку с топором, намереваясь обрубить стрелу. С первого взмаха у него не вышло, второй не удался, — ещё один дрот засел в косяке, пришпилив его руку.

Имперские воины рванулись ко входу в башню, смяв смертников, оставшихся прикрывать отход остальных аколитов. Адепты в башне торопливо выливали один за одним в щель проёма чаны с кипятком, приколотый воин дико орал, ноги его были обварены до колен.

«Почему кипяток не на верхних этажах, а здесь?», пронеслось в мыслях Уруг-Карра. Потом до него дошло, что без разницы, с какого этажа выплёскивать раскалённую воду на нападавших под воротами: жидкость в чанах предназначалась для других, никто и никогда не ожидал штурма башни со стены. Но, тем не менее, крепкой дверью отгородились…

С лодыжек прибитого к косяку адепта отваливались куски мяса, оголяя белые чистые кости. Уже не в силах стоять и захлебнувшись криком, он висел на пробитой ладони, и потоки вара омывали его тулово.

Река кипятка неслась по камням. Вара по щиколотку будет. «На зубцы!» вскрикнул Уруг-Карр и вскочил на каменный горб. Остальные последовали за ним, и бурлящий поток проносился под ними, смывая кровь и разваривая трупы. Воины бросились к двери, перепрыгивая с зубца на зубец.

Адепты рубанули по плечу приколотого воина мечом и вдёрнули его внутрь; лезвиями гизарм пытались перерубить дроты.

Уруг-Карр первым добрался до двери и присев на колено на зубце, выстрелил в щель. Варкраг с разбегу прыгнул и повис на двери на одной руке, обрубая секирой древки.

Щель ощетинилась новыми остриями. Прорываться внутрь нужно как можно быстрее, пока адепты не начали сбрасывать с верхних уровней башни камни и осыпать нападающих стрелами. А из бойниц уже полетели первые болты. С Уруг-Карром оставалось два десятка воинов, остальные были отгорожены клокочущим потоком. Цепочка воинов перебиралась с зубца на зубец от мостков с кораблей; кто-то падал пронзённый стрелами. Они были слишком далеко.

— Внутрь! — прорычал Уруг-Карр, отбивая клинками нацелившиеся в грудь острия.

Ещё один воин прыгнул и повис на двери, в отличие от тяжёлого воеводы подтянулся и отдавив военному начальнику пальцы, забалансировал на верхушке двери. Одновременно несколько мечей, брошенных в щель, очистили площадку внутри этажа, и воин скользнул в щель. Сразу за ним в звон мечей нырнул Уруг-Карр, втащив за собой Варкрага. Имперские воины запрыгивали следом.

Уруг-Карр с разбегу врезался во врагов, ударом когтя Ренейлы бросил адепта на пол, — проклятая кольчуга поглотила удар! — раздавил ему голову подошвой; нанизал на другой коготь адепта и небрежно дёрнув вверх, переступил через разваленные половинки.

— Не дайте им подняться на второй этаж! — проревел Варкраг, орудуя секирой.

Имперцы оттеснили врагов от винтовой лестницы. За Уруг-Карром кинулся десяток человек. Рассекая на бегу попадавшихся врагов, — воины уничтожали лучников, засевших у амбразур, — Император оббежал башню кругом три раза, прежде чем вырвался на её верхушку, под открытое небо.

Круглая площадка на верху башни щетинилась зубцами по краю. Здесь на копьях, в знак победы в бою, были выставлены головы убитых адептов.

Захватив надвратную башню Уруг-Карр бросил сотни на взятие башен, стоящих по углам дворика. Стальная волна прокатилась по стенам, их соединяющим, и вплеснулась внутрь, никого не щадя. Вскоре и вся площадка перед воротами была в руках Императора.

Когда-то в центре этого дворика стояла Ренейла, а цепи от её конечностей тянулись к башням…

В который раз здесь Уруг-Карр? В шестой? Или седьмой?

В первый раз его внесли в эти ворота, когда опоили и взяли в плен. Потом были пыточные, огромный зал под куполом храма, где над ним творили какую-то церемонию, прежде чем стены узилища сомкнулись вокруг него на тысячу лет. Во второй раз он стремительно пронёсся по этим камням, когда бежал из лап жрецов.

— Ваше Величество, отряды готовы! — отсалютовав, доложил полководец.

— Дополните арбалетчиками и бросьте в атаку! Дворцы на Малой Восточной площади взять к вечеру. На пленников время не тратить. И передай приказ князьям, чтобы развёртывали свою конницу. А воеводе скажи, чтобы разбавил их полки нашими конниками. Да и подл… ппалдлгцы сидят без дела. Пусть мечники Сол-Фдаена разомнутся на западном направлении. Этот бастион прикрывает подходы к храмовому комплексу… Всё!.. — Император небрежным жестом отослал военачальника прочь.

Третий и четвёртый — безумная кража лошадей и бочки для Лейры. Если бы не Ренейла, в тот раз ему бы уже не вырваться…

Потом он сам прошёл вместе с толпами, идущими на зрелище, а как оказалось на гибель. Потом, освободив русалку, прорвался обратно, сдерживал Ренейлу, в одночасье обернувшуюся врагом, не по своей воле, по желанию злых сил.

И вот он вновь здесь… В седьмой раз…

— Мы взяли только самую малость, — предвратный комплекс стен и башен, — а многие уже празднуют так, будто одержали полную победу. Князья Ке-Генола устроили весёлое пиршество… — пробурчал Варкраг, подошедший сзади.

— В прибрежных землях так провожают покойников, — сказал чародей.

— Я не мог оставить в живых князя Лум-Садагота. Как и его сына. Ждать удара в спину, в то время как впереди самые тяжёлые бои…

Каждый дворец Обители настоящая крепость, а ещё остаются паутина стен внутри цитадели, — даже не кольца, а паутина! — неприступный храмовый комплекс.

Мы не сможем провести их штурм только с этого плацдарма. Части кораблей придётся атаковать стены в других местах.

Я подлез к Уруг-Карру на предвратной площади. Император стоит в окружении воеводы, тысяцких и ке-генольских князей, разгорячённый жестокой схваткой, залитый чужой кровью. Военный совет посреди дворика, заваленного трупами.

— Мне надо покопаться в библиотеке Ках-Норра! Дай мне сотню воинов охранения!

— Хорошо! Сотня «Стальных Скорпионов» пойдёт с тобой!

Быстрый бег по узкому каменному коридору; мы расшвыриваем адептов попадающихся на пути. Они наспех вооружены, многие не успели одеть доспехи. Конечно, кто мог ожидать, что имперская сотня под предводительством безумного чародея решит захватить библиотеку, когда страшные бои идут за дворцы и башни.

Ударом посоха я переломил аколита, выросшего предо мной с алебардой. Сотник удивлённо расширил глаза. Привыкай. Вот что делает жажда знаний!

Мы ворвались в библиотеку. Бесконечные ряды высоких полок, заставленных книгами. Солдаты занимали круговую оборону; перекрывали двери в зал перевёрнутыми стеллажами. Да, если нужный мне кадастр окажется в одном из холмов книг, сваленных со стеллажей, разыскать их будет сложнее.

Я подошёл к огромному шкафу, провёл рукой по корешкам. Не запылённые, значит неофитусы ежедневно протирают. Или она убрана жадными до знаний руками?

«Перенаправление энергий обетованных миров», «Сложение сил трёх орбит», «Действие энзимов на биохимические процессы».

Попадись мне эти книги тогда, в юности… Не пришлось бы обучаться методом тыка… Сколько обетованных миров уцелело бы… Сколько людей умерло бы без страшных мук…

— Чародей! — над ухом прогремел голос сотника. — Скоро сюда сбегутся жрецы со всего Ал-Шог-Гора! Мы слишком далеко оторвались от своих!

Я закинул несколько фолиантов в заплечный мешок, рассовал пару маленьких книжиц по карманам.

— Тащите сюда библиосаверуса!

Двое воинов привели библиотекаря в бесформенном балахоне. Я ожидал, что он будет преклонным старцем. Ан нет, — он наверно застал ещё воцарение Вофдажа на Небесном Престоле Обетованных миров. Пыль с него сыпалась…

— Говори где архив записей конца третьего цикла?

Старик зашамкал что-то беззубым ртом и ткнул пальцем куда-то в проход между стеллажами.

— Веди!

Я подтолкнул старика и мы последовали по дорожке песка, остававшейся за нашим проводником. Время от времени, чтобы придать необходимое ускорение, я давал ему крепкого пинка и ровесник Тысячелетней Войны летел несколько десятков локтей.

Из бокового прохода на меня пару раз выпрыгивали зомби, — наверно, уборщики, — я припечатывал их посохом в пол раньше, чем воины бежавшие за мной успевали среагировать.

Наконец мы добрались до нужной полки. Старик прошамкал что-то, вытянул пару томов и рухнул под их тяжестью. Один из «Скорпионов» присел и пощупал пульс на шее, покачал головой. Не выдержал старче гонки… Или тяжести знаний…

Я уселся на пол и положив подшивку документов на колени, начал быстро листать. Третья четверть пятой эпохи, Багровые Века… Не то… Отбросил фолиант и сорвал со стеллажа следующий. Эпоха Деревьев… Эра Красных Вод… Это ещё раньше…

Что же делать? Без библиосаверуса не отыскать нужную книгу даже зная на какой полке она стоит… А если…

Ах ты дорогой мой, родимый! Милый старичок! Достал-таки нужный том да так и держал в руках! А я-то дурак!.. Отдай книгу, гнида! Вцепился ручонками!.. Здесь без меча никак! Скорпиончик, подсоби!

Чародей быстрым шагом вышел из улицы-прохода между двумя домами-стеллажами. Сжимал в руке, висящей вдоль тела страницу, выдранную из фолианта. Лицо суровое, как никогда. Скажешь, что уже начал беспокоиться, — так ещё в гниль превратит, упаси Иишоз.

Сотник «Стальных Скорпионов» отступил и заорал, собирая разгруппировавшихся солдат.

— Мы возвращаемся! — сухим голосом сказал чародей. И подув на краешек листка, заставил заплясать на уголке слабенький огонёк. И улыбнулся. Впервые за всё время. Хищно.

Сотника пробрала дрожь.

— В строй! На выход! — заорал он воинам, пытаясь изгнать из себя страх вместе с криком.

Выйдя в коридор, «Стальной» сотник оглянулся. Колдун с той же улыбкой бросил горящий листок через плечо и огонь, найдя много пищи, принялся пожирать в три пламенных горла сухую кожу, взрыкивая и облизывая жадными языками потолок.

Поднялся я на палубу поздно ночью. От изучения прихваченных в библиохранилище манускриптов перед глазами бегали мелкие жучки, и вместо каждого, прищелкнутого ногтями, появлялось несколько новых, более ядрёных. Верный признак того, что надо отдохнуть. Медленно прогуливаясь, всматривался в созвездия. Ничего нового, только в созвездии Бочкаря зажглась сверхновая. Помню-помню, сам взрывал. Пару миллионов лет назад…

Задрав голову к небесному куполу, я совсем не заметил, как натолкнулся на спину сидящего на корточках человека и опрокинул его в центр кружка ополченцев. В обязанность им было вменено нести патрульную службу на палубе, но вместо того отлынивали у фальшборта, забавляясь в известную в каторжной среде игру «Выбей зуб». Разновидность её, знаменитая «Свихни челюсть», была популярна в моей деревеньке. Селяне сбегали в лес, когда в мою затуманенную жидким золотом из бочонка бражки голову приходила идея сыграть… Да…

— Ты что, дед, хочешь чтоб из тебя последние мозги выбили? Хочешь остаток жизни на эликсирах работать?

На меня воззрились пять разбойничьих рож. Надо будет сказать Варкрагу, чтобы в патрули не допускали бывших каторжников. И вообще, собрать их вместе, да бросить в атаку на дворец Верховного Жреца. Да ещё наложить на каждого заклятие, чтобы красиво взрывались, коли вздумают перейти на чужую сторону. Знаем мы таких, родную маму продадут в мыловарню…

— Такой удар сорвал… — бубнил детина, растянувшийся на досках. — Сейчас я на тебе руку набью…

Ублюдок… извиняюсь, бандюга… неуклюже поднялся из некрасивой позы, оглянулся на меня и ринулся убегать. Я медленно и неотвратимо последовал за ним. Один каторжник заступил мне дорогу, но я хлопнул в ладоши и припечатал всю пятёрку к палубе невидимым и неосязаемым многотонным грузом. Оставив их извиваться рыбами, помещёнными для оздоровления организма на свежий, экологически чистый горный воздух, я вскинул руку с растопыренными пальцами, сжал их и повернул в запястье. Солдат смешно задрыгал ногами в воздухе над ютом.

— Здравствуй, дружок! — задушевно сказал я. — Набегался? Для здоровья полезно! Теперь поведай мне, как ты расколдовался!

Я дал ему почувствовать палубу подошвами. Вырастил, правда, из досок шипы. Говорят, что в далёких восточных землях специально иглы втыкают, — не так глубоко конечно, уж тут я перестарался, — для лечебно-профилактических целей. Следовало бы лбом припечатать… Для острастки…

Громила же не понял моей заботы о нём, взвыл и поджал ноги.

— Чем быстрее скажешь, тем раньше отпущу. Будешь тянуть — шипы пронзят тебя снизу. Знаешь с какой скоростью растёт бамбук в колдовских южных лесах? За один твой вздох вытягивается на ноготь.

— Когда адепты, ох, — детинушка схватился за натруженную челюсть, — опустошили Лорох, ко мне в… в…

— В твою «Общественную Организацию», — подсказал я.

— Стало быть, в «Общественную Организацию», то бишь сортир, некому стало заглядывать. Я даже обрадовался, когда увидел… лицо… имперского воина. Потом имперцы стали рушить здания города. Когда дело дошло до сортира, волшба твоя, дед, испарилась…

«…И рухнул ты, дружок, в выгребную яму», закончил за него я.

— Так это ты тот человек, про которого говорили, что он отсиживался в… дерьме?

— Да, — скромно потупился воин.

— А, так вот что за амбре истекает от тебя! — догадался я.

Детина молчал, мудрёных слов не знал, но нахмурился, — смысл понял.

Я аккуратно опустил громилу на настил.

— Ладно, бывай!.. — я поворотился к нему спиной.

Добрый он, всё-таки, малый… Больше по привычке потыкал меня в спину пикой, полоснул ножом по горлу. Повернулся и пошёл к освобождённым от груза заклятия сослуживцам-галерщикам. Занялся менее болезненной но более циничной «Сморкнись в глаз соседу».

Я полежал, поразмышлял немного о пользе сокрытых под мантией лат с высоким стоячим воротником, заговорённым особым образом, — железо сочится кровью, если коснуться его другим железом. Надобно наградить парня, старался ведь, убивал меня, убивал.

Я поднялся и послал за плечо направленное заклятие лошадиного насморка. Теперь точно выиграет.

Отряд воинов ворвался в каземат и расшвырял немногих надсмотрщиков. Зомби, снятых с ворота, на растянутых цепях тащили к деревянной скамье и пригибая им голову, чётко рубили шеи. Очистив зал, солдаты выстроились у стен и застыли. В помещение широким шагом вошёл Уруг-Карр, сопровождаемый ближайшими помощниками и союзными военачальниками. Следом еле поспевал чародей.

— Не думал, что здесь держат ещё одного узника… — бросил властитель Тиугоны на ходу.

— И заметьте, камера находится в самом глубоком подвале, на дне храмового комплекса, симметрично той, в которой пребывали вы, — пропел Сол-Фдаен, военачальник от Ппалдлги.

Выдвинулся тысячник, командовавший захватом подземелий, отсалютовал Императору.

— Мой повелитель, сейчас мы отодвинем плиты.

Солдаты стояли у ворота, взявшись за рукояти.

— Погодите! Створки запечатаны! — чародей всматривался в руны.

— Открывайте!

— Не знаю, стоит ли…

— Что там написано?

— Руны мне известны, но вот диалект… Этими знаками записан чужой язык, мне почти не знакомый.

— Не лукавь, чародей!

— Здесь сказано, что за стеной находится то, что поразит великого воина в самое сердце. Стена запечатана в конце третьего цикла… В тот самый день, когда пленили тебя…

Император ударил в стену рукой и нашарив край печати непослушными пальцами, — длань обёрнута толстыми пластинами латной рукавицы, — оторвал и бросил на пол.

— Открывайте!

— Император, остерегись!

Уруг-Карр нетерпеливо щёлкнул плетью по воздуху. Солдаты, взвыв от натуги, повернули ворот; щель разомкнулась и стал шириться проход.

Уруг-Карр взял факел и шагнул в камеру. Следом пролез Варкраг.

Чародей не пошевелился; он знал, что ожидает Уруг-Карра внутри, и не в силах был что-либо изменить.

Через пять минут в каземат вернулся воевода. Один. Приказал выйти всем, включая высокопоставленных союзников, оставил при себе лишь двух своих доверенных воинов. Когда один из князей воспротивился, прорычал, что снесёт ему башку. А проходя мимо чародея кинул ему: «Ты был прав!»

Войска Обители внезапно активизировали действия и сломили заслон имперцев на первых уровнях храмового комплекса. Дело грозило обернуться и потерей подземелий. Выносить Уруг-Карра надо было быстро и незаметно. И чародей придумал как это сделать.

Из копий и плащей спешно соорудили носилки, уложили на них бывшего пленника и накрыли лицо мантией мага. Когда воины и Варкраг вынесли носилки из каземата, союзники и простые воины, ждавшие за дверьми, потянулись следом. Переговаривались громким шёпотом, а потом всё громче и громче стали требовать показать им человека на носилках. «Уж не наш ли Уруг-Карр там?» «Что с ним?» «Кто поведёт нас в бой?» Варкраг отругивался. Когда ке-генольцы перегородили коридор, выставив протазаны, схватился за секиру, и принялся размахивать ею, призывая разверзнуться над головами мятежных князей самые глубокие выгребные ямы Орхида (ибо сами знаете, чем отличается пищеварение добрых жителей этого славного города). После того внезапно смягчился, сам сдёрнул мантию. Недоверчивые князья внимательно осмотрели незнакомое лицо, посланник Ппалдлги даже попробовал пальцем щёку. Воевода вновь принялся за ругань, вспоминая предков ке-генольцев по животной линии. Оттоптал ппалдлгцу ногу и пошёл дальше. В ответ на вопрос, где Император, крикнул, что если не поднялся на поверхность другой дорогой, то, наверное, ещё в каземате. Мятежники табуном урцолзских жеребцов поскакали обратно к вскрытой темнице. Там было пусто.

Пока Варкраг отвлекал внимание союзников, — союзников? — чародей взвалил Уруг-Карра на плечо и опираясь на посох, направился к двери. Вернулся с полдороги, подобрал печать: а ну как отыщется знаток старых письмён? Маг пронёс Императора по безлюдным коридорам к первому этажу. Воинов Тиугоны здесь уже не было, — пришлось временно отступить, — за каждым углом могли притаиться разведчики Ках-Норра. Размазав один передовой отряд адептов по стенам, чародей выбрался в молельный зал, пустой, с опрокинутыми имперцами статуями Раг-Каззора. Навёл простенькую иллюзию на Уруг-Карра, — теперь это был мешок с манускриптами, — чародей спокойно прошёл через все отбитые у жрецов территории и поднявшись на стену, перешёл на флагманский корабль. В каюте Императора их уже ждал воевода и существо из острога.

Глава 4

— Уруг-Карр, ты помнишь меня? — и пустые бесцветные глаза, уставившиеся на него из под грязных, сбившихся уродливыми колтунами, смольных косм. Это заставило полководца сделать шаг назад и рухнуть на руки Варкрагу. И эти слова, и глаза эти преследовали Уруг-Карра и в бессознательном состоянии, заставляя метаться на шёлковых простынях…

Я вспоминаю наши былые разговоры с Варкрагом, дружеские переругивания. Как было хорошо тогда…

Мы сидим у постели Уруг-Карра. В дальний угол забилось существо, которое мы освободили. Оно боится открытых пространств, ведь тысячу лет провело в узилище.

Я раз за разом швыряю в сердце Уруг-Карра энергетическую молнию. Каждый раз при этом нехитром действе он вздыбливается на кровати и вновь впадает в кому. Надеюсь, хуже ему я не делаю…

Куда уж хуже… Осознание того, что сначала Ренейла, потом Лейра предали его, мучило Уруг-Карра; воспоминание о предательстве, по сравнению с которым эти были исчезающее мелки, добило его повреждённый тысячей лет заключения разум.

Изматывающее бдение у постели больного стало нестерпимым; это могут понять только те, кто провожал тяжело занемогшего человека в последний путь, находясь с ним на протяжении недель тяжкого недуга и концевых дней агонии. Раздираемые амбивалентными чувствами, такие испытывают смесь любви к нездоровому родичу и ненависти к нему за то, что он чувствуя приближение смерти, зная, что скоро придётся протиснуться сквозь нимб Иишоза, издевается над собой и окружающими, завидует им, — ведь они ещё смогут сколько-нибудь, да пожить.

Только Уруг-Карр если и издевался над кем, так только над собой.

Отсутствие Императора на палубе внушало справедливые, но совершенно излишние подозрения и тысячникам, и союзникам. Даже простые солдаты стали что-то подозревать: когда я выходил из каюты, бросали на меня странные взгляды, перешёптывались о чём-то. Чтобы понять, что они говорят, не требовалось даже применять заклятие большого уха, — и так всё ясно.

Надо было срочно что-то делать. Я открыл шкаф, в котором висели доспехи Уруг-Карра. Для Варкрага слишком малы, даже если втянет пузо… На меня впору. Значит, придётся мне…

— Колдун, что ты делаешь? — удивлённо воскликнул Варкраг, увидев как я стягиваю узлы, сдвигая металлические пластины вплотную. — Ты ж под тяжестью только нагрудника с места не сдвинешься…

Я обернулся к воеводе, явив на секунду из-за морщин своё истинное лицо, затем заслонил его очередной иллюзией — копией лица Уруг-Карра. Поправил пресловутый нагрудник и начал неторопливо надевать наручи. Закончив с поножами, я взял плеть Уруг-Карра и поднявшись на палубу, сделал несколько кругов по ней. Потом проинспектировал захваченные участки стен и башни, дал несколько указаний по поводу длины и шершавости верёвки и высоты перекладины, — мародёров, покинувших свою сотню, чтобы набить карманы и заплечные сумы камнями из жреческих закромов, не казнили на месте преступления только потому, чтобы сделав это прилюдно, дать урок другим, латентным ворам.

Несколько напряжённые лица ке-генольцев и Сол-Фдаена, посланника Ппалдлги смягчились, имперские военачальники и солдаты напрочь забыли сомнения и возвеселились. Дело было сделано, и опасность на время отступила. Можно было возвращаться в каюту, но я задержался ещё на полчаса. Приказал усилить охранение отбитых стен катапультами, а огонь под котлами со смолой и кипятком держать разведённым. Послал десяток разведчиков, из числа каторжников, в катакомбы под цитаделью, — надо же как-то задобрить обретавшихся там чудищ? И, самое главное, заштриховал осколком красного кирпича маленький прямоугольничек на плане Ал-Шог-Гора: захваченный в ходе ночного боя дворец.

Воевода совсем загрустил, негоже было оставлять воина в таком состоянии. Надо было разнообразить Варкрагу жизнь, и я приказал ему привести в надлежащее состояние острожного жителя. Воевода, с ловкостью, удивительной для его огромных ручищ, сначала аккуратно вычистил и подстриг ногти, затем расчесал все колтуны. Потратил на это несколько часов, но ни слова поперёк не произнёс: привести слуг в каюту значило раскрыть нашу тайну — тайну болезни Императора. Банщиков сюда протащить тоже не представлялось возможным, потому я наколдовал бадью с водой. Парить узника воевода наотрез отказался, пришлось вызвать мелкого, но чрезвычайно вредного и по-людски делового водяного. Он согласился, не преминув поставить свои условия. В горячую воду он не полезет, а за услуги возьмёт с нас… но о том, что возьмёт, — несколько позже. Я сотворил на дне бочки источник прохладной воды, — не впервой, — и загнал требовательного водяного в деревянную посудину.

Я, сгорбившись, сидел возле кровати, когда Уруг-Карр внезапно приподнялся и произнёс:

— На утро был назначен штурм Ал-Шог-Гора. Ворота мы разбили два дня назад, они бросили все силы на их прикрытие и мы засыпали проём их трупами. И своими… Адепты залили тела жидкой глиной и вал из мертвецов превратился в монолит, сделав нападение с этой стороны бессмысленным. Да и мои воины под страхом смерти не желали взбираться по серому валу затвердевшего раствора, из которого тут и там торчали конечности и искажённые предсмертной мукой лица. Но в этом и не было нужды. Не зря пленники со всего материка тащили стенобитные машины через всю степь — западная стена цитадели заметно шаталась. Орден умер бы в тот день, когда она рухнула. Башни осыпались почти на половину. Здесь здорово пригодились катапульты, сработанные мастеровыми из захваченных земель. Вся надземная часть цитадели напоминала груду развалин. Ещё одной атаки Ках-Норр бы не выдержал.

Мы были в моём шатре. Я острил меч, — став полководцем, не доверил эту работу служкам. Она, забравшись с ногами в кресло, читала мне «Сагу о Ворах», — Уруг-Карр умолк на секунду, припоминая слова.

В который раз идём в поход.

В подножье гор есть тайный ход,

Проникнем туда, тихо снимем стражу.

Никто и шорох не услышит даже.

Проверим на крепость их сундуки,

Как не проверить, коль хозяева дураки?

Набьём мешки монетами потуже.

Обратно идти нам будет хуже…

Решётка рухнула. И потолок

Стал опускаться. Меж нами склок

И здесь не возникало.

Сломали сундуков мы там немало,

Когда «твердь неба» подпирали.

Да, зря мы их закон попрали.

Ничто не помо…

Она так и прервалась на полуслове. Когда я спросил, почему, объяснила, что так и должно быть, потому что их раздавило.

Потом она поднесла мне кубок с вином. Ароматным, терпким. Его вкус мне показался немного странным, но я не обратил внимания. Даже не мог предположить такое…

Я с трудом добрался до ложа, она поддерживала меня, — воин едва заметно усмехнулся. — Легла рядом, обняв, убаюкала печальной тихой песней. Заснул я. Как в колодезь провалился.

Очнулся в пыточной мастерской Обители.

Элефанты были в железе с головы до ног. На толстые, как вековые грехальские дубы, ноги, надеты стальные сапоги, — потому и не помогли утыканные гвоздями доски, — от шеи до хвоста идут пластинчатые доспехи, а чтобы нельзя было загнать стрелу в щель, поверх ещё и огромный как парус кольчужный плащ. В глазницы огромных шеломов вставлены прозрачные диаманты. Даже уши обернуты кольчужной тканью. Не видно ни ладони серой кожи.

Мы отступали, неся огромные потери; урцолзские эскадроны вливались в ущелье прохода, ведущего к предвратному дворику. Бежали пехотинцы, оставляя все занятые позиции. В коридор каменных стен элефанты втискивались поодиночке. Воины Уруг-Карра перегородили его телегами, гружёнными камнем, поставили рожон из копий, но эти жалкие преграды не могли надолго сдержать гигантов. В дело вступили воины, оборонявшие гребни стен. Имперцы разлетались, перерубленные огромным мечом, сжимаемым хоботом броненосца, шипастый шар на его хвосте крушил и латы, и тела людей. Сотня наших воинов полегла, забивая исполина со стен. В дело пошли и тяжёлые арбалеты, и огненная жидкость. Слон-броненосец уже на коленях прополз три десятка локтей и застыл безжизненной тушей у самого выхода на предвратную площадь, напоровшись на частокол пик. Он являлся лучшей баррикадой: элефанты не могли перевалить через своего мёртвого собрата. Но оставалось ещё два боковых прохода, выходящих во дворик с запада и востока. Элефанты сшибли лёгкие бревенчатые ворота и вломились на площадку.

— За что такое? Лучше быть сиденьем в сортире Лороха… — орал один воин под ножищей слона. Крик прекратился, когда туловище его лопнуло как мех, заполненный под завязку дерьмом.

Солдаты в панике бежали на корабли, отчаливавшие от стен цитадели. В какой-то момент заработали молчавшие доселе катапульты жрецов. Камень размером с быка разбил мостки и обрушиваясь дальше, отломил бушприт. Второй камень скользнул по высокому борту, оставив на обшивке борозду. Фрегаты отходили, оставляя воинов на острове. Может разгром ещё и можно было остановить, как пытались сделать это Варкраг и чародей, но не без Уруг-Карра.

Так, воевода заступил путь первым паникёрам, а когда те попытались заколоть его пиками, снёс им головы. Но и моргнуть не успел, как на него уже набросились все отступавшие. Несколько минут бушевал стальной вихрь секиры, затем протазан достал-таки его в бок, прорубив кольчугу и сломав рёбра. Прорубившись сквозь толпы бегущих, тех, кого он раньше считал своими, Варкраг спрыгнул в воду. Доспехи потянули его вниз, и сил бороться уже не было. Захлёбываясь, воевода почувствовал под ногами что-то твёрдое, и вытянувшись на цыпочки, глотнул воздуха. Скинув кольчугу, Варкраг посмотрел вниз. Он стоял на вершине горы мертвецов. В метрах двух под водой плавала полузатонувшая бригантина, — швартовые канаты удерживали её у поверхности. Канаты, да воздушный пузырь в трюме. Воеводе показалось, что он слышит приглушённые крики людей из-под воды, а когда пробегал по палубе, ощутил пятками стук топоров. Кто-то пробовал освободиться из подводного плена. Оттолкнувшись от фальшборта идущего ко дну судна, Варкраг ухватился одной рукой за какие-то снасти, свисавшие с борта уходящего фрегата, так и не брошенной секирой цеплялся за места скрепления листов обшивки.

Преследуемый непонятно откуда взявшимися галерами Ках-Норра, имперский флот бежал, теряя корабли один за другим. Сердце Океана, бившееся ранее в грудной клетке демона, насылало то шторма, топившие корабли, то мёртвый штиль, когда корабли Обители нагоняли эскадру — а у Судов Ордена всегда был попутный ветер. Кракены Ардан-Кага Среброволосого топили корабли. Это была гибель объединённых армий. В конечном счёте, на берег ступил лишь один из сотни.

Князья Ке-Генола, — Пар-Кадар, Вир-Омол, Мит-Сугах, Лил-Гралеш, Тир-Сацар, — погибли; сгинул и Сол-Фдаен, посланник Ппалдлги. Смута зарождалась у западных берегов и неслась вглубь континента. Вспомнились многочисленные династические разногласия; кланы столкнулись в борьбе за княжеские венцы. Внутренними разногласиями, переросшими в гражданские войны, не преминули воспользоваться «добрые» соседи прибрежных земель. Империя Лиу-Саггата, копившая веками силы, — ровесница великой Империи Кхардака никогда не вела захватнических войн, — теперь вот вводила свои войска в северные княжества. Герцог Урцолзы претендовал на владение срединными. Южные княжества подверглись нашествию диких племён из-за хребта Койгорр; лишившись опытных предводителей, с трудом противостояли ордам варваров.

Появлялись на необъятных равнинах материка и «чудом уцелевшие» и «милостями великого Иишоза спасшиеся» лже-князья и даже несколько лже-Уруг-Карров. Впрочем, последних быстро извели на нет, новые же возникнуть побоялись. Один из лже-Императоров объявился в Саладхе, небольшом городке на пути к столице Тиугоны Арто-Науме. Горожане вздёрнули его, пообещав что так поступят и с настоящим. Услышав это из уст разведчика, чародей решил обойти мятежный городок стороной, дабы избежать ненужной стычки.

С ними оставались лишь «Стальные» полки, да те ратники, коих когда-то Уруг-Карр вывел с площади Ал-Шог-Гора после неудавшейся жрецам казни Лейры. У берегов Открывшегося Океана попадались целые полки дезертиров, которые хотели захватить Уруг-Карра и передав жрецам, снискать их милость. Размолов ряды предателей, «Скорпионы» и «Пауки» возвращались в столицу.

Чародей пытался утешить себя мыслями о том, что это ещё не поражение, что костяк армии, лучшие её силы удалось сохранить, а погибли лишь ополченцы, что могли только мародёрствовать, да отряды союзников.

Но встречали их не как проигравших. О нет! Как врагов! В каждом встречном селе славили Раг-Казорра и пытаясь вызвать его дух с помощью человеческих жертв, кляли «презренного демона Уруг-Карра, подлым ударом в спину поразившего великого благодетеля народа равнин Раг-Казорра».

«Вот как они уже всё повернули! Ударом в спину! А ведь сами видели, как было всё на самом деле! Такое не увидеть не возможно!», мыслил чародей.

Битву огненных гигантов в небе многие предпочли забыть. Забыли и то, кто спас их от пламенной звезды с лисьим хвостом, и то, кто прогнал жрецов. Теперь они возвращались. Даже быстрее, чем продвигалась армия Уруг-Карра.

Навстречу «Стальным» воинам тянулись орды фанатиков, жаждущих стать аколитами Обители. Сбросив всю одежду, они облачились в серые хламиды и шли на юг, к берегам Открывшегося Океана. В Тиугоне их ничто не держало: дома и скот проданы за медяки доверенным людям Ках-Норра, и эти же медяки отданы на восстановление разрушенных в недолгий период правления Уруг-Карра храмов и статуй поверженного демона. Многие из толп похвалялись стигматами, возникшими на месте раны, нанесённой Безымянным Раг-Казорру. Целыми поселениями люди в фанатичном порыве уходили в вечную кабалу к жрецам, отдавали им свои семьи и даже предков своих: длинные караваны телег, нагруженных костями и разложившимися трупами тянулись на юг, чтобы пополнить воинства зомби. Такие караваны армия Уруг-Карра обходила, чувствуя их приближение по зловонию, расходившемуся на много полётов копья вокруг.

— Едва узнали, чем кончилась осада, так переметнулись на сторону врагов! — рычал Варкраг, зло взирая на бредущих навстречу людей.

Попадались на пути армии и деревни, обитатели которых оставались верны молодому Императору до конца. Такие селения можно было узнать по грудам черепов, выложенных на околице.

Когда войска вошли в Арто-Науме, горожане «приветствовали» их угрюмым молчанием и откровенно враждебными взглядами. Чародей чувствовал засевших на чердаках стрелков. Натянутые тетивы могли дать слабину в любой момент, и тогда воздух наполнился бы тучей визжащих стрел. Но горожане слишком боялись воинов, чтобы выступить в открытую. На ночь армия остановилась в императорском дворце, забаррикадировав все двери и выставив надёжные тройные посты, — на случай ночного штурма.

Утром чародей приказал покинуть город, когда увидел человеческие гекатомбы на площади перед дворцом.

Горожане праздновали появление на горизонте штандартов Ках-Норра. Путь к северным воротам отличался от вчерашнего: теперь пришлось идти сквозь ликующие толпы. Но и сейчас ни у кого не хватило смелости напасть на солдат Уруг-Карра. Лишь комья земли полетели в паланкин, в котором переносили Уруг-Карра, да лучники проучили наглецов. Опасаться вражеских стрелков было уже не нужно: диверсанты, загодя посланные чародеем, перерезали всем сидящим в засадах глотки, а когда полки наполовину вышли за стены, ещё и пустили по крышам огонь.

Быстрым маршем армия удалялась от столицы. Остановиться было решено в заброшенном приграничном форте на вершине кургана. Дальше нельзя: граница империи, за которой стоят легионы Ппалдлги. Пока нейтральные.

Солдаты спешно чинили разрушенный палисад, поднимали упавшие брёвна, заменяли сгнившие. С северной стороны, где частокол прогнил больше всего, насыпали земляной вал.

Глава 5

…Да, они предали тебя… И союзники, и ополченцы. Но есть, остались, те, кто будет верен тебе до конца!.. Те, кто вырвался благодаря тебе из каменных стен Ал-Шог-Гора после несостоявшейся казни русалки. Те, кто принёс клятву верности тебе пред ложем умирающего старого императора, Артьяг-Нура… То, что она предала тебя… Я понимаю… Нет, тому, кто не испытывал, не понять…

— Всё бесполезно… — повернулся чародей к воеводе. — Он не пробудится.

— Твои лекарства…

— Лекарства здесь бессильны. Ибо это не телесная болезнь.

— Мы проиграли…

— Пусть мир этот зовётся отныне Миром Разочарования…

— Пусть так… — сказал Варкраг.

— Отныне и навеки… — молвил чародей.

— …до тех пор, пока мы не разрушим его!

Адепты прорвались за частокол и теперь поднимались по северному склону холма. Их отряды обтекали перегорелые кострища и трупы тех, кого так и не смог пробудить пронзительный сигнал тревоги. Многие смертельно уставшие воины отошли в мир иной во сне, другие спали так крепко, что не почувствовали, как их рубят ятаганами на части. Остальные сгруппировались на вершине холма, отгородившись стеной высоких щитов, выставили копья.

Чародей запел. Слова его и голос жестки были для слуха людей, — так всегда бывает, когда поёт человек, привыкший бросать убийственные заклятья, а не сладкоголосый менестрель.

Они идут со всех сторон,

Их много, очень много. Видать,

Настало время помирать.

Но мы присягали на трон.

Рвутся кольчуги, трещат суставы,

От тех ран не помогут травы.

Льётся кровь на мрамор.

И воины стальным валом бросились с верхушки холма, в первую же секунду боя начисто сметя первые восемь шеренг врагов, потом смешались с противником и стали неистово рубиться с ним.

Нас совсем мало, но дадим мы отпор.

Катится конница, — копья в упор,

Уже час, как с ворот сорван запор.

Кони врагов встают на дыбы,

Все заготовили себе гробы?

Вот жуткая сеча, —

Победы их предтеча.

Но мы тоже победим,

Себя живыми и трон не отдадим.

Страшным ударом маг рассёк врага по линии пояса, и ударом топорища плашмя отбросил верхнюю половинку в ряды нападающих — пускай трепещут зная, что подобная участь и их не минует!

Горит дворец, горят и люди,

Солнце пылает, как кровь на неба блюде…

Волосы слиплись от крови чужой,

Уже не попасть нам домой.

Да ведь дома давно нет,

И враги будут держать ответ.

Спина к спине, плечо к плечу,

Молчу, кричу, топчу, мечу…

Маг поперхнулся кровью: стрела аколита оказавшись в нижней точке крутой дуги поразила незащищённый металлом участок кожи под ухом. Вонзилась в тело на три ладони, пройдя параллельно позвоночнику и трахее, оказавшись внутри пищевода. Старик зашатался; взялся рукой за древко стрелы и потянул на себя. Внутри груди его что-то звонко оборвалось; Варкраг понял, что наконечник расщепился и разрывает внутренние ткани. Понял и колдун, с улыбкой отпустил стрелу и обеими руками поднял враз потяжелевший топор. Напряг израненное горло и делая трудные шаги вперёд, запел:

И вот слонов на нас пускают,

И досок нет с гвоздями,

Они всё наступают,

На них стрелки висят гроздями.

От стрел небо померкло на миг,

Тотчас же раздался чудовищный крик.

Колдун подставил секиру под удар адепта, резким рывком сцепил загогулину на оконечности вытянутого лунообразного лезвия с мечом врага и вращением рукояти в ладонях вырвал у него оружие. Не переставая при этом петь. Противовращением секиры стесал солдату Ках-Норра лицо.

Те, что уцелели, шагали в атаку,

Слоны, предчувствуя же драку

Трубили громко;

Тетивы звонко

Спускались нами. Упал вожак.

Всё стадо врассыпную. Так

Мы обратили в бегство стаю.

Враг бормотал: «Не понимаю…»

Передышка на день. Стены залатать

Времени хватит. А завтра бой опять!

Шеренги «Стальных Скорпионов» обтекали их; мага, замедлявшего поступь, и Варкрага, готового подхватить качающегося волшебника. Теснили серохламидников обратно к частоколу.

— Я спел свою песню до конца… — пробормотал старик, опускаясь на залитую кровью землю. — Похоже, мне пора отправляться обратно на Небесный Престол…

— Так ты… Ты… Вофдаж?

— Да… — прохрипел колдун.

Воевода ошарашено сидел, не зная, что делать: броситься в ноги богу, либо сразу заколоть себя в ритуальном самоубийстве.

— Да нет… Пошутил я… Пошутил… — закаркал чародей, выплёвывая вместе со смехом сгустки крови. — Я всего лишь одна из инкарнаций Владетеля Небесного Престола… Я оставлю вам кое-что на прощание, — проговорил чародей. — Увидишь утром. Оно продержится до вечера, ночью рассеется… Мне пора… Я слишком долго ходил по земле… И научился-таки шутить…

— Погоди, Вофдаж! Как же мы без тебя? — закричал воевода, держа голову чародея на руках.

Клич солдата брошен был небу, безразличному и бесконечному; небу, в которое вперил взгляд мёртвых глаз маг.

— Мы сожжём его со всеми почестями! — командир «Пауков» шагнул к ним и опустился на одно колено, желая закрыть умершему старику глаза. Но Варкраг с яростью оттолкнул его руку.

— Он на всё смотрел без страха. Так что ему смерть? Да и не подвластен он ей… — странно рассмеялся воевода. — И пусть жар от костра достигнет небес!

Плотной стеной войска обступили курган, обнесённый частоколом.

Адепты не торопились начинать последний штурм, хотя палисад во многих местах был проломлен; солдаты Обители не спешили, потому как знали, что людям, укрывшимся на холме, не вырваться из окружения. Понимали это и три тысячи воинов. Противостоять двадцати тысячам аколитов Ках-Норра им не под силу.

Ополченцы Уруг-Карра нанесли боевую раскраску ножом на лице, согласно древним традициям воинов-смертников, другие в ожесточении срывали с себя доспехи и бросали во врагов, затем прыгали в их ряды с частокола. Только регулярные «Стальные» сохранили трезвость ума, только они всё ещё верили в своего предводителя…

…Измученный битвой, продолжавшейся много дней подряд, седобородый витязь вбил в плотную, утоптанную сотнями ног землю копьё и привязал к оголовку факел. Облил тело воина, лежащее на мраморной плите, кровью планеты из глиняного сосуда. Облил и слабое существо, прижимающееся к плечу распростёртого на алтаре воителя. Со стороны казалось, что человек спал, — это было не так. Но и мёртв он точно не был — грудь под бронёй мерно вздымалась. Только глаза, — открытые глаза, — выдавали его. Уставший витязь помнил, какую чёрную засасывающую пустоту он разглядел в центре зраков воителя, когда случайно заглянул туда. Когда враги прорвутся к вершине кургана, он подожжёт масло…

— Пожалуйста, очнись… Я… Я люблю тебя… Я обменяла тебя на вечную жизнь, — кто не согласился бы? — но тысячу раз я пожалела о содеянном потом, там, в стенах Ках-Норра. Но я обманула жрецов, не хотела, чтобы ты достался им живым, и вместе со снотворным подсыпала тебе яд. В ответ и они обманули меня, даровав бессмертие только в пределах камеры подземелья Обители. Ты же выжил, но потерял память. Тысячу лет выводилась отрава из твоего тела, и когда её последние капли покинули плоть твою, о мой владыка, ты прозрел и покинул сумерки разума. Я умоляю: очнись! Очнись, хотя бы для того, чтобы разгромить врагов. Хотя бы для того, чтобы наказать меня смертью… Я люблю тебя…

— Я тысячу лет не переставал тебя любить… Я люблю тебя…

…На вершине холма на гранитной плите поднялся высокий воин в блестящих доспехах, взял в руку древко штандарта, стоящего рядом. Другой рукой гладил голову девушки, сидящей у его ног на земле, обхватив его колени. И седобородый витязь, изумлённо воззрился на восставшего из-за края сумасшествия и комы полководца — не ожидал такого.

И громкий весёлый голос пронзил застоявшийся воздух, заставив затрепетать струйки кровавых испарений, тянувшиеся в небеса.

— Эй, насекомые! Вы позволите сандалиям жрецов растоптать себя?

…А высоко в небе над сражающимися зависло исполинское лицо чародея, щерящееся в недоброй улыбке врагам…

Content

Владимир Калашников
ОСЛЕПЛЁННЫЙ РАЗОЧАРОВАНИЕМ

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5