З.Х. Травило

Homo Navicus, человек флота

Часть первая

Наш ответ Травило.

В этой, с позволения сказать, книге, рассказанной нам З.Травило, нет ничего особенного. Это не книга, а, скорее всего, бездарная запись баек и случаев, имевших место быть. Безусловно, наглость З. Травило в настойчивом предложении себя на рынок современной работорг…ой, литературы, не может не возмущать цивилизованного читателя, привыкшего к дамским детективам, дающим великолепную пищу для ума. Или писал бы, как все, эротические рассказы, все интереснее. А так ни тебе сюжета, ни слезы, одно самолюбование. Чего только отзывы (наверняка купил) стоят! Впрочем, автор и не скрывает, что задействовал связи и беззастенчивый блат для издания своих пустых россказней. Увы, все нынче покупается и продается. Рекомендуем категорически не трогать руками эту пошлую книжонку, спрятать ее от детей, сжечь не читая, купить и выбросить в ближайшую урну. И плюнуть ей вслед.

Краткие сведения об авторе: подозрительная и сомнительная личность.

Группа критиков.

Отзывы

*************************

«Ай да Травило, ай да сукин сын!» А. Пушкин

***************************

«Какое счастье, что я убил Джульетту раньше. Travilo наверняка отбил бы ее у Ромео, изнасиловал, а потом бы бросил. Простите, отвлекусь, кажется, только что родился сюжет новой пьесы…» В. Шекспир

***************************

«Конечно, это не тот великий и могучий русский язык, как у меня в «Войне и мире», но искушенному уму эти записи если не принесут пользы, то и не навредят» Л.Толстой.

**************************

«Здесь мало кораблей, но много морской соли и ветров. Вырос Максимка!» К. Станюкович.

**************************

«Рассказам не хватает спокойной рассудительности и глубины, неожиданной любви и трагизма, вызванного ею, надрыва в диалогах… Все слишком просто. На уровне гения…» В. Набоков.

****************************

«Все успешные писатели похожи друг на друга. Травило выпал из общей серой массы на обочину современной литературы. И обочина стала главной дорогой». И. Ильф, Е. Петров.

********************************

«Мы с Травило черпали вдохновение в сходных условиях, ведь Камчатка и Сахалин почти рядом. Отсюда и проистекает его неистовый литературно-художественный успех». Ф. Достоевский.

******************************

«Легкость сочинения сравним с прыжками сазанчика по воде, когда он добывает себе пропитание в погоне за мухами. Чтение занимательное, но в прыжках сазана пользы для желудка больше. Травило печется лишь о насыщении ума, упуская практическую выгоду». К. Прутков.

***************************

«Эту ересь читать нельзя! Ей можно только зачитываться, однозначно!» Мнение Госдумы.

«Тихо роптала река,

огибая подножье вулкана:

Видно, Травило прошел:

Даже вулкан не дымит…

Старый чабан зарыдал,

Пастбище взглядом окинув:

Даже трава не растет,

Видно, Травило прошел…

Рукопись бросив в огонь

Плакала Дарья Донцова:

Не о чем больше писать,

Если Травило пришел…

Химик глотнул кислоты,

С жизнью никчемной

прощаясь.

Что остается ему,

Если Травило пришел?

Песню прервал соловей,

Слушая байки героя,

Рыбки застыли в пруду-

Люди, Травило пришел!

Юноша, книгу открыв,

Чресла оставил в покое,

«ЭТО» не нужно ему,

Если Травило пришел.

Гениев в прах разгромив,

Глыба восстала из пепла…

Что ж, трепещи, литератор,

Захер Травило пришел.

Музы избранник, герой,

Новое прозы светило,

Спросите Вы – кто такой?

Это – писатель Травило».

(Прошу прощения, подпись неразборчива, то ли Гомер, то ли неизвестный японский поэт XIV века, закорюка какая-то стоит, и размер стиха сомнительный, а деньги-то взял…)

Комментарий З.Х. Травило.

Тореадор, смелее в бой!

Фамилия старлея была Соловьев. Он перехаживал в звании уже полтора года. Это несколько раздражало и отнюдь не грело сердце. Хотелось обмануть злодейку-судьбу каким-нибудь героическим подвигом. Но совершить подвиг начальнику продовольственной службы бригады подводных лодок достаточно проблематично. Что героического может быть в выписке накладных и выдаче пайков?

Конечно, можно было бы нагло сожрать накладные на глазах изумленного японского или американского десанта, скрыв таким образом численность бригады. А потом принять героическую смерть от супостата и быть отмеченным и причисленным к сонму героев.

Посмертно. Но это, во-первых, не привлекало. Во-вторых, десант не проявлял желания нападать и высаживаться.

Оставалось одно – надеяться, что начальство вспомнит и вручит вожделенный приказ.

Однако время шло, начальство не вспоминало, а груз взысканий, которых достаточно у любого уважающего себя офицера, не просто рос, а уже давил к земле и заставлял сутулиться.

Но! Судьба благосклонна к терпеливым.

– Товарищи! Сегодня мы успешно прошли 12-ю проверку из Москвы за этот месяц.

Одно плохо – икра кончилась. У кого есть? – спросил начпо на очередном внеочередном совещании. Тишина оглушала. Молчали «штабные», молчали командиры и замы подводных лодок. Молчали даже помощники, у которых обычно есть все. Москва за предыдущие 11 проверок съела и увезла все. В воздухе явственно запахло скандалом. Этот запах очень похож на запах маленького жучка – его в простонародье называют «американская вонючка». «ВЫ ЧЁ! ЕБТЬ!» – включился комбриг. Он выходил свое контрадмиральское звание в бесконечных походах в отдаленные точки мирового океана и был чужд дипломатии.

Это про него ходили ужасные слухи в рядах американских моряков. Якобы, бродит в водах Тихого океана дизельная подводная лодка, на борту которой сущий зверь. Он небрит, грязен, с полотенцем вокруг шеи – чирьи замучили, – и к тому же туг на ухо. На любое проявление морской солидарности при встрече в море у этого монстра один ответ: «Боевая тревога! Торпедная атака!»

Однажды американский фрегат и лодка с комбригом на борту находились в море в непосредственной близости, так, что морды вероятного противника можно было рассмотреть до таких деталей, как прыщи и прижженные квасцами бритвенные порезы. Командир фрегата тактично разглядывал Чудо-юдо, появившееся на мостике русской субмарины. Чудо-юдо яростно и молча сверлило его глазами. Вынести такой взгляд могут разве что лодочные химик или доктор. Они закаленные.

Командир фрегата не выдержал, робко взмахнул рукой и неуверенно произнес: «Хелло!»

Комбриг повертел головой, осматриваясь, никого не нашел (сигнальщик прятался за устройством работы дизеля под водой, т. н. «шнорхелем»), и сурово вопросил американца: «Это я – х… йло?»

На мостик выбрался старпом лодки в таком же виде, что и комбриг – без знаков различия на плечах и шапке без «краба».

Командир фрегата растерялся вконец и подписал себе приговор. Он еще шире улыбнулся голливудской улыбкой на все тридцать два зуба и крикнул: «Хелло, рашен!»

– Товарищ комбриг, вы слышали – х…во покрашен, – возмутился старпом.

– Перед походом красились.

Комбрига больше возмутила голливудская улыбка – у него от большинства зубов, благодаря отечественной стоматологии и лодочной пище, остались гнилые корешки.

– Боевая тревога! Торпедная атака! – взревел комбриг.

Командир фрегата понял все кожей, а не ушами, изменился в лице и фрегат по его команде бросился наутек.

– Обосрался, супостат, – констатировал, почесываясь, комбриг и спустился в центральный.

И вот сегодня эта живая легенда просила помощи у него – старлея Соловьева!

– У меня … есть, – прошелестел Соловьев враз пересохшим от такой удачи языком.

– Сколько? – вступил начпо.

– Две банки, – доложил Соловьев и после паузы добавил: – Трехлитровых -Неси! Бегом!

И он побежал.

Надо сказать, что поселок был невелик: пять домов да три казармы. Женатый народ жил у нас в домах, а неженатый – в «чудильнике».

Так называлось офицерское общежитие, где коротали ночи молодые лейтенанты и мичманы. Много чудес видели его стены. Иногда лейтенанты на пару ублажали жену какого-нибудь командира БЧ, находившегося в море. Иногда этот же командир сначала бегал с кортиком за этими лейтенантами по трем этажам, а потом пил с ними «мировую», кляня женское непостоянство и всю их подлую природу. Гарнизон был дружный, почти все общее.

Иногда здесь пытались убить призового поросенка, но не ножом -подводники люди сентиментальные и не живодеры, – а с помощью взрывчатки или стрельбы из табельного пистолета. Как правило, животное не страдало и, с визгом выпрыгнув в окно или дверь, возвращалось на родное подсобное хозяйство. Дырки от пуль в стенах, копоть от взрыва ликвидировала стройбригада береговой базы, попутно вставляя выбитые стекла. Раны лечили медики, не сообщая об этом в гарнизонный госпиталь. Клятва Гиппократа, сами понимаете, не противоречит круговой гарнизонной поруке.

Кстати, кроме свиней, в подсобном хозяйстве были и коровы. Семьи с малолетними детьми получали молоко даже в пургу, когда к нам не ходил транспорт «Авача» с продовольствием и в магазине не было ничего, кроме кукурузного крахмала.

Стадо в пятнадцать голов водил по поселку огромный племенной бык Васька. Коровы повсюду оставляли круглые лепешки, и мат в них вступивших довольно часто звучал на улицах поселка. Некоторые подводники возвращались домой «на автомате». Это когда голова уже не соображает ничего от огромного количества употребленного спиртного, а ноги идут в нужном направлении. Лепешки играли подлую и коварную роль противопехотных мин. Правда, ноги и руки оставались целы, однако и так неважное равновесие убивалось наповал. Для человека, который в этот момент был не гомо сапиенсом, а гомо автоматикусом, так как мозг в процессе ходьбы не участвовал, это было равносильно контрольному выстрелу в голову. Раздавалось мощное, а иногда и дохлое восклицание «хе!ккк…», звук падения «тяжелого тупого предмета», как пишут в милицейских протоколах, и всякое движение прекращалось.

Упавшие в лепешку лицом, как правило, не матерились, а по-детски мирно засыпали в теплом. Страдали, правда, те, кому приходилось доставлять тела домой, и жены, эти тела обмывающие. Хуже всех, конечно, было их соседям по комнате в «чудильнике». Здесь тело, пришедшее в себя, только утром смывало заскорузлый навоз с физиономии. А в комнате так воняло хлевом, что хотелось замычать самому.

Соловьев вбежал в подъезд, пулей метнулся на второй этаж, схватил по банке икры в каждую руку и скатился по лестнице. Дверь подъезда, даже при сильном нажатии плечом, не открывалась. Соловьев приналег покрепче, упираясь ногой в косяк изо всех сил, и протиснулся в щель.

На крыльце стояла корова, увлеченно удобряя бетон прямо под козырьком подъезда. Ее глаза были задумчивы и грустны. Соловьев ухватил банки покрепче и совершил роковую ошибку. Он с размаха, со всей силы наподдал ногой по тощему коровьему заду!

Корова, жалобно мукнув, соскочила с крыльца. Но это «му» было не жалобой боли, а вскриком оскорбленной самки. Соловьев понял это, когда огромная туша Васьки с разгона пригвоздила его к двери. Слава богу, старлей был поджар и застрял МЕЖДУ рогами.

Бык разошелся не на шутку. Он яростно старался поддеть обидчика кончиком рогов, но Соловьев был начеку и вертелся как уж.

Далее события развивались стремительно. Васька, не достав врага, мотнул головой снизу вверх и располосовал штанину Соловьева по шву снизу до самого паха, трепетно остановившись в полутора миллиметрах от мошонки. Пожалел, видимо, неразумного.

Соловьев, почувствовав боль и теплую струйку крови, побежавшую по ноге, тоненько завизжал и разбил на голове у быка банку икры. Пока бык, тряся башкой, избавлялся от соленой жижи, попавшей в глаза, старлей, нырнув под рога, бросился бежать. Он бежал очень быстро, продолжая визжать (тоненько), прижав к груди ПОСЛЕДНЮЮ БАНКУ ИКРЫ В БРИГАДЕ и оставляя за собой икорный след. Васька бежал по этому следу как собака-ищейка, опустив голову, раздувая ноздри и издавая страшный рев.

Коровы, продолжали жевать жвачку и томно следили за ходом погони.

Соловьев, в силу своей худобы, явно лидировал. Он прижимал к груди банку с икрой, прижимал, как знамя части, как мать прижимает дитя. Вид забега портила резво мелькающая голая нога и парусом раздувавшаяся где-то сзади распоротая штанина. Гонка закончилась у дубовых дверей пищеблока, которые Соловьев успел закрыть перед носом Васьки. От удара задрожали стены, но дверь выдержала.

Утерев пот, заливший глаза, рукавом шинели, старлей обессилено сполз по стене.

Ноги не держали, все тело била нервная дрожь. Особенно рана беспокоила. А вдруг, гад, самое драгоценное повредил? Однако осмотр и прощупывание успокаивали.

За дверью столовой продолжал бесноваться Васька, во всю мощь своих бычьих легких излагая Соловьеву, что он с ним сделает, когда поймает. Свои угрозы он подкреплял мощными ударами в двери. Дрожало все здание. Показав быку дулю в качестве компенсации за пережитый ужас, старлей нашел путь отхода. Все-таки он был намного умнее быка.

Выбравшись через окно и в обход продравшись через стланик, Соловьев добрался до штаба и ворвался в кабинет комбрига.

– Вот! – поставил он на стол банку икры.

В кабинете было человек семь: проверяющий из Москвы, лощеный, упитанный и чистенький капраз, комбриг, начпо, начштаба, секретарь парткомиссии и мелкие штабные. Все воззрились на это нагло заявленное «вот».

Со стенок банки на полированную столешницу стекали медленные грязно-бело-красные потеки, расплываясь на полировке и превращаясь в безобразные лужицы. То ли сперма с кровью, то ли клей БФ с клюквой…

Такие же лужицы обозначили периметр шинели Соловьева. Икринки сначала скапливались на выпуклостях лейтенантского тела, а затем, набрав критическую массу, нежно, с сочным шлепком ложились на паркет. Безобразные пятна слизи, еще недавно бывшие деликатесом, пропитали черное сукно шинели и распущенную штанину, превратившуюся в бесформенный грязный жгут.

Особенно не по-уставному выглядела бледная, голая волосатая нога с кровоточащей царапиной с внутренней стороны. Зрелище было прегадкое. Первым пришел в себя проверяющий. Брезгливо пожевав губами и сложив их в трогательную обиженную трубочку, он вопросил вдруг ставшим тонким голоском:

– А где же вторая банка?

Дело в том, что москвичам, проверяющим готовность ВМФ к ведению боевых действий, приходилось делиться итогами командировки с начальником, с кадрами, с коллегами.

Одной банки явно не хватало. Себе не оставалось. Это было серьезно.

Проверяющий уже начал искать справку по бригаде, чтобы восстановить часть найденных замечаний, вычеркнутых в честь икры.

Комбриг и начпо первыми поняли возможные масштабы происходящей трагедии.

Прощай, Академия Генштаба, прощай перевод в советскую Европу – Прибалтику.

– Соловьев! – голос комбрига заставил дрожать стекла. – В санчасть, быстро, на перевязку.

– И новенькую фельдшерицу пришли, пусть зайдет, – все же он был мудр, наш комбриг.

Фельдшерица появилась через секунду после этих слов. Еще раскаты эха блуждали по кабинету, а она тут как тут. Мистика! Правый рукав халата у нее был закатан до плеча – она была акушером и, очевидно, только что прервала осмотр очередной подводницкой жены. Пока воображение присутствующих дорисовывало соблазнительные картины, вызванные этим закатанным рукавом (флагманский штурман даже прикрыл глаза и затряс головой, отгоняя наваждение), комбриг что-то шепнул ей на ухо. Кивнув и забрав со стола банку с икрой, она удалилась.

Через несколько минут опаснейшая ситуация была гениально разрешена. Дело в том, что только в санчасти можно было найти баночки из-под майонеза. Для чего они там использовались, скромно умолчим. Но двенадцать баночек, горлышки которых были заботливо прикрыты вощеной бумагой и перетянуты резиночками, а внутри светился, зернился и переливался нежным цветом рыбный деликатес, благотворно подействовали на настроение москвича. Он опять стал благодушен и спрятал справку по бригаде. При такой упаковке икры хватало. На всех.

– Вот, чтобы, значится, удобней везти было, и вообще… – вступил начпо. Все закивали головами, делая вид, что упаковка икры в баночки для анализов – дело обычное. Такая вот фирменная бригадная упаковка. Проверяющий был зачарован содержанием и форму пропускал через него, а потому напрашивающихся аналогий не провел. Соловьев появился из санчасти с остекленевшими глазами и медицинской лопаткой в руке – он ею икру в эти баночки перекладывал. Бедняга был чем-то так потрясен, что порывался нарушить субординацию и произнести пару фраз без разрешения.

Из состояния грогги его вывел начштаба, объявив выговор за неопрятный внешний вид и выгнав из кабинета с обещанием потом разобраться.

Иногда неведение лучше знания. Фельдшерица появилась у нас недавно. До нее в лучших традициях домостроя к телам женщин гарнизона, особенно в вопросах гинекологии, врачи-мужчины не допускались. На аборты, если позволяли срок и погода, бедняжки отправлялись в Петропавловск, в госпиталь. Те, кому не повезло, были вынуждены рожать.

И вот, наконец-то, появилась женщина-акушер. Все заинтересованные бросились в санчасть. Весь майонез с прошлого привоза продовольствия (ящик) был раскуплен. Баночки были чисто вымыты, а анализы сданы волнующимися от задержки месячных гарнизонными дамами. Других баночек не было. Кстати, именно во время перекладки «рыбьих яиц» слесарь бербазы что-то ремонтировал. Воды в городке не было. Ни руки помыть, ни, совершенно верно, баночки.

Этим и объяснялось внезапное появление медработницы в кабинете комбрига. Жаловаться приходила. Так что, братцы, никакой мистики, суровая проза жизни.

А что же Соловьев? Да ничего особенного. Он почти не изменился. Ну разве что голова трястись начала да глаз левый подергивается. Доктор сказал, тик.

Но мы думаем, это от жадности. Простить себе не может ту банку, что быку об голову разбил, жлоб. На подсобном хозяйстве он не появляется – видно, боится не сдержаться, чтоб на быка не набросится. Так нет на Ваське той икры, и давно уже.

Правда, иногда, по пьянке, после второй бутылки, особенно если в компании есть женщины, он ставит ногу на стол, задирает штанину и демонстрирует длинный тонкий шрам на икре. И плачет. После третьей – расстегивает штаны, спускает их до тощих щиколоток и показывает, насколько бык не достал до «хозяйства». И снова плачет.

Его даже пару раз за это били. Во-первых, нечего ноги на стол громоздить.

Во-вторых, подумаешь, икра, нашел о чем плакать. И более ценное люди теряли, и ничего. Той икры в рыбе – как грязи, не стоит она офицерских слез. Вон Коля Бурысов трехлитровую банку спирта разбил, а как держится!

Бык Васька – тот молодец, обид не помнит, днями у соловьевского подъезда со всем стадом стоит. То ли извиниться хочет, то ли поиграть. Люди довольны, в городке чище стало – коровы-то от чудильника не отходят, а он на краю стоит. Только Соловьев недоволен – видите ли, неудобно ему каждый вечер домой через окно первого этажа лазить.

Ах, да. Если раньше мы его Соловьем звали, то теперь – Тореадором.

Заслужил.

А звание ему через два месяца все же дали. Когда взыскание сняли за неопрятный внешний вид во время московской проверки. И в другую часть перевели, чтоб быка не раздражал. Хотя знающие люди говорят другое: чтобы про баночки не проболтался.

Настоящий комбриг

Наш комбриг был личностью легендарной не только на Камчатской флотилии, но и на всем Тихоокеанском флоте. А то и всем Военно-морском. Звание адмирала он заслужил честно, в морях выходил, а не по паркету вышаркал. С лодочного лейтенанта начал, лодочным адмиралом закончил.

Он был высок, крепко сбит, громогласен, пучеглаз и усат. Дипломатии чужд, в решениях скор, но справедлив. Командиры лодок, эти гарнизонные небожители, – особая каста в иерархии военного городка, его боготворили.

Распорядок дня его работы был своеобразен. Подъем в 10.00. Час на лыжах. Душ и подготовка к обеду, выражавшаяся в парочке рюмок коньяка. Обед и «адмиральский час». 16.00 – работа в штабе. 17.00 – прием вечернего доклада от командиров лодок и определение, у кого и в каком составе сегодня гуляют. 21.00 – 04.00 – гульня, причем обязательно с песнями. 10.00 – подъем. И цикл начинался снова.

Конечно, он мог меняться в зависимости от обстоятельств, но ночная часть была почти нерушимой константой.

Он знал жизнь и людей.

Однажды, посещая подсобное хозяйство, адмирал заметил, что одна из свиней, не в пример другим, чиста и ухожена до безобразия, только что духами не пахнет. «Е…т он ее, что ли…» – риторически произнес адмирал и приказал установить наблюдение. Разведка донесла, что матрос-подсобник действительно использует свинью как любимую женщину.

Решению комбрига позавидовал бы и Соломон. На утреннем построении бригады в весьма крепких выражениях была дана оценка морально-политического состояния личного состава береговой базы, подкрепленная подробностями «свинского» сношения. Комбриг был мастером слова и не упустил ни мельчайшей детали. Это было устное учебное пособие по скотоложству. Считавшие себя искушенными в вопросах секса капитан-лейтенанты понурили головы, признавая неискушенность в этом вопросе. Седые старшие офицеры роняли скупые слезы, осознав, как много в этой жизни упущено и уже невосполнимо. Лейтенанты и мичманы целомудренно краснели, пытаясь представить процесс и себя в роли участников. Правда, их пыл был немедленно остужен кратким выступлением начальника медслужбы о передаче венерических заболеваний животными человеку, в частности возбудителя сифилиса – бледной спирохеты.

– А еще любимое животное может наградить вас глистами, особенно при поцелуях. В общем, двумя уколами бициллина не отделаетесь, – констатировал он.

Последнее замечание вызвало в последних шеренгах ожесточенную дискуссию.

Одни яростно доказывали, что бициллин все лечит. Другие – что доктор прав, два укола от глистов не помогут, надо минимум четыре.

Третьи спорили с четвертыми, когда нужно целовать животное – до или после, и не могли определиться. Пятые пытались узнать, что такое бициллин и где его взять.

Третьи спорили с четвертыми, когда нужно целовать животное – до или после, и не могли определиться. Пятые пытались узнать, что такое бициллин и где его взять. Штатные острословы-гаеры тут же объяснили молодым лейтенантам, что это неотъемлемая часть «личного набора офицера-подводника». Туда входят: упаковка презервативов, упаковка боевых шприцев с бициллином, 100 граммов спирта для дезинфекции, пластиковая мензурка, набор порнографических карт, русско-английский разговорник. Первые четыре позиции составляют повседневный комплект, а вкупе с двумя последующими – боевой. Повседневный получается по рапорту на имя начальника медслужбы бригады, до боевого пополняется по рапорту на имя начальника политотдела, как правило, перед выходом в море. В рапорте подробно указывается, для чего испрашивается каждая позиция. Например, карты – «для снятия напряжения в дальнем морском походе», разговорник – «для общения с женщинами легкого поведения в иностранном порту», ну а предыдущие – «для сохранения здоровья»

– Кстати, политотдел жмется – в последнее время карты одни и те же выдает, мы уже к этим женщинам привыкли, как к женам …

– Как всегда, все новенькое себе оставляют…

– А я вообще в прошлом походе бэушную колоду получил, отомстили за неготовность к политзанятиям, – пробасил кто-то и в подтверждение помахал в воздухе засаленными картами.

– Да и не хватить может перед походом-то. Я лично после построения пойду получать, да и вы, ребята, можете, по аттестату раз положено, пусть дают…

Волшебное слово «аттестат» сыграло свою роль. Еще в училище каждого курсанта инструктируют, что снабженцы часто не додают положенное по аттестату… (Тех, кто написал рапорта, потом проверяли на венерические заболевания. Другим, сделавшим заявку на «боевой» комплект, и шутникам в том числе, политотдел занес в личные дела такую инфекцию…).

Первая шеренга, лишенная возможности дискутировать, рыдала от смеха…

Смех перешел в конвульсии после: «Равняйсь, смирно! Слушай приказ…»

Комбриг жестом остановил начальника штаба – и так все ясно, да и народ подзамерз. И выдал. Конгениальное:

– Приказываю: е…ря сослать на Шумшу, а его б… сегодня же зарезать!

Плац взорвался таким громовым хохотом, что контуженые вороны попадали с веток, в домах захлопнулись форточки, жалобно замычали коровы на подсобном хозяйстве, военно-морской пес Шкентель укакался, а у жены минера с Б-33 преждевременно (на 2 месяца раньше) отошли воды.

– Не пойму, что здесь смешного, – обиженно сказал командир береговой базы, незаслуженно причислявший себя к бригадному начальству, потому считавший себя вправе подать голос на общем построении без разрешения.

– Мы и раньше непригодных к службе матросов отправляли на остров Шумшу…

После этого смех достиг силы ударной волны ядерного взрыва, лодки закачались у причалов, а люди начали падать на холодный, припорошенный поземкой асфальт и корчится, шевеля конечностями, как шевелит жук, перевернутый на спинку.

Приказ был выполнен.

Свинья оказалась на удивление вкусной.

Правда, на некоторое время экипажи лодок отказались от получения призовых поросят.

Есть такая, еще с войны, традиция. После успешной боевой службы или зачетных стрельб экипажу лично командир бригады вручает розово-золотистого, благоухающего, зажаренного до хрустящей корочки молочного поросенка.

Причину очень популярно раскрыл наш старпом:

– С-с-сука, а не матрос. Ну не могу я после него наших бригадных поросят жрать. Каннибалом себя чувствую…

Зато командиры лодок, очень не любившие командира береговой базы, получили убийственную аргументацию в опровержении его докладов о неубранной территории, пропаже вилок и ложек из офицерской столовой на столах такого-то экипажа.

– А у вас свиней е…, – говорили они, и тот замолкал. Комбриг посмеивался в усы.

Он тоже не любил выскочек.

Женился комбриг тоже оригинально. Дело в том, что, дожив до сорока двух лет и став адмиралом, он ни разу не осквернял себя браком. Как у всякого старого холостяка, у него были устоявшиеся вредные привычки. На выходные он летал в Магадан. Пить пиво.

В Петропавловске не было пивзавода. Пиво было деликатесом, как, скажем, икра на материке. Его привозили из Магадана в малых количествах. Очередь за пивом всегда сопровождалась в Петропавловске грандиозной дракой. Поэтому комбриг летал в Магадан. К истокам. Рейс был коротким. Экипажи самолетов знали пассажиров, а пассажиры – экипажи. Вылет после полудня, возвращение после полудня на следующий день. В бухте Завойко, в Петропавловске, всегда к этому времени стояла подводная лодка, готовая доставить комбрига в базу.

Но однажды в экипаже самолета появилась новая стюардесса, и бастион пал. Впрочем, неважно, кто первым пал, кто кого на себя затаскивал. Но явно не комбриг. Что его потрясло, так это высота, на которой произошло знаменательное событие.

Никогда он о личном не говорил.

А тут вдруг с задумчивым видом он начал спрашивать записных бригадных ловеласов, кто из них имел женщину на высоте 10 000 метров. Когда оказалось, что никто, комбриг женился. На этой стюардессе. Видно, потрясения пережить не смог. В этой подводной лодке она и прибыла.

Видно, много пива было выпито перед падением бастиона. Да и высота может подействовать неадекватно, если ты привык к глубине.

Наши женщины ее сразу невзлюбили. Ведь раньше как было: пора мужу в академию, на классы, на повышение, да и просто звание получить – знали, куда идти. Такса известная, да и не без приятности. А тут сложности, а вдруг новая глаза за комбрига выцарапает?

Однако обошлось. Жена-то не глупая оказалась, не видела, что не надо. Даже дружить с ней начали. Пока одна дружит, другая с комбригом кадровые вопросы решает. В общем, все тихо, по-семейному, как и должно быть в гарнизоне.

Иногда комбриг устраивал гарнизонным кумушкам семейную выволочку, чтобы они не забывались. Бербаза получала приказ: все неуставное, что будет найдено под окнами домов, а так же извлечено из забившихся труб и унитазов, сдавать в клуб.

Начальник клуба монтировал пару-тройку стендов, на которых размещал полученные предметы, снабжая их бирочками. А так как он был человек творческий и не чужд юмора, он эти бирочки детализировал.

Например: «Трусы женские, рваные. Дом 3, кв. 7. Карманова», «Вата использованная постменструальная. Дом 4, кв. 6. Воробьева». Презервативы висели гроздьями на одном гвоздике, но гвоздиков на стенде было много.

Комбриг собирал женщин в клубе, стенды выставлялись на сцене, и начиналось. Сначала в благопристойных тонах и по-доброму, по-отечески: «Дорогие женщины, подруги наши боевые…» Потом комбриг входил в раж, указкой приподнимал презервативы, зачитывая фамилию той, под чьим окном они были найдены. «А ведь лодка-то Вашего мужа была в море», – подводил он безжалостный итог. Женщина вскакивала и начинала верещать, что это под ее окно подбросила проклятая Людка, что презервативами они с мужем не пользуются, так как даже слово такое произносить стесняются в аптеке, а аптеки нет в гарнизоне, а…

Тут вскакивала Людка и переводила стрелки на Катьку, не забыв облить грязью предыдущую ораторшу. Начинался женский гвалт, который прекращался комбригом всегда одинаково: «Молчать, б… отродье! Вы, б… владивостокские, ленинградские, урюпинские и мухосранские, можете свою п… как хотите использовать, но матросов развращать не позволю! У них из-за вас и так после утренней приборки под домами головы назад закинуты, з…лупа в подбородок упирается! Еще раз повториться с кем-нибудь, отправлю с мужем в Приморье!»

В Приморье не платили двойного камчатского оклада, и угроза была действительно страшной. Посему, чтобы упредить удар, обиженные женщины звонили командующему флотилией или ЧВСу и жаловались на грубость комбрига. Особенно неистовы в жалобах были прежние жительницы мухосрансков: «Вы представляете, наши родные Петривцы он назвал Мухосранском! Как он может командовать бригадой и не знать географии! А презервативы не мои были, а Люськины… А еще он нас б… обозвал, а мы не такие…»

Командующий устало поднимал трубку и мягко журил комбрига: «Женщины говорят, ты их опять обматерил…»

В ответ раздавалось бодрое: «Пиз…т, товарищ командующий!»

С ЧВСом было сложнее. Комбриг вызывался в политотдел флотилии. «Член» (сокращенно-ласкательное от «Член военного совета») обращал внимание на необходимый такт в обращении с боевыми подругами, несущими нелегкую службу наравне с мужьями, подчеркивал, что на карте СССР нет города Мухосранска и люди справедливо обижаются за страну, и что долг начальника такого ранга – изжить мат из лексикона.

– Товарищ Член военного совета, я уже говорил по поводу жалоб этих б…й командующему, все галимый п…ж. По поводу мата – изживаю – после вашей беседы из меня матерное слово х…й не вытянешь. А с Мухосранском исправлюсь, бля буду.

И он действительно исправился. Великий Мухосранск был переименован в скромный Прохуяровск. А вот ЧВС только через два часа, в словаре Даля прочел, что «галимый» – то же, что пустой, голый. «Велика и могуча русский языка», – вспомнилась ему фраза классика. А потом с грустью подумалось, что даже Академия Генштаба не дает настоящей глубины знаний. «Да, ближе надо быть к этому… как его… народу». Мысль понравилась, и он ее записал, чтобы включить в доклад на очередном партактиве.

Голь

Коля Бурысов был краснолиц, лысоват, круглощек и квадратен. Этакий шкаф на крепких ножках.

Походка у него была своеобразно-переваливающаяся, почти утиная. Зато он никогда не шатался, даже после двух литров спирта.

Кроме того, он был стар – полных 32 года. Люди столько не живут.

Хуже всего – он был богат. Не одно поколение молодых и не очень офицеров, видело сберегательную книжку на сумму 32 041 руб. 16 коп., которую он демонстрировал по пьяни. Наверное, деньги с камчатской надбавкой ему начисляли с младенческого возраста. Это сильно впечатляло и заставляло стремиться.

Он закончил училище им. Дзержинского (механическое) и перешел в политработники, т. е. стал варягом. Это чужой среди своих и чужой среди чужих. Но Коля был с твердым (титановым) механическим стержнем внутри и чужд сентиментальности. Он шел по службе как танк, не щадя себя и объезжая слабые придорожные кустики. Все наши бригадные командиры подлодок были выращены им и помнили это, как и времена пребывания в бессознательной должности командира боевой части или помощника под опекой Коли. На флоте доброго не забывают. Его побаивался даже комбриг, которому довелось послужить с Колей старпомом. Он был обязан Коле званием адмирала. Именно Коля вовремя не дал ему спиться. Коля был щитом и мечом на совещаниях в политотделе, когда гадкие начальники пытались привлечь к партответственности молодого неоперившегося зама, вся вина которого состояла в отсутствии опыта и не утерянной вере в положительные качества личного состава. Слушая бред, вменявшийся в вину бедняге, он начинал краснеть, переливаться сине-багровым, а затем тихо просил замов ПЛ выйти из кабинета. Что происходило за закрытой дверью, могут поведать только те, кто за ней оставался. Они, увы, молчат до сих пор. Но звук падающих предметов и синяки под левым глазом секретаря парткомиссии и правым глазом замначпо еще несколько дней свидетельствовали о том, что разговор был нешуточный и серьезный. Зама больше не трогали.

Ага, умник из читателей поднял голову и верещит, что этого быть не могло и чистая травля. Наверное, Вы из БЧ-2 в прошлом? Я дам адреса бывших политотдельцев. Хотя, глядя на Ваше лицо… Пожалуй, позвоню-ка я Бурысову… иногда мудрость с возрастом не приходит… Выйдите, пожалуйста… Я ведь тоже Колин ученик…

А вот представьте, что вы, заместитель начальника политотдела, доложили, что избиты лодочным замом. Ну и где вам дальше служить, если вас настолько не любят? Поняли? Ну ладно, сидите, так и быть, в уголке, но тихо…

Продолжаю…

Любимым Колиным заветом командиру ПЛ, когда на лодку приходил молодой зам, было: «Саша (Гена, Вова), не ломай пацана. Я прошу…» После этого командир наливал Коле стакан шила, и Бурысов удалялся. И не ломали. Учили. Коля просил.

Если зам оказывался говном и карьеристом, стучащим на командира, экипаж и коллег в политотдел, к нему приходил Коля. «Ты говно, сволочь и карьерист», – говорил он гаденышу в глаза, одновременно тыча в подлую грудь, где билось змеиное сердце, коротким, красным, как клешня вареного краба, толстым механическим пальцем. Дня через три гаденыш из бригады исчезал навсегда. Куда – спросите в политотделе.

Однако и у Коли была слабина. Нет, я не о выпивке. Колю не могли перепить даже 4 человека. Правда, он предпочитал пить с тремя – меньше тел домой разносить. Да и выпивка никогда не считалась слабостью для офицера.

Его бедой и кошмаром (и у великих людей есть свой скелет в шкафу) был киномеханик-почтальон, единственный матрос, находившийся в прямом подчинении замполиту. Парню было 26 лет – почти предельный призывной возраст. Он был юным хроническим алкоголиком с незаконченным высшим образованием. Отчаявшиеся родители отправили его на Камчатку, на подводные лодки, чтобы отдохнуть от проблемы и чтобы чадо привели в меридиан. Денег еще заплатили в военкомате, чтоб призвали, однако, не помогло. Он ставил брагу из зубной пасты, из перца, из изюма, из пшенки, из пшеницы, из риса, из кваса, из гороха. Емкости для браги использовались различные: штатный огнетушитель, висящий у всех на виду, бачок аварийного неприкосновенного запаса воды, дупло дерева у пирса, заботливо обмотанное ветошью, «грязная» цистерна № 2, куда сливаются нечистоты (знал, подлец, физику теплообменных процессов). Однажды он использовал для приготовления браги стиральную машину помощника, которую тот опрометчиво притащил в казарму для ремонта. Если брагу находили в процессе вызревания, он глотал горсть дрожжей, стакан сахара и запивал это литром воды.

Кайфовал дня три, добавляя в желудок только воду – процесс брожения продолжался. Кайф тоже.

В получку он отдавал деньги матросам с «Авачи», и они привозили ему водку из Петропавловска. Водка пряталась у пирса в многочисленных сугробах. С лодки его просто не спускали, он жил на ней, но в состоянии опьянения. При стоянке у пирса в лодочный гальюн не ходят, пользуются «удобствами» на пирсе. Он выходил трезвым пописать – и возвращался пьяным.

Колю критиковал выращенный им же из помощников командир. Это было невыносимо, западло. И Коля, как ему казалось, нашел хорошую воспитательную меру.

Раз в месяц ПЛ получает для протирки приборов канистру спирта. Бензина в нее влазит 20 литров, а спирта – 30 кг. Коля взял с собой киномеханика и пошел выполнять не царское дело – получать спирт. Вручив гаду в руки драгоценную емкость с флотской крепкой валютой (куда там доллару или евро!), Коля не спеша двинул за ним в сторону лодки. До лодки было два километра чистой снежной колеи. Справа от дороги блестела и переливалась двухметровая толща снега, слева плескалось море, сверху пригревало солнышко. Приятно, как воробьиное щебетанье, раздавался вороний «кар!». Слева с гвалтом что-то делили бакланы. Киномеханическая сволочь несла канистру со спиртом, не имея возможности выпить, скособочившись и потея.

Было хорошо, просто праздник какой-то!

Солнышко заставляло щуриться, многократно отражаясь от снега. Море плескалось. Прибой рокотал тихо, как мурлыкающий кот.

Так и вышли на пирс: киномеханик впереди, Коля сзади. И вдруг киномеханик, аккуратно поставив канистру на снег, упал возле нее, не дойдя трех шагов до трапа. «П…дец, переборщил с воспитанием, инфаркт у муделя, не выдержал близости спирта!» Ни на мгновение у Коли не мелькнула мысль о конце карьеры – он уже давно не помнил не то что этого понятия, но и самого слова. «Спасти негодяя любой ценой!» – решил он.

Кстати, а где у нас этот, ну, из БЧ-2, который в уголке? А вы что бы подумали? Вот то-то…

Подбежав к матросу, Коля хотел сделать ему искусственное дыхание рот в рот, но жуткий, свежий, терпкий спиртовой перегар ударил в нос.

Вызванные Колей матросы, посмеиваясь, унесли тело на лодку. «Как?» – эта мысль свербила у Коли сутки. Он не ел, не спал, рычал на командира и подчиненных. Это было хуже и сложнее уравнения Ферми или бинома Ньютона. Он бы и их решил и доказал в ту ночь, если бы не заданная киномехаником задачка. Куда там гребаным математикам и физикам!

Он даже не пил в тот вечер. Решение не приходило. Пришлось дожидаться утра, ждать, пока матрос проспится.

Утром Коля был спокоен, как слон. Кулаки, величиной с голову младенца, мирно покоились на столе. Он нашел способ получить признание. Способ был настолько жесток, что ему позавидовал бы матерый гестаповец. Спирт вызывает настолько сильное обезвоживание организма, что на утро язык кажется шершавой ногой в верблюжьем носке, выросшей за ночь во рту. Ногой чужой и с пакостным запахом. Спасение одно – вода. Холодная! Много, взахлеб, заливаясь, пока не отпустит. И подержать во рту, чтобы высохший язык напитался влагой, и во внутрь, чтобы пищевод отлип от позвоночника, и до рвотных спазмов, когда она уже булькает в горле и не глотается!

Киномеханик сидел напротив. Между ним и Колей стоял большой, граненый, запотевший, только что из холодильника, вожделенный стакан ВОДЫ. Рядом – такой же запотевший графин.

– Расскажешь – попьешь, – Коля был холоден, как айсберг, и спокоен, как мумия.

– Вы – фашист, – заплакало убоище и раскололось.

– Вы решили унизить меня, уничтожить мою репутацию этой канистрой: нес и не выпил. Прямо «Лисица и виноград» дедушки Крылова. (Надеюсь, читатель, вы помните о незаконченном высшем, далеко не все матросы такие.) Я думал, как разрушить ваши коварные планы. Канистра оттягивала руку, становилось жарко, а решение не шло. Я нервно поддел большим пальцем крышку канистры, и вдруг она, с чмоканьем, открылась. Пить на глазах у вас из канистры я не мог по нескольким причинам: неудобно, и я не идиот: немного бы я выпил перед тем, как вы меня б убили. Поэтому от безысходности я хватанул правой рукой снега из двухметровой его толщи справа и съел снежок, чтобы утолить жажду и успокоить нервы. И тут… Помните яблоко Ньютона? Открытая канистра и снежок соединились в одно целое! Оставалось только лепить снежки, плескать на них из канистры, разводя спирт, и есть! Сколько съел за полтора километра, не помню… Дайте, пожалуйста, воды и выпишите мне учебник по физике для пятого курса!

Как говорил Коля, тут ему и раскрылся смысл этого таинственного выражения «Голь на выдумки хитра». До этого в виде голи представлялась обнаженная женщина, черт те что вытворяющая в постели. «И тут я понял, что „голь“ – это матрос. А кто еще у нас голый и босый? Настоящая голь! – откровенничал он за рюмочкой и уча нас жизни. – А как хитра!

А киномеханик, получив учебник по физике (Коля слов на ветер не бросал и обещание выполнил), пить бросил совершенно.

Он теперь читает лекции о ньютоновском яблоке то ли в Бостоне, то ли в Кембридже, но нам это не интересно. Нельзя такой сволочью на службе быть. Если б его второй раз призвать, мы б его службе-то научили! Почерпал бы говно из двухтонной «грязной-2» трехлитровой банкой, как наш зам, Колин ученик, любил практиковать в целях воспитания. Вмиг бы о своей Нобелевской забыл. А может, и простили бы… Моряки – люди отходчивые.

А что там за смех в углу? Опять этот, из БЧ-2? Пропустите меня туда, пока указка в руке, она толстая… На! На! На! Что?! Братцы, да это химик!.. Только до смерти не забивайте его, хлопцы, я вас прошу…

Ода (или «О, да!»)

Спирт можно любить или не любить, но не пить его нельзя. Это старинная флотская традиция, а традиции на флоте чтят. Предпочитающие коньяк или водку – чистой воды ренегаты.

А кто это там, в углу, да, вы, который в бинтах смеется? А, это давешний химик… Спокойно, ребята, пусть сидит. Второй раз химика побить, все равно, что сироту обидеть… Пусть хоть раны заживут, потерпите немного…

Так вот продолжаю.

Спирт является универсальной валютой, за которую на флоте можно достать и получить все. Зачастую бутылки, с пробкой из свернутой в плотный рулончик бумаги (и никак иначе!), кочуют от одного хозяина к другому месяцами. Валюта обращается. Ей не страшны инфляция, девальвация, дефолты и биржевые кризисы. Она вечна и постоянна – 96 – 98 градусов, хотя иногда и подвержена атакам фальшивомонетчиков. С такими разговор короткий – мешок на голову, колосник к ногам – и за борт! Нельзя его разбавлять при сделках! Будешь пить – тогда другое дело, а в виде валюты – нельзя.

В море трехлитровую банку спирта можно обменять у камчатских моряков, ведущих промысел, на четыре, а то и пять тонн рыбы. Это пример покупательной способности «валюты».

Спирт – могучий ускоритель любых работ, особенно при заводском ремонте. Думаю, он обладает способностью сжимать время. Проблема, над которой бьется мировая наука, делая робкие теоретические шаги, на флоте давно решена практически. Иначе чем же можно объяснить снятие рваной и установку новой резиновой юбки на корабль на воздушной подушке в течение одной ночи, если меньше, чем за месяц по всем нормативам эти работы выполнить просто невозможно? Правда, сжатие времени стоило бочки спирта, утром отданной заводским рабочим. Почему утром? Потому, что спирт в силу своей загадочной природы может время и растягивать. Впрочем, моряки давно сделали этот процесс управляемым. Главное – никаких авансов. Выполнил – получи, но не наоборот. За спиртом идет настоящая охота. Он нужен всем, и его всегда мало. О том, что в первую очередь он нужен корабельной технике и приборам, никто не помнит. Больше того, при использовании спирта по прямому назначению за вами навсегда закрепляется звание полудурка (см. словарь). А приборы можно и одеколоном протирать. Пусть и французским. При промывке магистралей кислородных станций, у забортных отверстий, через которые выдувается использованная драгоценная жидкость, устанавливаются емкости – нельзя добро расточительно расходовать. А в кислородную магистраль входит больше 200 кг!

Сафари имеет свои правила. Спирт получается раз в месяц.

Дата получения тщательно скрывается от всего личного состава, но все точно знают ее дня за три до знаменательного события. Готовятся операции по изъятию части спирта и контрмеры по его сохранению. Ко вторым относятся:

– засыпание в канистру толченого кирпича, придающего спирту цвет низкосортного бензина. (Ха, дешевая уловка! Запах-то не замаскируешь!); – писание в канистру на глазах экипажа. (Ничего, спирт, он все дезинфицирует!);

– добавка в канистру ацетона (зверский гестаповский метод, перевод продукта и скорый перевод с понижением офицера, этот метод применившего);

– немедленная выдача спирта по ведомости «бычкам», чтобы сохранить его хотя бы частями;

– хранение спирта на квартире (метод ненадежен, так как квартира быстро вычислялась, и визиты друзей хозяина со своими друзьями, а также друзей друзей друзей хозяина квартиры не прекращались сутками, до полного, до последней капли, уничтожения продукта.)

Наиболее надежен способ номер четыре – раздать. А потом проверять наличие и качество. Способ достаточно прост – берется чайная ложка, в нее наливается спирт и поджигается. Если в ложке остается вода – значит, спирт уже разводили. Старпом пишет приказ, стоимость спирта удерживается из оклада виновного. Главное, не забыть в приказе указать, что делать с «испорченным» спиртом.

Однажды наш старпом об этом забыл, и 20 литров слегка, до 85 градусов разбавленного спирта, мы пили неделю на квартире у виновного, а он кричал: «Пей, ребята, за все заплачено!»

Операции по изъятию готовятся матросами и проводятся виртуозно. Вот пара примеров. Спирт был получен. Канистра опечатана и закрыта в командирской каюте, в шкафу, который был так же заперт на ключ. Утром в канистре была вода, а дежурная смена, состоявшая из годков, лыка не вязала. Никакой мистики в этом не было. Понадобились дрель, тонкий шланг и пара флотских десятилитровых чайников для откачки одной жидкости и последующей ее замены водой. Сверлили через переборку, которая одновременно являлась задней стенкой командирского шкафа. Если бы матросы выпили меньше, мы бы еще долго пребывали в уверенности, что спирт под надежными замками, как сердце Кощея (игла в яйце, яйцо в утке и т.д.) Стенку шкафа укрепили титановой пластиной, дырки в переборке и канистре заварили. В следующий раз командир поставил канистру ближе к дверце шкафа.

Утром, открыв дверь каюты, он чуть не упал от ударившего в нос спиртового аромата. Канистра была пуста. В этот раз сверлили снизу, из аккумуляторной ямы, четко рассчитав местонахождение канистры и проявив недюжинные познания в математике, стереометрии, пространственном мышлении и знании устройства корабля. Одного не учли – снизу трудно вставить шланг в дырочку, заливает руки и глаза.

Жидкость пошла самотеком, большая часть ее пропала. В каюту командира еще неделю нельзя было зайти – от спиртовой вони глаза слезились.

Со спиртом, который хранился в сейфах командиров БЧ в стеклянной таре, такие изыски не требовались. Приборщик каюты тряс сейф (он маленький, размером в половину матросской тумбочки), до разбития тары друг о друга или стенку сейфа, а затем сливал жидкость через щелку или замочную скважину. Наличие битого стекла и отсутствие спирта всегда списывались на качку. Доказать обратное было возможно, но трудно.

Не могу не остановиться на технике переливания спирта из канистры в бутылку. Это мероприятие требует знания физики или опытного наставника рядом. Иначе вы будете сосать чистый спирт из шланга, вставленного в канистру, обжигая рот и горло, а когда он пойдет, естественно, разольете граммов сто. Трудно ведь сразу попасть шлангом в узкое бутылочное горлышко. И так будет при наполнении каждой очередной бутылки. Перелив идет в каюте командира, спиртовая вонь нарастает и режет глаза, на коврике расплываются свежие пятна, командир злится и иронизирует:

– Сразу бы сказал, что выпить хочешь, я бы тебе налил. А разлитое из оклада вычтем.

Он меня и научил простому и гениальному способу розлива, устав от созерцания неравной борьбы со шлангом. Со вздохом: «Учись, студент», – он вставил шланг в канистру, другой конец в бутылку, до дна, резко соснул горлышко бутылки, и – о чудо! – жидкость полилась. «Вакуум всегда должен быть заполнен! Эх ты, а говорил, что по физике „пять“ было», – подытожил он. А я навсегда понял, что наука – мощное оружие в умелых руках практика.

Кстати, спирт – он «спирт» только в ведомости на получение, в канистре и в акте на списание. На самом деле он носит нежное название «шило». Истоки мне неизвестны, но, предположительно, из-за остроты воздействия на мозг (укололся и забылся), огромного обменного потенциала (шило – на мыло, мыло – на … и т.д.), невозможности скрыть запах (шило в мешке не утаишь). Впрочем, это не важно.

Господи, химик, уймитесь, а то опять придется над вами надругаться…

Шило надо уметь разбавлять, если вы недостаточно закалили свою глотку на морском ветру и не можете пить его в первозданном виде. Кстати, не разведенным его пьют в основном медики.

Что? И химики? Ну, не знаю, не знаю… Заявление амбициозное… Ну, хлебни из фляжки, сынок… По спине! По спине стучите, чтобы спазм снять! Голову держите, вот вода в графине…

Побагровел, но кашляет, значит, жить будет… Итак, практика показала, что заявление было еще и лживым. Приоритет, как я и говорил, остается за медиками.

Остальные разбавляют его водой (шило питьевое), сухим вином («огни Москвы»), шампанским («северное сияние»), пивом («шпок»). Рецепт прост: на палец пива в стакан, на полпальца шила и ударить об коленку. Будет звук шпок и много пены. Способ применим при большом количестве желающих выпить и малом количестве спиртного. Обязательно наличие хотя бы бутылки пива. Неизвестные химические процессы позволяют напоить человек шесть всего 250 г шила.

Шило питьевое готовится следующим образом (и не наоборот!): в стакан наливается шило, затем вода по вкусу, а сверху стакан прикрывается ладонью. Идет быстрая реакция соединения продуктов, сопровождающаяся большим выделением тепла. Жидкость приобретает молочный цвет, а потом возвращается к первичной прозрачности. Теперь можно пить, не раньше.

Химик, а вы-то зачем записываете? Ведь химические реакции – ваш хлеб, уж могли бы запомнить, что во что льют…Ладно, специально для вас…

Если у вас родился сын, метет пурга, магазины закрыты, друзья пришли поздравлять, а у вас всего одна бутылка шила, не расстраивайтесь. Смело разводите шило питьевое в сифоне для газирования воды, вставляйте свежий баллончик и друзья, сколько бы их не было, останутся ночевать у вас. Даже самые стойкие.

Кстати, важная деталь: жест по накрытию стакана у настоящего офицера отработан до автоматизма. Мозг в этом действии не участвует. Помню, на Камчатке, ЧВС читал доклад на партактиве по борьбе с пьянством. Когда клерк, где-то в середине вдохновенного доклада, налил ему воды в стакан, Член машинально накрыл стакан ладонью. К счастью, Член был близорук, и не видел, как зал, кроме первых рядов, сполз вниз и корчился в конвульсиях от смеха. Пьянство тогда так и не победили.

Самое страшное, что может с вами случиться, так это превращение в фальшивомонетчиков без злого умысла. Мы стояли на размагничивании. Якобы это не позволяет магнитной мине увидеть подводную лодку и взорвать ее. Лодку, как высококачественную вареную колбасу веревочкой, обматывают толстыми электрическими кабелями, а затем спецсудно под названием СБР (судно бесконтактного размагничивания) пропускает по ним ток. Процесс длительный и может занять суток трое. Используя процесс сжатия времени спиртом, мы договорились потратить на него три часа и, соответственно, три литра. Консенсус всех устраивал: завтра была суббота и возможный сход на берег.

СБР добросовестно отыграл свою партию, успев размотать и смотать кабель. Мы расплатились и собирались дать ход, как вдруг рев раненного индейской стрелой в мошонку бизона, в роли которого выступал командир СБРа, усиленный многократно громкоговорящей связью, заставил сойти снег с прибрежной сопки и слегка разгулял волну. Лодку качнуло. Смысл рева заключался в том, что в следующий раз размагничивание займет месяц, столько же будут размагничиваться наши родные, родственники, дети до седьмого колена и другие лодки из бригады. Первым, как и положено, причину ужасных обещаний понял командир: «Спирт!»

– Зам и механик, бегом ко мне в каюту!

Они прибежали. Канистра уже была извлечена из заветного шкафа, спирт налит в рюмки.

– Пейте!

– Разбавлен, – сказал зам.

– Всего 26 градусов, – сказал механик.

–С-с-суки, а не матросы, – сказал командир. – Опять просверлили дырку и доливали воду. Найдем гаденышей – собственноручно удавлю!

Конфликт был утрясен с помощью трех ящиков вина и заверениями в отсутствии злого умысла. Командир СБРа оттаял и простил.

– Нельзя так, мужики. Стою на мостике, принесли банку, я хлебнул шила, а там вода галимая, 28 градусов!

– Двадцать шесть, – поправил наш механик. Он во всем любил точность, а уж своим вкусовым рецепторам верил больше (у них погрешность отсутствовала напрочь), чем какому-то там спиртометру.

Мы расстались друзьями, но впредь перед расчетами за услуги, во избежание инцидентов, всегда давали механику спирт на пробу.

Самая страшная история, связанная со спиртом, произошла во Вьетнаме, на одной из плавмастерских. На корабль там получали килограммов 200 в месяц, но командирам боевых частей не раздавали. Обиженный механик сообщил в политотдел, что командир с замполитом выпили вдвоем всю месячную норму и нечем протирать приборы и технику. Начпо поручил политотдельцам определить, возможно ли такое. Политотдел сел за расчеты. Для начала подсчитали количество бутылок (приблизительно). Получилось четыреста поллитровок чистого продукта. Затем развели спирт водой 1:1. Получилось восемьсот. Восемьсот разделили на 30 дней в месяце. Вышло 26,7 бутылки в день. Вынесенный вердикт гласил: невозможно. Механик был уличен во лжи и отправлен из солнечного Вьетнама на пасмурную родину. Привезли его в смирительной рубашке. Он так огорчился ответом политотдела, что впал в неистовство и решил своими силами установить справедливость.

Выглядело это следующим образом. Командир и зам перед обедом налили себе по рюмашке. Дверь в каюту без стука распахнулась, в проеме возник механик с блуждающим взором.

– Пьете, – констатировал он. – Так вот вам от меня закуска! – что-то бросив на пол, он быстро захлопнул дверь.

Что-то оказалось гранатой. К счастью, иллюминатор был открыт, и зам, не потеряв хладнокровия, успел вышвырнуть ее за борт. Там она и бабахнула.

Механика нашли и связали, потом сдали медикам.

Я с тем замом встречался. На вопрос, соврал механик насчет количества выпитого или нет, он ответил просто:

– Мы же советские люди. А для советских людей невозможного нет.

Механик увлекаться спиртным начал, о норме забыл. Пришлось его ограничить, а он и сломался.

Эпизода с гранатой мы не касались. Мелочь.

Кстати, любое застолье на флоте, сколько бы ни было, допустим, водки, всегда заканчивается шилом. Ну никак без него. Помню, отмечали перевод начпо в Москву. Выпито было все, требовалось добавить. Счастливым обладателем трехлитровой банки оказался Бурысов, но шило находилось в сейфе, на лодке, в двух километрах от стола. Коля смело шагнул в пургу…

Ожидание было затяжным, но вот и долгожданный звонок, и быстро распахнутая дверь и… лестничная клетка полыхала. СИНИМ ПЛАМЕНЕМ! В центре пожарища стоял Коля. Синие языки огня, достающие до потолка, красиво огибали его фигуру по контуру. Прямо наглядное пособие «так выглядит аура человека». По шапке, плечам и полам шинели бегали сине-багровые огненные змейки. В зубах у него была зажата папироса. Прикуренная.

Подводники к огню привычные, подъезд и Колю потушили быстро. Чуть больше времени потратили на занявшуюся дверь квартиры. Колин рассказ был краток и прост.

Пробежав четыре километра по пурге, причем два из них с трехлитровой банкой в руках, и попав наконец-то в теплый подъезд, Коля решил закурить. Когда он чиркал уже третьей отсыревшей спичкой, она загорелась, да вот банка выскользнула из-под мышки …

– Мне-то что, после улицы согрелся… А вот шила жалко.

С той ночи Коля больше не курил. Никогда. И возглавил кампанию по борьбе с курением в бригаде.

Пожалуй, хватит на сегодня. Освещаемая тема практически бесконечна, но на сухую уже не идет. Вопросов нет? Тогда до встречи, только химика до такси доведите, а то так на стульях и проспит до утра, бедняга…

Диверсант

Учения по борьбе с диверсантами у нас проводились достаточно регулярно. Я думаю, работникам особого отдела надоедало бесполезно бороться с врагом внутренним из-за его отсутствия, и они переключали наше внимание на гипотетического диверсанта. Надо же чем-то зарплату оправдывать. Они и так стеснялись – людям доверены тайны высшего порядка и ядерное оружие, а за ними нужно следить, ежемесячно отчитываться перед начальством об их незрелых заявлениях и антиправительственных настроениях. Например:

«Замполит „Б-101“ жаловался товарищу, что для новых орденов Леонида Ильича не хватает места на портрете, и он вынужден приклеивать бумажечку на багет портрета, а затем дорисовывать очередную звездочку. Скоро закончится не только багет, но и стенка рядом с портретом.

– Замполит „Б-33“ в казарме постоянно слушает песню полузапрещенного автора Высоцкого В. С. „Растопи ты мне баньку, хозяюшка“, или „Банька по-черному“, или „Банька по-белому“ – по-разному в разных источниках.

– Минер „Б-50“ в пьяном виде кричал: „Всех бы пострелял!“, но без фамилий и указания рода оружия. Алекс».

Начальство реагировало немедленно: «Центр – Алексу. Рекомендовать политотделу проверить ленинскую комнату у первого. Принять зачет по знанию секретного делопроизводства у второго. О результатах, которые должны быть негативными, доложить секретной почтой. Третьего наказать за что-нибудь и записать, что будет кричать. „Баньку“ переслать в наш адрес – не слушали, а с цветом разберемся».

И наши Алексы и Юстасы бросались выполнять эти ценные указания – ЦУ. Мы на них не обижались: на флоте очень много нужного, но совершенно бесполезного, а также нужных, но бесполезных людей. (В список можно добавить и офицеров-химиков.)

А «Баньку», как люди чистоплотные и зачастую лишенные возможности помыться месяцами, мы любили и в пику им начинали слушать во всех экипажах.

Шпиона мы почему-то представляли таким: предположительно американец, но с японскими генетическими корнями. Этакий низкорослый негр с раскосыми глазами и очень злым лицом, обвешанный магнитными минами, в камуфляжном гидрокостюме и со звездно-полосатым флагом (а как же без флага? Что он будет водружать на штабе бригады в случае своей победы?) за пазухой. Морской котик среди наших камчатских нерп. Чужой флаг над штабом бригады приводил нас в негодование.

По тревоге мы получали пистолеты, стреляющие металлическими стрелками вместо пуль, и специальные гранаты, взрывающиеся на заданной глубине. Потом долго мерзли и скучали. Иногда бегали по заснеженным сопкам, гоняясь, как правило, за лисой, принятой за шпиона. Лиса на бегу гадила от страха. Хуже было, если суматоха поднимала из берлоги медведя или беспокоила росомаху. Тогда гадили уже мы.

Наша бдительность возрастала многократно. После пяти-семи таких тревог казалось, что проклятый негр сидит под кустом, прячется в куче мусора, скрывается за дверью подъезда, плещется у борта самого святого – твоей подводной лодки, замаскировался под старшего офицера и только поэтому не отвечает на окрики пьяного старшего лейтенанта: «Эй, ты! Стоять! А ты кто такой? Покажи личико, я сказал!» По любому такому случаю игралась тревога, и личный состав экипажей начинал рыскать по поселку. Оказывалось, что под кустом присел матрос-таджик, привыкший гадить на природе, в куче мусора прилег пьяный флагманский химик, не нашедший в себе сил двигаться дальше, а за дверью подъезда (чужого!) прятался пропагандист политотдела, заходивший к жене доктора, находившегося в море. Заходил, конечно же, за таблетками или солью. И не прятался вовсе, а из кармана монетка выпала, подобрать хотел, дверь подъезда открыл, чтобы света больше было, и т. д.

Старший офицер действительно был старшим офицером из штаба флотилии, проверяющим нашу бдительность и уже отвыкшим от обращения «эй, ты!»

Личный состав, войдя во вкус игры, оставался глух к протестам и объяснениям и всех тащил в штаб бригады, к оперативному дежурному. А уж тот решал, отпускать их или нет. Я думаю, что у него был фоторобот того шпиона. Иначе как бы он так лихо на свой страх и риск отпускал задержанных?

Хуже было с тем, который плескался. Его заметил помощник (назовем его Прошкиным) с соседней лодки и поднял тревогу.

– Бля буду, мужик, негр, вот с такими усами, морской котик, сказал типа «фырк!» и погрузился в районе кормы. Я с корня пирса мочился, а тут… – захлебывался помощник.

– Не «фырк!», а «fuck!» – помрачнел искушенный в языках замкомбрига. – Тревогу играть надо. Точно, американец.

Сказано – сделано. Весь поселок был выдернут из теплых постелей, а матросы – из коек. Затопали сотни ног, обутых в матросские «гады», заскрипели двери оружейных сейфов, защелкали рожки, пристегиваемые к автоматам, начались хождения усиленных патрулей и беготня.

Сообщили на флотилию, те – на флот. Более того – РАЗБУДИЛИ КОМАНДУЮЩЕГО ФЛОТОМ!

Он, в силу должностного положения, позвонил ГЛАВКОМУ. Тот – МИНИСТРУ ОБОРОНЫ! Вооруженные силы страны были приведены в состояние ПОЛНОЙ БОЕВОЙ ГОТОВНОСТИ!

Обстановка в мире была напряженной. Один диверсант мог уничтожить магнитными минами целую бригаду кораблей. Именно это сделал в порту Камрань мой друг Ван, герой Вьетнама. Появление диверсанта в отдаленной базе подводных лодок очень напоминало ответный ход.

Сначала штабисты Главного штаба ВМФ, а затем всех родов и видов Вооруженных Сил, сгрудившись у карт, пытались вникнуть в указания Генерального штаба. Дело было трудным изначально. Дело в том, что в военной доктрине того времени было записано, что войну мы первыми не начнем, но наш удар будет упреждающим. По логике, упредил – значит, ударил первым, то есть первым и начал. Мы в такие дебри военной науки старались не лезть, для этого штабные есть, но и им было трудно с подобной казуистикой. Но военные – люди решительные. Не знаешь, что делать – командуй хоть что-нибудь. Скомандовали.

Взревели моторы самолетов, выруливающих на взлетные полосы, грозно зашевелились башни огромных береговых орудий, крейсера начали сниматься с якоря, а десантные корабли, приняв морскую пехоту и технику, отдали швартовы. Командиры атомных подводных лодок достали из сейфов пакеты с ключами от ядерного оружия и указанием первой цели. Завращались радары дежурных кораблей и береговых постов наблюдения, полетели куда-то вертолеты с пограничниками, залаяли сторожевые собаки на блокпостах, и даже ВОХРа на оружейных складах лихорадочно защелкала затворами, досылая патрон… Военкоматы начали внеплановый призыв «партизан» на сборы. Связисты готовились обеспечить переговоры Президентов.

Супостат, обнаружив нашу активность, проделал то же самое.

В это время на одной из лодок не досчитались штурмана. Сначала подумали, что тот взят в плен в качестве языка иностранным шпионом. Потом вспомнили, что как язык штурман вообще никакой ценности не представляет, и вскрыли дверь его каюты. Он спал, свернувшись калачиком, пьяно и безмятежно. Стеклянная струйка слюны трогательно, как у ребенка, вытекала из приоткрытой пасти на не первой свежести подушку.

Штурман был опытным офицером и не сопротивлялся, когда его вели к комбригу. Он знал, что пьянство, даже во внеслужебное время, есть повод для наказания. Но раскаяние может это наказание смягчить, в зависимости от глубины и осознания. Поэтому каяться он начал с порога кабинета:

– Товарищ комбриг, ей богу, грамм по четыреста всего и выпили, помочились с конца пирса и спать – устал я очень, всю прошлую ночь карты корректировал, поэтому тревоги не слышал…

– С кем мочились? – корректно спросил комбриг, понимая, что собутыльника проговорившийся штурман не выдаст.

– Да с Прошкиным. На нерпу, здоровенная такая, я еще ее морским котиком обозвал, все хотел в голову попасть, да струя уже не та – возраст. Прошкин кричал еще «где котик, где котик», но я спать пошел.

На комбрига было страшно смотреть. Сначала он выплеснул весь свой богатейший запас ненормативной лексики в воздух. (Немедленно см. словарь!)

Воздух загустел до состояния киселя, а потом еще и запах. Это пукнул оперативный дежурный, который тоже все понял и которому через две минуты предстояло докладывать в Главный штаб ВМФ о ходе противодиверсионной операции. Любой армейский генерал, особенно иностранный, в подобной ситуации нашел бы один выход – немедленно с честью застрелиться. Можно было еще застрелить Прошкина, но это ситуацию уже не спасало. Исправить ее можно было, только пролив кровь. Если диверсанта нет, то чью?!

Комбриг распахнул окно, впустив в кабинет снежное дыхание пурги.

– Оперативный, а Прошкин о диверсанте по телефону доложил? Тогда понятно, почему запаха никто не учуял… Так, передай: всей противодиверсионной вахте одновременно бросить гранаты с кормы и пирсов в сторону моря. Пусть дальше бросают, чтоб лодки не повредить. Что всплывет – вылавливать сачками, которыми крабов ловят. Командованию доложу сам…

Потом, пробурчав себе под нос что-то типа: «Чтобы в ложь поверили, она должна быть чудовищной», – он поднял трубку спецсвязи:

– Товарищ командующий, благодаря умелым действиям личного состава, диверсант уничтожен. Да… гранатами в клочья разорвало… Матерый шпион-одиночка, такой дивизии стоит…

Один был, гарантирую…Мои тоже кое-что могут. Прислать клочья? Ну, пусть утром вертолетом заберут… Спасибо. Представить списки к государственным наградам? Есть…

Положив трубку, он выдохнул:

– Прошкина ко мне.

Всю ночь Прошкин клеил камуфляжную ткань к обрывкам старого гидрокомбинезона, а потом рвал на клочья. Зубами. Края обжигал зажигалкой, а потом замачивал кусочки в тазике с морской водой. Работу комбриг контролировал лично. Главное в фальшивке – достоверность. Наши воины камуфляжа тогда не имели, обходились формой цвета хаки. Камуфляжную куртку изъяли у одного из заядлых бригадных охотников. Расставаясь с ней, он плакал. Потерю компенсировали «канадкой».

Утром прилетел вертолет и увез клочья на анализ в Москву. Там специалисты сначала обрадовались настоящей работе. А потом поняли, что это чистое надувательство. Ну не владеют американцы технологией приготовления клея БФ-88! И в резине не каучук, а в основном сажа! И камуфляжная ткань изготовлена в Балашово… Но произвести такой доклад по делу, находящемуся на контроле у президента! Дураков нет.

Дело было решено и закрыто на самом высшем государственном уровне. Президенты подписали соглашение о неприменении диверсионных групп против наших государств в контексте программы разоружения.

Корабли вернулись в базы, самолеты приземлились, пушки зачехлили, международный скандал замяли. Была даже оговорена сумма компенсации семье погибшего. Ее, семью, ищут до сих пор.

Комбриг получил репутацию человека, способного «разрулить» любую ситуацию, Прошкин – НСС от командования и кличку «морской котик» от сослуживцев. Участники операции были награждены орденами и медалями. Но так как их было много, а наград мало, до бригады дошла лишь одна медаль «За боевые заслуги». Да и досталась пропагандисту политотдела, который на момент всей этой кутерьмы находился в отпуске. Так всегда бывает.

А нам было очень жалко нерпу. Клочьев ее шкуры хватило только на то, чтобы обшить руль бригадной хлебовозки. Некоторые даже начали сбор средств на строительство памятника погибшей. Был объявлен конкурс на лучшую эпитафию. Победил текст «Животному, предотвратившему третью мировую…». Даже место уже выбрали – у берега, напротив штаба. Чтобы море плескалось у подножия постамента, сородичи нерпы подплывали и гордились, а также воспитывали своих детенышей в духе патриотизма и самопожертвования…

Но дело не пошло по двум причинам. Во-первых, деньги на памятник брались у жен и благополучно пропивались в период кратких заходов в Петропавловск-Камчатский. Так что нужную сумму собрать никак не удавалось. Во-вторых, комбриг, узнав об инициативе, ее не одобрил (робкие возражения и примеры создания памятников собаке в Альпах, волчице в Италии и Русалочке в Дании его не убедили):

– Будут глупые вопросы от проверяющих – раз. У нас не Италия – два.

Согласен только на памятник Прошкину, но с надписью: «Животному, которое чуть не развязало третью мировую войну» – три.

На Прошкина деньги сдавать не хотелось. Так никого для потомков и не увековечили.

Шинель (не по Гоголю)

Валя Бодров служил в соединении под странным названием ОВСАСС. Расшифровывалось это просто: отряд вспомогательных судов и аварийно-спасательной службы.

Он был женат на очень красивой женщине. Это сейчас кто угодно накачал губы силиконом, и на тебе – красавица. У Лиды губы были натуральными и завораживали мужчин. Они жили сами по себе, и когда шевелились, заставляли нас просто впадать в транс. Воздействие было настолько гипнотическим, что я просто не помню людей, способных не согласиться с ней хоть в чем -то.

На глаза (огромные и умные), фигуру (стройную и сексуальную), голос (грудной и глубокий), грудь (далеко не второго размера) никто не обращал внимания. Губы… Это была арфа Орфея, которую заслушались сирены и прозевали «Арго».

Она была прекрасной хозяйкой и женщиной со вкусом. Она многое знала. Именно она научила нас очищать магаданскую водку. Водка была в зеленых бутылках и зеленоватого цвета. После второй бутылки вызывала устойчивую и мучительную рвоту.

Лида при нас засыпала в бутылку немного марганца, а потом тихо сказала: «Подождите». Ждали все безропотно, даже те, у кого горели трубы. Никто не мог сопротивляться приказам этих губ.

Когда в бутылке, стоящей на столе, начала клубиться и оседать какая-то рыже-черная гадость, она опять прошептала: «Вот что вы пьете, ребята…» Сама она, как и все медики, пила чистый неразбавленный спирт. Кроме того, она обыгрывала в карты, нарды и другую сугубо мужскую игру, типа шахмат или шашек, любого. Это тоже было поводом для уважения.

Потом она аккуратно перелила ¾ бутылки в пустую тару, а остальное безжалостно вылила в раковину. На эмали бесстыдно переливались радужные пятна – нефть. После этой демонстрации мы все перешли на шило.

Валя, в отличие от жены, был прост, неухожен, каким и должен быть муж такой женщины, дающей сто очков вперед любому мужику, и просто не аккуратен. Более грязного и зачуханного офицера я встретил за всю службу только один раз, на заводе в бухте Сельдевой.

Холостяки очень удивлялись выбору Лиды и завидовали Бодрову. Ходил слух, что он страдает гигантоманией в штанах, но училищные однокашники, бывшие с ним в бане, этот слух не подтверждали. Фуражку он носил «деревянную», то есть выданную со склада, шинель засаленную, так как деньги на пошив новой были потрачены на наряды жены, брюки не гладил неделями. А что, соединение не боевое, лоск держать нечего. Работяги они работяги и есть.

Но однажды грянул гром: во-первых, в соединение пришел новый начальник политотдела, а во-вторых, народ собирали на очередную флотскую комсомольскую конференцию.

Начпо оказался лощеным барином двух метров ростом и обладателем шикарного мягкого баритона, которым он виртуозно владел. Женщины просто падали от сочетания этих качеств. Форма на нем выглядела, как смокинг.

Вале, который был помощником начальника политотдела по комсомолу, был выдвинут ультиматум: или он выглядит на уровне начпо, или не едет на конференцию.

О, знаете ли вы, что такое комсомольская конференция? Нет, вы не знаете что это такое! Это возможность увидеть училищных однокашников, это рестораны по вечерам и задушевные беседы, это красивые девушки с распущенными волосами по ночам, это водка с друзьями, это хорошая драка с криками: «Бей хоть по яйцам, но не по лицу, мне завтра выступать!» Нет, вы не знаете, что это такое – комсомольская конференция…

Лишение участия в ней равнялось кастрации, и Валя решился. Шинель (новую, парадную), он занял у одного однокашника, шитую севастопольскую фуражку (балтийская была хуже и имела вызывающий вид; о северной и говорить не стоило – презерватив, после использования одетый на голову) – у другого, брюки и тужурку – у третьего. Мы не жалели.

Начпо оценил внешний вид Бодрова очень положительно и даже поставил его в пример другим офицерам.

На конференцию Валя поехал вместе с нами, гордо вышагивая в форме с иголочки, сначала к автобусу, везущему нас в аэропорт, а потом и к самолету. В автобусе он любовался своим отражением в стекле.

Перелет – дело сложное. Начальство летело на Ту командующего флотом, а мы – на «Ан-24», десантный вариант. Первая посадка – в Монгохто, под Магаданом, потом вторая – Владивосток. В грузовом отсеке (он же пассажирский) Ана очень холодно, поэтому, несмотря на употребление согревающих напитков (не чая), во Владивосток мы прибывали в состоянии, похожем на анабиоз.

Юные и не очень организмы требовали тепла и еды. Чтобы не привлекать внимания, мы разбредались по разным ресторанам столицы Приморья.

Вне зависимости от названия ресторана (хоть «Кавказ», хоть «Арагви», хоть «Золотой рог» или «Волна») меню везде было одинаковым. Салат из кальмаров, маринованный папоротник. В качестве горячего то же, но жареное и 100 граммов водки на человека – шла очередная антиалкогольная кампания. Заявленного в меню горячего, даже столь скромного, не было и в помине.

Группы желающих согреться, как правило, состояли из пяти человек – чтобы заказать целую бутылку водки и пять салатов из кальмара. Заказ повторялся в течение вечера четыре-пять раз. На пятом салате кто-нибудь (от переедания, конечно) падал лицом в салат, и водку на этот стол уже не подавали. Однажды в салате оказался Саша Барташов – стокилограммовый красавец с румянцем во всю щеку. Только что отплясывал с девицами в зале, присел к столу – и все. Водка для нашего стола закончилась, а вечер был в самом разгаре. Мы вяло уговаривали официантку, она так же вяло отказывалась принести еще – правила игры есть правила игры. Нарушил – до свидания.

Но вдруг судьба улыбнулась нам. Судьба была одета в красное платье с глубоким декольте, имела неплохую, но уже слегка оплывшую фигуру, толстый слой косметики на лице и низкий бас. Совсем как Панночка в «Вие», она протянула руки в сторону лежащего в салате Саши и пророкотала: «Отдайте мне его!» Мы растерялись больше от баса, чем от странной просьбы. Затем кто-то в шутку брякнул:

– Меньше чем за бутылку водки не отдадим! – и добавил уже в спину (или в место, находящееся чуть ниже ее, – смотрел он именно туда) удаляющейся женщины:

– Литровую!

Последнее замечание было просто издевательским, так как литровая тара была страшным дефицитом.

Спина не дрогнула. Правда, слегка вздрогнули крутые ягодицы, но это вопрос спорный.

Мы посмеялись, но, оказалось, зря. Через несколько минут «судьба» опять возникла перед нами с подносом в руках. На подносе стояла запотевшая литровая бутылка водки.

– Теперь могу я его забрать? – вопросила она тем же голосом, от которого кровь застывала в жилах.

– М-м-можете… – проблеяли мы.

Поставив водку на стол, она приподняла Сашкину физиономию, ласково обтерла ее салфеткой, проворковала: «Пойдем, миленький» – и повела его, слегка пришедшего в себя, к выходу. Он доверчиво прижимался к ней плечом.

Мы сидели, слегка обалдевшие и растерянные. Даже хмель почти прошел – ведь только что за бутылку водки мы продали друга. Продали офицера, комсомольца, спортсмена, красавца. Продали как завалящую б…дь! А еще этот нечеловечески низкий голос…

– Ну что, ребята, за Саню? – хрипло предложил кто-то, и мы выпили, почему-то не чокаясь.

Догонять парочку не бросился никто. Всем было неуютно и как-то не по себе. От голоса. Пришлось сворачиваться, веселья уже не было.

Поспать не удалось. В два часа ночи в многоместный номер флотской гостиницы ворвался рыдающий Бодров. Он развлекался с друзьями в ресторане «Волна», что на морвокзале. Все было чинно и благородно. Раздражал только «механический» старший лейтенант, сидевший в одиночестве за пару столиков от них. Во-первых, он был в кителе (уважающие себя офицеры ходят в ресторан в БЕЛОЙ рубашке и ТУЖУРКЕ). Во-вторых, с не подшитым подворотничком (даже на корабле так выглядеть просто недопустимо). В-третьих, он очень быстро напился, видно, принес с собой. В-четвертых, на совет официантки заказать закуску, он встал, покачиваясь, расстегнул ширинку, и с криком: «Вот моя закуска!» – вывалил на стол член. В-пятых, не стоило так громко кричать, там и смотреть-то было не на что, не то что закусывать. В-шестых, был вызван патруль. В-седьмых, этот придурок, что хорошо было видно через стекло, отделявшее зал от гардероба, даже не помнил, где он разделся, и долго шатался меж вешалок, поддерживаемый под руки патрулем. В-восьмых, он и одеться не мог самостоятельно, даже фуражку ему начальник патруля трижды на голову надевал, а он ее сбрасывал, тряся башкой. Развлекался. Вся эта возня элитарно-саркастически комментировалась за Валиным столом. Особенно остроумен и беспощаден в оценках был сам Валя. Наконец-то со старлеем справились и увели.

Вечер чинно протянулся в беседах и возлияниях до закрытия ресторана. Группа была очень горда собой, что никто не напился и никогда ни один из них не опустится до уровня того офицера-безобразника. Тут-то и наступило «в-девятых».

Под номерком, где висели Валины вещи, было ПУСТО. Просто голый крючок. Исчезли парадная шинель, шитая фуражка и красивое белое вязанное шерстяное кашне. Когда все посетители покинули гардероб ресторана, на одном из крючков осталась сиротливо висеть невостребованная шинель с механическими молоточками на затертых и мятых погонах. Более того, полы шинели были неприлично коротко подрезаны, по моде тех жалких пижонов, которые не могут проститься с курсантскими взглядами на красоту формы и всячески ее уродуют. А может, в короткой шинели было удобнее спускаться в трюмы по крутым корабельным трапам. «Деревянная» фуражка с поломанным козырьком, черное кашне и шинель были засалены до невозможности и носили следы впитанного в разное время машинного масла и тавота.

Шок был настолько велик, что друзья начали опасаться за рассудок Бодрова. Валя бессвязно вскрикивал, порывался куда-то бежать, возвращался и ощупывал крючок, не веря глазам, а потом заплакал.

Хочу пояснить, что сукно на шинель мы получали раз в пять лет, и Вале, получив, предстояло отдать его товарищу, у которого он взял новую шинель перед поездкой. Пропажа шинели означала, что лет десять (считай, что никогда) ему уже не быть красивым. И он заплакал еще горше. Наверное, тогда понял, что и жену уведут, как и шинель, на глазах. У человека шок иногда вызывает странные озарения и способность предвидеть будущее. Так оно впоследствии и случилось – ушла к начпо. Конечно, с такими-то губами…

Но до этого было еще далеко, а пока предстояло разыскать старлея. Валя помчался в комендатуру, в надежде застать его в камере. Но взгляды начальника патруля не совпали с Валиными.

В этот вечер никто из офицеров в комендатуру не попадал, впрочем, как и в предыдущие. Если патруль был не комендантский, а нормальный, из плавсостава, то нарушитель доставлялся на КПП родного соединения: сегодня ты, завтра я. Фамилии тоже не записывались, для доклада о несении службы хватало и матросских. Поиски оказались тщетными. Старлей, как и новая форма, бесследно растворились в темноте владивостокской ночи.

В общем, наступил крантец, и Валя прятался от своего начпо все три дня. Молоточки с погон он сорвал, но куцая шинель лучше не стала.

Не успели мы посопереживать Вале, как распахнулась дверь, открытая ударом ноги. В номер влетел Барташов, как-то странно одетый и с ботинками в руках. Эти ботинки с криком «сволочи!» полетели нам в головы. Правда, он несколько успокоился, видя нашу искреннюю радость. Возгласы: «Живой, живой! А мы боялись, что она всю кровь из тебя высосала!» – и вовсе привели его в благодушное настроение.

– Высосала всю, но не кровь, – начал он рассказ. – Помню, куда-то ехали, целовались, потом была темная комната и прекрасный секс. Ее звали Машей. Потом я задремал.

Открываю глаза – горит ночник, на тумбочке стакан, в стакане зубы чьи-то, челюсть вставная. За окном светает. По комнате ходит бабуля лет шестидесяти, в байковом халате, щеки запавшие, нос крючком – челюсть-то в стакане. Я вспомнил, как мне хорошо было, и вежливо так говорю: «Здравствуйте, бабушка, а где Маша?»

Здесь голос его задрожал от пережитого ужаса:

– А она протягивает ко мне морщинистые костлявые руки и говорит беззубым шепелявым ртом, замогильным голосом: «Эчо я Мася, товохой!» Я сначала переспросил, а потом до меня дошло: «Это я Маша, дорогой!» А в комнате жарко так. И тут мне вспомнилась почему-то и Баба-яга, и печка ее натопленная… В общем, схватил я одежду в охапку, снес по дороге бабушку плечом и бежал, бежал, бежал… Даже как оделся по дороге – не помню.

Он посмотрел на нас, корчившихся от смеха под одеялами и хрюкающими в подушки, и ботинки опять полетели нам в головы.

Уже совсем рассвело, пора было выдвигаться в Дом офицеров на конференцию. Одна кровать пустовала. Отсутствовал Витя Графов. Он появился, но с рассеченной губой, двумя налитыми шишками на лбу, напоминающими рожки, настолько симметрично они расположились, и фингалом под глазом. Вид был настолько плох, что любой мало-мальский начальник, проникнувшись отеческим долгом, хлестал бы его розгами до тех пор, пока бы рука не устала, а потом перевел его в ОВРу или стройбат. Причем в тот же день.

Витя был хмур и расстроен, а глянув на себя в зеркало, махнул рукой и произнес:

– Все, п…ец карьере!

На вопрос, что случилось, он коротко ответил: «Ночной орел». И мы больше не расспрашивали, а только сочувственно кивали. Нет наказания хуже для ходоков по чужим женам, застигнутых этими мужьями в положении in flagrante. (Если муж с друзьями – это совсем плохо, от одиночки и отбиться можно, и убежать. Вите не повезло, муж соседей позвал.) Тужурку несчастному одевают задом наперед, застегивают на все пуговицы, а в рукава продевают швабру. Потом выводят сластолюбца на лестничную клетку и придают ему ускорение пинком. И летит он, милый, широко расставив руки-крылья, считая ступеньки и оглашая своими клекочущими криками тишину ночного подъезда, ударяясь о перила и стены и лишь слегка притормаживая на поворотах лестничных маршей…

Тональный крем в этом случае помочь не мог, и мы оставили Витю переживать случившееся в номере, посоветовав не отлучаться. А сами двинулись в ДОФ. Тема конференции звучала приблизительно так: «О личном примере комсомольского актива флота в соблюдении Морального кодекса строителя коммунизма».

Операция

Стояли наши корабли во Владивостоке, в ремонте. Модернизировались в очередной раз. Имели они специальное назначение, а значит, и пропуска на них были специальные, с массой печатей и секретных значков. На юте стоял не матрос, как обычно, а офицер или мичман, проверяя документы у прибывающих.

Сход с корабля был тоже строго регламентирован. Мы стояли в родном для многих Владивостоке как в иностранном порту. Даже офицеры должны были в час ночи, не позже, возвращаться на корабль. Опоздавшие оставались «без берега» на все время ремонта, а это не меньше трех-четырех месяцев. За время службы многие растеряли прежние курсантские навыки и не успевали за четыре часа на берегу отдохнуть так, как мечталось в одиночестве ночной каюты. Грезы в большинстве случаев так и не реализовывались. Не всем везло, как нашему штурману.

Однажды он зашел в ресторан «Зеркальный» и познакомился с женщиной. Женщина оказалась кандидатом наук по астрономии. Срабатывающее ранее безотказно, после чего девушки спешили расставить ноги, шокированные глубиной познаний, собственным невежеством и сравнением: «Посмотри, какая звездочка – это альфа Центавра, она такая же недоступная и недосягаемая, как ты», которое они тут же старались опровергнуть (и опровергали, смею вас заверить), – пришлось отставить.

Он лихорадочно вспоминал названия звезд и созвездий на теплом летнем небе, а она называла расстояние до них в парсеках, интенсивность свечения в канделах, сопутствующие планеты и спутники. Штурман потух. Он понял, что с такой умной женщиной удовлетворить свои первобытно-половые инстинкты не удастся. Он начал «отрабатывать»:

– Извини, дорогая, но проводить тебя, как и составить компанию на ночь, не могу. Служба зовет. Я заступаю дежурным по кораблю и должен покинуть тебя немедленно.

На этом эпизоде штурман делал паузу и выжидательно смотрел на лишенных схода.

– Ну-ну, не тяни, и что? – вопрошали они с лихорадочным голодным блеском в глазах и детской верой в хороший конец сказки.

Штурман не обманывал их ожиданий. После эффектной паузы он с гордостью ставил всех в известность о конце скоротечного романа. Это помогало утвердиться профессионально и сгладить собственную растерянность при тестировании на профпригодность, а также еще раз доказать, что все женщины – просто женщины, и именно женское начало в них доминирует:

– И вот тут она и говорит: «Что ж ты раньше не сказал, миленький? Ну, давай в этом подъезде, в стояка, и по-быстрому!»

Сидящие восклицали, завидовали, смаковали и строили надежды.

Саня Жбанов тоже слышал этот рассказ. Неоднократно. Более того, эта кандидат наук приходила к нему во сне. Сначала он уничтожал ее познаниями в астрономии, а потом долго и самозабвенно имел. Он не сходил с корабля уже два месяца, и поллюции, характерные для юношей в период полового созревания, а не для старшего лейтенанта, навещали его регулярно. И вдруг долгожданный и неожидаемый уже сход. Саня не сошел – ринулся. Кабак гремел музыкой и манил женским призывным смехом. Саня выбрал. Девица, натанцевавшись, сообщила, что живет еще с двумя подружками, которые не прочь познакомиться с таким красавцем.

– Скажите, Саша, а как вы относитесь к оргии? Я не знаю, что это такое, но не прочь поучаствовать вместе с подругами. Только для расширения кругозора, поверьте. Вообще-то, я не такая, но устоять против вас я не могу… Да и подруги как сестры мне, мы всем делимся…

У Жбанова от ее слов кружилась голова и сладко ныло в паху. Все ночные грезы обещали материализоваться.

«Группенсекс, группенсекс…», – билось в висках. Происхождения слова он не знал. Не знал и языка оригинала, но интуитивно думалось, что это немецкий. Ведь именно немецкая порнография изобилует не сюжетами, а телами и вожделенными частями тел. Ее он видел. Две кассеты. Понравилось.

Случайная подружка (Катя? Лена? Оля? Света?) о чем-то продолжала щебетать. Он смотрел ей в глаза, кивал, с чем-то соглашался, но видел только п…. Нежную, розовую, слегка влажную, припорошенную темными волосками… Ы-ах, аж челюсть свело…А ТРИ п…?! Через два месяца сида?! Вот это подарок, вот это счастье!

Сомнений в собственных силах не возникало. Цифра «три» начала казаться мелковатой, по сравнению с цифрой, скажем, «шесть».

– Все, все, поехали, – потянул он Катю-Лену-Олю-Свету к выходу. Та не сопротивлялась.

Такси летело быстро. Жбанов успел вкусить поцелуев и помять девушку в разных местах, распаляясь от ее хихиканья и «подожди-потерпи» еще больше. Он уже ничего не соображал. Все! Заслонила! П…! Она была гораздо больше, чем эта выделенная буква. Она ЗАТМЕВАЛА Вселенную!

Двухкомнатная квартира приветливо распахнула двери, и там действительно были еще две девушки. Дверь открыла одна из них.

Бушующие гормоны били в виски Жбанова тяжелыми кузнечными молотами и были готовы брызнуть… из глаз.

Оргия началась быстро и сопровождалась стриптизом. Вскоре танцующие и пьющие девицы остались в одних плавках. Сорвал свою одежду и Жбанов, не отрываясь от созерцания колыхающихся перед ним (всего в метре!) трех пар грудей.

Он лихорадочно решал, кого трахнет первой. Все три были неплохи, но долг джентльмена подсказывал, что первой должна быть та, с кем пришел. Катю-Лену-Олю-Свету надо было отблагодарить за праздник. А потом он трахнет каждую в отдельности, а потом всех трех одновременно, а потом…

В это время кто-то похлопал его по плечу. Сзади. Жбанов отмахнулся от этого похлопывания, как от мухи, но оно было настойчивым. Музыка смолкла. Раздраженно обернувшись, он узрел трех здоровенных, приветливо улыбающихся амбалов. Каждый был выше Жбанова на голову. Один из них ухмыльнулся:

– Хорошо танцуешь!

Все зареготали. Другой приобнял его за плечи и повел на кухню. Жбанов не сопротивлялся. Гормоны куда-то исчезли, а вместо них внизу живота появился мерзкий неприятный холодок. На кухне амбал без видимых усилий приподнял Жбанова и посадил его на кухонную плиту.

– Будешь рыпаться – включу, а ребята тебя за плечи придержат. Бить не будем. Вот твои документы, их можно выкупить. Цена – 700 рэ. Время – до двух часов дня. Иначе они лягут на стол твоему начальству с подробным описанием того, где, с кем и в каком виде ты, коммунист, развлекался. Все ли понятно?

Жбанов кивнул. Ответить он просто не мог – во рту пересохло. Нет более страшной потери для офицера, чем утеря документов. Это клеймо на всю жизнь, до пенсии. Их восстановят, конечно, но придется принять не одну сотню шпицрутенов. А партбилет? При мысли об этом становилось совсем плохо.

Девиц в комнате не было, прятались, сучки, в соседней.

Одеться пришлось на лестнице. То, что он опоздал на корабль, казалось мелким и неважным по сравнению с загубленной жизнью.

Жбанов брел, куда глаза глядят, не зная, как вырваться из капкана обстоятельств. До получки было далеко, занять можно было рублей двести-триста, не больше. Во Владивостоке все сидели на мели, здесь шла обычная, а не камчатская зарплата. Оставалось одно – вешаться.

Он не знал, что группы поиска уже третий час рыщут по темному ночному городу, оступаясь в колдобины и матерясь в адрес Жданова.

На одну из таких групп он случайно и наткнулся на рассвете, решая вопрос, на чем повеситься – на шнурке от флотского ботинка или на ремне.

– Вот он, гад проклятый, – облегченно ругнулся старший группы, капитан-лейтенант Разгуляй: – Все ноги из-за тебя, козла, сбили. Хорошо погулял? Жбанов, услышав родной голос корабельного снабженца, а затем и увидев его совсем рядом, разрыдался. Весь в соплях и слезах, он изложил события прошлой ночи.

– Что делать? – вопрошал он. – Что делать?

Разгуляй не зря был снабженцем, а посему прагматиком.

– Как что делать, идти документы забирать. Дом-то хоть запомнил?

Жбанов кивнул и повел группу к б…му домику, а Разгуляй распределял роли.

Жбанова спрятали в подъезде, а остальные рассредоточились по двору, скрываясь за деревьями и мусорными баками так, чтобы их сразу можно было заметить из окна квартиры.

Разгуляй нажал на кнопку звонка. За дверью его разглядывали в глазок.

– Откройте, особый отдел внутренней разведки Комитета государственной безопасности. Не откроете – имею полномочия выбить дверь, – властным тоном произнес он и для пущей убедительности раскрыл перед глазком свой спецпропуск на корабль. Это сработало. Хозяйка квартиры была одна.

Разгуляй продолжил тем же уверенным тоном, импровизируя на ходу:

– Слава богу, вы живы. Где иностранный шпион, которого мы ведем от самого Новосибирска? Дело в том, что у него спецзадание – уничтожить генетический код русской нации. Надеюсь, вы патриотка. На счету этого резидента 738 загубленных жизней. Обычно он выбирает самую красивую женщину в ресторане, проводит или не проводит с ней ночь, в зависимости от уступчивости дамы, а потом возвращается. Сейчас его излюбленное время – 5.30 утра. Видели бы вы эти отрезанные груди и ошметки гениталий! А кишки молодой жены академика, намотанные на люстру? Он очень хорошо владеет ножом – старая дамасская сталь, отточенный крис режет тело, как масло. Вы не хотите увидеть свои внутренности, разбросанные по комнате? Он владеет особой техникой расчленения, и жертва живет, созерцая все это, еще минут пятнадцать.

Хозяйка бросилась в туалет, ее стошнило от живенько нарисованных картин, а может, и от выпитого накануне.

– Его главное оружие – внешняя безобидность и даже беззащитность. Главное – задание. Ради него он может снести побои, промолчать и со всем согласиться. Не оставил ли он сигаретных пачек с отпечатками пальцев, окурков с образцами слюны, пятен спермы для идентификации, документов, одежды или чего-нибудь иного? Молчите – хорошо. Мы уйдем, а он вернется. Жаль мне вас, молодая, красивая, а уже не жилец. Впрочем, выставим-ка мы у вас в квартире внутренний пост, иначе говоря, засаду. Человек пять, я думаю, хватит.

И, высунувшись в окно, гаркнул:

– Заходи, ребята!

Девица увидела, что двор заполнен неизвестными, выходящими из-за деревьев и направляющимися к подъезду, почти поверила в кровавую легенду и попросила:

– Не надо засады. Он, сволочь, документы забыл.

Она решила, что ментовская или гэбистская засада, оставленная на неопределенный срок, сильно повредит налаженному бизнесу.

Разгуляй, войдя в раж, пообещал походатайствовать перед руководством о награждении ее именными часами с надписью «За беспощадную борьбу со шпионажем от СМЕРШ» и даже поцеловал ей руку, пытаясь переместиться от кисти к плечу – уж очень аппетитным оно было, но потом вспомнил, зачем он здесь и кто она такая, и затормозил. Девица поцелуям не сопротивлялась, согласно кивала, но подталкивала его к двери.

Крепко зажав в руке все документы Жбанова, обиженный Разгуляй наклонился к ее уху:

– А сутенерам скажи: еще хоть одного с нашего соединения тронут – всем экипажем придем. Бывай.

Девица лениво парировала:

– Если бы не твоя страшная ксива, хрен бы я тебе открыла. Таких не видела, вот и купилась, радуйся.

Она уже поняла подвох, но лучше отдать документы одного лоха, чем потерять бизнес.

Счастливый Жбанов, получив красную и зеленую книжечки, готов был поцеловать Разгуляя в любое место, и даже неоднократно. Разгуляй отбивался.

Дело закончилось для Жбанова простым лишением схода.

На расспросы сослуживцев он отвечал односложно:

– Да, нае…ся. На всю жизнь.

Оставшиеся два месяца, до самого окончания ремонта, Жбанов благодарно поил находчивого снабженца. На берег он больше не просился.

Весенний призыв

В бригаду привезли молодежь. Радовались все. Во-первых, матросы, которые меняли статус. Первогодки становились подгодками, подгодки годками, годки гражданскими. Во-вторых, офицеры, в надежде, что уж этот призыв позволит залатать дырки в штатном расписании и будет лучше предыдущего, состоявшего из сплошных убоищ и уе…ищ.

Ну как еще назвать человека, выращенного из простого чабана до командира отделения, опрометчиво отправленного в отпуск и вовремя из него не прибывшего?

С другой стороны, как можно обвинять человека (в данном случае командира подразделения, этот отпуск предоставившего), если он вырос в городе, а не глухом ауле (аиле) и не знает нравов, в нем царящих на протяжении веков?

Старшина Бердыбеков (Тихоокеанский флот на 98 процентов комплектовался матросами из Средней Азии и Закавказья) уехал в отпуск. Через десять суток, не считая дороги, он в часть не прибыл. Не прибыл и через двадцать. Командованию лодки пришлось докладывать о неприятном факте и отправлять на родину старшины целого мичмана.

Мичман прибыл в знойный Таджикистан, добрался до нужного райцентра и в военкомате узнал, что до деревни Бердыбекова 180 километров. И добраться туда можно только на ишаках – горы. Мичман был молод, настойчив и не боялся трудностей. Сам он когда-то учился в Краснодарском сельскохозяйственном институте (не закончил) и имел второй разряд по конному спорту. Ишак – та же лошадь, только ростом поменьше. Короче, поскакал наш мичман по горам и долам. В военно-морской форме, вызывая законное удивление туземцев и овечьих стад.

Путем расспросов местного населения, нашел аил, а в аиле семью Бердыбековых. По-русски они не говорили. С помощью жестов удалось выяснить, что Улугбек пасет овец в двух днях пути от аила.

Сначала мичман очень смущался в незнакомой обстановке. Но затем увидел, что отец щеголяет в тельняшке, брат в хромовых ботинках, дядя в бескозырке вместо тюбетейки, а из-под цветастого халата сестры Бердыбекова выглядывают флотские штаны. Родные флотские вещи, пусть и разрозненные, придавали сил и уверенности. Он уже не удивился, увидев бабушку в голландке и с «гюйсом» на голове поверх платка. В ожидании Улугбека пили чай. Отец что-то рассказывал, а мичман, не понимая, проявлял уважение и кивал головой. Он настолько понравился отцу, что тот начал окликать пробегающую с лепешкой по двору сестру Бердыбекова, скалить желтые зубы и что-то белькотать, хитро прищуривая глаз и поглядывая на мичмана. Девушка все это время терпеливо стояла, смущаясь. Лепешка обжигала ей руки, но пока ата не отпустил, уходить нельзя. Да и мичман ей нравился. Сам мичман отнекивался, понимая, чего хочет старик. Становиться зятем ему вовсе не улыбалось. «Гюльчатай» его не прельщала. Он имел здоровые вкусы, сформированные грудастыми, полнозадыми кубанскими казачками, а ему пытались всучить обугленную солнцем, худую головешку. Борьба продолжалась каждый день. От мутного чая уже тошнило, но его постоянно подливали гостю в чашку, и не выпить было нельзя.

Может, мичман бы и дрогнул от натиска и осады, а также от «чайного» поноса, мучившего его все эти дни и ночи, но через неделю появился Бердыбеков. Он не очень удивился приезду сослуживца и был искренне рад: – Спасиб, товарища мичман. Служит хотель, радный не пускаль – овца пасть некому. Ата совсем балной. Бират нога болыт. Жиенщина нилызя. Пириехал – подарка сделал, форма понравылась. Назад иехат нэ в чом было. Грязный, давно потерявший цвет, прожженный в нескольких местах у ночных костров, халат подтверждал его слова.

Мичман, несмотря на молодость, даже не попытался вернуть форму. Подарки не забирают. Он принял Бердыбекова, в чем тот был.

Бердыбеков шел впереди и пел заунывные песни своей страны, мичман ехал на ишаке, ишак понуро шагал, думая о чем-то. Может, Буриданов осел был его предком, и он просто восстанавливал в памяти имена философов, которых при встрече нужно залягать до смерти. А может, его предком был осел Ходжи Насреддина, и он улыбался, вспоминая его похождения, а вовсе не скалил зубы.

Так или иначе, но до цивилизации они добрались. Ишака сдали какому-то родственнику, а сами полетели самолетом – у мичмана вышел срок командировки, ему самому грозило наказание, и он счел за лучшее доплатить. Бесплатные проездные были только на поезд. А поезда на Камчатку не ходят. До Владивостока пять суток, потом трое пароходом до Петропавловска. Командировка закончилась шесть дней назад, и уже три дня мичман по закону был дезертиром.

Подробности прибытия опустим, но детали операции по доставке старшины второй статьи в часть стали известны всему флоту. Во-первых, мичману контракт не продлили и отправили в Краснодар, к казачкам, – доучиваться. Во-вторых, пришло негласное указание – матросов из Средней Азии и Закавказья не поощрять отпуском. Помните у Киплинга: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись…» Лучше присваивать очередные старшинские звания. Служили они неплохо, за власть. Куда там продажным за доллары американским сержантам!

Итак, привезли неофитов. Все, радуясь, бросились в казармы смотреть на пополнение. Я опоздал немного с прибытием.

Узнав, что командир в своей каюте, решил заглянуть к начальнику и другу. Оказывается, радовались не все. Наш командир плакал. Я был шокирован этим сверх меры, зная его как волевого и жесткого офицера. Он отхлебывал сухое вино из стакана, бил кулаком по столу, крутил «дули», кому-то наверху их показывая (думаю, отделу комплектования флота), и кричал:

– Десять суток отпуска, не считая дороги? В Африку? Да вот хер вам, умникам! ТАМ только овцы были, а тут и крокодилы, и бегемоты, и перевороты!

Он все не мог забыть отпуск Бердыбекова.

Увидев меня, он утер слезу, отхлебнул еще, и почему-то шепотом спросил: – Зам, ты видел?

– Что? – перешел на шепот и я.

– Вот вечно вы замы так! Когда мелочь какая-то, вы ее раздуете до размеров авианосца, а мимо серьезного события проходите, не заметив! «Что»! – передразнил он меня.

Потом, еще раз отхлебнув, жестом пригласил меня наклониться, и почти в ухо произнес:

– Негры…

– Какие негры, где? – я, грешным делом, подумал, что командир перенапрягся, готовясь к поступлению в академию и читая учебник по МРКД (международное рабочее и коммунистическое движение), в котором борьбе черных за свои права было отведено немало места. – В Африке?

– В п…де! У тебя под носом, в кубрике, а ты и не знаешь!

Служить будут… На моей подводной лодке… Негры… Уй! Командира передернуло, а на глаза опять навернулись слезы.

Я проникся серьезностью момента. У супостата процентов 80 экипажей кораблей имели темный цвет кожи. Это они охотились за нами, а мы за ними. И их – на лодку? А если в бою расовая принадлежность окажется выше долга?

Я пулей выскочил в кубрик. Действительно, на крайней койке, у стены, сидело трое курчавых, губастых, темно-фиолетовых ребят. В синих робах советских матросов. Они о чем-то тихо говорили на незнакомом языке.

– Может, суахили? – попробовал угадать я. Суахили я не то что не знал, но даже никогда его не слышал.

Пришлось проверить догадки командира:

– Do you speak English?

Бойцы напряженно замолчали. В их темных, выпуклых, похожих на крупные темные вишни глазах с красноватыми белками, не мелькнуло даже тени понимания. И это хорошо, так как пришлось бы вспоминать тему «Допрос военнопленного» на английском, а именно ее я в училище и пропустил.

Восточно-закавказский разговорник остался на лодке, пришлось начать с привычного:

– Вассалом Алейкум!

Бойцы оживились и почти дружным хором ответили:

– Алейкум вассалом, ага-джан!

Стало понятно, что мусульмане, но тень сомнения все же оставалась. И среди негров масса последователей этой веры. Тем более по-русски они не понимали.

В качестве переводчиков были вызваны ассириец Джабаров, дагестанец Курбанов, уйгур Раджабов, таджик Бердыбеков, адыгеец Хаджоев, азербайджанец Валиев, грузин Габурадзе, узбек Давлетханов, туркмен Сейтмурадов и даже кореец Ким. Этакий курултай башибузуков, но без достархана. Казахов, армян, башкир, татар и бурятов я решил не вызывать. Негры смотрели на нас довольно испуганно, но потом сообразили, чего от них хотят. Начался тест на опознание. Шестая проба – таджик Бердыбеков, виновник всефлотского шума – дала желанный результат. Негры зашипели, загукали и заклекотали. Они оказались особым таджикским племенем с примесью индийской, афганской и пакистанской крови. Племя живет в горах Памира, питается бараниной и лепешками. С гор они не спускаются, муку доставляет вертолет. В школу дети, естественно, не ходят, лишнее это при таком первобытном укладе. Диалект у них тоже был уникальный, даже Бердыбеков понимал их плохо.

Однажды военкомат не выполнял план по призыву, и этих чабанов увезли в райцентр тем же вертолетом, что доставил муку. Мука играла роль приманки, чтоб дети гор выползли из своих пещер к доброй железной птице. В этот раз птица оказалась злой. Потом какой-то умник определил, что чабанам место именно на подводной лодке – та же оторванность от цивилизации и минимум удобств.

Все это я узнал позже.

Получив ответ на главный вопрос и с воплем:

– Таджики! Таджики! – я помчался к командиру.

Наверное, я кричал в том же ключе, что и бедные болгарские крестьяне при приближении турок: «Янычары, янычары!», потому что командир уже доставал из сейфа пистолет, услышав мой истошный крик.

– Александр Петрович, таджики! – выдохнул я.

Командир молча спрятал пистолет в сейф.

– Зам, чего ты так разорался? Таджики и таджики. Не негры ведь. Чего глотку рвать? Зачем ты мне сказал, что это негры? Я же сразу понял, что азиаты, а ты заладил: «Негры, негры»…

– Блин, ошибся, Александр Петрович.

– Ну, ты уж постарайся больше не ошибаться. Выясни все. А то орешь про негров, я и поверил. И вообще, Захер Христофорович, почему не вы лично принимали и встречали пополнение?

Я оценил изящество хода и перевода стрелок. Командир не может проявлять слабость ни при каких обстоятельствах, особенно в случае с неграми. Даже передо мной. Ноблесс облидж – положение обязывает.

– Захлопотался, Александр Петрович. В следующий раз всенепременно встречу. Первым. Я.

Командир уловил сарказм в моем голосе и плеснул вина во второй стакан, появившийся на столе. Мы чокнулись и закрыли вопрос. Ни в Африку, ни тем более в Таджикистан, никто из нашего экипажа в отпуск не ездил. Никогда.

Кстати, таджики-негры русский выучили за месяц. Не потому, что на нем разговаривал Ленин, а потому, что Бердыбекову присвоили очередное воинское звание – старшина первой статьи и отдали несчастных ему в подчинение.

Лейтенант Першинг

Американцы имели на вооружении ракету «Першинг». И когда к нам на лодку пришел лейтенант Вершин, его тут же и окрестили Першингом. Лейтенант был мал ростом, упитан не в меру, волосат и ленив. Кроме того, он пребывал в постоянной задумчивости, чего лейтенанту не положено. Лейтенант должен, как губка, впитывать особенности окружающей служебной среды и приспосабливаться к ней. Задумчивость могла помешать служебному росту и повышению профессионального мастерства. А мастерство штурманенку после училища ой как надо было повышать.

На Першинга он начал откликаться уже на второй день, то есть не был начисто лишен способностей к обучению. Взялись мы за него крепко. За месяц подготовили к дежурству по кораблю, за два – к несению вахты на якоре, а потом и на ходу. Лейтенант пыхтел и старался. Он оброс щетиной, а его лицо приобрело устойчивый масляный блеск. Если кто не знает, на человека, находящегося внутри подводной лодки, воздействуют около двухсот тридцати вредных примесей. Это выделения аккумуляторных батарей, пластика, дизелей, краски, магнитные поля, вредные примеси в воздухе и многое другое.

Однажды я, бывший надводник, лег спать раздетым, в одних трусах. Утром, проснувшись, обнаружил, что та часть тела, которая была укрыта одеялом, осталась чистой, а грудь покрылась противным черным масляным налетом. Этакий полунегр-полубелый. С тех пор я спал одетым, как и все, стараясь забыть надводную будуарную лафу. Эти умывальники в каютах, это рассветное солнце, этот свежий воздух, проникающий через приоткрытый иллюминатор, эти шторки над кроватью, эта пепельница на столе…

Со временем Першинг опять впал в задумчивость. Больше того, он начал просыпать утренние построения и, даже страшно сказать, подъем флага, а это уже серьезно. На подъем военно-морского флага может не выйти только мертвый.

Мы начали беспощадную борьбу с утренними опозданиями. Утром к лейтенанту в чудильник бежал посыльный, чтобы разбудить соню. Но это выглядело как-то по-барски, не по чину. Тогда мы перед всем экипажем на построении подарили ему будильник «Севани», такой большой, металлический, со звонком сверху. Его рев был громче, чем рев колоколов громкого боя при объявлении тревоги на надводном корабле. Помогло дня на три, привык, лейтенант, видимо. Потом его стыдили и наказывали. Сон по-прежнему оказывался победителем в борьбе, длившейся не одну неделю. Нас, командование корабля, это уже сильно задрало. Однажды он опять не прибыл на подъем флага. Поиски позволили установить, что Першинг находится на лодке. Команду прибыть в казарму он пытался проигнорировать, мотивируя это срочным вызовом к флагманскому штурману. «Флажок» вызова не подтвердил. Пришлось приложить волю и настойчивость.

В ожидании Першинга в каюте командира сидели, кроме него, старпом и зам. Зам – это я. Командир сидел за столом, старпом на диване, я на подоконнике у двери. Не то, что мне негде было сесть, я просто пытался придать обстановке этакую неформальность. Весь экипаж знал, что Вершина ждет экзекуция, и тихо злорадствовал. Матросам надоело бегать в метель из теплого кубрика и будить нерадивого лейтенанта.

В шинели и в шапке Першинг вошел в каюту, доложившись по форме, и замер у двери. Он был бледен и испуган. Вообще выглядел плохо.

Первым его драл командир. Он вспоминал мельчайшие упущения в службе, ошибки в счислении, плохую дисциплину в подразделении и много чего еще. «Дер» продолжался не менее 40 минут. Лейтенант стоически слушал и молчал. Потом эстафету принял старпом. Он вспомнил о беспорядке в заведовании, плохой строевой подготовке, незнании устава и корабельных правил, неповеренных картах, барахлящем гирокомпасе, беспорядке в штурманской рубке и пренебрежении будильником «Севани». Это заняло минут тридцать. Лейтенант стоял молча, не возражая. Настала моя очередь:

– Вершин, придется вас привлечь к комсомольской ответственности…

Я не успел договорить фразу. Лейтенант покачнулся, повалился назад, головой открыл дверь и выпал в коридор.

В коридоре шла уже предобеденная приборка. Матросы мыли пол. Пол был залит мыльной водой.

Чисто интуитивно я бросился к Першингу, схватил его рукой за лацканы шинели и рывком затащил в каюту, закрыв свободной рукой дверь. Я до сих пор помню изумленные глаза приборщика коридора, почему-то впавшего от такой картины в ступор.

Командир и старпом помогли уложить бесчувственного лейтенанта на диван.

– Да отпусти ты его, что трясешь, как собака тряпку. И так довел человека, – проворчал командир в моей адрес.

– Я довел? – пришлось искренне удивиться мне.

Старпом был прагматичен и не стал вдаваться в подробности извечного спора «кто виноват?», чувствуя, что и у него была роль не последней скрипки. Он мастерски подыграл командиру:

– Виктор Григорьевич, слушай, он, наверное, припадочный. Эпилепсия, я такое уже видел. Надо списывать с экипажа. Как он к нам попал? Викторович, ты смотрел его медицинскую карточку?

Я был вне себя от возмущения, поняв, что стрелки переведены на меня. Пришлось уничтожать этот сговор в зародыше.

Я отхлестал Першинга по щекам, а когда он открыл мутные глаза, сурово спросил:

– Вершин, ты сколько вчера выпил?

– Две… на троих… коньяк… – прохрипел лейтенант.

Обернувшись к командиру и старпому, я не упустил возможности отыграться:

– Что, дожились? Уже простой перепой от эпилепсии отличить не можете? Они пристыжено молчали. Першинг был отправлен домой, отсыпаться. Впервые мы его не будили, а отправляли спать. Кстати, этот контраст так на него подействовал, что просыпать он перестал и со временем вырос в хорошего офицера.

Для меня же неприятности только начинались, но я об этом не догадывался. Выйдя в коридор, я удивился, что матросы-приборщики жмутся к стенам, пропуская меня и сопровождая мое перемещение поворотом головы. На крейсере это в порядке вещей, но в экипаже подводной лодки? Это было ненормальным. Мои распоряжения выполнялись с невиданной доселе быстротой и сопровождались докладом о выполнении как и положено по уставу. Я начал волноваться. При моем приближении к группе офицеров и мичманов даже с других экипажей среди них пробегал какой-то легкий шепоток, а потом все принимали стойку «смирно». Мое слово, и раньше не малого стоившее, приобрело стопудовый вес. Я перестал спать ночами.

Ларчик открылся просто. После очередной стычки с механиком из-за его неготовности к политзанятиям и моего обещания с ним разобраться, этот краснолицый, стодвадцатикилограммовый пятиборец побледнел, стал меньше весом и ростом, скукожился и произнес:

– Что, и мне морду набьете, как Першингу? Нахватались этих японских штучек, а теперь людей терроризируют…

Будучи лейтенантом, я действительно занимался карате. В Петропавловске. Ни разу я не применял свои знания во вред людям. А как хотелось! Я намеренно шел на группу хулиганов, покуривающих сигареты и обсуждающих свои дела. Я проходил через центр этой маленькой толпы, практически расталкивая хулиганов плечами. Я был один, их много. Но ни разу никто из них не возмутился и не начал конфликт, который был мне необходим для проверки своих навыков на практике. Спарринг – это не то. Завидев меня, хулиганы просто расступались. У нас это стало доброй традицией. Очевидно, я был настолько уверен в себе, что они это чувствовали и намеренно не шли на конфликт. Вскоре они стали со мной здороваться. Бить людей, желающих тебе здоровья неэтично, так что «полевые испытания» моих каратистских способностей так и не состоялись. – Какую морду? Я? Першингу?

– А о чем вся бригада шумит? На остальных лодках матросы матросов бьют, а на «Б-33» зам офицеров мордует. Кстати, минер и помощник по этой причине уже рапорта написали с просьбой о переводе в другие экипажи…

Вас боятся.

Настала моя очередь побледнеть. Не было у нас ничего хуже, чем неуставные взаимоотношения. Это когда старшие по сроку службы матросы мордуют младших. Я боролся с ними беспощадно.

Уличенный в издевательствах поступал в мое распоряжение. Утром, после подъема флага и позора перед строем, ему вручалась жестяная трехлитровая банка с веревочкой, и ставилось задание: очистить грязную два. Это цистерна, в которую сливаются нечистоты. В море она освобождается сжатым воздухом. У берега, в силу того, что личный состав ходит гадить на пирс, и из соображений экологии, ее не чистят.

Емкость ее две тонны и заполнена она обычно на две трети, так как не все из лодочной вахты ходят на пирс. Горловина ее находится во втором, офицерском отсеке. Банка опускается в горловину и наверх вытаскивается около трех литров дерьма. Нужно пройти через весь отсек, перейти в центральный, подняться по вертикальному шестиметровому трапу, вылезть в ограждение рубки, сойти по трапу с лодки, дойти до конца пирса и это дерьмо вылить. Кажется, ничего сложного. Но! С банки, естественно, капает на палубу отсека. Капли надо вытирать. Немедленно. Банку ставить и тереть палубу. В это время кто-то из офицеров обязательно на эту банку натыкался и переворачивал, пока годок подтирал капли в другом конце отсека.

Убирать приходилось уже два с лишним литра разлитого дерьма. Потом мыть палубу чистой тряпкой и чистой водой. Воду тоже надо выливать за пределами лодки.

Капли воды или, не дай бог, дерьма в центральном посту лодки, коим является третий отсек, просто недопустимы. Вертикальный трап, через который выходят наверх, – в центральном. Попробуйте подняться по вертикальному трапу с привязанной к руке банкой, полной жидкости, когда длина трапа шесть метров, а веревки с банкой на конце – три метра, и не пролить ни капли. И лезете наверх вы в узкой трубе. Миллион тугриков умельцу или немедленный дембель обещаю сразу.

Из банки льется в центральный, и вы опять должны мыть отсек. А потом все сначала: зачерпнуть говно, донести в конец отсека, поставить банку, вытереть палубу, перейти в центральный, подняться, вынести банку в ограждение рубки, спуститься, вытереть капли в центральном, сойти с лодки, добежать до конца пирса, вылить дерьмо, спуститься зачерпнуть и т. д. В идеальных условиях вам надо повторить этот путь, если никто не опрокидывал банку, всего пятьсот раз в одну сторону и пятьсот в другую. Промежуточных спусков-подъемов я не считаю.

В корабельных работах есть перерывы на построения, на прием пищи и т. д. Где они вас застанут на вашем нелегком пути, неизвестно. Горловину надо закрыть, банку вынести и успеть на построение. Иначе накажут.

А вечером, когда вы, пропахший потом и дерьмом, мечтаете упасть в койку, за две минуты до отбоя – он знает устав, после отбоя нельзя – вас вызывает замполит, и часа два рассказывает о недопустимости неуставных взаимоотношений.

На моей памяти почти справился с заданием матрос Курбанов. Он за день поднялся и спустился 78 раз. Его добили задушевные беседы за полночь. На второй день он работал, но идти ко мне отказался, пришлось применить силы дежурной службы. На третий он плакал и просил с ним не беседовать, якобы он уже все понял и не тронет молодого и пальцем. На четвертый пообещал повеситься, на что в ответ получил веревку и кусок мыла, заранее мной приготовленные. Я прекратил беседы лишь через пять дней, да и то из-за выхода в море.

И вот меня, записного гуманиста, обвиняют в физическом насилии над подчиненным!

Я вызвал Першинга. Першинг задрожал, глядя на меня, и сказал, что ничего, кроме того, что упал, не помнит.

– А что последним помнишь перед тем, как упал? – с надеждой спросил я. Першинг долго молчал, мялся, потом выпалил:

– Ваше злое лицо! – и закрылся от удара руками.

Не знаю, что бы я с ним сделал, но постучал посыльный – меня вызвали в политотдел.

В политотделе собрался весь ареопаг и секретарь парткомиссии Чугунов начал процесс. До меня в политотдел вызывали Першинга. Вышел я оттуда с грустью на сердце, выговором в учетной карточке и приказом о переводе на другую лодку.

С тех пор я не люблю лейтенантов. Особенно не умеющих пить.

Сигнальщик

Старпом был невелик ростом, усат, изящен и интеллигентен в своем кругу. Вне его он был полным барбосом и иродом. Он закончил одесскую мореходку, а потом перешел в Военно-морской флот. Этакий новый Маринеско. Из-за хорошего английского его, еще гражданского моряка, направляли шпионом на судах почти во все порты мира. Проще перечислить страны, где он не был в должности четвертого помощника со спезаданием, чем те, где он был. Я не мог понять этого безрассудного шага: сменить такую интересную работу на флотскую рутину?

Однажды он признался, что рапорт о переводе в ВМФ писал с большого бодуна, а потом о нем забыл. Их гражданское судно встретилось с военным кораблем в каком-то иностранном порту. Обнимались, целовались, пили, переодевались в форму друг друга – военные в гражданское, гражданские в военное. Старпому так были к лицу погоны капитан-лейтенанта и китель, что к утру он с помощью друзей написал рапорт о переводе в ВМФ.

Конверт подписал просто: «Главкому ВМФ. Лично». А охламоны-военные отправили его секретной почтой в Москву. О письме он к полудню и не помнил. А на флоте ничего не забывают. Писали – будьте любезны. Пришел приказ, и старпом сменил витые погоны моряка торгового флота на прямые, военные, со звездочками. Думать надо, что делаешь и кому пишешь.

Жили мы на лодке в одной каюте, общались тесно.

Он иногда напевал себе под нос песенку: «Знаю я, где спят туманы, где ночуют ураганы, и когда цветут бананы на Канарских островах…» Поверьте, он знал.

Чего не знал, о том не стеснялся спрашивать:

– Христофорович, а каков срок службы гитары, через сколько ее списывают?

На мой ответ, что через два года, но у нас гитара еще хорошая, он скептически покачал головой и загадочно сказал:

– Была хорошая, – и вышел.

Время было позднее, после отбоя. Казарма затихла в расслабленной дреме перед тем, как утонуть в тревожном сне, вскрикиваниях и пускании ветров. Эта дрема называется удивительно метко: отход ко сну. Но откуда-то издалека доносились неположенные звуки, нарушая сонную идиллию и воинский порядок: как будто кота тянули за яйца, а он жалобно мяукал. Потом раздались крики, звон, звук гулкого удара и треск. Разъяснение пришло само, в виде матроса Жандыбекова. Гитара украшала его шею, как жабо. Гриф сиротливо болтался где-то сбоку на уцелевших струнах. В спину его подталкивал старпом:

– Ну, как тебе «испанский воротник»? Сам сказал, что списывать собираешься, так я поспешил использовать ее в воспитательных целях, чтобы зря, без пользы не пропала. Нечего после отбоя музыкой баловаться, личному составу спать мешать. Верно, Жандыбеков?

У Жандыбекова глаза были почему-то круглыми и мутными, как у оглушенной динамитом рыбы. Ответить он явно не мог.

Ругаться я не стал, все было преподнесено красиво.

Жандыбеков тут же был наказан за порчу музыкального инструмента, освобожден из фанерной колодки и отправлен спать, а мы сблизились еще больше.

Спокойно, циники, не надо гнусных намеков, только духовно.

– Чувствую, Христофорович, сработаемся, – сказал старпом.

– А то, – сказал я.

Так удавшимся тандемом и служили.

Было прекрасное солнечное утро. Голубым цветом искрились склоны вулканов, их вершины были скрыты легчайшей дымкой, как кисеей, ослепительно блестел снег на дороге и обочинах, а мы со старпомом, наслаждаясь этой красотой, шагали к катеру на Петропавловск. Лодка встала к пирсу минной базы, но с минами что-то не заладилось, и пришлось дожидаться следующего дня. Получилось «окно», которое необходимо было заполнить полезными делами.

Я ехал в отдел технических средств пропаганды, чтобы передать две бутылки шила за киноустановку, загубленную прежним замом. Платить за нее в трехкратном размере из собственного кармана (ремонту она не подлежала), мне не хотелось. Взыскивать деньги со старшего товарища, прорвавшегося в академию, тем более. Списывать ее было рано – сроки службы не вышли. Приходилось мудрить и откупаться. Старпом ехал в ателье заказывать новую шинель.

Выполнив миссии, мы встретились у вечернего катера.

Когда мы прошагали два километра и вышли на пирс, нашей лодки там не было. Она стояла на рейде метрах в пятистах от берега. Ночевать на улице, – а мороз начал крепчать, – нам не улыбалось. Пришлось оценивать ситуацию. На лодке есть сигнальщики, которые несут постоянную вахту на рейде и должны заметить наш сигнал. На лодке есть доктор по фамилии Туманов, который купил себе надувную лодку. Задача проста и ясна – вызвать доктора на лодке, и мы дома.

Вопрос, как вызвать, решился просто. Перед въездом на территорию минной базы стояло КПП, на крыше которого был установлен прожектор.

Матрос с КПП, увидев перед собой двух офицеров, поинтересовался, кому и как о нас доложить. Мы сказали, что здесь проездом, инкогнито, поэтому докладывать никому не надо. А вот подсадить старпома на крышу, к прожектору, просто необходимо. Старпом начал давать вызов в сторону лодки. Через десять минут с лодки ответили. Старпом просемафорил:

– Пришлите Туманова с лодкой.

С лодки ответили:

– Не понял, прошу повторить.

Повторив в седьмой раз и получив шесть раз в ответ ту же фразу, старпом начал звереть и рассказывать, что он сделает с боцманом, когда до него доберется, за плохую подготовку сигнальщиков по азбуке Морзе.

Правда, один раз мы получили вопрос: «Какой туман?», и начали лихорадочно сигналить, что не «туман», а «Туманова», но дальше последовало все то же: «Не понял…»

Холодало. Озверевший старпом передал раз пять слово «х…», спрыгнул с крыши и разразился отборнейшим матом в сторону боцмана, лодки, погоды, сигнальщиков, доктора, нашей незавидной судьбы, КПП, побережья, ВМФ, Камчатки и Бога.

Матрос с КПП, раскрыв рот, слушал эту многоэтажную тираду и даже пытался записывать: старпом был настоящим мастером слова.

Не знаю, чтобы мы делали, если бы не уазик, в котором сидел командир минной базы. Им оказался мой старый и добрый приятель еще с лейтенантских времен, когда я был помощником начпо по комсомолу, а он – командиром арсенала. Я никогда не плевал в командирский колодец. Это ценилось. Командир забрал нас в свой одинокий дом, чтобы скрасить одиночество (его семья жила в Петропавловске) и наконец-то расслабиться (командиры с подчиненными пьют очень редко и не сближаются). Лодку, оказывается, отогнали по штормовому предупреждению. Не знаю, был ли шторм на море, но у нас штормило всю ночь – мы гуляли.

Правда, командиру часто звонили. Он брал телефонный аппарат и удалялся в другую комнату, извиняясь перед нами:

– Простите, мужики, опять особый отдел.

Нас это порядком утомило, и мы заставили командира признаться в причине столь частых вызовов. Оказывается, на побережье проявился вражеский резидент. Замечены световые сигналы в сторону моря, переданные неизвестным кодом. Расшифровано слово «туман», теперь выясняют, что резидент этим хотел сказать. Предложено объявить тревогу в части и искать резидента до потери пульса.

– Жаль, такую теплую встречу испохабили, придется заканчивать отдых. Мы со старпомом переглянулись и захохотали. Командир базы решил, что у нас не все в порядке с мозгами: алкоголь иногда вызывает непредсказуемую реакцию организма. Давясь от смеха, я сказал:

– Командир, мы же подводники, мы этих диверсантов каждую неделю поймать пытаемся. Пока не везет. А вам повезло. Вот он, диверсант! – и указал рукой на старпома. Командир онемел, а старпом возмутился:

– Непонятным кодом, одно только слово удалось расшифровать! Матрос не только специальности не знает, но и военно-морского лексикона. Из всего богатства усваивает только «х…ня», «х…вина» и «кандейка»! Вымирает военно-морское искусство! А особисты тоже орлы, семафор от шифра отличить не могут, крысы сухопутные! А самая большая сука – наш боцман! Старпома опять понесло. Пока он разорялся, командир по телефону улаживал дело с особистом, объясняя причину сигналов. Особист не верил в конфуз и очень хотел, чтобы все же была объявлена тревога на всей флотилии. Его можно понять: эти ребята всю жизнь такого случая ждут, спят и этих шпионов видят, и, когда удача наконец-то поманила, трудно поверить в очередное «зеро».

Командиру пришлось приглашать особиста на очную ставку с нами. Тот нехотя поверил своим глазам, но не отказал себе в удовольствии проверить наши документы, а потом с тяжелым вздохом удалился. На пороге он произнес:

– А я-то шифровальщице не поверил, что пять раз передано слово «х…». Я ей сказал, что у нее на уме «х…» – не замужем еще. А глядя на вас, товарищи офицеры, удивляюсь тому, что вы еще что-то, кроме этого слова, передать умудрились.

Старпом возмутился:

– Не надо передергивать, это было три бутылки шила и пять часов назад, тоже мне, психолог!

Командир, примирительно помахав рукой, закрыл дверь за особистом, и мы продолжили.

В шесть утра лодку подпустили к пирсу. Мы долго обнимались, расставаясь, быть может, навсегда. Командирский уазик доставил нас до вчерашнего КПП.

Вчерашний же матрос неожиданно поклонился нам в пояс:

– Ну, спасибо вам, товарищи офицеры! Теперь я знаю, что такое наручники и застенки родины, меня всю ночь допрашивали и били. А я даже не знал, кто вы и откуда взялись. Излагал, как все было, а мне не верили. Я рассказал, что пришли два офицера, один украинец. Вы же назвали свою фамилию – Конгнито, я запомнил, хоть и трудная. На «о» заканчивается, значит, украинская. А они кричали, что только дурак не отличит чистокровную американскую фамилию от хохляцкой, – и захлюпал носом.

Старпом по-отечески похлопал его по плечу и по-доброму утешил:

– Не плачь, матрос! В тридцать седьмом тебя на рассвете уже расстреляли бы, а тут даже с вахты не сняли. Тебе повезло, по сравнению с теми, кто вчера мои сигналы прочесть не смог. Вот за них помолись, сынок! – и решительным шагом направился к лодке. Ясно видимый спиртовой шлейф стелился за ним, как плащаница русского витязя, спешащего ввязаться в бой с печенегами.

Через два часа боцман и сигнальщики знали азбуку Морзе лучше, чем ее изобретатель.

То, что Туманов купил лодку в прошлый приход в Петропавловск и оставил ее дома, во внимание принято не было. Предупреждать надо. Он тоже был наказан, несмотря на то, что доктор, а скорее всего, именно за это.

«Не рой яму…»

Каждый экипаж у нас в бригаде имел свое «железо» – подводную лодку. И лишь один, элитный, имел только казарму. Назывался он резервным, но выполнял отнюдь не резервные задачи. Он работал с наукой. Экипаж по команде сверху вылетал в любую военно-морскую базу Союза, принимал лодку, и уходил месяцев на пять-семь-девять вместе с научно-исследовательским судном в океан. Чем они там занимались, пусть так и останется для вас, как и для нас, тайной. Мы стреляли торпедами, ставили мины, сдавали курсовые задачи и мучились на учениях, а элитными были они. Помимо зарплаты, они получали боны – такой заменитель валюты. Боны шли один к десяти, и на них в спецмагазинах «Альбатрос» (типа «Березки»), можно было купить массу иностранных вещей. Политотдел и штаб обязательно посылали с экипажем своих представителей или представителя. Во-первых, экипаж под присмотром, во-вторых, кому же боны помешают.

Не секрет то, что из трех сотен экипажа «научника» две с половиной сотни – молодые, незамужние научные сотрудницы. И между ними и героями-подводниками вспыхивали романы, что вполне нормально при оторванности от семей одних, незамужнего статуса других и морского многомесячного однообразия.

Во время перехода из одного района в другой район научных исследований лодку вели на буксире, задействовав только вахту, а все остальные вкушали прелести надводной жизни. Это и свежий воздух, и сон на чистых простынях, и душ, пусть и с морской водой, и бассейн, и хрустящие скатерти, и буфетчица с официантками, и загар в шезлонге с созерцанием тел в намеренно откровенных купальниках и позах. В общем, не жизнь, а сплошная клубника, малина, цветник и оранжерея. Но как и во всяком саду без вредителя не обошлось, даже двух. Один был почти незаметен – первый помощник капитана «научника». Он, как виноградная улитка, вяло жевал листочки дней, мало интересуясь личной жизнью подчиненных. А вот второй… На нем остановимся подробнее. Во-первых, он, Чугунов, был военным. Во-вторых, он был секретарем партийной комиссии. В-третьих, он был секретарем парткомиссии нашей бригады! У него из каждого десятка персональных дел коммунистов треть составляли «аморалки». Мужик-то он был ничего, просто работа у него была такая: самому быть честью, совестью и глазом партии и других удерживать от приятных, но опрометчивых, с партийной точки зрения, поступков.

Жаль, что работа ему нравилась. Он даже исторические примеры приводил, когда люди не понимали, что творят, а должностные лица, которые, естественно, умнее, их наказывали. Для их же блага.

Особенно ему нравился Питер Арбуес, средневековый инквизитор. Тому пришлось сжечь на кострах сорок тысяч человек, но его рвение заметили и посмертно, лет через двести, причислили к лику святых. Чугунов до знаменитого инквизитора не дотягивал, у него человек сто сорок всего на счету и было, но пример вдохновлял.

Делать ему было совершенно нечего. Пока остальные несли вахты, занимались личным составом, а в свободное время отчаянно и не без результатов флиртовали, он целыми днями сидел в шезлонге и выпиливал лобзиком из фанерок детали шкатулок. Потом их обрабатывал мелкой шкуркой, лакировал, собирал, а впоследствии дарил.

Не потому что широкой души был человек, а просто они уже в каюте не помещались. Дверь в каюту он никогда не закрывал на ключ, как и положено пастырю, в келью которого в любой момент может заглянуть наивный матросик за духовным наставлением или просто душу излить. К загоревшей, пилящей что-то фигуре, все привыкли настолько, что ее не замечали. А он таился, гад.

Лень и безделье притупляют разум. Сон разума и других членов, как известно, порождает чудовищ. Чудовище, которое мучило Чугунова, носило сладкое для любого партийца имя «разврат». Глаз партии не дремал, выпиливая узоры, а зорко наблюдал за всеми, прикрывшись кожистым крокодильим веком. Он ждал большую рыбу. Ему очень хотелось вставить в еженедельное донесение фразу: «развратные действия такого-то были предотвращены (прекращены) лично мной» или «разврат, царивший в экипаже, успешно искоренен». Красивее бы было, конечно, «мятеж подавлен», но какой же мятеж может произойти в раю?

И вот, свершилось! Молниеносно захлопнулась пасть, а в ней оказался и забился командир подводной лодки, уличенный в связях с младшими научными сотрудницами. Чугунов радостно потирал лапы, ой, простите, руки, и зачитывал командиру фразы из донесения: когда, с кем, сколько раз и в какое время командир предавался разврату. Командир пытался возмутиться, но челюсти тут же сжались сильнее:

– А копию донесения я попрошу передать вашей жене, то-то теплая встреча будет. Да и вам не место в таком экипаже – людей разложили личным примером, у меня еще на 12 человек данные. Придется, Иван Сергеевич, просить командование о вашей замене. Можете идти, готовьтесь к встрече с женой и начальниками.

Командир, понурив голову, вышел. Он, как и все, думал, что это легкое приключение, глоток жизни, которая проходит в службе, вдали от берега, не более. Думал, на мой взгляд, правильно. Целомудренное нахождение рядом в течение семи месяцев молодых мужчин и женщин, добровольно отказывающихся от радостей общения и секса, иначе, чем сборищем душевнобольных извращенцев, не назовешь.

В общем, шел Иванушка не весел, шел, головушку повесив. А навстречу ему – серый… ох, затравился, не серый и не волк, а зам лодочный, Петрович.

– Что делать будем, Петрович? – вопросил командир после подробного пересказа беседы с Чугуновым.

– Лобик будем морщить, думать. Занятие для нас хоть и нечастое, но вполне знакомое. У нас два с половиной дня есть. Сегодня пятница, донесение пойдет утром в понедельник по графику связи, никак не раньше. Придумаем что-нибудь, не ссы.

Командир верил и своему Петровичу, и в своего Петровича. Они пошли думать, закрывшись в каюте и никому не открывая.

К утру гениальный и простой план был готов, роли исполнителей и участников распределены и к обеду даже отрепетированы.

Суббота на флоте да и не только на нем – банный день.

А банный день на судне можно сравнить с Первым мая (был такой праздник, любимый народом, сейчас вместо него Пасха). Такая же радостная суета, постирушка – парилка – расслабушка, сухое вино, отдых на чистых простынях, песня души и тела.

Женская баня была на одной палубе, мужская – на другой.

Дверь в мужскую парилку была напротив каюты Чугунова, через коридор шириною в шаг. Очень удобно: разделся в каюте, шмыг – и в парилке. Попарился, завернулся в простыню, шмыг – и в каюте.

Лег чистый, расслабленный и томный, медленно остывая от жаркого пара, на койку, зевнул счастливо, сбросил простыню, потянулся…

Дверь распахнулась и в каюту буквально ворвалась буфетчица Вероника. Она в три шага пересекла каюту и шлепнулась в кожаное кресло (шлепнулась потому, что соприкосновение кожи с кожей при определенном ускорении создает этот звук «шлеп!»), стоявшее напротив двери, у иллюминатора. Вероника была молода, пышнотела, красива. На ней всегда были мини-юбка, белый беретик, накрахмаленный фартучек и белая блузка с глубоким декольте, из которого рвались на волю груди. Это все в комплексе затрудняло прием пищи в кают-компании – космсостав часто давился то ли едой, то ли слюной, что придавало трапезе этакое изысканное эстетство (не путать с эстетичностью!).

Сегодня она была в мини-халатике, застегнутом на одну пуговицу где-то повыше пупка, и без нижнего белья. Наружу рвалось все, розовое после бани. Усевшись в кресле, Вероника перекинула ногу на ногу а-ля Шерон Стоун, отчего у Чугунова потемнело в глазах, и томно произнесла, трепеща ресницами:

– Вот вы умный, я давно хотела спросить, верите ли вы в любовь? Как здесь жарко! – и расстегнула последнюю пуговицу халата.

Одной рукой Чугунов пытался набросить на себя простыню, но запуталась, проклятая, не вырвать из-под спины, прилипла; другой прикрылся, но ладони уже явно не хватало. От увиденного член, этакая скотина, вырос мгновенно, не считаясь с волей и моральными принципами Чугунова.

– Выйдите немедленно… Что вы себе позволяете… – хрипел Чугунов. Оторвать глаза от искусительницы он просто не мог. Пришло достойное решение: бежать! Он уже подобрался для прыжка. Но дверь после фамильярного стука согнутым пальцем отворилась сама.

– Нельзя! – завопил Чугунов.

В дверях стоял командир лодки, из-за плеча у него выглядывал Петрович. Оба замерли на время, необходимое, чтобы прийти в себя от увиденного.

– Извините, – сказал Петрович, – мы тут повестку дня партсобрания пришли согласовать, но, вижу, не вовремя.

– Простите, что помешали отдыхать, – вторил ему командир, нагло уставившись на прикрывающую ладонь на манер слишком короткой кольчуги и с тем же бесполезным результатом, а потом переведя взгляд на Веронику.

Дверь закрылась.

Чугунов, плюнув на стыд, вскочил, завернулся в злополучную простыню и бросился вслед за гнусной парочкой. Догнал, запыхавшись.

– Товарищи офицеры, это не то, что вы подумали…

– Конечно, не то.

– Да не было ничего, я вас уверяю.

– Конечно, не было.

– Вы что, мне не верите?

– Верим, верим, – отвечали негодяи, но при этом как-то гнусно улыбались, отводили глаза в сторону и даже, казалось, панибратски подмигивали.

В это время мимо них проплыла уже застегнутая на все пуговицы Вероника.

– Ах, какой мужчина! – проворковала она, послала Чугунову воздушный поцелуй и скрылась за поворотом коридора.

Чугунов понял, что оправдания после таких заявлений будут лишними, зло сверкнул глазами и удалился в предавшее его логово, еще пять минут назад бывшее уютной каютой, буркнув:

– Между нами.

– Есть! – откозыряли подводники.

Понурая спина Чугунова, удалявшегося по коридору, выглядела жалко. Он, завернутый в простыню как в тогу, был похож на парламентария, которого благородные и справедливые жители Афин только что подвергли остракизму.

– Петрович, а мы не того, не переборщили? – спросил командир.

– Нормально, переживет. Зато тебя спасли. Искусство интриги требует жертв, – подытожил Петрович. – Пойдем, людей отблагодарить надо.

Расплачивались сухим вином и собой. Вероника получила по две ночи с каждым (мужчин на судне было втрое меньше, чем женщин) за блестяще исполненную сцену и ящик сухого вина за вынужденный стриптиз. Правда, она, вспоминая что-то увиденное, вздохнула:

– А жаль, что до насилия так и не дошло…

Радист получил две бутылки сухого за предусмотрительно «испорченную» рацию: а вдруг Чугунов решился бы нарушить график связи из-за чрезвычайных обстоятельств. Три бутылки были отданы первому помощнику капитана, чтобы не верил наговорам на Веронику – никакая она не б…дь, а приличная, отзывчивая и порядочная женщина.

Бутылок пять выпили сами, празднуя победу. Простой и гениальный план основывался на том, что дверь в каюту Чугунов не закрывал. Оставалось найти союзницу, «вывести» из строя рацию, проследить, когда Чугунов выйдет из парилки, загнать в каюту Веронику и вовремя появиться самим, уличить «глаз партии» в прелюбодействе и убить его тем же оружием, которое он заготовил для командира.

Самым трудным было найти главное звено плана – открытую дверь, а потом рассчитать время своего появления, причем до секунды, чтобы Чугунов не успел убежать или выкинуть Веронику из каюты. Для этого и понадобилась репетиция. Если моделировать ситуацию, то дотошно, до мелочей. На случай «выкидыша» Вероника должна была громко кричать, изображая над собой насилие, и продержаться до появления подводников.

Петрович, как сценарист и режиссер-постановщик, оказался на высоте, впрочем, как всегда. Если бы Спилберг узнал об этом, он бы до конца дней плакал над своей бездарностью.

А донесение… Какое донесение? Чугунов его если не сжег, то съел. Забудьте. Не было никакого донесения, впрочем, как и разврата. Но дверь в каюту он теперь, блюдя целомудренность, закрывал. И не только снаружи, но и изнутри.

Бедняга, он думал, что приобрел авторитет, как стоик-аскет, отвергая заигрывания. Женщины думали по-другому: онанист. Так до конца похода он эту кличку и носил. Не спасли и шкатулки.

Мечта

Наша база находилась вдали от цивилизации. Легенда гласит, что однажды главком, совершая облет побережья Камчатки, обратил внимание на уютную бухту, прикрытую от моря песчаным перешейком с узким проходом. Бухта идеально подходила для базирования чего-нибудь. «И создал Главком базу подводных лодок. И увидел, что это хорошо…»

Может, это и было хорошо, но уж очень дикое место оказалось. Кругом сопки, лес, зверье дикое бегает, кормится на мусорниках, по вечерам пугая женщин. Магазин один, пополняется раз в неделю, а то и в месяц, в зависимости от погоды: сообщение с поселком только морем или по воздуху, вертолетом.

Развлечений нет. Пять домов, штаб, клуб да три казармы. Какие утехи находили для себя женщины, умолчим. Мужчины развлекались охотой, рыбалкой и пьянством.

Трудности присутствовали во всех мужских занятиях. Пьянство пресекалось, охота запрещалась – опасно, а рыбалку контролировал рыбнадзор. Ну не будете же вы на Камчатке ловить камбалу, пусть и королевскую, которая чуть меньше палтуса. Вас будет интересовать, конечно же, красная рыба, и только она. Но для ее добычи надо купить лицензию. Выловить можно только пять штук, да и то на удочку.

Самой бросовой рыбой была кумжа, потом шел голавль, горбуша и кета, потом деликатесные чавыча, нерка и кижуч. Нерка была хороша на балык, особенно брюшки, а из отдельных экземпляров кижуча и чавычи в рост человека, можно было взять до трех ведер икры.

Каждый год камчатские газеты пестрели статьями, описывающими арест браконьеров. Перекрывались дороги, проверялись машины, штрафовались граждане. За один незаконный «хвост», не зависимо от размера, карман браконьера облегчался на 50 полноценных, звонких советских рублей. Зарплата инженера тогда составляла рублей сто двадцать. Дорогое это было удовольствие – половить красную рыбку и поесть икру столовой ложкой. Но все равно ловили. Ловили все: школьники, доктора, учителя, юристы, военные. Было бы глупо не ловить, когда в реку, по которой рыба шла на нерест, можно было торчмя воткнуть палку, и она также торчмя уходила от вас вверх по течению, не падая, а только шевелясь и покачиваясь, как будто кто-то грозил вам ею из-под воды.

Однажды рыбнадзор захватил и арестовал даже катер командующего флотилией с мичманом-командиром на борту. Был большой шум, мичман кричал, что не позволит вторгаться на суверенную территорию военного корабля, и даже угрожал инспекторам пистолетом. Не помогло. Вторглись и изъяли улов, а потом вся флотилия делилась с командующим добычей – не гоже, когда начальника оставляют без самого ценного на Камчатке.

И только коренному населению – корякам – разрешалось без лицензии ловить рыбы сколько угодно, чем угодно и где угодно. Это объяснялось просто: народность вымирающая, промышляющая охотой и рыбалкой, уклад веками сложился, пусть уже…

Кстати, если кто-то женился на корячке, ему сразу выделялись дом, скотина, земля и двадцать тысяч рублей. За вливание новой крови. Однако и при таких условиях желающих было мало: уж больно они, корячки, на наш взгляд некрасивые были. А может мы внутреннюю красоту рассмотреть не могли… Да и законы у них были своеобразные. Человек, даже по незнанию что-либо серьезно нарушивший, подвергался наказанию по старинным обычаям. Меткая пуля под левую лопатку крушила кости и внутренности, а зверье уничтожало следы его бренного пребывания на Земле. На вопросы следователей был один ответ:

– Его, однако, в стланик, в тайга ушла. Прошлый среда ушла, однако.

В общем, серьезный был народ, хорошо, что жил у себя в автономном округе.

Так вот о рыбе, а то отвлекся.

Рыбнадзор летал на вертолетах даже над нашим богом забытым уголком, зорко следя за рыболовами. Ему было невдомек, что на одной из лодок имелось секретное оружие – помощник командира Афанасий Никитин. Да-да, тезка известного путешественника. Он был якутом, саха, как он сам себя называл в анкетах. Судьба оленевода и права погонщика нарт его не прельстили, и он решил стать первым в роду офицером. В училищах тогда нацменьшинства писали диктанты, но Никитин выразил желание написать сочинение. Оно было коротким, но выразительным: «Слава коммунизму, п…ец капитализму! Все, однако». О выдающемся опусе доложили начальнику училища. Старик прослезился и дрожащей рукой написал на том же сочинении резолюцию о зачислении. О ярком проявлении патриотизма доложили главкому, в Управление ВВМУЗов (высших военно-морских учебных заведений) и в Политуправление ВМФ. Его приняли вне конкурса и без сдачи остальных экзаменов. Несмотря на такое яркое начало военной карьеры, он к пятому курсу вполне исправился и слился с общей массой, с отличием закончив минно-торпедный факультет.

Но в душе он оставался охотником и рыболовом.

Благодаря Никитину наш экипаж никогда не оставался без рыбы и икры. В августе-сентябре лодка теряла помощника, но приобретала добытчика. На два месяца путины и нереста Никитин возвращался к истокам и сливался с природой. Он напяливал старую шапку-ушанку с торчащим ухом, ватник, из которого клочьями лезла вата, такие же штаны, получал под расписку карабин и уходил в низкорослую тайгу, на нерестовую речку Медвежку. За три месяца до этого он переставал мыться и отпускал свою знаменитую бороду. В ней было ровно пять волосин, но зато длинных. По поводу мытья он говорил, что у саха кто моется, тот смывает свое счастье. В помощь ему придавалась бригада матросов с береговой базы, работавших на выемке сетей, потрошении и засолке. Бочки для рыбы и икры прятали в километре от берега, там же шла и работа артели.

Приближающееся жужжание вертолета Никитин слышал чутким ухом охотника минут за пять, бригада пряталась, а он оставался на берегу. На вопросы рыбнадзора он, хитро поблескивая щелочками глаз, на ломанном русском языке отвечал, что рыба, однако, до верховьев не доходит, приходится ему, коряку, новые места осваивать. Зимой переносит рыбу в стойбище, тут близко, однако, три дня пути. Инспекторы заглядывали в ямы, выложенные камнями и используемые для засолки, желали хорошего улова и улетали. Особенно их смешила борода и вставляемое повсюду слово «однако». Знали бы они, что над ними ерничал человек, прекрасно знающий английский, лучший вахтенный офицер Камчатской военной флотилии, сдавший на самостоятельное управление подводной лодкой с первого раза, и отличник боевой и политической подготовки.

Лов продолжался. Рыба ловилась разная: от трех килограммов до тридцати. Бригада, как Верещагин в «Белом солнце пустыни», на икру уже не могла смотреть, не то что есть.

Изредка ночью к ним наведывались братья-подводники, чтобы набрать рыбы и к утру быть на службе. Пришедшие в первый раз набирали в мешок штук десять, чтобы оправдать ночной поход через пять сопок по почти непроходимым зарослям. Никитин не жалел, но предлагал взять три штуки. Никто не соглашался, жадничали: хотелось много и сразу. Но действительно больше трех «хвостов» никто и никогда домой не принес: уж очень тяжела была дорога назад. Перед каждым очередным подъемом на сопку мешок облегчался на пару рыбин. Попробуйте прошагать по пересеченной местности четыре часа с тридцатью килограммами на горбу.

А Никитин, не забывая о своей организующей роли, мечтал. Он мечтал о большом улове, о настоящей рыбе. Тридцатикилограммовые особи его не впечатляли. Медведь и нерпа у него на счету уже были, лис он отстреливал прямо в поселке, на помойке. Его жена и дети ходили в лисьих шубах и малахаях. Он, как настоящий северный охотник, мечтал о ките. Ни больше, но и не меньше. Якут, не добывший кита, – не мужчина, во всяком случае, не настоящий, говаривал он. В нем странно соединялись и уживались достижения цивилизации и древний зов крови.

Время шло, мечта не сбывалась. Он уже подумывал сменить кита на касатку. Их в море рядом с нашей базой было много. Но, во-первых, не было компаньонов поохотится на касаток, потому что последние ходили стаями, были очень быстры и опасны, а также могли просто сожрать охотников. Охотники и без кита считали себя настоящими мужчинами, доказывая это по-европейски после посещения ресторана или в семейной постели, а не в зимнем море на утлой шлюпке. Во-вторых, в бригаде не было шлюпок, а если бы и были, то оперативный не дал бы добро на ее выход в открытое море. В-третьих, это было бы не совсем то, ну вроде не кит, а большая акула. В-четвертых, настоящие киты, жрущие планктон, в Петропавловскую бухту заплывали крайне редко и именно тогда, когда нашей лодки там не было. Кроме того, без шлюпки на удочку с берега его было не взять: не прикормлен, да и на какую наживку? Помощник очень переживал. Он даже в отпуске, в Якутии, записывался в китобойную артель, но чужаку не доверяли гарпун. А без гарпуна как его, кита, убьешь?

Он совсем уже отчаялся. Встреча с китом грозила перерасти из мечты в навязчивую идею. Но сила настоящей мечты безгранична, мы в этом убедились.

Однажды в Индийском океане, вдали от берегов, на переходе во вьетнамскую базу Камрань, лодка сначала стала резко маневрировать по команде с мостика, а затем ее потряс сильный удар. Мы думали, что налетели на мель или лодку супостата, застопорили ход, и командир с теми, кому положено, выскочили на мостик. Волны у бортов были окрашены кровью, а прямо по носу бился, поднимая брызги огромным хвостом, умирающий кит. Он почти надвое был разрезан лодочным форштевнем. Лодка по инерции продолжала буксировать его. Сизо-коричневые внутренности стелились по волнам, пузырясь черным. Вскоре кит перестал биться, завалился на бок, а потом обнажил поросшее ракушками и водорослями брюхо и начал тонуть.

Их встреча, охотника и кита, состоялась.

Вахтенного офицера Никитина на мостике не было. Он в нарушение всех инструкций выскочил на палубу, добежал до носовой «бульбы» гидроакустической станции и сейчас с жуткими завываниями и странными телодвижениями, иногда кланяясь киту, исполнял танец охотника, добывшего «гору жира и мяса».

Наверное, это был единственный в мире кит, убитый не гарпуном, а целой подводной лодкой. Пока мы пытались сманеврировать, сдать назад и подойти к туше бортом, она погрузилась в пучину. Вокруг вились акулы, пожирая уже мертвого кита. Вода просто кипела. Тут и там возникали драки. Зрелище было не для слабонервных. Даже Никитин закончил танцы и примчался в ограждение рубки. Здесь ему и досталось. Как мы Никитина драли, не могу вам передать. Даже вспомнить приятно. И не в том дело, что по международным конвенциям промысел китов запрещен. И не за то, что животное жалко. И даже не за то, что Никитин погибнуть мог в пасти акул, смытый волной за борт. За то драли, что он вовремя не заменил дырявую штатную надувную лодку – единственное плавсредство на борту, на новую, и от всей добычи нам на сувениры не досталось ничего: ни китового мяса, ни уса, ни ракушки с брюха. Вердикт был следующим: ну и мудак, а не якут!

Подобное разочарование я уже испытал, когда на дикий пляж бухты Патрокл, под Владивостоком, заплыла акула. Она была небольшой, метра два с половиной. И если на пляжах всего мира при крике «акула!» все мчатся из воды, здесь половина пляжа бросилась в воду. Акулу отсекли от выхода в море полукольцом загонщиков, заставили ее выброситься на берег, а потом над ней буквально на секунду сомкнулась толпа. Через мгновение толпа разомкнулась. Вместо акулы на песке чернело пятно крови. За столь короткий срок ее успели ГОЛЫМИ РУКАМИ растерзать на сувениры. Сама виновата, акулы под Владивостоком – редкость. Мне тогда не досталось ничего, кроме кусочка шкуры, я слишком далеко стоял. Он похож на наждак и им очень хорошо полировать дерево или чистить замшу. До сих пор где-то лежит.

Никитин был наказан за жестокое обращение с животными и нарушение техники безопасности. А награжден прозвищем Китобоец, а не китобой. Но все равно он был по-настоящему счастлив и вдохновенно врал, забыв, что и мы читали «Моби Дик»:

– Старого знакомого завалил. Я его еще на Севере видел, он чуть наш каяк хвостом не утопил. За мной гонялся. Теперь я его взял, однако.

Наконец-то, по якутским обычаям, Никитин стал настоящим мужчиной.

Романтик

Вечер как-то сразу не сложился.

Неприятности шли одна за другой. Сначала во время встречи с сослуживцем и однокашником на его территории, в одном из военных поселков, в комнате «чудильника», холодильник после второй бутылки водки выполз на середину кухни и закачался. Водку пили мы, а не он, и это было вдвойне удивительно. Стол запрыгал с ножки на ножку, стулья под нами раскачивались. Бутылки на столе пробовали упасть и тонко звенели, ударяясь друг о друга. На улице что-то сильно гудело на манер трактора.

– Митя, не раскачивай стол! – громко возмутился я.

– Я хотел сказать тебе то же самое! – заорал Митя.

В коридоре раздался многоголосый женский визг и началась какая-то беготня с суетой. Замигал экран телевизора. Хлопали двери, раздавались истерические крики и детский плач, а мы, хотя нас раздирало любопытство, не могли встать из-за стола, потому что полные и уже откупоренные бутылки все время старались принять горизонтальное положение и разлить свое содержимое. Мы прижимали их к столу во всю ширину ладоней.

– Митя, не раскачивай стол!

– Я хотел сказать то же самое!

Это безобразие и наши взаимные обвинения продолжались около минуты, затем все прекратилось, кроме криков в коридоре.

– Мить, выйди посмотри, что там, может, помощь нужна, какой-нибудь шпак буянит, так я его живо успокою, чтоб не мешал офицерам отдыхать!

Митя вышел. Оказалось, мы только что пережили землетрясение силой 7,8 баллов по шкале Рихтера. Гул, который мешал нам разговаривать, оказался голосом ожившей на время Земли. Менее сильные землетрясения проходят беззвучно. В день по три мелких, раз в три-четыре дня покрупнее, раз в год среднее, раз в семь-девять-двенадцать лет сильное. К ним привыкаешь и не обращаешь внимания, но документы и деньги желательно держать в сумке наготове. При первых толчках нужно встать под дверной косяк, схватить сумку и теплые вещи, а при возможности выскочить на улицу. Оказывается, семьи в коридоре этим и занимались, но дверных косяков на всех не хватало, а потом возникла пробка с руганью и детским плачем в дверях, ведущих в подъезд.

Пришлось это событие обмыть, радуясь, что по нашему неведению шкала оказалась Рихтера, а не Эсмарха, поэтому обошлось без последствий, не как у остальных. Хотя у Эсмарха, кажется, была не шкала, а кружка, но для тех же целей. Блажен, кто занимается тем, чем занимались мы. – Жениться хочу, – поделился сокровенным Митя, опрокинув в рот очередную рюмку.

Я озадаченно замолчал. У Мити и подруги-то не было даже временной, а тут подобные заявления.

– На ком?

– На Люде-маленькой. Очень красивая.

Это была вторая неприятность, я даже поперхнулся.

– Мить, ну она же б…, ее весь городок имел!

– Не б…, просто ее так жизнь била и несчастливые любви. Или любови? Да ладно, не важно, я ее перевоспитаю. И вообще, откуда ты знаешь, что б…? Я не верю.

На такой вопрос о невесте трудно ответить прямо, и я начал лавировать, если не вилять.

– Ну говорили…

– Что говорили? – Митя был настойчив.

– Гости у нее часто, мужчины.

– Это не доказательство, она просто общительный человек. Конкретнее.

– В ресторане каждый вечер.

– А мы? Да и где еще отдохнуть? Конкретнее.

Митя явно наслаждался труднодоказуемостью сомнительной непорочности невесты. Но некоторые иллюзии достойны только немедленного уничтожения, как компьютерные вирусы. Это был именно тот случай.

– Под левой грудью родинка, еще одна в виде сердечка на правом бедре, с внутренней стороны, в трех сантиметрах от того места, где ноги расходятся. И на причинном месте седая прядь. Продолжать?

Митя замолчал, а потом с грустью спросил:

– Что, и ты там был? Друг, называется!

– Нет, люди говорили…

А что еще можно было ответить влюбленному?

Митя помолчал, а потом упрямо сказал:

– Все равно, я ее перевоспитаю. И я не видел ни родинок, ни всего, остального. Мы еще не так близки. Но она меня любит. И согласна перевоспитываться.

Я понял, что Людка-маленькая настроена серьезно.

В свои двадцать три года Митя еще был девственником и ко всем женщинам, даже таким, как Людка-маленькая, относился трепетно, а не прагматично. Мы и в компанию его не любили брать. Когда пары уже занимались делом, Митя читал своей временной половине стихи Блока, Мандельштама, Гумилева или Есенина, цитировал Овидия и даже «Анналы» Тацита, пытался наставить ее на путь истинный, если она уж больно откровенно заявляла о своих желаниях, и вообще был больше похож на миссионера, сопротивляющегося кастрации дикими индейцами, чем на сексуально озабоченного нормального мужика. Девушки утром были злы и очень возмущались, особенно «Анналами».

– Так бы прямо и сказал, что извращенец. Может, я бы и дала. А он все вокруг да около со своим тацитом. А «тацит» это что, болезнь такая?

Была еще Людка-большая. Она была старой – целых 28 лет от роду! Но на безрыбье, как говорится, и сам раком станешь, и старушку вниманием не обижали.

Обеих Людок близко знали не только военные этого поселка, но и многие другие из приходящих в завод экипажей.

В своих целях и методах достижения этих целей они были настолько похожи, что разница состояла только в комплекции и семи годах разницы в возрасте, отсюда и деление на «маленькую» и «большую». Целью было замужество, методом достижения – постель. Ни один холостяк гарнизона или ремонтирующегося корабля не был ими оставлен без внимания. Кстати, если вы переспали с женщиной, а потом узнали, что ваш друг или сослуживец побывал в той же постели, то вы уже не друзья, а молочные братья. Поголовье молочных братьев увеличивалось не по дням, а по часам. Девицы, сами того не зная, применяли на практике философский закон перехода количества в качество. То есть из такого количества мужиков все равно рано или поздно кого-то да и удастся окольцевать. Кстати, обеим таки удалось. Тогда все было гораздо легче – СПИД еще не изобрели, паленую водку тоже, болезни, передаваемые половым путем, лечились обычными антибиотиками, а любовь не покупалась за деньги, достаточно было столика в ресторане или джентльменского набора в портфеле, а некоторые холостяки искренне верили в сомнительный постулат «переспал – обязан жениться». И их окольцовывали такие вот Людки. И, что удивительно, становились преданными и заботливыми женами.

Все это мгновенно пронеслось в моей голове. Надо было искать противоядие, но для начала воззвать к здравому смыслу.

– Женишься – увидишь. Но я бы рекомендовал прежде увидеть, а потом жениться. Вдруг не понравится?

Митька задумался, выкурил молча целую сигарету, а потом сказал:

– Знаю, понравится. Вам же всем нравилось, сволочам. А я и не видел ничего. Только целовались. А хочется… Где, ты говорил, у нее родинка в виде сердечка?

Расстались мы в задумчивости.

Утром я рассказал друзьям о надвигающейся трагедии. Пришлось спасать ситуацию сообща. Никто не хотел лишаться ни одной из Людок. Ишь ты, индивидуалист-романтик нашелся! К кому бы мы сами ходили, если бы Людка-маленькая замуж вышла? К большой? Однообразно бы получилось. Да и одно дело быть молочным братом, а другое – другу рога наставлять. Неправильно это.

Мите предоставили возможность увидеть все, и даже больше. Для этого пришлось смоделировать ситуацию, когда Людка-маленькая экспериментировала с очередным вероятным кандидатом в мужья в очень сложной позе, а Митя их застукал на горячем по дружеской наводке.

А Митю мы развязали, чтоб не обижался. Развязали, как с помощью кинолога развязывают нерешительного кобеля. Уговорили Людку-большую, раскрыли Митины слабые стороны, устроили встречу. Она его не слушала, а просто, пользуясь своей комплекцией и субтильностью Мити, завалила его на кровать и изнасиловала, не слушая ни стихов, ни проповедей.

В ресторане по этому поводу был большой сабантуй. Молочные братья веселились, поднимая бокалы за сохраненное поголовье гарнизонных б… и за нас, находчивых. После закрытия, набрав шампанского, шумной гурьбой двинулись благодарить Людку-большую.

Она открыла дверь с недовольным лицом, в тапочке на одну ногу и просьбой не шуметь – Митя спит.

Оказывается, на рассвете этот козел сделал Людке-большой предложение. На свадьбе мы не были. Принципиально.

Стихия

Утром мы перешли в родную базу. Нам предстояло ППО и ППР. Это планово-предупредительный осмотр и такой же ремонт. То есть своими силами, как автолюбителю в гараже: там помазал, там зачистил, там гайки подкрутил. Две трети офицеров в это время разъехались: доктор в ординатуру, вырезать аппендиксы, кто-то на курсы, кто-то в отпуск.

Ночью пришло штормовое предупреждение, и нас выгнали в бухту на якорную стоянку – «яшку». Оттуда – в море, передав, чтобы мы были готовы встретить надвигающийся тайфун. Лодкам определили места стоянок, запретив погружаться. Все крепилось по-штормовому, то есть прикручивалось и привязывалось. Вахтенный офицер был одет в гидрокомбинезон поверх канадки и пристегнут к поручню трапа карабином монтажного ремня, на манер немецкого пулеметчика-смертника. Также экипировали сигнальщика. Им придется хуже всех: находиться в самой высокой точке лодки при качке; мерзнуть на холодном ветру; быть накрытыми с головами волной, когда она, с ревом перекатываясь через невысокую лодочную рубку, пытается оторвать руки от поручня, и когда уже захлебываешься соленой водой, и воздух в груди закончился, а до следующего вдоха неизвестно сколько; и смотреть на эту бушующую стихию, сознавая свое ничтожество перед ней; и помнить, что рубочный люк в лодку задраен.

Нашей задачей было отдать якорь и, отрабатывая винтами, удерживать лодку носом к волне. Ветер крепчал, волны становились все больше и злее, заметно усилилась качка. А лодочная качка гораздо хуже, чем качка на надводном корабле.

Я быстренько распечатал боевую аптечку и проглотил три таблетки-протектора. Было в ней такое прекрасное изобретение ученых-гуманистов на случай ядерной войны. Получив смертельную дозу облучения, вы еще три-четыре часа могли воевать с врагом до своей героической кончины от радиации. Большая доза вызывает тошноту, таблетка-протектор ее снимает, и вы, с пузырящейся от ожогов кожей, умираете, но не облеванный. А тошнота в бою расслабляет и заставляет ложиться, стонать, бросать оружие и жалеть себя. Да и попробуйте метко стрелять и прицеливаться, если изо рта бьет фонтан. Да-с, полезное изобретение. Аэрон и мятные таблетки по сравнению с ним, как жидкий чаек по сравнению с коньяком многолетней выдержки.

Морская болезнь тем и страшна, что человек теряет восприятие окружающего мира и слышит только себя. Это состояние многократно описано, повторяться не буду.

Когда я начал обход отсеков, жив был только центральный. Там руководили закаленные командир, старпом и механик. Во всех остальных валялись стонущие и травящие тела. В пятом (дизельном) и шестом (энергетическом) команды центрального исполняли мичманы. Пришлось пинками поднимать матросов, гнать их на боевые посты, заставлять заниматься уборкой блевотины. Работа прекрасно лечит морскую болезнь.

В шестом отсеке у переборки стояла привязанная головка дизеля, такая толстая тяжелая, килограммов на сто, а может, и больше, железяка со штырями. Крепил ее старшина второй статьи Машкин. Крепил какой-то хилой бечевкой, для отвода глаз. А море не любит несерьезного к себе отношения. После очередного удара волны лодка, дрожа, поползла куда-то вверх, а железяка сорвалась, пролетела половину отсека и переломила голень Машкину. Когда мы ее вчетвером оттащили, то увидели, что окровавленные обломки белой острой кости торчат наружу из порванной штанины. Машкин орал, но больше от страха, боли он еще не чувствовал – шок. По «Каштану» я вызвал центральный, доложился и запросил промедол (обезболивающее, тоже из боевой аптечки) из командирского сейфа. Вызвали химика, по совместительству являющегося боевым санитаром: доктора-то не было, учился. Химик прибыл с лекарством, глянул на рану и упал в обморок. На него внимания уже не хватало, поэтому так и остался лежать в блевотине, а я занимался Машкиным.

В отсек пробрался механик, посмотреть, что же случилось с его подчиненным. Машкин верещал и мешал мне обрабатывать рану и закреплять шину. Когда-то я работал санитаром на «скорой помощи» и навыков не забыл. По сравнению с тем, что мне доводилось видеть, рана Машкина могла быть признана легкой царапиной.

– Наркоз ему нужен, общий, – пробасил механик и отодвинул меня в сторону. – Машкин, ты деталь крепил?

– Я…

– Н-на! – большой и тяжелый механический кулак опустился на голову пострадавшего, выполнив две миссии сразу: кары и милосердия. Кара за безалаберность, общий наркоз для облегчения страданий.

Вдвоем мы быстро справились с неподвижным Машкиным и занялись более важными делами.

Бедлам продолжался трое суток. Было душно и довольно гадко. Нас валяло с борта на борт, а в промежутках между бросками лодка, кряхтя, взбиралась на волну, а потом ухала вниз так, что кишки взлетали и прилипали к горлу. На камбузе с грохотом летали бачки и кастрюли. В отсеках срывались плохо закрепленные предметы, обязательно стремясь кого-то покалечить. Из аккумуляторов выплескивался электролит. Ни есть, ни пить, ни спать было невозможно, хотя и хотелось. Кто мог, ел консервы. Остальные по-прежнему травили. Верхняя вахта приходила замерзшая на нет и мокрая с ног до головы. Вахтенных и сигнальщиков меняли через два часа, но офицеров не хватало, мы ведь выбежали в море неполным экипажем, и люди не успевали не только отдохнуть, но даже отогреться.

Наверху творилось что-то страшное. Серый океан ревел и пытался ударами волн-кулаков раздолбать наше старое «железо». Кулаки были метров по восемь высотой. Железо поддавалось. Наподобие обойного рулона метров сорок верхней палубы легкого корпуса было сорвано и свернуто от носа до ограждения рубки, страшно грохоча при каждом ударе волны. Обтекатель носовой гидроакустической станции развалился на две половины. Страшно зияли дыры в корпусе, через которые были видны баллоны высокого давления. Аварийный буй сорвало и куда-то унесло, вместо него в палубе темнела дыра, как след от удаленного больного зуба в рыхлой десне. Плексиглас в иллюминаторах ограждения рубки выбило. Само ограждение было в огромных вмятинах и трещинах. Металл не выдерживал мощи стихии. Ветер достигал 190 километров в час и тяжело выл. Вахта глохла от рева. Все скрипело, билось, стонало и дрожало. Натужно ревели дизели, а винты молотили воздух, когда лодка рушилась с волны в свободном падении, глубоко зарываясь носом в воду. Корпус ее вздрагивал, как живой. Люди внутри прочного корпуса упирались руками и ногами, хватались за что-нибудь, чтобы удержаться на ногах и не быть размазанными по переборке.

Так продолжалось трое суток. Но дизели работали, якорь держал, вахта неслась, связь с базой была, помощь раненным оказывалась, приборка блевотины продолжалась.

Все лодки бригады, кроме нашей, потеряли якоря. Всем требовался ремонт.

Когда тайфун утих и нас, наконец-то, запустили в базу, мы ее не узнали.

Сопки стояли голыми, без снега, задрав к небу черные руки редких деревьев.

Часть леса была вывернута с корнем. Дороги к поселку не было, как не было и знакомой береговой черты.

Тысячетонный снежный покров, ухнув, лавиной сошел вниз, к морю, накрыв пирсы до половины их длины, и замер у побережья. Море билось в эту многометровую снежно-ледяную стену.

Толстенные металлические швеллеры, в которых были проложены электрические и телефонные кабели, трубы пара и воды для подачи на лодки, покоившиеся на столбах пирса, превратились в причудливую рвано-ажурную абстрактную конструкцию. Главными ее элементами были гигантские штопоры и узлы. Отовсюду торчали растрепанные провода, своим веселым разноцветьем подчеркивая разруху и рваные кишки трубопроводов.

Столбы тоже были перекручены и завязаны узлами. Один из плавпирсов затонул, криво выставив над водой часть поросшего водорослями брюха, у другого оторвало секцию. Пейзаж был настолько незнаком, а разрушения так сильны, что казалось, не ураган здесь погулял, а атомная бомба средней мощности. Впечатление усиливалось полной тишиной и безлюдьем – нас никто не встречал.

Вскоре, правда, появилась бригада матросов с бербазы, на лыжах и с лыжами за плечами, связки по три. Оказалось, для нас. Были даже носилки для раненого Машкина.

Оставив на лодке вахту, мы совершили лыжный пробег до поселка. Здесь пострадали крыши и окна. Стекла в жилых домах уже вставили, только штаб слепо смотрел в сторону бухты бельмами фанерных листов на окнах.

В нашей казарме тоже свистел ветер и лежали небольшие сугробы. Быт экипажа – дело рук самого экипажа. Стекол в бригаде больше не было, посему по старинному подводному обычаю мы «заняли» вторые рамы на первом этаже, в казарме экипажа, находящегося в автономке. Замок на двери, естественно, пришлось сорвать. Дело в том, что уходящие в море оставляют в казарме очень много вещей, которые ну просто необходимы тем, кто остался на берегу. По приходу хозяева не досчитаются даже коек. А замок на то и замок, чтобы его открывали. Когда наша лодка находилась в заводском ремонте, у нас обчистили баталерку с обмундированием и инвентарным имуществом, «позаимствовали» стулья и табуретки, поснимали замки с офицерских кают. Значит, кому-то было нужнее, а скарб подводницкий, в том числе и инвентарный, дело наживное.

Экипаж, запущенный в базу последним, затыкал окна матрасами. Не повезло.

Нас поставили всем в пример и первыми отправили в ремонт на завод как наладивших береговой быт и относительный уют.

Да, а Машкин выжил, общими усилиями ногу мы ему спасли. Правда доктора удивлялись, что удар пришелся по ноге, а у парня еще и сотрясение мозга оказалось. Начмед хотел даже статью в научно-медицинский журнал подготовить, но мы с механиком его отговорили.

Строевой смотр

Строевой смотр – это такое военное мероприятие. (Более подробно см. словарь.) Проводится оно не регулярно, зачастую неожиданно для участников и всегда заканчивается или оргвыводами (читай: наказанием), или организационным периодом, венцом которого является все тот же строевой смотр.

Им же заканчивается сдача курсовых задач, к счастью, не всех. Экипаж должен выглядеть подтянуто, бодро и лихо. Молодцевато, я бы сказал, как и подобает военным морякам. А что лучше всего подчеркивает морскую удаль? Правильно, строевой смотр. Эту удаль в нас воспитывали постоянно. Сколько подобных мероприятий я пережил, не помню, но некоторые заслуживают, чтобы о них рассказали. Они отличались не только удалью, но и военно-морской находчивостью.

Заканчивали мы сдачу первой курсовой. На смотр построились на пирсе рядом с лодкой. Комбриг должен вот-вот подъехать. Мерзнем, ждем, мороз градусов 25, с ветерком, уже и снег пролетает. Шинель не шуба, ботинки не валенки, перчатки не рукавицы. Продолжаем мерзнуть.

Напротив лодка, только что пришедшая из автономки из теплых морей, стоит, тоже задачу сдает, но экипаж еще не строится. Мы ропщем на ранний «выгон» на пирс, кивая на умных соседей. Холодно, снег сечет лицо. Командир дает команду перейти на «форму 6». Это когда на шапке-ушанке уши опущены и завязаны под подбородком. Теплее, конечно, только не слышно ничего и болтать в строю трудно.

Вот и уазик комбрига показался. С соседней лодки наконец-то посыпался на пирс экипаж. Но в каком виде! Если бы не завязочки под подбородком, у нас бы отвалились челюсти.

Все были в ярко-синей «тропичке»! Это шорты, рубашка с коротким рукавом, пилотка и кожаные тапочки в дырочку на босу ногу. Строй выровнялся и замер с каменными лицами. Снежинки таяли на матросских грудях, забивались в уши и быстро припорашивали волосатые ноги. Строй дрожал, но терпел.

Командиры отрапортовали комбригу: наш в форме шесть, соседский в трусах. Комбриг, тоже не дрогнув, рапорта принял и пошел здороваться с экипажами. Соседи уже посинели, как их форма, но бодро приветствовали начальника.

– Как я понимаю, жалоб и заявлений нет, – пробасил комбриг и скомандовал: – Экипаж в лодку, пока окончательно яйца не отморозили, командир и зам – ко мне!

Те, дрожа от холода, подскочили и замерли в ожидании нагоняя.

– Смотр закончен. Хотя… Может, командир продемонстрирует строевой шаг, а зам споет строевую песню? Нет? Тогда тоже в лодку, находчивые вы мои…

Соседи, уходя в море летом, опрометчиво оставили зимнюю форму в баталерке, в казарме. По приходу ее там, конечно же, не оказалось. Об этой свято чтимой подводной традиции я уже упоминал. Одевали их за счет формы, списанной по сроку носки – служить и ходить в ней можно, но для смотра не годится. Вот и приняли отцы-командиры решение облачиться в «тропичку». А куда деваться? Тем более что в приказе по бригаде было написано: «11.00 Строевой смотр экипажей». Номер формы одежды не упоминался, а во всем, даже в мелочах, точность нужна, особенно на военной службе. Моряк же везде лазейку найдет. Так что померзли красавцы, но смотр успешно прошли. Да-с, находчивый у нас народ служил…

Но это еще цветочки. Я о точности. Вот, помню, возвращались мы домой из той автономки, в которой помощник кита лодкой зарезал. Входили мы в состав объединенной эскадры разнородных сил. Базировалась она во Вьетнаме, в бухте Камрань. Мы получили радио: изменить курс и зайти на вьетнамскую советскую базу. Прежде чем отпустить нас на Камчатку, наше временное начальство решило устроить строевой смотр экипажу. Это чтоб себя подстраховать. А вдруг на лодке беспорядок и развал службы и дисциплины? Не дай бог, дадут нам команду по пути зайти во Владивосток, а там штаб флота. А штабные очень любят проверить корабль, бывший в дальних морях и теплых странах, нагоняй устроить, но больше – чтоб сувениры отобрать. А у нас и кораллы, и рыбы экзотические засушенные, и раковины лакированные, и кофе черный и зеленый – без вытяжки кофеина… Словом, не хотелось нам во Владивосток, жалко добра – свое, не чужое. Расстроились. Да и предстоящий смотр не радовал, домой сильно хотелось, а тут опять задержка.

Надо сказать, в автономке мы несколько расслабились, но не устали, спасибо заму. Он мероприятия разные проводил. Как раз в день смотра должны были подвести итоги и определить победителя конкурса «Лучшая подводная борода». Матросам за победу угрожали десять суток отпуска, а офицерам и мичманам – еще не распределенный и оставленный на базе ковер 1,5 на 2 метра. Была такая форма поощрения – право выкупа дефицитных товаров. К ним относились ковры, хрусталь, люстры, шубы, женские сапоги и кожаные куртки. Их по экипажам распределял политотдел, а правом выкупа наделял зам. Ковер и не распределили только потому, что он был нужен всем, народ даже поругался из-за него. А вот по конкурсу – это справедливо. Сбривать бороды все категорически отказались.

Но бороды ладно, расчешем, в конце концов. Одеться было не во что. «Тропичка» износилась до ветхости от морской стирки. Знаете, что это такое? В штанины и рукава формы продевается капроновый фал и выбрасывается на ходу корабля за борт. Через пятнадцать минут белье выстирано морем без всякого мыла, порошка и усилий с вашей стороны. Все эти ухищрения не от лени, а от ограниченного запаса пресной воды. Питьевая вода идет для приготовления пищи, техническая – для систем и механизмов. Нам даже мыло и шампунь выдавали специальные, для морской воды. После умывания мы протирали лица спиртом.

Простыни и наволочки тоже можно так стирать, в сетке. Но если вы нарушите временной режим стирки, то рискуете вытащить жалкие клочки и обрывки обмундирования. Кто-то из вахтенных сигнальщиков как раз отвлекся, прохлопал, и нам пришлось донашивать ветхое, кое-как зашитое рванье.

Если бы мы знали заранее о строевом смотре, мы бы сохранили хотя бы разовое белье, «разуху». Это тонкие марлевые футболка и трусы голубовато-зеленого цвета. К сожалению, она закончилась еще в первые два месяца похода. Уходили весной, должны были вернуться летом и весь «гардероб» с собой не брали, и так мало места. Офицеры и мичманы еще кое-как бы оделись, а экипаж?

– Мы не можем выйти на смотр перед адмиралом как стадо бородатых оборванцев. Решение всегда есть, его только найти надо. Предложения? – вопросил командир, собрав офицеров в кают-компании.

Понурив головы, все молчали. Вдруг встрепенулся помощник.

– А что, если форму сшить? Ведь главное во внешнем виде военнослужащих – единообразие, – и замолчал нерешительно.

– Ну-ну, дальше давай, – подбодрил его командир.

– У меня есть метров двести пятьдесят тика. Получил, чтоб чехлы на матрасах обновить.

Мы засмеялись. Тик – это обивочная ткань в красно-бело-голубую полоску на серовато-желтом фоне. Он так и называется – тик полосатый. Но, посмотрев на командира, смеяться перестали.

– Единообразие, говоришь? – переспросил он с загоревшимися глазами. – Это мысль. Значит так. Тик выдать. Командирам БЧ раздать ткань подчиненным. Офицерам и мичманам получить ее у помощника лично. Кроить по своей старой форме. Невелика наука – сшить трусы да майку с рукавами. Да и нам в них только полчаса смотра продержаться надо. К утру всем быть в обновках. Пилотки тоже сшить в цвет формы. Тапочки начистить. Приступайте.

Приказ командира – закон для подчиненных. Лодка превратилась во всеобщую швальню – швейный цех по-морскому, или ателье. Народ размечал, кроил, резал, шил, примеривал и подгонял. Ночь прошла в трудах. К утру все были готовы предстать перед командиром эскадры с лихостью и молодцеватостью.

Помощник загордился от своего ума и находчивости и рассчитывал как минимум на внеочередное воинское звание по возвращению в базу. Командир хорошего не забывал.

Утром встали на якорь на рейде. Катер командующего подошел к борту лодки. Подали легкий трап. Прозвучала команда «Смирно!» Адмирал, глядя под ноги, чтобы не оступиться, шагнул на палубу и поднял глаза на рапортующего ему командира. Челюсть у него отвалилась, а глаза вылезли из орбит.

Ему докладывал одетый в полосатые трусы и футболку веселенькой расцветки русобородый пират в погонах капитана второго ранга и странном головном уборе, больше напоминавшем платок-бандану или шапочку русского каторжанина, чем пилотку. Не хватало повязки на глазу, а то сошел бы за Моргана или, на худой конец, за капитана Блада.

За Нельсона? Нет, тот в сюртуке и шляпе ходил.

Посмотрев на пестрый строй, командующий потерял дар речи и затряс головой, отгоняя наваждение. Перед ним, молодцевато подтянув животы, стояла банда то ли пиратов, то ли арестантов. На всех была полосатая форма одного цвета и банданы с крабами или звездочками. Правда, у одних полоски шли вдоль, у других поперек. Встречались пижоны, трусы которых были в вертикальную полоску, а футболка в горизонтальную. И все были бородаты!

На правом фланге мичманской шеренги стоял возможный победитель конкурса на лучшую подводную бороду мичман Майборода. Его семимесячная огненно-рыжая борода, прекрасно соответствующая фамилии, уже достигала пупка и на легком ветру трепетала, как флаг, стараясь завернуться и ударить по морде соседа. Сосед уворачивался и уклонялся от нее, нарушая незыблемость строя. Пришлось Майбороде подтянуть трусы повыше и заправить в них непокорную.

Адмирал встрепенулся, уловив движение в строю, подскочил к Майбороде, окончательно потерял дар речи и только потыкал пальцем в бороду, аккурат на уровне резинки.

Командир, находясь чуть сзади, почтительно сопровождал немого командующего. Уловив вопрос в полубезумном взоре, он тактично кашлянул и сказал:

– Борода, товарищ адмирал. На конкурс.

А Майборода, гордившийся дикой порослью на лице и польщенный таким интересом начальства к своей персоне, выпятил грудь и ни с того ни с сего гаркнул прямо в волосатое адмиральское ухо:

– Так точно! Борода!

От молодецкого крика борода выскользнула из трусов и попыталась хлестнуть комэска по лицу. Штабные офицеры, прибывшие на смотр, на борт не поднимались, а истерически хихикали на катере, зажимая рты руками и хрюкая от удовольствия.

Командующий отшатнулся, очнулся, поправил челюсть рукой, нервически сглотнул и слабым голосом вопросил:

– Фамилия?

– Майборода, товарищ командующий!

Адмирал вздрогнул и медленно двинулся вдоль строя. Замер напротив помощника Никитина и указал на его подбородок:

– И этот… борода?

Никитин по национальности был якутом. Ему тоже был нужен злополучный конкурсный ковер. По этой причине на его подбородке красовались пять (мы пересчитывали) редких, но длинных волосин. Для лучшего роста он их смазывал особым составом на основе комбижира. Волос рос, но, увы, не густел.

Услышав очередное «так точно», комэск не выдержал. Он как-то дико подпрыгнул, совершив немыслимый пируэт на узкой палубе, а потом сорвал с себя белую адмиральскую фуражку с шитьем, швырнул ее под ноги и стал с остервенением топтать, а затем и пинать, издавая какие-то клекочущие звуки.

Строй следил за его действиями с огромным интересом. О виртуозном танце на фуражке мы читали, но видеть подобного не приходилось. У Станюковича, по-моему, предшественника этой доброй адмиральской традиции прозвали «Диким дедушкой». Во второй офицерской шеренге уже заключались пари на пять честно заработанных, эквивалентных валюте бон (или бонов?), на то, когда же фуражка улетит за борт, на седьмом или девятом ударе.

Адмирал оказался хорошим футболистом и обманул ожидания всех спорщиков. Виртуозно пропинав фуражку вдоль строя до ограждения рубки, последним мощным пинком он отправил ее, оскверненную, в воду и взбежал на борт катера. Почувствовав под ногами родную палубу, командующий обрел и дар речи.

Стоя на корме удаляющегося катера, он размахивал руками, крутил нам дули и дико орал:

– Х… вам, а не подход к пирсу! Х… вам, а не воды набрать! Х… вам, а не отдых во Владивостоке! На Камчатку, немедленно, в три секунды! Таким положен х…, а не отдых! Банда! Вон! На х…! Немедленно! Борода! На Камчатку! Апрель-борода! Каторжники! Х…! Март-борода! Таким бородатым п… сам никуда нельзя! Никогда…

Хотя он и громко вопил, но расстояние между нами увеличивалось, катер шел ходко, поднимая бурун, и окончание фразы растаяло где-то за его кормой.

Мы удивленно стояли, провожая начальство взглядами и чувствуя легкую обиду за предпоследний пассаж: мужеложство на нашем корабле никогда не практиковалось.

Потом подняли якорь и с легкой душой устремились домой, на Камчатку, урезав расход воды и радуясь, что захода во Владивосток не будет. Майборода хотел сачком для ловли летучих рыбок выловить фуражку (чего же зря добру пропадать!) и попросил командира подойти чуть поближе. Тот почему-то не согласился и обругал Майбороду нехорошими словами, пообещав сделать из него Январь-бороду. Тот испугался и весь переход от командира прятался.

А бороды командир, озверев по непонятной для нас причине, приказал сбрить немедленно, всем. Сам лично контролировал. Процесс был длительным и болезненным. Попробуйте удалить четырех-пятимесячную бороду, когда пресной воды нет, а в вашем распоряжении только ножницы и тупая, заржавевшая от влажности и невостребованности бритва «Нева» черной стали. Никогда не брились на сухую? Ну и не пробуйте. Отсеки были завалены безобразными клочьями разномастных волос, еще несколько минут назад бывших холеными, ухоженными бородами. Пришлось объявить большую приборку. Волос выбросили килограммов пятнадцать.

Поэтому ковер наш так у зама и остался. Не состоялся конкурс. Мы потом думали, кто в этом виноват, и сообща решили, что Майборода. И зачем ему та фуражка понадобилась?

И еще одна проблема возникла. Пару дней экипаж друг друга узнать не мог и пугался. Идешь по отсеку, а навстречу тебе жуткая морда в боевой индейской раскраске: подбородок и щеки, все в порезах, молочно-белые, все, что выше, смуглое, почти черное, носы красные и облезшие. То ли в марлевой медицинской повязке с прорезью для губ идет военнослужащий, то ли морду намылил, а смыть нечем. Особенно безобразно почему-то выглядела припухшая белая верхняя губа. Со временем, правда, привыкли, даже по имени друг друга окликать начали.

Потом все успокоилось и вошло в привычную колею.

Зам объявил конкурс на лучшее окончание последней адмиральской фразы, так и не услышанной нами, и все семь суток до Камчатки мы веселились, слушая ее варианты.

А помощник был наказан. Не за «бороду», а как инициатор. И за допущенную неточность в мелочах. Сам же говорил о единообразии, а полоски-то на «форме» шли как? Правильно, и вдоль и поперек, а это уже не единообразие, извините, а форменный флотский бардак.

Искусство – великая сила

Мы стояли в Петропавловске, ожидая очереди для постановки в заводской ремонт после тайфуна. Как всегда, днем народ бегал по штабам, складам, техническим отделам и мастерским, а вечер был свободным.

Из одного такого похода бычок-минер принес непонятную штуковину и озадачил всю кают-компанию. Это был цилиндр, с выпуклыми блестящими цифрами, рисками на корпусе и ручкой сбоку. Поставил ее на стол, а сам убежал. Офицеры собирались на ужин. А тут стоит и блестит какой-то незнакомый прибор, да еще и с ручкой. Как не покрутить, кто ж удержится! Мы весь вечер ему посвятили. Когда ручку крутишь, что-то щелкает.

Сначала мы думали, что это динамо-машинка. Подсоединили провода, механик кончики в рот взял – ток не идет, хотя крутили сильно.

Потом пробовали что-нибудь обточить: один крутит, другой прижимает. Убедились, что для металла слабоват, крутится, но не точит, надо усовершенствовать, как минимум, наждачкой обмотать. Но она соскакивает, неудобно. Гвоздь, правда, в доску забили, хотя и скривился немного, да и бить как-то не с руки. Выжимать мокрую тряпку тоже неудобно, корпус края зажевывает.

Бились-бились, не можем понять назначения. Вызвали минера. Он понурил голову и рассказал, что якобы эта штука облегчает расчет торпедной атаки, но инструкции на складе не оказалось, а попросить показать, как ей пользоваться, постеснялся. Мы посмеялись: штучка с ручкой и торпедная атака! Бред! Есть большие сложные приборы управления торпедной стрельбой, ПУТС. Есть торпедный расчет, с карандашами, планшетами, таблицами и логарифмическими линейками. Ну никуда не вписывается железяка. Правда, заставили минера сбегать в первый отсек, попробовать прибор к торпедному аппарату присобачить, может, паз какой есть – нет паза, не держится. Разве концом привязать или проволокой примотать, а так – нет.

Командир выругал минера за проявленную доверчивость, которая позволила какому-то начальнику склада так разыграть подводника, сидит, хихикает, наверное, и посоветовал выбросить штуковину за борт. Не военная она, вон, во время испытаний хром облез, и ручка погнулась. И такую дрянь использовать для торпедной атаки, венца нашей боевой подготовки? Вот у зама магнитофон штатный есть, пластмассовый, тот так и называется – ВМ-70, то есть военный магнитофон образца семидесятого года. Когда его матрос уронил с высоты шести метров, в верхний рубочный люк да на железную палубу центрального отсека, то на нем даже трещинки не было, а в палубе вмятина осталась. И работал. Потому что военный, прочный, с умом делался. А это?

– За борт ее, – подытожил он.

В это время в кают-компанию вошел старпом.

– Не надо за борт, дайте лучше мне, может, разберусь. Что-то она мне напоминает.

– Ну, забери. Но во время атаки чтоб я ее не видел.

Со старпомом мы жили в одной каюте. Все следующее утро он что-то делал со странной бесполезной штуковиной, бегал в БЧ-5, возвращался с инструментами, пилил, сверлил, выпросил у меня, неизвестно зачем, все большие ластики. Колдовал, словом. К обеду в каюте было чисто, а машинка исчезла.

Вечером старпом пригласил меня и еще пару человек в ресторан, обмыть свою новую шинель, заказанную еще во время нашего незабываемого приключения на минной базе, когда он прожектором в сторону моря сигналил, а особисты потом всю ночь пытали молодого краснофлотца, который нам прожектор предоставил, и искали вражеского резидента.

Половину вечера мы посвятили обсуждению достоинств и недостатков швейных мастерских Петропавловска, мастерству закройщиков и портных. Шинель старпому кроил лучший мастер города, у которого командование флотилии форму заказывало, дядя Сема. А сшил его коллега, Иосиф Соломонович, или дядя Йося. Для тех, кто понимает, это было равноценно заказу шинели у Гуччи, Валентино, Кардена или Зайцева. Хотя навряд ли они смогли бы сшить шинель так, как дядя Йося. Здесь опыт нужен и хороший вкус. Военную форму понимать надо, это вам не какой-нибудь гражданский пиджак или костюм. Какие связи пришлось задействовать и во что это старпому обошлось, мы даже спрашивать боялись. Пошив длился три месяца, а не обычных две недели. Все это время старпом вожделенно ждал.

За такую шинель мы выпили неоднократно. Старпом ее на лодке оставил, в каютном шкафчике, побоялся в ресторан надевать: а вдруг украдут. Он в отпуск собирался. А до цивилизации путь был один: самолетом до Москвы, а потом уже в пункт назначения. В такой шинели не страшно и не стыдно и по Белокаменной пройтись: никакой патруль, даже комендантский, не остановит, потому что сразу видно – Вещь. Именно так, с большой буквы. А в Вещи – образцовый военнослужащий, слуга морям, отец матросам. Но лучше по улицам не шляться – заметут. В культурное место зайти надо, к цивилизации приобщиться, после нашей-то глуши.

– Обязательно в Большой театр схожу, на балет, – размечтался старпом. – А что, деньги есть, с рук билет всего четвертак стоит.

Выпили за Большой.

– Ты, это… Балерин хорошо рассмотри, потом подробно расскажешь. Фигуры и прочее, – попросил механик. Ему отпуск не светил в связи с предстоящим ремонтом.

– Ладно, рассмотрю и расскажу, – благосклонно соглашался старпом.

– Иваныч, ты хоть на подъеме флага шинель нам покажи, интересно ведь. Уедешь в отпуск, а мы и не увидим, – взмолился я.

– Ладно, уговорили, утром оцените, что такое настоящая шинель по сравнению с вашими обносками, – благодушествовал старпом.

Отпив и отплясав, мы попросили принести счет.

– Я плачу, ребята, – хитро и по-доброму, почти как Ленин, прищурился старпом и полез в портфель, ридикюль по-нашему.

Из ридикюля он извлек давешний бесполезный прибор и водрузил его на стол.

– Что, «Феликсом» счет проверять будете? – презрительно скривилась официантка.

– Каким таким «Феликсом»? – опешили мы.

– Да вот этим, арифмометром, что у вас на столе. Фи, уж от офицеров я такого не ожидала, – брезгливо промолвила дамочка, отворачиваясь, – у нас не обсчитывают клиентов!

– Не шуми, дочка, не надо. Сколько с нас, говоришь, сорок девять, что ли? – сурово вопросил старпом и начал крутить ручку прибора. После каждого оборота из штуковины выскакивал хрустящий новенький червонец. Обалдело смотрела на это официантка. Обалдели и мы: чуть такую штуковину за борт не выбросили! Хотелось по-индейски воскликнуть: «Великое чудо Маниту!» Его, оказывается, зовут «Феликс»! Арифмометр! Для денег! Совершив пять оборотов, старпом сложил червонцы стопочкой, что-то поправил на «Феликсе», крутанул ручку и машина выплюнула новенькую синюю пятерку.

– Это тебе на чай, чтобы не подозревала офицеров в жлобстве, – и положил пятерку на червонцы.

Официантка денег не взяла, побледнела, забормотала, что ошиблась, напутала со счетом и вообще, подождите, она сейчас, и убежала.

– Иваныч, еще… – судорожно сглотнув, попросил вмиг осипшим голосом помощник.

Иваныч крутанул, червонец выскочил. За соседними столиками народ оживился и зааплодировал. Иваныч крутанул еще – выскочила пятерка. Настроить прибор на десятки ему не дали.

В зале появился патруль и три милиционера. За их спинами маячили официантка, указывающая на наш столик, и озабоченный администратор.

Тяжелая милицейская рука легла на руку старпома.

– Пройдемте, товарищи офицеры.

Отсутствуй патруль, мы бы поспорили и, как всегда, затеяли драку – не может милиция военнослужащих в форме брать, прав не имеет. Но против своих, военных, не попрешь, пришлось пройти. Да и руки они на кобурах расстегнутых держали.

Минут сорок ушло на оформление протокола, пока допрашивали официантку. Старпом порывался вставить слово, но ему не давали. Минут двадцать препирались. Наконец-то выслушали.

Старпом, не зная, как и мы, истинного предназначения «Феликса», придумал ему новое, нехарактерное. Кое-что переделав, он прикрепил внутри полости барабана резиновые ластики, укрепил их на стержне ручки, вложил купюры, десятки вперемежку с пятерками. Крутишь ручку, ластик выталкивает купюру. Иллюзия печатного станка полная. Просто и красиво. Правда, мы испытали легкое разочарование: это был всего лишь розыгрыш. Разочарование сменилось чувством удовлетворения: оказывается, и старпом не самый умный и тоже не знал назначения вещицы.

Милиционеры посмеялись, но взяли с нас обещание больше так опасно не шутить. Протокол порвали, но «станок», правда, почему-то изъяли. Старпом крутанул в последний раз, извлекая оставшийся внутри червонец. На него купили и выпили с ментами и начальником патруля мировую.

Если кто не верит, езжайте на Камчатку, спросите. Ресторан «Вулкан», 1983 год, третий столик у окна, справа от входа. Четырех офицеров-фальшивомонетчиков тогда арестовали. Старожилы наверняка помнят.

До лодки добрались глубокой ночью и устало завалились спать.

Перед сном старпом открыл дверцу шкафа, постоял, любуясь черным глянцем новехонького сукна, с нежностью погладил шинель и начал что-то там, в шкафу, пересыпать. Под этот мягкий шелест я и уснул. Настоящий подводник спит и при шуме, и при свете.

Утро началось плохо, но не от выпитого. Завтракали мы с аппетитом, хотя вчерашнее вспоминалось с трудом и лишь отдельными эпизодами. Иваныч позавтракал первым и помчался в каюту, одеваться на построение.

Должность у него такая, везде первым быть, все и всех контролировать.

Мы спокойно допивали чай, когда раздался жуткий крик. Кричал старпом.

Его сильный голос нельзя было спутать. Он даже швартовался без мегафона. Скрытность маневра сильно страдала. Команды и маты были прекрасно слышны за два километра от пирса, в поселке, особенно в тихую погоду. Все знали, что «33»-я перешвартовывается. Женщины на маты жаловались в политотдел.

Когда мы высыпали из кают-компании, зрелище, представшее нашим глазам, впечатлило. Старпом стоял посреди отсека в новой шинели, застегнутой на все блестящие пуговицы, и кричал, используя полный словарный запас военно-морского словаря (см. словарь). Раскаты баса Шаляпина чередовалась с фиоритурами тенора Козловского. В правом плече у него была огромная дыра, еще большая зияла на уровне левого кармана и живота. Судя по дырам, в него попал стомиллиметровый, универсального калибра, артиллерийский снаряд. Под углом. Навылет. Хоть крови и не было, но я как близкий товарищ крикнул:

– Доктора!

Доктор подскочил к Иванычу и был отброшен к переборке с криком:

– С-сука ленивая! Сколько раз говорил – потравить крыс! Пока жива хоть одна, никакого отпуска!

Доктор уже два дня как числился в отпуске, но по причине завтрашней даты на авиабилете еще находился на лодке.

Вчера вечером бросающий курить старпом пересыпал купленные в городе семечки в карман новой шинели. Это под их мягкий шелест я засыпал. Вездесущие крысы унюхали аромат и превратили эсклюзивное изделие в жалкую, безобразную, изуродованную тряпку. Они шли на запах, прогрызая на своем пути все: заднюю стенку шкафа, рукав, карман, пока не достигли семечек. Ткань ими пропахла, посему сожрали и ткань.

Откричав, старпом жестом испанского гранда сбросил оскверненную шинель на палубу отсека, процедив сквозь зубы:

– На ветошь.

Потом досталось всем. Свободные от вахты поступили в распоряжение доктора, который возглавил крысиную войну.

Минер был наказан за то, что не оприходовал столь полезный прибор, как «Феликс». Я думаю, наказан правильно. Ведь не зря его менты изъяли, теперь сами будут деньги печатать.

Сход на берег был запрещен, объявлена большая приборка и смотр заведований.

В это время мичман Филонов, владевший секретами алхимии, выводил каким-то волшебным составом пятна со старой шинели старпома.

Разворошив муравейник и оставив за себя помощника, старпом уехал в аэропорт.

Вскоре мы получили отчет о посещении им Большого театра.

Отчет был на фирменном бланке комендатуры и содержал следующее послание (текст сохранен в оригинале):

«Командиру в/ч 00000

Настоящим сообщаю, что военнослужащий вверенной вам части капитан 3 ранга Головчук А. И., тогда-то, находясь в г. Москва проездом и следуя к месту очередного отпуска, посетил балет «Лебединое озеро» в исполнении коллектива Большого театра Союза ССР. Занимая место в первом ряду, вышеупомянутый капитан 3 ранга Головчук А. И. наблюдал за сценой через морской бинокль с многократным увеличением. На неоднократные просьбы администрации Большого театра убрать бинокль, так как балерины стеснялись, не прореагировал. Просмотр сопровождал возгласами:

„Хоть ты и прима, а в кордебалете девочки лучше!“

Подобное поведение привело к неожиданному падению на сцене и закрытому перелому стопы заслуженной артистки Советского Союза такой-то.

Во время вынужденного антракта громко высказывал желание „пощупать вон ту, беленькую, из кордебалета, седьмую справа“, потом вступил в конфликт с неустановленным гражданским лицом мужского пола.

По утверждению капитана 3 ранга Головчука А. И., лицо пообещало устроить ему встречу с беленькой за двести рублей, а он ответил, что, во-первых, офицеры не продаются, а во-вторых, он согласен с ней пойти, но только за триста, уж больно худа. Узнав, что деньги должен заплатить он сам, пытался устроить драку. Военным патрулем, вызванным администрацией Большого театра, был доставлен в комендатуру Московского гарнизона.

В качестве воспитательной меры задействован в шестичасовых занятиях по строевой подготовке под руководством дежурного помощника коменданта. Обращаю внимание на неопрятный внешний вид вашего подчиненного, в частности, поношенную шинель, и слабую политико-воспитательную работу с личным составом вверенной вам воинской части.

О принятых мерах дисциплинарного воздействия относительно капитана 3 ранга Головчука А. И. прошу сообщить в адрес коменданта г. Москва в установленные сроки.

Помощник коменданта г. Москва

Генерал-майор (подпись витиевата и не разборчива)

Печать».

Мы это послание читали вслух каждый вечер, завидуя старпому. Вот это отдохнул!

Я лично для себя еще и почерпнул, что столица нашей Родины по падежам не склоняется.

А наказание… Ишь, размечтались столичные сухопутные ребята, по паркету шаркающие. Ты ж генерал, понимать должен: он же старпом, кто ж его накажет!

Механик, перечитывая документ, тыкал в строчки корявым пальцем и растроганно говорил, обращаясь ко всем сразу:

– Нет, какой человек, не забыл, хоть и по пьяни обещал, все рассмотрел… Приедет – в подробностях расскажет, – и плотоядно сглатывал набегающую слюну.

– Фу, а я-то с ног сбился, бинокль разыскивая, он за мной числится. Нам ни к чему он на заводе, а Иванычу пригодился, – вторил ему минер, но как-то неискренне.

Мы потом эту бумагу в рамочку взяли, под стекло, и на переборке в кают-компании намертво закрепили. Впоследствии гости или прикомандированные заинтересованно читали, а потом просили старпома рассказать о приключении в подробностях. Если Иваныч был в настроении, то рассказывал, причем со все новыми и новыми деталями, якобы упущенными в прошлый раз. Так что и мы слушали с удовольствием. Правда, если спрашивали про комендатуру, он мрачнел, прерывал рассказ, ссылался на неотложные дела и уходил.

Одно удивляет: теперь деньги до получки все офицеры бригады почему-то стараются занять у нашего старпома, а отдавать не торопятся. А когда Иваныч в магазине отоваривается, продавщица каждую купюру на свет проверяет.

Да, и еще: Иваныч теперь канадку предпочитает шинели, телевизор, если там балет или даже аэробика, смотреть не может, убегает, а проведение строевой подготовки полностью переложил на помощника.

Бюст

Если кто думает, что речь пойдет о женском бюсте, дальше может не слушать. Идите жену пощупайте или еще кого…

В те давние времена нас окружали совсем другие бюсты: основоположников и военачальников. Портрет это ладно, а вот бюст в кабинете – это по настоящему круто.

В кабинете заместителя начальника одного из факультетов Военно-политической академии им. В. И. Ленина, как входишь, аккурат слева, на сейфе, такой бюст и стоял. Ленина, конечно.

Факультет занимал последний этаж старинного здания с высоченными потолками: длинный коридор с одинаковыми дверями справа и слева. Дежурный по факультету днем сидел в коридоре, за столом, а ночью свои положенные четыре часа спал в этом кабинете – только там был диван. Хуже всего было дежурить летом: металлическая крыша разогревалась на солнце и жара на этаже стояла страшная.

Если кто думает, что в политической академии учатся политические отморозки, посвящающие каждую свободную минуту изучению трудов классиков марксизма-ленинизма, то спешу вас разочаровать. С большим удовольствием мы изучали стратегию, тактику, оружие и вероятного противника. Классиков мы действительно любили: на их трудах очень удобно спать в классе на самоподготовке, подложив пяток томов под голову. Если бы мы конспектировали все, положенное по учебной программе, то к концу обучения заработали бы горб, спазм пальцев правой руки и потерю зрения. В целях сохранения здоровья, мы не утруждались, а собирали конспекты у добросовестных (были и такие) выпускников, убывающих на флот, убеждая их погрузить в контейнер что-нибудь полезное, а не двести килограммов макулатуры, да еще соблазняя обещанием помощи при загрузке. Последний аргумент всегда решал вопрос в пользу просителя. Время, сэкономленное на бесполезном, но необходимом конспектировании, использовалось для посещения театров, первого в стране «Макдональдса» и знакомства с Москвой.

Витя Бережной заступил на дежурство с воскресенья на понедельник. На факультете никого не было. Сутки, с 8.00 до 8.00, ему предстояло провести в полном одиночестве, борясь со скукой. Витя был хроническим отличником. Ему легко давались все науки, но не за счет усидчивости, а за счет хорошей памяти, недюжинного ума и прекрасного образования. Он школу и училище закончил с золотыми медалями. Был у него, правда, постыдный факт в биографии: он перед училищем целый курс в ГИТИСе учился! Хотел, видите ли, курс истории искусства прослушать. Когда прослушал, бросил это гражданское заведение. Что ж, каждый имеет право на ошибку, так что мы его не корили.

Его стихи и рассказы печатали во всех молодежных изданиях. Иногда по просьбе друзей он выдавал стихотворные экспромты на любую, самую скучную тему.

– Витя, а сможешь про ручку, тетрадку, и чтоб немного эротики? Через пару секунд Витя выдавал:

Взяв тетрадь-сучку

На одну ночку,

Залуплю ручку,

И спущу… строчку.

Да-с, талантливый человечище был. Сейчас, платочек достану, а то на слезу пробило от лирики… А может, это Дима Правиков в училище сочинил? Вот склероз проклятый. Да ладно, не важно, кто сочинил, главное – душевно.

Продолжаю.

Но так как все давалось слишком легко, он заскучал. А как недюжинные личности от скуки избавляются? Правильно, с помощью алкоголя. Кстати, впервые решил попробовать забыться. А тут такой случай – дежурство подвернулось, чистота эксперимента, домашние не мешают, жена не гундит и все такое… Поэтому к дежурству он подготовился хорошо: взял книгу, бутерброды, бутылку водки, бутылку вина и пять бутылок пива: дежурить, так дежурить.

Разделся до трусов – жарко было, двери входные на ключ закрыл, дежурить начал с водки. Неправильно, конечно, но подсказать некому было, что градусы повышать можно, а понижать нельзя. Естественно, потяжелело ему, часам, этак, к двенадцати. А солнце печет, на улице градусов тридцать, внутри здания все сорок. Пошел он, потом обливаясь, открыть окно в кабинете заместителя начальника. Окно-то открыл, да вот беда: выходя в коридор, сейф плечом задел, не вписался в узкий кабинет. (Он к тому времени уже противолодочным зигзагом ходил.)

Сейф загудел и закачался, бюст Ленина вместе с сейфом. Витя сначала сейф останавливал, но руки сильными оказались, не остановил, а в другую сторону накренил. Потом бросился бюст ловить, а сейф-то бросил! Бюст через него перелетел и на пол – хрясь! Витя наклонился, поднял гипсовое произведение искусства эпохи социалистического реализма, а носа-то и нет, отбился! Мало того, под диван улетел. Начал двигать диван, а тот развалился, спинка оторвалась, а все остальное на ногу упало, больно! Применил он идиоматические выражения из словаря (см. словарь) – полегчало немного. Вышел, выпил, думать начал, как беде помочь и бюст восстановить. Пробовал нос слюной приклеить – не держится, сколько ни плюй. Выпил, дальше думает.

Нашел клей канцелярский – тоже не держит, а другого нет. Час клеил и пил, пил и клеил – не держится. А нос вождя почернел весь и крошиться начал от частых падений. Отдохнул Витя с очередной бутылкой пива. Бутылку в урну для бумаг бросил. Подумал – и нос туда же отправил.

А потом ухватил бюст, зашел в кабинет, но к окну близко не подходил, умный потому что, понимал, что выпасть может. Так, с метр не доходя до подоконника, и метнул его в окошко. И что удивительно, попал ведь! Далеко внизу что-то гупнуло, кто-то громко закричал, но посмотреть вниз сил не оставалось. Витя, утомленный успехом, споткнулся о поломанный диван, упал и заснул… Он не слышал трезвонящих телефонов, громкого стука в запертую дверь факультета, беготни по лестницам и этажам, гула голосов в колодезном дворе у здания.

Проснулся он глубокой ночью, с болью в голове и «какой» во рту. Дрожащей рукой налил воды из графина, отпил, оделся, пошел, поблевал в окно. Слегка полегчало. Подремал еще. В семь утра в дверь по-хозяйски зазвонили и заколотили. Зевая, Витя отправился открывать, удивляясь раннему визиту сменщика. Но ошибочка вышла: на этаж ворвался заместитель начальника факультета и онемел от картины разгрома и количества пустых бутылок.

Вчера, во время полета бюста, под окном проезжала «Волга» начальника академии. Сержант-водитель рассказывал:

– Отвез я начальника. Еду, значит, коротким путем, не по главной аллее. Солнышко светит, тишина, безлюдье. Вдруг страшный удар, взрыв, над головой что-то лопнуло и в машине как-то светлее стало. Затормозил, оборачиваюсь, а в крыше дыра, а на заднем сидении – Владимир Ильич, на меня смотрит. Пристально. Хоть и без носа, но я узнал. Закричал я страшно, от испуга, и сознание потерял.

Потом искали виновного, обзванивали факультеты, вызванивали начальника нашего, сообщили, что дежурного нет, ходили мол, проверяли. Шум большой был, но из-за машины, не из-за вождя.

Когда мы пришли на занятия, Витя писал объяснительную.

– Мужики, в какой последовательности писать: сначала пил водку, а потом вино или наоборот?

Мы покрутили пальцами у висков: на дежурстве пить, курить, отвлекаться и отправлять естественные надобности запрещено. Последнее можно, но только во время отдыха.

Витя сказал:

– Понял, – и начал с чистого листа.

Заглянув в объяснение, мы ужаснулись.

Все «поняв», он написал: «Заступив на дежурство по факультету, я выпил пять бутылок пива…»

Наказали его, конечно, но не сильно – отличник. Начальнику академии доложили, что бюст сушился на окне, чтобы в понедельник занять подобающее место на партсобрании факультета и посиять вымытой от пыли лысиной. Налетевший порыв ветра захлопнул раму, рама задела бюст и т. д. А на месте дежурного не было, потому что бюст мыл, увлекся, стука в дверь не слышал – вода шумела. Моряки своих не выдают.

А вот дежурить по факультету Витю больше не ставили. Так до окончания академии только в патруль и ходил.

Одно плохо – замначфака диван выбросил и дверь в кабинет на ключ закрывал: там еще мягкие стулья были.

Как бы спали, если б не «классики» – пять томов под голову – ума не приложу.

Штурманский поход

Приказ должен быть выполнен беспрекословно, точно и в срок.

Воинский устав

Штурман у нас был хороший, грамотный, одно плохо – пил много, даже больше, чем механик. Это его часто подводило, но только на берегу. А в море он даже вино, которое в обед подводникам выдают, чтобы запоров не было – как с запором воевать, испугаешь противника до того, как прицелиться успеешь, не пил. В запой боялся сорваться.

Стоим мы как-то в Петропавловске, торпеды получаем для очередной зачетной стрельбы. Но что-то там не заладилось, с торпедами, и выдалась у нас пара не очень загруженных дней. Народ помчался по управлениям что-то списывать и получать, а штурман никуда не поехал. Послал вместо себя штурманенка, сошел на пирс в чем был: канадке да шапке без «краба», да и пропал на двое суток. Никто не волновался за него: проспится, проголодается и придет, куда он с подводной-то лодки денется. Загрузили торпеды, пора выходить на стрельбу, а Дюндина, штурмана, найти не можем. Плюнули, отошли от пирса на кабельтов, нацелились на выход из бухты.

И вдруг на пирсе появилась нетрезвая даже издалека, покачивающаяся фигура, размахивающая руками и горестно кричащая:

– Стойте! А как же я?!

Командирский рев с мостика вспугнул стайку безмятежных чаек:

– Головка от фуя! Говно ты, Слава, а не штурман! Завтра чтобы был в базе! – и скомандовал почти нежно: – Вперед полный!

Штурман на пирсе приложил руку к шапке. Его осиротевшая без корабля фигурка становилась все меньше и меньше, а потом и вовсе скрылась за мысом Завойко.

Офицеры посмеивались, командир злился и стращал штурманенка, лейтенанта Вершина по прозвищу Першинг карами служебными, земными и небесными за еще не допущенную ошибку в счислении. Штурманенок потел и закатывал глаза.

Если бы мы знали последствия командирского приказа, мы бы, ей-богу, вернулись.

Потом была успешная торпедная стрельба и переход в базу.

О штурмане и его художествах мы решили не докладывать, тем более через день опять намечался выход в Петропавловск.

– Там и разберемся с этой штурманской сволочью, – подытожил командир. Надо сказать, что база наша была расположена в относительной глуши: четыре часа морем, сорок минут вертолетом. Другого сообщения нет. Между нами и цивилизацией – сорок километров густого камчатского стланика. Это будет круче любых джунглей. Заросли непроходимые, деревья перекрученные ветками переплелись. Пройти можно только по звериным тропам, а других путей нет.

Часов в шесть утра нас с командиром вызвали к комбригу. Там уже собрался весь большой хурал в лице начпо, начштаба, особиста и других менее значительных лиц.

– Где ваш штурман? – зычно вопросил комбриг, выкатив красные бычьи глаза.

Оказывается, звонил оперативный флотилии.

Под утро, на побережье, в полутора километрах от базы подводных лодок, пограничным нарядом задержано неизвестное лицо. Одето в шапку без «краба» и канадку. Документов при себе не имеет. В кармане обнаружена бутылка с остатками жидкости, по запаху напоминающей спирт. Выдает себя за капитан-лейтенанта, штурмана подлодки. Свою фамилию и номер лодки не называет. По-русски говорит без акцента, но невнятно. При посадке в вертолет пытался оказать сопротивление. Лицо все же скрутили и, слегка повредив физиономию, загрузили в геликоптер. В настоящий момент лицо находится в Петропавловске. Его допрашивают те, кому положено, выясняя, на разведку какой страны оно, лицо, работает.

Пришлось доложить обстоятельства последнего перехода. Правда, в конце доклада командир усомнился:

– Может, и не мой штурман… Тут все о лице говорили, а у моего какое лицо – рожа…

Позже комбриг объяснялся с командующим флотилией. Все сестры получили по серьгам.

Выходов в море у нас не было – ждали. Штурмана доставили через четыре дня. На утреннем построении комбриг объявил ему НСС – неполное служебное соответствие, а потом неожиданно добавил:

– А ведь хороший штурман. Ночью, без приборов, на выпуклом военно-морском глазу шел, даже без звезд – и невязка всего восемь кабельтов! Есть чему молодым поучиться! (Невязка – это разница в расстоянии между фактическим уточненным местонахождением корабля и его местом на карте по предыдущим расчетам и счислению. Чем меньше невязка, тем точнее велась прокладка пути и тем лучше штурман. Морской кабельтов – 185,2 метра.)

Штурман начал пользоваться бешеной популярностью в бригаде как человек, совершивший невозможное. Он опроверг незыблемый постулат о непроходимости камчатских зарослей. Опроверг грубо, я бы сказал, по-военному, практически надругавшись над байками геологов, вулканологов и охотников. Если бы мы тогда знали о Книге рекордов Гиннесса, обязательно зафиксировали бы рекорд, а премию прогуляли всей бригадой. Только бы штурман согласился его повторить.

Когда мы выспрашивали о подробностях похода, он отвечал:

– Помню смутно, мужики, крепко выпивший тогда был. Но знал, что утром должен быть в базе. Взял бутылку шила у коллеги-надводника – денег-то даже мелких не было. Поставил перед собой цель – выполнить приказ, пока еще сам себя слышал. Наметил направление, взял пеленги на дальние вулканы, да и пошел. Отхлебывал из горлышка помалу. Было страшно и трудно, поэтому пел. По пути пением кого-то испугал, кажется, медведя, он километр пути мне расчистил, впереди через стланик ломился. Мог в базу и со стороны леса войти, но под утро решил сократить путь, пройти последние три километра по песочку, вдоль моря, к пирсам выйти. Хотел к подъему флага успеть, на рожи ваши удивленные полюбоваться. А тут этот вертолет! Вы бы видели, как я с погранцами дрался, да их больше было! Объяснял же им, что спешу на лодку, а они заладили: документы, документы, в Петропавловск, в Петропавловск. А я всю ночь из Петропавловска шел! Да и где это видано, чтоб подводник документы с собой таскал! Что, сильно мне морду помяли? А видели бы вы мои ребра!

Кстати, скоро, несмотря ни на что, его назначили нашим флагманским штурманом – за профессионализм, проявленный во время беспримерного перехода, сравнимого только с переходом Суворова через Альпы или Ледовым походом корниловцев. Но, мы думаем, повысили его в должности не за профессионализм, а за исполнительность.

До сих пор его подвиг – победу приказа над разумом и здравым смыслом – не повторил никто.

Пасха

На флоте есть замечательная традиция – день рождения корабля праздновать широко и с размахом. Это официальный праздник для экипажа. К празднованию народ приходит измученный подготовкой: большая приборка начинается за неделю до знаменательной даты и заканчивается лишь накануне. Празднику предшествуют всевозможные проверки, собрания, совещания и летучки. Строевой смотр обязателен – куда ж без него. В итоге цель достигнута: народ замордован до крайности и с нетерпением ждет окончания издевательств.

День корабля наступает с неизбежностью, как крах империализма или дембель. Экипаж надевает парадную форму, готовится праздничный обед, поднимаются флаги расцвечивания. Это такие разноцветные флажки, которые натягивают от мачты к носу и корме, получается очень красиво.

Офицеры следят, чтобы матросы не напились и завидуют мичманам, у которых уже с утра блестят глазки. У всех приподнято-истеричное настроение. Атмосфера пропитана ожиданием обеда, одеколоном и ароматными запахами мяса и жареной картошки, доносящимися с камбуза и раздуваемыми вентиляцией по всему кораблю.

Дежурство по кораблю в такой день – сущая каторга. Дежурному не светит разделить общий праздник. Он заложник обстоятельств, швейцар, мажордом, мальчик на побегушках, держиморда, надсмотрщик и распорядитель. Все празднуют, а он «за – все – в ответе», изгой, абстинент в силу обстоятельств и, по собственному разумению, просто мудак. И все это благодаря красно-белой повязке «како» на рукаве – непременного атрибута дежурного. Маленький кусочек ткани, а как портит настроение! Испытанный способ поднять настроение себе – это испортить его другим.

Лейтенант Косточкин, секретарь комитета комсомола корабля, напряженно работал над этим. Выругал наряд матросов – не помогло. Лейтенанта распирало изнутри, как воздушный шарик, хотелось совершить что-нибудь такое, о чем впоследствии пожалеешь, но будешь с гордостью рассказывать друзьям. Оскорбил дежурного по низам мичмана Куроедова, намеренно обозвав его Крысоедовым – тоже мимо. Шарик перло, он уже превратился в атмосферный зонд.

И наконец-то фортуна повернулась к нему …неважно, каким местом. В тот момент казалось, что именно нужным. Острым дежурным взором лейтенант заметил приближающегося к трапу замполита! Тот вернулся из очередного отпуска и шел на родной корабль. Но так как отпуск был за два года, целых девяносто суток, про день рождения корабля как-то не вспоминалось. Лейтенант эту забывчивость, расслабленность и незащищенность своего прямого начальника уловил в момент.

На душе замполита радостно щемило от вида бухты, знакомых стремительных силуэтов эсминцев и сторожевых кораблей, желтенького здания штаба и размеченного белым асфальта причальной стенки. Радовало все: крики чаек, скупое камчатское солнышко, чистое голубое небо, запах моря, скрип швартовов, трущихся о кнехты. Казалось, ничто не предвещало беды, которая неумолимо приближалась по юту, прижав «лапу к уху», отдавая воинскую честь, приветствуя начальство. Беда носила лейтенантские погоны и совсем не вызывала опасения, напротив, ее вид усиливал чувство возвращения домой.

Легко взбежав по трапу, зам отдал приветствие военно-морскому флагу, пожал руку дежурному по кораблю, отмахнувшись от официального рапорта, и благодушно-расслабленно спросил:

– А почему только у нас флаги расцвечивания подняты?

«Вот оно, свершилось!» – подумал лейтенант и уверенно ответил: – Так Пасха же сегодня, а эти олухи, соседи, наверное, забыли.

Мгновенно голубое небо стало черным и обрушилось заму на голову. Благодушное круглое лицо лейтенанта превратилось в мерзкую гадкую рожу с гнусной ухмылкой, вместо давешней приветливой улыбки.

Палуба закачалась под ногами, в паху возник неприятный холодок, а в виски ударило:

– Ну, все! Писец карьере!

Недавно зама соседнего СКРа сняли за то, что радист перепутал позывные «Маяка» и китайского радио, и запустил китаез по палубной трансляции во время большой приборки.

А тут – Пасха! Стройбатом не отделаешься!

С матерным криком, потеряв фуражку, зам понесся по трапам на сигнальный мостик.

– Сорвать, снять, – стучали молоточки в висках. – Может, еще не заметили…

Однако в такую удачу не верилось.

Вахтенный сигнальщик поприветствовал замполита:

– Здравия желаю, товарищ капитан-лейтенант, с праздником!

– ЕТМ… ! – взревел зам. – Я вам устрою праздник!

Непослушными пальцами, ломая ногти, он пытался развязать флаг-стропы, забыв, что достаточно потянуть за сигнальный фал.

– Приветствую, Олег Дмитриевич, с прибытием, – раздался за спиной голос командира. – Что, плохо закрепили? Даже на день рождения корабля постараться не могут…

– Какой день рождения корабля? Ведь Пасха сегодня… – прохрипел замполит.

Голубые глаза командира как-то мгновенно выцвели и вылезли из орбит. Он тоже начал впадать в ступор, но потом вспомнил, что утром видел запись в формуляре, а значит, все же сегодня именно день рождения корабля, а не какая-то чуждая Пасха. «Может, еврейская Пасха», -мелькнула мысль, и он начал пристально приглядываться к заму, которого знал уже года три. «Нет, вроде, не похож», – вздохнул он с облегчением, и от пережитого испуга решил выпустить пар:

– Вы что, совсем охренели? Не хватает мне еще поповщины. Вам что, лавры предшественника спать не дают? Так его расстреляли. Не везет кораблю с замами: один диссидент, другой сектант, оказывается.

Командир был не силен в хитросплетениях и направленности многообразных религиозных конфессий, а слово «адвентист» ассоциировал с чем-то неприличным. Да и не надо ему это было, он умел стрелять ракетами, торпедами и из пушек, а также управлять кораблем в море и у стенки. Этого было достаточно для того, чтобы сознавать себя личностью состоявшейся и неординарной.

Для зама это было ударом ниже пояса. Дело в том, что в знак протеста против коммунистического строя (а потом, наверное, выгодно продать военные флотские секреты) именно их корабль пытался перегнать за границу небезызвестный капитан-лейтенант Саблин. Он тоже был замполитом. Корабль, опозоренный на Балтике, перегнали на Камчатку и нарекли другим именем. Шрамы от крупнокалиберных авиационных пулеметов до сих пор были видны на палубе.

Именно из-за Саблина замам не разрешали сдавать зачеты на самостоятельное управление кораблем. Мягко отказывали в прошении, зная, что это не химики, экзамен сдадут и на «отлично».

Намек на предшественника содержал в себе не больше и не меньше, чем в потенциале измену Родине. Сначала зам что-то вяло бормотал в ответ, сраженный командирскими аргументами, а потом обиженный медленно начал приходить в себя и огрызаться. Перебранка набрала силу и переросла в свару. Свара затянула в свою орбиту, как смерч, весь экипаж. Праздник закончился. Ругань начальства вылилась в практические действия по укреплению порядка, организации службы и воинской дисциплины. Экипаж погнали на строевые, выпивших мичманов – на суд чести трезвыми мичманами. С берега вызвали только что отпущенных к семьям офицеров.

Наконец-то праздник начал входить в привычную флотскую колею.

Лейтенант ликовал. Атмосферный зонд внутри раздулся до необъятных размеров межконтинентального дирижабля.

– И это все устроил я! – веселился Косточкин, глядя со стороны, как легкое веяние на ветру флагов расцвечивания переросло в шторм, ураган, торнадо флотского служебного пароксизма.

Но недолго музыка играла… Он был лейтенантом, а это еще только эмбрион офицера. Недаром раньше на крейсерах, линкорах и броненосцах на полном серьезе звучала команда:

– Офицерам и лейтенантам собраться в кают-компании!

Его сгубила увлеченность процессом и отстраненный взгляд на происходящее. Расслабился, начал на события со стороны смотреть, а не из глубины, не из гущи. А служба подобного не прощает, особенно людям с повязкой. Как говаривал один старший товарищ, сфинктер постоянно должен быть сжат, а очко находится в состоянии настороженности, иначе в него вдуют!

В три секунды он был снят с дежурства, лишен ближайшего схода на берег, уличен в незнании корабельного устава, отсутствии личного недельного плана, запущенности служебной документации, слабой работе с подчиненными, не готовности к завтрашним занятиям по специальности и плохом исполнении обязанностей дежурного по кораблю.

От зама, вспомнившего, с кого все началось, Косточкин получил выговор, стойкую неприязнь в отношениях и в качестве личного куратора-старпома по фамилии Костогрызов.

Зам тоже был не лишен юмора. Спас лейтенанта только последовавший вскоре перевод в бригаду ОВРа.

Солярий

Я не буду надоедать искушенному слушателю рассуждениями о здоровье и методах его сохранения. Все знают, что здоровье лечат доктора. Были, конечно, эти эскулапы и у нас. Но так как моряки – народ здоровый, работы у них было мало: травмы там всякие, отрезать чего-нибудь или реже – пришить. Если не было больных, они – руки-то чешутся – то сами себе зубы плоскогубцами выдергивали, то с помощью ассистента, держащего зеркало, свои аппендициты удаляли. А как еще квалификацию и медицинские навыки сохранить, когда вокруг все, как лоси, здоровые и под нож ложиться не хотят?

Лечили матросов одной таблеткой, разломанной пополам: это одному – от головы, это другому – от живота.

Проблема у них была одна: кого за себя оставить, когда в отпуск идешь. Обычно оставляли самого незанятого, секретаря комитета комсомола, «комсомольца». Спасибо одному человеку, прекратил это безобразие, и с тех пор или флагманский доктор замещает, или врач с соседнего корабля. А дело было так.

Гена Фараонов получил ключи от докторской каюты, зеленку, анальгин и приказ на замещение доктора на время отпуска. Инструктаж с ним доктор провел, но Гена забыл, какую половину таблетки от чего использовать. Зато он помнил главный медицинский постулат: «не навреди», и пользовал больных, по-флотски: симулянтов – только зеленкой, проводя наружное, или, как он сам его называл, поверхностное лечение. Болит голова – лоб зеленкой мажет, живот болит – мажет живот. На третий день после отъезда доктора весь экипаж был исключительно здоров, только несколько перемазан раствором бриллиантового зеленого.

Собрался как-то Гена на сход, а ему его «зарубили». За внешний вид экипажа. В расстроенных чувствах начал он в докторском шкафчике рыться и нашел кварцевую лампу. Посмотрел на нее, в руки взял, рукавом, как Аладдин, потер. Джинн, правда, не появился, не выживают они на кораблях, а вот мысль пришла: не будем ждать милостей от начальства, бесперспективное это дело, сами себе создадим условия.

Пригласил в гости лейтенанта-артиллериста, сообразили они насчет закуски, шила где-то достали, кассету в магнитофон вставили, музыку слушают. Выпили по маленькой. Лампу лечебную на стол поставили, включили. Сами в плавках и темных очках, а для полноты ощущений кран умывальника открыли, загорают и плещутся. А как выпили, так еще и танцевать начали, с криками:

– У вас зима, а у нас лето, солнце, Ялта!

Так под буги-вуги пару бутылок и прикончили. А лампа на столе горит, бело-фиолетово так сияет, шоколадный загар создает. Как же из Ялты, да без загара?

Погуляли часа три, устали, повыключали все, спать легли. Ночь прошла хорошо, под анестезией, а вот утро…

За удовольствие ребята расплатились собственной шкурой. Она висела лохмотьями по всему телу, кроме мест, где были плавки, и белых «очковых» пятен вокруг глаз. Мало того, что зрелище было мерзопакостным, они и стоять не могли, не то, что ходить. Тела были в мерзких пузырях-водянках, лопающихся от малейшего прикосновения. Из-под отслужившей свое сожженной кожицы светилось живое, сочащееся мясо. Вот это погуляли, с размахом, по-курортному! У них даже языки распухли. А ты не пой, когда в солярии находишься, и язык лишившему тебя схода начальнику не показывай, тем более за глаза.

Пришлось отправлять их, хорошо отдохнувших, в госпиталь.

Там решили, что привезли больных с предпоследней стадией сифилиса, но венерологическое было переполнено, поэтому пересмотрели диагноз и определили чуму. А раз чума, так их в инфекционное отделение уложили. Больные, которые с ящуром или гепатитом лежали, в окна повыпрыгивали, когда наших друзей увидели.

В курилке инфекционников живо обсуждался извечный вопрос: кто виноват и что делать. Особенно громко один старлей возмущался:

– Мало того, – говорит, – что на любимой женщине «желтуху» поймал, в госпитале мандавошек привили, а теперь и чумовых привезли? И куда я после выписки такой пойду, кому нужен буду? Одну беду извел, от второй вылечат, теперь третью преодолевать буду. А если я не согласен?

Кто не знает, поясню, что мандавошка и вошь платяная – одно и то же «лицо». Кастелянша белье в кладовке не проветривала, вот они, эти звери, и завелись, а потом больным прививались. Причем непорочно, с простыней и пододеяльников. Начальник отделения керосин лично приносил и больным в пузырьках раздавал, кому для профилактики, кому для лечения. У старлея почему-то популяция оказалась особенно живучей, он даже сейчас нервически вздрагивал и ожесточенно скреб чешущееся место.

Кто-то выдвинул версию, что больных, которые успешно перенесут чуму, запишут в спецназ и отправят на Ближний Восток.

– А там двойную надбавку платят? – поинтересовался здоровенный мичман, заработавший гепатит во время уничтожения на спор 20 литров магаданского пива (обычный человек извергал пену и начинал травить уже после третьей бутылки). Узнав, что тройную, в валюте и с сохранением зарплаты на родине, он оживился и вызвался сходить к чумным на разведку.

– Мужики, вы откуда, из какой горячей точки? – вопросил он у Гены через открытое окно палаты.

Гена открыл белесые от боли глаза и еле прошептал, с трудом шевеля запекшимися губами:

– Из Ялты…

В тот год ни один офицер или мичман с Камчатки в Крым не ездил – чума. Все ожесточенно стремились в Сочи, или, на худой конец, в Одессу, хотя там с худым концом, впрочем, как и в других местах, делать нечего.

Потом доктора разобрались с нашими героями. Начальник инфекционного расстроился, что не та болезнь – он тему для диссертации выбирал. В назидание другим предложил чуму этим больным привить. Но уж больно слабой парочка была, отговорили его коллеги-эскулапы, больных пожалели. «Наверх» медики доложили, что к лейтенантским болезням, помимо триппера, добавилась новая – обширный ожог тела ультрафиолетом. Учить офицеров пользованию подобными приборами, как медики предложили, начальство не захотело, другое решение приняло: солярии искоренить в зародыше.

С тех пор кварцевые лампы на корабли просто не выдают, докторов замещают исключительно доктора, а моряки загорают только в естественных условиях.

Любовь к животным

Несмотря на внешнюю суровость, моряки народ добрый и сентиментальный. Пусть личный состав не любит начальство, а начальство личный состав, между ними есть общее – любовь к животным.

Иногда она принимает гипертрофированные формы, но не иссякает никогда. В отсутствие животных их именами ласково нарекают подчиненных, а иногда и начальников. Я лично был знаком с командиром батальона по прозвищу Муфлон, экипажем баранов, начштаба Антилопом Гну (он был мужчиной и произносился как «антилоп») и старшим офицером штаба флота по прозвищу Импала. Иногда кадровики, пользуясь служебным положением, сводили вместе в одном экипаже Лося, Кролика, Гуся, Медведя, Воробья, Пташкина, Козела (ударение на первом слоге), Стадника и Пастухова, а потом в тиши кабинетов похохатывали, гордясь остроумным всесилием.

Но настоящая живность греет душу лучше, и чем больше животное, тем круче. На одном из крейсеров держали медвежонка, пока он пусть и не до смерти адмирала не заломал, на другом – тигренка. После случая с адмиралом зверей больших, чем собака или кошка, рыбки или крыса белая, скажем, держать запретили. Но любовь и к ним, маленьким, осталась огромной и самоотверженной.

Здание штаба бригады ракетных кораблей в Балтийске было старым, широким, приземистым и одноэтажным, с нетипичной для немецких построек шиферной, а не черепичной крышей. В бывшем Пиллау все по-немецки основательно, однако время и сырая погода заставляют вносить свои коррективы во внешний вид зданий, а крыш особенно. Текут, сволочи. Здания окружают старые, в несколько обхватов, деревья, нависая мощными кронами над крышами.

Вместо того чтобы присутствовать на занятиях по специальности, у штаба толпилась добрая половина бригады во главе с комбригом и штабными. Все смотрели вверх и давали противоречивые команды и советы. Виновник суматохи – маленький белый котенок. Медленно, на дрожащих лапках, на высоте восьми метров двигался к концу ветки, истошно мяукая от страха. Ветка предательски дрожала, котенок соскальзывал, в последний момент успевал впиться в ветку коготками, втаскивал свое тельце на нее и орал душераздирающе, с нутряным надрывом.

Моряцкие сердца лопались от сострадания, у многих на глаза наворачивались слезы. Ситуация, чтобы не стать трагической, остро требовала разрешения и хеппи-энда. Возглавил ее командир бригады, лично. Два матроса растянули одеяло у подножия дерева, а человек пятнадцать по команде начали его трясти. Дерево из-за своей толщины тряслось слабо, поэтому было принято другое решение. Два добровольца-матроса вызвались взобраться на старый вяз спасти несчастное животное. Получив добро на совершение подвига в честь братьев наших меньших, они стали карабкаться по стволу. Не повезло обоим.

Матрос Полуянов достиг ветки, на конце которой сидело кошачье дитя, и одной рукой начал ее трясти. Котенок заорал еще истошней и вцепился в кору изо всех сил. Матросы с одеялом бегали внизу, готовые подхватить кошачье тельце в теплые байковые объятия, а траекторию котячьего полета рассчитывал флагманский штурман бригады, подбадриваемый снизу криками: «Тряси сильнее, ты что, не ел сегодня?» – Полуянов увлекся и не удержался сам. Его полет был красив, шумен и стремителен. Неудержимо рушась сквозь желтые осенние листья, он лягнул ногой добровольца-побратима матроса Дзасохова, обхватившего ствол на метр ниже, и с криком «мама!» рухнул на асфальт и потерял сознание. Листья, медленно кружась, опускались на него и рядом.

Дзасохову повезло меньше: получив флотским ботинком-«гадом» по зубам, он разжал руки, ударился о сук пониже, потом о другой, отскочил, как мячик для пинг-понга, ударился о третий…

У Полуянова оказалась сломана нога, у Дзасохова – рука, ребра и множественные ушибы. Стонущих больных унесли в лазарет.

Котенок орал по-прежнему. На дерево взобрался старшина Бароев, левша, с ножовкой в руке. Он начал пилить сук, на котором вопил котенок, держась за ветку рукой. Пилил он хорошо, только держался рукой, как впоследствии оказалось, неправильно. Пилил-то у ствола! Когда тело Бароева вместе с длинной суковатой веткой и ножовкой в руке обрушилось с криком вниз, котенок извернулся и перепрыгнул на другую ветвь, где, опомнившись, продолжил свое нервическое песнопение. Бароев заработал трещину пяточной кости и располосовал бок ножовкой. Два человека получили сотрясение мозга и рваные раны на голове от толстой упавшей ветки. Это те, которые одеяло держали и не смогли увернуться, потому что каждый тянул его в свою сторону. Три вопящих окровавленных тела унесли санитары.

Но моряки – народ настойчивый, тем более в благородном деле спасения: котенок по-прежнему хрипло плакал…

Принесли лестницу. Она оказалась короткой. По приказу начштаба принесли вторую, скрепили их с помощью проволоки и пары гвоздей, действовать надо быстро, пропадет ведь животное от криков.

Личный состав живо обсуждал методы спасения:

– Может, палкой его сбить?

– Да нет, из рогатки, если только, а так ветки мешают.

– А вдруг в глаз попадешь, выбьешь? Нет, из рогатки нельзя…

Комбриг приставил к одеялу двух бойцов, взамен выбывших из строя, сломив их легкое сопротивление приказом. Бойцы ныли, ссылаясь на опасность поручения, которое, учитывая опыт предыдущей команды, можно было сравнить с отправкой на передовую.

На лестницу, слегка «игравшую» в месте крепления, и основание которой придерживали четыре человека, полез мичман Филимонов. Он почти достиг цели и уже протянул руку к шипящему на него котенку. В это время кто-то из страхующей команды отвлекся, или запас прочности у лестницы закончился, или мичман наверху дернулся, но ненадежная конструкция затрещала посередине. «Страхующие» бросились врассыпную, не желая получить по голове лестницей. Филимонов красиво, с поднятой вверх рукой, застыл в верхней точке и сначала медленно, а потом, все стремительнее ускоряясь, начал падать в сторону штаба и, со страшным треском пробив шифер, провалился сквозь крышу, подняв столб вековой чердачной пыли. Падение он сопровождал черной руганью (см. словарь). Провалившись же, подозрительно затих. На чердак направили санитаров.

Лестница же, взбрыкнув и освободившись от груза, травмировала еще двух человек, разбив одному офицеру-зеваке подбородок, а второму заехав в ухо, а потом, подлая, еще и обрушилась двумя своими половинками на толпящихся матросов, с предельным вниманием и одобрением наблюдавших за полетом Филимонова.

Котенок замолчал, испуганный треском, пылью, криками и суетой внизу, под ним, а потом заплакал еще горше.

Комбриг в отчаянии приказал спилить проклятое дерево. Начали пилить, меняя друг друга, но длины полотна ножовки было маловато для дерева, толщиной в три обхвата. Начали рубить тупыми пожарными топориками, но дело продвигалось медленно, канадские лесорубы в бригаде не служили. Котенок совсем охрип. Дерево подозрительно скрипело и, кажется, собиралось все-таки падать. На штаб.

Пришлось вызывать из города машину с телескопической вышкой и специалистов лесного хозяйства. Пока они не приехали, комбриг в соответствии с распорядком дня разрешил бригаде пообедать и пообещал продолжить операцию после приема пищи. Бригадный доктор испуганно вздрогнул: в лазарете уже лежало 16 человек с травмами разной тяжести, и свободных коек не было. Построившись, экипажи пошагали на корабли, совестливо поглядывая в сторону котенка. Вокруг опустело. С залива налетел промозглый и крепкий балтийский ветерок. Дерево пошаталось, пошевелило в последний раз длинными ветвями, теряя последние листья, натужно заскрипело, хрустнуло у комля и, прицелившись, медленно рухнуло, как и хотело, на штаб! Только штукатурка с дранкой взметнулись метров на двадцать! А треснувший бетон стенки! А сам удар, от которого земля загудела и выпали несколько оконных стекол! А колокола боевой тревоги, объявленной командованием, решившим, что начался бомбовый налет! В общем, дерево умерло красиво, шумно, по-геройски, нанеся максимальный вред врагу…

Дежурный по штабу, сидевший в коридоре, вдруг оказался на улице, в груде строительного мусора. Коридор стал крыльцом. Дерево полностью уничтожило учебные классы, а штаб уменьшился вдвое. Вот почему теперь личный состав бригады ходит на занятия по специальности к соседям. Приехавшие, наконец-то, лесники, обсчитали кубатуру, умножили на число годовых колец и оценили ущерб, нанесенный лесному хозяйству, в 12 000 рублей. Штраф наложили на комбрига. За три литра шила, правда, скостили до 30 – учли, что ему еще за штаб выплачивать придется. …Ах да, котенок! Да он сам с дерева слез, когда народ на обед ушел. Сейчас это большой, толстый бригадный кот, которого комбриг, увидев, непременно пытается пнуть ногой, несмотря на свою любовь к животным. Он уже не комбриг, правда, а замкомбрига, и собак любит больше: те по деревьям не лазают.

Краткий толковый словарь военно-морских терминов, составленный по-флотски, т. е. достаточно бестолково

Составлен З. Х. Травило

Аврал – срочные корабельные работы. Не путать с «полундрой».

Авача – действующий вулкан на Камчатке, а так же название вспомогательного судна ВМФ.

Автономка – одиночное (автономное) плавание подводной лодки в любой точке мирового океана в готовности немедленно применить оружие против супостата. Боевой экзамен. Степень уважения к подводнику прямо пропорциональна количеству автономок.

Армеец – любой представитель Вооруженных Сил, не принадлежащий к личному составу ВМФ.

Аттестат – все, чем снабжается военнослужащий. Бывает вещевой, продовольственный, оружейный.

Бардадым – редкая фамилия, а не ругательство.

Бабуин – военнослужащий срочной службы. Во множественном числе – экипаж.

Б… – часто употребляемое идиоматическое выражение для связки слов. Придает выразительность командной речи. Может употребляться вообще без слов-связок для оценки действий подчиненных или выражения отношения к происходящим событиям. В этих случаях следует многократное повторение с разными интонациями. Второе значение – собирательный образ особи женского пола. Как правило, употребляется при разговоре о женщине. По отношению к жене применим только в исключительных случаях. Во множественном числе служит негативной оценкой деятельности подчиненных: «Эти б…ди». Иногда используется в качестве синонима «боевых подруг», то есть офицерских жен, командованием бригады, эскадры, флотилии, флота, когда вышеназванные особи уже достали.

Б…во – философская категория, всеобъемлюще описывающая происходящие в объективном и субъективном мире процессы и явления. Открыта флотскими философами-стоиками для описания внутренней сути мироздания. Всеобъемлюща и сравнима только с «весь мир – театр…»

Бригада – несколько кораблей.

БП – боевая подготовка.

БЧ – боевая часть, корабельное подразделение. БЧ-1 – Штурманская, БЧ-2 – ракетно-артиллерийская, БЧ-3 – минно-торпедная, БЧ-4 – связи, БЧ-5 – механическая и т. д. БЧ делятся на группы.

БС – боевая служба. То же, что автономка.

Боец – матрос, фамилию которого вспомнить не удается, матрос с чужого экипажа, просто матрос.

Большая приборка – еженедельные Содом и Гоморра на корабле. Средство поддержания чистоты и лоска. Способ выявления матросских шхер. Способ избавить офицера (мичмана) от схода на берег. Подчеркивает превосходство чистоты и порядка над разумом. Заканчивается помывкой личного состава.

Бычок – командир боевой части.

Бюст – грудь четвертого человека, которую надо видеть при исполнении команды «равняйсь!» в строю.

Вахта – корабельное дежурство.

Воробей – птица, которая не водится на Камчатке.

Военно-морская грудь – все, что выше колен и ниже подбородка.

Водолазное белье – шикарные штаны и свитер верблюжьей шерсти.

ВМФ – Военно-Морской флот. Делился на ТОФ – Тихоокеанский, СФ – Северный, ЧФ – Черноморский, БФ – Балтийский и КВФ – Каспийскую военную флотилию.

Вы – обращение к подчиненному, несущее в себе скрытую угрозу и злой умысел. Производное от слова «вые… ть».

Галимый (-ая) – пустой, голый, не соответствующий стандартам.

Годок – матрос последнего года службы.

Годковщина – неуставные отношения, мордобой и притеснение молодых матросов.

Г…но (говно) – испражнения желудочно-кишечного тракта. Оценка вкусовых качеств приготовленной коком пищи. Оценка подчиненного. В последнем случае употребляется с местоимением «вы». Например: «Боцман, вы – г…но!» Г…но мамонта – употребляется с прилагательным «старый». Например: «Он старый, как г…но мамонта. Ему уже 42 года, и о повышении в должности речи быть не может».

Групман – командир группы. Подчиняется бычку (см. выше).

Добро – разрешение что либо сделать. «Даю добро на вход в базу».

Дерьмо – то же, что г…но. Как правило, употребляется армейцами или ракетчиками. Для офицеров ВМФ выражение не характерно.

Еб…рь – ходок по женской части, казанова. Употребляется с одобрительной, восхищенной или снисходительной интонациями.

ЕТМ! или е… твою мать! – идиоматическое выражение, ни в коей мере не несущее оскорбления матери. Может использоваться самостоятельно при оценке деятельности подчиненных. Классический пример: «Как етм, так ЕТМ, а как етм, так х…й!», что обозначает несоответствие заявленных возможностей реальным результатам.

Елда – голова подчиненного срочной службы. Например: «А прежде, чем делать, ты своею елдой подумал?!» По отношению к постоянному составу ВМФ употребляется крайне редко и с местоимением «вы».

Епрст! – вполне приличное ругательство. Может употребляться в домашней обстановке и при детях.

Е…понский городовой – приличное ругательство. Пауза должна быть выдержанна виртуозно.

Ж…па (жопа) – неприятности по службе. Крайне негативная оценка ситуации. В безвыходном положении употребляется с прилагательным «полная». В общепринятом контексте употребима только при оценке достоинств женской фигуры с прилагательным «какая …!». Ударение в первом слове на втором слоге, восхищенное восклицание обязательно.

Жрать – что-либо непродуктивно, сверх положенных норм расходовать. Например: «Опять мыло закончилось? А вы что его, жрете, что ли?»

Желудок – молодой военнослужащий, который ничего еще, кроме как вовремя принимать пищу, не умеет.

Зам – серый кардинал, второе лицо на корабле после командира. Умник, к которому не применяют НСС.

Зал…па, залуп…лся – обида, обиделся. Может употребляться и в качестве усиления образности выражения, особенно при оценке формы одежды. Например, о фуражке: «А это что за зал…па у вас на голове?» О расстегнутом верхнем крючке шинели: «Может, вам зал…пу на воротник, чтобы шея не потела?»

Зал…пить – показать, предъявить. Например, на строевом смотре: «Зал…ть правую штанину, показать носки!»

Зимбабве – страна, где все лучше, чем у нас.

Индюк – проверяющий.

Инвентарное имущество – вечные, по мнению «вещевиков», предметы: канадка, меховые штаны к ней, ПШ, бинокль, пистолет Вери (имя изобретателя) сигнальный, койка, сапоги и т. д. Списывается лет через сто, или же во время шторма, с записью в вахтенном журнале: «Во время ремонта якорного устройства в период шторма (волнение моря 8 баллов), был смыт за борт штурман, на котором находились: канадки – 2, штаны меховые – 4, пистолет Вери на груди и бинокль в кармане, 6 комплектов ПШ и 9 комплектов водолазного белья. Якорное устройство отремонтировано, штурман спасен посредством подачи 6 коек с приданной им дополнительной плавучестью, путем привязывания сапог яловых (23 шт.) и укрепленных 30 метрами швартового конца. Всю одежду, что была на нем, штурман сбросил, чтобы удержаться на плаву. Койки, из-за набора воды в плавучесть, затонули вместе с ней». Подпись, печать, списание.

Испанский воротник – надетая на голову матроса-барда гитара.

ИДА, ИДАшка – индивидуальный дыхательный аппарат с водонепроницаемым костюмом. В мешке. Баллоны акваланга, как правило, не «набиты», т. е. без давления внутри. Спастись проблематично.

Йохайды – приличное ругательство.

Кандейка – емкость для краски, ведро, шхера (см. ниже). Одно из немногих слов военно-морского лексикона, знакомое матросам.

Канадка – теплая куртка из овчины с непромокаемой внешней пропиткой. Мечта пенсионеров и офицеров, убывающих на учебу. Предмет воровства, которого не стыдятся. Вещь.

Капраз – капитан первого ранга (соответствует полковнику). По аналогии капдва, каптри. Устаревшее – каперанг, кавторанг.

Казарма – место ночлега личного состава ПЛ, когда лодка не в море.

Клеша – широченные вниз от колена флотские брюки. Пользуются любовью у годков и патрулей.

Корабль – вооруженное судно, в т. ч. подводная лодка.

Командир корабля, кэп – самый важный и уважаемый на флоте человек. За глаза зовется кэп или мастер. При прямом обращении: «Товарищ командир». Называть по воинскому званию – моветон и махровая армейщина.

Комбриг – командир бригады.

Конец – веревка.

Конец* – орган мочеиспускания на корабле. На берегу превращается в мужской детородный орган.

Кранты, крантец – конец. Например: «Нам крантец!»

Краб – кокарда на головном уборе. Второе значение – рукопожатие.

Курва – существительное, употребляемое для усиления отрицательной оценки: «Курва, а не матрос!»

Лейтенант – еще не офицер.

Личный состав – все военнослужащие. Например, л/с корабля, бригады, Вооруженных сил. То, без чего служить было бы легко.

Луза – женские гениталии.

Либидо – приличное ругательство. Например: «Я вам либидо-то порву…»

Мандавошка – загадочное ленивое животное с огромным ареалом обитания. На флоте распространено повсеместно. Может перевоплощаться в любые существа и предметы. Например, увидев на горизонте авианосец: «А что там за М. ползет?» Употребляется и для оценки бесцельной и мелкой малорезультативной деятельности, бестолковой суеты. Например: «Что вы бегаете как мандавошки». Свидетельство богатого жизненного опыта офицера, употребившего сравнение. Часто употребляется с прилагательным «беременная».

Мать твою так – приличное ругательство.

Медик – он же док, эскулап, коновал.

Мех – командир БЧ-5, механик.

Младший офицер – старлей (старший лейтенант), каплей (капитан-лейтенант).

Мудель – производное от пуделя, мудака и миделя. Очень оскорбительное ругательство.

Мидель – середина.

Мухосранск – город-призрак, см. ниже Прох…яровск.

Начпо – начальник политотдела. Инженер человеческих душ. Отец родной для павликов морозовых.

Надругательство – обещание неприятностей. Например: «Опять у вас бардак. Вот подождите, я над вами надругаюсь…»

НСС – взыскание, неполное служебное соответствие. За ним следует снятие с должности.

Непруха – цепь неудач, невезение в службе.

Нерпа – ушастый тюлень с усами, внешне похожий на лысого пожилого мужчину.

Неуставные (-ая) – туфли, фуражка, звездочки, краб и т. д., то есть красивые, удобные, хорошие.

Неуставные* взаимоотношения – плохие, то же, что годковщина.

Народ – ласковое обращение к экипажу.

Наср…но (насрано) – грязно.

Наср…ть – степень безразличия по отношению к делу и службе. «А нам на все наср…ть!» В другом случае – причинить кому-то умышленную неприятность.

ОВРа – соединение кораблей охраны водного района, как правило, мелких. Место, куда списывают умников (см. ниже). В ОВРе служат люди героические, но бестолковые. Отличные моряки, закаленные морем, взысканиями и вечной оторванностью от семей. Из ОВРы два пути – или в академию, или в стройбат (см. ниже). Случаются исключения, типа перевода на большой корабль, но они не характерны.

Ордер – боевое построение кораблей при переходе морем.

Орден – награда, достающаяся, в основном, штабным и береговым офицерам.

Опарыш – ленивый матрос.

Очко – окуляр перископа, унитаз, анальное отверствие. Второе употребляется с глаголом «надраить», третье с глаголом «надрать». В первом случае употребимо при споре надводников и подводников, кто больше разумеет в морском деле: «Да у вас кругозор, как очко перископа!»

ПЛ – подводная лодка.

Пачка – лицо с толстыми щеками.

Перец – самоуверенный военнослужащий.

Полудурок – идиот в степени, не дотянувший даже до дурака. Очень опасен как в мирное, так и в военное время. Встречается в любых воинских званиях.

Пом – помощник командира.

Помывка – баня.

П…дец – высшая степень крантеца. В отдельных случаях степень восхищения или недовольства чем-либо. Иногда употребляется при прогнозе будущих событий, например: «П… дец карьере!»

П… дюк – нехороший человек.

Прох…яровск – универсальное название захолустных городков. На карте отсутствует. См. выше Мухосранск.

Проб… дь – плохой матрос.

Принимать пищу – главное занятие военнослужащего. Исполняется с любовью и удовольствием в любое время суток. Включает в себя завтрак, обед, ужин, вечерний чай и все время между ними.

Пупкин – фамилия абстрактного матроса. Как правило, личности гадкой, трусливой и скрывающейся от возмездия. «Ну и где этот Пупкин, стравивший соляру за борт?»

Пудель – составляющая часть муделя (см. выше); очень трудолюбивая, по мнению флотских офицеров, порода собак: «Как пудель будешь у меня приборку делать!»

Пендюренко – родной брат Пупкина, но более глупый.

ПШ – полушерстяной свитер и штаны тонкой вязки. Вещь.

Ридикюль – офицерский старый, засаленный, пухлый портфель.

Раз – замена цифры «один». Например, форма номер раз, готовность номер раз, штормовая готовность раз.

Ранг – воинский чин. Бывает первым, вторым и третьим (см. капраз).

Разуха – разовое белье из марли нежно-голубого цвета. Футболочка и трусики. Выдается в автономке на сутки, носится месяцами.

Роба – рабочая одежда: штаны и голландка.

РБ – радиоактивно-безопасная роба.

Смирно – команда, по которой военнослужащий обязан впасть в ступор.

Сука – применимо к любому предмету или объекту живой и не живой природы, в т. ч. к военнослужащим.

Супостат – вероятный противник, враг.

Счисление – штурманский термин, обозначающий графическое ведение прокладки (не путать с «Олвейз») пути корабля на карте.

Служба – квинтэссенция мироздания. Непрерывный алогичный процесс, определяющий как бытие, так и сознание.

Служба* – корабельное или береговое подразделение, бывает вещевая, продовольственная, радиотехническая, боевая (см. автономка), гидрографическая и т. д. Возглавляется начальником.

Стройбат – очень сильные военнослужащие, по этой причине вооружены только лопатами и мастерками. Оружие им не выдается. Копают и строят. Три стройбатовца вполне способны заменить экскаватор, поэтому техника им также не придается. Последнее пристанище недисциплинированных офицеров, которые должны этими сильными людьми командовать. Место списания из ОВРы.

Старпом – старший помощник командира. Собачья должность с туманной перспективой роста. Рьяный блюститель корабельного устава. Аргус и Цербер в одном лице (увидел – разорвал). Ночной кошмар наяву для всего экипажа, в быту – добрый, мягкий семьянин.

Старший офицер – второе (устар.) название старпома, а также капраз и капдва. Каптри не обладает необходимым запасом прочности, т. к. при разжаловании на одну ступень превращается в младшего офицера, следовательно, к старшим офицерам отнесен быть не может. Исключение -каптри-старпом.

Строевой смотр – издевательство над личным составом, позволяющее начальству избавить народ от теплых, удобных, но не форменных вещей.

Сход – редкий вид поощрения офицерского и мичманского состава, выражающийся в кратковременном свидании с семьей. Происходит по графику. Нарушается начальником с садистским удовольствием. Был бы вообще отменен, если бы не нужда родины в следующих поколениях корабельных офицеров. Отрыв от служебных обязанностей. Помеха службе.

Сид – исполнение служебных обязанностей во время схода остальных офицеров. Нарушение графика схода благодаря козням начальства. Идеальное состояние для наведения порядка во вверенном подразделении. Фактически время для не контролируемого начальством и семьей отдыха и сна.

Сид большой – большой Сид, с вечера пятницы и до утра понедельника. Используется для отработки навыков игры в преферанс, дегустации шила, чеканки картин, сна, спортивных игр с экипажем, написания писем, рыбалки и т. д. В свободное время совершается несколько па контроля за личным составом подразделений. Последнее обязательно.

Торпеда – подводный снаряд. Второе значение – треугольник из фанеры для растягивания матросских брюк в «клеша» безобразных размеров. Устройство придумано Пупкиным (см. выше).

Травля – веселая дружеская беседа, не прерываемая начальством и проходящая в неформальной обстановке. В формальной обстановке является проявлением флотской демократии. Заразна, как чума, бесконечна, как Вселенная. Главное занятие в отсутствие начальства и в обществе женщин. Хороша под рюмку вместо закуски, с закуской является десертом.

Травить – давать слабину концу (веревке), рассказывать флотские байки, изрыгать пищу вследствие морской болезни (после водки блюют, во время качки – травят).

Ты – дружеское обращение к подчиненному.

У…бище – чудовищно-бестолковый военнослужащий, к тому же и неопрятный. Убоище – синоним у… бища.

Умник – дерзящий военнослужащий. Награждается НССом (см. выше).

Уроды – оценка начальства подчиненными и подчиненных начальством. Применимо к группе умников.

Флотилия – большое соединение кораблей. Меньше флота, но больше бригады.

Флотский – военно-морской. Бывает борщ, экипаж, порядок и т. д.

Флотский юмор – сакральное метафизическое понятие, суть которого скрыта от понимания простыми смертными флотской ментальностью.

Х – буква «хер» старославянского алфавита. Любимая буква благодаря изначальному названию и словам, с нее начинающимся.

Херово – очень плохо.

Хер – отказ, категорическое несогласие. «А вот вам хер!» Может употребляться вместо «что»: «А хера вы здесь делаете?»

Херня – полная ерунда. Течение событий не в соответствии с планом. С соответствующей интонацией может выражать бесшабашность, браваду, преуменьшение значимости события и своей им обеспокоенности. При загадочной природе события, не поддающейся логическому решению, произносится задумчиво: «Что за херня?» При оценке деятельности подчиненных: «Что за херня!»

Химик – бесполезный человек на корабле, трутень при должности.

Хрен – то же, что и х… й, но с эпитетом «моржовый».

Х…й – незнакомый военнослужащий («Что за х…?»). Оценка вахтнного матроса. Резкий отказ в просьбе, употребляется с местоимением вам. «Х…й вам, а не отпуск!»

Х… ло – лицо, плохой военнослужащий, неряха.

Х…во – из рук вон плохо. Превосходная степень оценки «херово». Состояние здоровья после пьянки, сопровождающееся выделением рвотных масс.

Хули – бравада, пофигизм: «А хули мне сделают?»

Х…й, да ни х…я – идиоматическое выражение с малой смысловой, но большой эмоциональной нагрузкой.

Х… ня – смысловое обозначение любого предмета.

Ху…вина – нечто меньшее по размерам, чем х…ня. Употребляется при обучении молодых матросов азам воинского мастерства. Третье и последнее слово из всего богатства военно-морского лексикона, которое успевают освоить матросы за три года службы. Первые два – х… ня и кандейка.

Цепочка – буква «Ц» в старославянском алфавите.

ЧВС – Член Военного Совета. Очень большой начальник всех командиров, начпо (см. выше) и других военных. Буфер между командующим флотом (флотилией) и подчиненными, хотя иногда выступает в роли гидравлического пресса. За глаза зовется «Член», но без пошлых ассоциаций, уважительно и с большой буквы.

Череп – умный человек.

Чурка – матрос из Средней Азии или Закавказья. Употребляется при обучении молодых матросов старослужащими, например казаха таджиком: «Ну чито, чурка, билят нэрусска… »

Швартов – толстая веревка или трос.

Швартоваться – пристать к пирсу и привязать корабль к нему с помощью швартова.

Швартовая команда – группа бестолковых матросов, плохо обученная боцманом и помощником и слабо знающих русский язык, путающих «лево» и «право». Именно они бегают, как мандавошки.

Шхера – место, где умный матрос прячется от начальника. Место хранения ценностей (типа дембельских альбомов) на корабле. Место сна во время большой приборки. Гораздо больше кандейки. Изначально -извилистый каньон, глубоко врезающийся в сушу в странах Скандинавии.

Шмотки – вещевой аттестат (см. выше).

Шнорхель – устройство работы дизеля под водой. Немецкое опасное изобретение в виде трубы с большим поплавком на конце. При большом волнении моря способно набрать столько воды, что ПЛ затонет.

Шутка – розыгрыш, закономерным итогом которого, как правило, является обширный инфаркт.

Шелупонь – мелкая рыбешка, дети, молодые матросы, младшие офицеры, корабли соединения ОВРа (см. выше) с мостика крейсера.

Шило – корабельный спирт.

Щас – ироничное обещание выполнить что-либо.

Щека – неприличное выражение, т. к. без «а вот я вам что-то за щеку вставлю» не употребляется.

Ь – используется только начпо при задушевной беседе с подчиненными.

Ъ – непременный атрибут настоящей стойкости и мужского начала.

Выражается в поведении и взгляде. Чисто морское качество, т. к. только моряком «Ъ» может быть еще и произнесен вслух.

Э – употребляется только во множественном числе «э-э-э» для выигрыша запаса времени в процессе игры с начальником в «почему – потому», для мгновенного выдумывания правдоподобной лжи, объясняющей невыполнение чего-либо. Длину паузы надо чувствовать очень тонко и не передержать. Если нет опыта, лучше «Э» не использовать, а подготовить варианты ответов заранее.

Юга – место отдыха, но не службы.

Я – ярко выраженное эго начальника в общении с подчиненными. При употреблении с глаголами «сказал», «приказываю», представляет истину в конечной инстанции.

Я* – выкрик военнослужащего, невзначай услышавшего свою фамилию из уст командира (начальника).

Яибу – крайняя степень изумления. Произносится слитно, удивленно, глаза при этом выкатываются.

Ящур – любое инфекционное заболевание подчиненных.

Ящер – старый, мудрый офицер с большим опытом службы, но неудачной карьерой. Махровый последователь стоицизма. Философ.

Для читателя: успешно освоив наш словарь, вы не только сможете подписать 5-летний контракт на службу в ВМФ, но и при желании пройти тернистый путь от сперматозоида до капитана 1 ранга, а если повезет, то и до адмирала.

Content

З.Х. Травило
Homo Navicus, человек флота

Часть первая

Отзывы

Тореадор, смелее в бой!

Настоящий комбриг

Голь

Ода (или «О, да!»)

Диверсант

Шинель (не по Гоголю)

Операция

Весенний призыв

Лейтенант Першинг

Сигнальщик

«Не рой яму…»

Мечта

Романтик

Стихия

Строевой смотр

Искусство – великая сила

Бюст

Штурманский поход

Пасха

Солярий

Любовь к животным

Краткий толковый словарь военно-морских терминов, составленный по-флотски, т. е. достаточно бестолково