Альбина Коновалова

Тайна без точки

Посвящается Владимиру Тихоновичу Багрянцеву, начальнику штаба 7 дивизии АПЛ, старшему по борту в последнем походе АПРК «Курск».

АПЛ «Курск». 13 дней до гибели.

Предисловие

17 лет назад, 12 августа 2000 года, в Баренцевом море затонул атомный подводный ракетный крейсер «Курск» (К-141, проекта 949А, шифр «Антей» (обозначение НАТО — «Оскар-II»).

Лодка была заложена в Северодвинске в 1992 году, спущена на воду в мае 1994 года, принята в эксплуатацию 30 декабря 1994 года. С 1995 по 2000 год она находилась в составе Северного флота России.

АПРК затонул на глубине 108 метров в результате катастрофы, произошедшей 12 августа 2000 года во время учений. На борту было 24 крылатые ракеты и 24 торпеды. В момент катастрофы на лодке находилось 118 человек. Все они погибли.

Маневры авианосно-маневренной группы в Баренцевом море в августе 2000 года должны были стать масштабными учениями нашего флота. В 9:40 «Курску» было предписано начать подготовку, с 11:40 до 13:40 осуществить учебную атаку авианесущей группы кораблей, а затем выполнить тренировочные торпедные стрельбы. На учения были приглашены высокопоставленные чиновники китайского ВМФ, которым собирались продемонстрировать новейшую российскую торпеду «Шквал».

По официальной версии произошла утечка пероксида водорода, торпедный аппарат пытались продуть необезжиренным сжатым воздухом, в результате чего произошли воспламенение и детонация боевой части торпеды. Так погиб весь экипаж первого отсека, начался неконтролируемый пожар, который привел к взрыву оставшихся торпед и уничтожению лодки. Странно, что образец живучести — «Курск» — потерял управление и погиб из-за взрыва одной торпеды. До сих пор тайна гибели корабля волнует мир. Так много вопросов осталось без ответов…

За туманами лжи и наветов. Как создавалась эта книга

Автор романа знала многих погибших ребят, так как служила инструктором по работе с семьями в седьмой дивизии подводных лодок, где дислоцировался «Курск», в те трагические дни была участником спасательной операции.

Книга рассказывает о самых светлых страницах курской истории: о трогательной и искренней любви «курянок», о мужестве подводников, о материнском подвиге, о некоторых тайнах… Иногда автора спрашивают, была ли ложь во время «курской» трагедии. Лжи не было — было сплошное вранье! И об этом тоже.

Книга написана на достоверном материале. В ней нет домыслов и предположений. Это взгляд изнутри, это факты, события, мнения, это письма и фотографии, которые подарили родственники погибших ребят. Во время событий автор вела дневники — исписано четыре толстых тетради.

«Мы готовились к 35-летию дивизии, — говорит Альбина Коновалова. — Мне было приказано записывать все подряд, я и писала, иногда автоматически, не вникая в смысл. Книгу стала писать сразу, но не смогла закончить: не хватило сил ни для сопереживания, ни для сопротивления, ни для объективности, которая необходима для ретроспективы. Эта сила была растеряна в коридорах штаба по спасению, где царила чудовищная атмосфера полуправды, полулжи, всеобщей и подогреваемой извне истерией. Были и другие негативные моменты — психиатрическая машина, дежуривший пост милиции под окном, суд за якобы незаконное вторжение на территорию гарнизона и другие негативные моменты. Одним словом, пронзительный визг военной машины заглушил все звуки мира».

С точки зрения эксклюзивности в книгу вошли первые воспоминания близких, описание встреч с Владимиром Путиным, Валентиной Матвиенко, Ильей Клебановым, Владимиром Куроедовым, хронология событий изнутри, последние интервью с героями, письма родственников. Вопреки бодрым репортажам «с места событий» до 21 августа 2000 года в Видяево ни одного журналиста не было. Так же, как и на встрече с Владимиром Путиным.

АПЛ «Курск» — это тайна без точки. Так считает автор. Это событие, заставившее биться в унисон сердца всего мира. Это загадка нового века… С субмарины, погибшей в огне, начался отсчет XIX трагического века. С «Курской» трагедии начался новый отсчет российского времени.

Владимир Багрянцев.

Капитан I ранга, начальник штаба 7 дивизии Владимир Тихонович Багрянцев шел на учения старшим по борту: таковы флотские традиции. Он не обязан был идти на этом корабле — сам вызвался, знал, что торпеда «травила». Ему предрекали большую флотскую карьеру.

Максим и Оля Вишняковы.

Максим и Оля поженились накануне трагедии. Олечка, студентка университета, сразу же переехала к мужу — мичману Вишнякову — в далекий гарнизон в скромную квартирку на пятом этаже. На учения Максим по непонятной причине взял в море обручальное кольцо жены…

Максим Сафонов.

Однажды, когда маленький Макс потерялся в гарнизоне, сосед сказал: «Быть тебе штурманом!» Так и случилось. Через 20 лет Максим Сафонов, сын моряка, с детства влюбленный в море, стал штурманом АПРК «Курск».

Яков Самоваров.

Начальник секретной службы Яша Самоваров был совсем мальчишкой, когда уходил в свой последний поход. Он был отчаянным жизнелюбом, горячо и страстно любил свою девушку Наташу — они собирались пожениться…

Эссе «Ненаписанное письмо»

Там, за туманами остались наши ребята. Пусть берегом родным станут для них наши воспоминания.

Столько слез не бывает на свете! Самые лучшие! Самые чистые! Юные! И не очень!

Почему они ушли от нас?

Сегодня, в суете бесконечных разъездов, в ритме буден мы не поймем Великое горе, соединившее нас вместе. И Великие души тех, кто остался погребенным в титановом саркофаге. Они вместе! Мы — нет! Но мы вернемся. Мы вспомним друг о друге. Потому что вместе несемся в том поезде, что зовется Историей.

День стремительно отлетает назад. Поезд лишь притормозил на полустанке. Кто-то вышел из вагона. Кто? Недосуг оглянуться. Эти лица, события, явления — они вспомнятся потом. Как в немом фильме. И лишь потом мы поймем, почему судьба раскинула свои карты именно так. А могла — иначе… А могла проскользнуть мимо. И ты никогда не поймешь, почему она выбрала тебя.

Недопетая песня Любви, недопитое вино Жизни, недочитанная глава Романа и ненаписанная еще Книга уже навсегда связали нас вместе.

Я верю, что это будет светлая, искренняя и чистая книга о любви невернувшихся мальчишек, о достоинстве зрелых мужей — и об их мужестве.

Каждая страница книги омыта моими слезами. Я знаю, что они не стоят тех слез, что пролили матери, жены и любимые… Столько слез не бывает на свете!

Я бы собрала каждую слезинку и превратила ее в памятник. Он будет громче колокола и выше ростральных колонн.

Плачь, читатель! Плачь так, как плакали они!

Часть 1. Дневник уходящего лета

Время

Оно всемогуще, когда рвется вперед, увлекая корабли и самолеты, людей и мосты. Оно беспокойно, когда проносится мимо.

Оно слабо и беспомощно, когда надо залечивать раны. Есть особая зависимость между временем и болью: чем больше времени проходит — тем тише боль. Тихая боль исчезает медленно-медленно, как ползущая в гору улитка.

«Дневник уходящего лета» был написан, когда только-только утихла первая боль.

Потом память вычленила несколько отдельных временных кусков, отличных по своей тональности. За ними и последует наше повествование.

12-17 августа 2000 года. Дни надежды.

18-22 августа 2000 года. Дни бессильной ярости. Словно все поняли, какую непомерно высокую цену заплатили их мужья, сыновья и любимые. И примириться с этим не могли.

22 августа 2000 года прибудет недавно избранный Президент страны. Это событие разделит историю «Курска» надвое.

23-24 августа 2000 года. Дни вселенской скорби. С «Клавдии Еланской» вместе с венками уплывут слова прощания.

25 августа-20 сентября 2000 года. Время утихающей боли. Поминальным днем заканчивается «Дневник».

Хронограф времени жил в другом измерении.

День вмещал в себя столько событий и столько людей. Кто их мерил? Уходя от пожара, — не считаешь шагов!

Волны беды

За три недели кроссовки состарились на целую жизнь. Когда у них лопнула подошва — я заметила: на сопках появились рыжие пятна осени. Любимое время года навсегда слилось с трагедией.

Когда же исчезло солнце? Откуда пришли перезрелые туманы? Почему вокруг сопок кружатся сизые тени?

Неужели все это произошло со мной, с нами?

Жизнь не может быть такой, как в подводной лодке. Она должна быть другой. И поэтому я должна рассказать обо всем, что видела, знаю и помню.

12 августа.

Вечером поползли первые осторожные слухи.

13 августа.

Видяево погрузилось в тревожную муть ожидания. Ночью не спали. Вспоминали, кто из знакомых сейчас в тесном плену подлодки.

Маленький затерянный гарнизон. Каким беззащитным казался он перед бедой…На самом краю земли. Дальше ничего нет. Только холодный свинец Баренца.

Пройдет один день. Только один — и Видяево станет центром Вселенной. День этот еще не наступил.

Ночь не давала уснуть. Вспоминали разные слухи прежних лет, которые, конечно же, не подтвердились. Рассказывали случаи, когда спаслись, когда выжили, вопреки логике бедствия. В настоящую трагедию никто не верил.

Но день оказался страшнее вымысла и ночи.

14 августа.

— «Курск» лег на дно, — сказал посыльный, у нас не было телефона, а мобильные только-только овладевали бытом.

— Как это лег? — засмеялась я.

Мы вернулись несколько дней назад из отпуска, и память была наполнена солнцем, теплом, цветами. Впрочем, маленькое, но неприятное событие все же накануне случилось. 12 августа я ушла за черникой, не стала забираться далеко, а поднялась вверх, чтобы не упускать из виду гарнизон. В сопках легко потеряться — ориентиров никаких. И вдруг около 11 часов дня я вздрогнула и чуть не закричала от ужаса. Вокруг ничего не произошло, ничего не изменилось — все также плыли равнодушные облака, все также синело небо и гудели провода. А мне было так страшно, что, схватив ведро, я помчалась в гарнизон.

— Зачем он туда лег? — я продолжала веселиться на пороге квартиры.

— Вас вызывают в штаб, — сказал моряк, не поднимая глаз, и быстро ушел. Я тут же собралась и поднялась на площадь, где можно было сесть на любой экипажный транспорт — у каждой лодки в нашей дивизии был именной автобус. Костя Коробков и Саша Федосов подбросили в Ара-губу, где был штаб. Два неразлучных друга. Два капитана второго ранга — они были первыми, встретившимися мне на коротком перевертыше курской трагедии.

— Ребята! Кто там на корабле?

Похолодело внутри — столько знакомых фамилий.

— Но ведь их спасут, да? — у меня не было сомнений, что спасательные работы уже начались.

Ребята отвели глаза.

— Все мы смертники! — сказал Костя не сразу. Мы молчали до самой Ара-губы.

— Какие вы все герои! — сказала я уже возле КПП, боясь заплакать. Они заторопились к своей лодке, я — в штаб. Мы ничем не могли друг другу помочь.

7 дивизия. «Курск» — лишь часть ее, может быть, лучшая. Они недавно вернулись из отпуска — такие бодрые, жизнерадостные. После последнего удачного похода в Средиземноморье, после встречи Геннадия Лячина с Владимиром Путиным было столько планов. Я как раз накануне встречалась со многими ребятами из экипажа: собирала материал для книги о нашей дивизии.

По знакомым ступенькам иду медленно. Никто не здоровается. Никто не смотрит в глаза. Честь — как всплеск. Как всхлип. Говорят тихо. Это странно для штаба, где все пропитано окриком и приказом. Нижние штабные единицы мелко суетятся и никто не знает, чем же он занимается. Лишь один заместитель по воспитательной работе Иван Иванович Нидзиев — незыблем, как скала. Он рассадил всех в кабинете в адмиральском кабинете — самом большом. Адмирал еще не вернулся. Нидзиев потом скажет, что он с нашей помощью очень точно определил количество ушедших в море… Да, так было — списка экипажа не существовало: «Курск» уходил не в «автономку», а на учения — обычные безопасные стрельбы.

Работаем на полу в адмиральском кабинете — иначе не разберешься с личными делами моряков. Часть ребят собирали буквально накануне — с других лодок или из штаба. Это не разгильдяйство, как потом было принято говорить, вернее, это не разгильдяйство только этой дивизии. Вечные придирки со стороны руководства Северного флота ставили 7 дивизию в сложное положение, из которого, казалось, невозможным выкарабкаться. Но вопросы решались — иногда совсем не по-военному.

Андрей Калабухов, начальник отдела кадров, в который раз раскладывает личные дела то по алфавиту, то по званиям, то по специальностям, то по отсутствию присутствия на других лодках. Он подсчитывает, вычеркивает и снова раскладывает. Отозван из отпусков весь личный состав седьмой дивизии. Все работают с отчаянной увлеченностью, словно хотят забыть про действительность. Про тех, кто сейчас на дне.

Вечером обхожу семьи. Их 25, но почти никого нет дома. Так будет долгие-долгие дни. Женщины с детьми жили вместе — по 2–3 семьи в одной квартире, так было легче.

15 августа.

Утро началось с телесообщения ясноглазного Ивана Дыгало, начальника пресс-службы ВМФ. Бодреньким голосом он доложил взволнованной стране, что всю ночь велись спасательные работы, что контакт с лодкой продолжает сохраняться.

Эти священные останки еще по привычке называли лодкой — то, что лежало потом с развороченными внутренностями на ДОКах Росляково. Первые подводные снимки к тому времени уже были сделаны. Но о них никто не знал.

И первое же собрание женщин было самым спокойным. И самым беспомощным. Слез не было. Прямые вопросы требовали прямых ответов. Ответов не предполагалось, было лишь обещание дать ответы после согласования с начальством. Мне было поручено записывать абсолютно все — я и записывала.

Спрашивали:

— Есть ли кислород в лодке?

— Сколько затоплено отсеков? — жены и матери подводников разбирались в ситуации лучше, чем штабные офицеры из Североморска.

— Существует ли связь с лодкой?

— Был ли выпущен аварийный буй?

— Какие повреждения зафиксированы?

— Какая задача главная на сегодняшний день?

Редкая жена военного подводника спросит, в каком отсеке находится ее муж, и уж тем более абсурдно требование одной дамы назвать пофамильно состав экипажа — как писала об этом в те дни одна из центральных газет. Так как не было правды — в СМИ муссировалась ложь, которую корреспонденты выуживали из рук случайных прохожих, который удалось отловить за шлагбаумом КПП (контрольно-пропускного пункта): посторонних в гарнизон не пускали. Но «пофамильный список» — это явный перебор для жен и матерей, прибывших в гарнизон к тому времени. Несмотря на развал флота, все же военная организация — это не базар в летний день, а лодка — не автобус, куда с последний момент запрыгнули опоздавшие пассажиры.

Мама Сережи Фитерер — Татьяна Ивановна спросила, почему все выдвижные устройства оказались выдвинутыми. Ей уклончиво объясняли, что лодка готовилась к стрельбам. Но она была уверена, что их выдавила вода, что она заполнила центральный отсек. Ее пытались уверить в обратном, но она только махнула рукой.

В тот день еще было далеко до паники. Женщины верили, что их детей и мужей спасут. Военные были более растерянными.

К вечеру шторм утих. В штабе заверили, что подводники подают сигналы «SOS». По телевизору сказали, что уже работает спасательный аппарат «Бриз», спущенный со спасательного судна «Михаил Рудницкий».

Организация спасательных работ — это еще одна загадка истории «Курска».

После обеда готовы списки экипажа, пока в трех экземплярах, они есть у меня, Мироновой и Нидзиева. На другой день списки появились в газете с информацией, что их кто-то продал «Комсомольской правде» за 18 тысяч рублей. Тогда это событие Северный флот приравнял чуть ли к государственной измене. Позднее, когда я работала в этом издании, мне рассказали, как это было сделано: о сделке договорились по телефону, деньги были перечислены на счет, а списки выбросил из машины офицер флота, не притормозив возле редакции. Несмотря на инкогнито, в редакции знали фамилию «продавца» секретов. Уже на другой день списки были официально опубликованы.

Наступил вечер 15 августа, и женщины собрались в местном доме офицеров. Они ждут ответов на вопросы, заданные утром.

Вскоре начался тщательно отрепетированный разбор полетов-ответов. Командование отвечало так осторожно, словно шло по заминированному полю.

Вопрос — резкий, как взмах бича. Ответ — обтекаемый, как водяная капелька. Это был изматывающий бой, где не было победителей. Командование устало вздыхает — неужели пронесло! Сегодня ничего не взорвалось! 2: 0 в пользу командования! Можно ли было спросить по-другому? Можно ли было настаивать на конкретных ответах? Нет! Потому что женщины понимали, что те люди, которые стоят перед ними, сами не знают ничего. Это был пробный шар, выпущенный штабом Северного флота наугад.

А в это время ребята с атомной подводной лодки «Кострома» на местном кладбище готовили место для могил. Им сказали, что их будет много, больше сотни.

16 августа.

Скорость ветра — 8 метров в секунду. Волнение моря — около 2 баллов. Туман. Вся страна, затаив дыхание, слушает сводки погоды в далеком Баренцевом море. Как будто от этого зависит жизнь этой несчастной страны! А может, так и было? А может, мы и не выжили тогда? Только не заметили?

Мелькают сообщения с экрана: в 9 часов утра начнет работать спасательный аппарат «Бестер». Трудно сказать, чем занимался «Бестер» 16 августа на самом деле, но свои единственные две попытки он честно отработал еще 14 августа… Чуть позже в «Североморских вестях» было опубликовано интервью с начальником по спасению, где он случайно или преднамеренно рассказал правду. Номер быстро пропал из киосков, но у меня он сохранился. Впрочем, год спустя руководство флотом плавно перешло на реальные даты, не объясняя причины первоначального вранья.

Штаб по оказанию помощи пострадавшим разместился в Доме офицеров.

Утро уже началось? Или тянется бесконечная ночь?

Из 7 дивизии в штабе по спасению только офицеры — каплеи Сережа Хоменко и Андрей Иванец, его в дивизии называли младшим Иванцом. Они падают с ног от усталости. Они же и дежурили ночью. Только через день руководство придет в себя и организует работу по высшему классу. Пока же царит растерянность.

Из штаба Северного флота работают главный инструктор по работе с семьями Людмила Миронова и специалист воспитательного отдела Миша Онищук (потом он стал директором театра Северного флота). Еще с нами Алексей Буглак, начальник отдела по воспитательной работе Первой флотилии, да я. Вот и весь состав, основавший систему работы. До нас такого опыта не было, но мы об этом не знаем. Отвечаем на телефонные звонки. Они тягостны и обязательны. Третий раз на проводе Коми. Отец Димы Миртова спрашивает, есть ли известия? Кажется, весь мир верит, что этот ужас скоро закончится.

Телеграммы. Их много. Мелькает одна, короткая и искренняя:

«Братишки, держитесь!» Ясно, что она от русских моряков, никто в мире не скажет так просто и тепло.

С аэропорта звонит Света Романюк. — Куда ехать? — спрашивает она. — По телевизору передают, что родственники едут в Североморск.

На много-много дней телевизор станет путеводной звездой: его ждут, в него верят, на него надеются — и его боятся. В каждом доме телевизор включен весь день, люди спрашивают, почему не передают новостей ночью.

Через два часа приезжает Света Романюк. Сдержанная, тихая, аккуратно причесанная. Молча садится. Молча смотрит на нас. Мы — на нее. Она ничего не спрашивает, а мы готовились к утешениям. У нее даже слез не было. Потом их тоже не было. Светлана стала первой, кто приехал из отпуска. Дальше уже будет отработана схема встреч. Страшных в своей немыслимой простоте: врач, укол, стул, офицер, подхватывающий падающую женщину. И снова — врач, укол, стул… Позднее и кровати завезли в штаб. Падали молча. Некоторые кричали. Как Люба Калинина.

Мы с Людмилой Мироновой к ней утром пришли.

Люба начала кричать с утра. «Умничка!» — скажет о ней психолог из Мурманска Валентин Онегин. — Кричит, значит, горе выходит!»

Старшая дочка Калининых семилетняя Галя все понимает, держится к маме поближе. Светочке — только три, ей страшно с мамой.

— Светочка! Пойдешь гулять?

— Пойду! — она доверчиво вкладывает свою ручонку.

Любу Калинину вытащили со дна беды две ее прелестные девчушки. Ее материнский инстинкт станет спасательным кругом, брошенным на волны отчаяния.

Наташа Ерахтина смотрит на нас своими большими мечтательными глазами:

— Ну что? Есть новости? Мы киваем отрицательно.

— Я знаю, Сережа сильный, он справится! — говорит она спокойно. Она верит, что ее Сережа окажется сильнее океана.

Наташа все еще красива и ухоженна — маленькая мужественная девочка. Она останется последней, кто не поверит в смерть мужа.

В тот день, когда выдавали свидетельства о смерти, ее мама Татьяна Малюк сказала:

— Тише, тише! Пусть она верит! Ей так легче!

— Что? — словно очнулась Наташа. — А-а, это всего лишь бумага, — махнула рукой на свидетельство.

В квартире капитана 2 ранга Сергея Дудко дверь открывает его жена Оксана. Она смотрит непонимающими глазами и идет в комнату. На кресле полулежит мама Сергея — Зоя Петровна. Много лет она ждала своего подводника-мужа, дождалась его выхода на пенсию, вместе они уехали в тихую белорусскую деревеньку — подальше от холодного океана. И вот дождалась: сына не уберегла, Сергею оставалось служить совсем немного.

Черное известие, как огнем ожгло — жена и мать подводника сразу поняла, что беда пришла непростая, с собою взяла черный платок. Неосознанно, непонятно, зачем? Зоя Петровна, увидев нас, причитает. Оксана смотрит на нее и молчит. Мы понимаем — она в шоке. Мы приготовили кофе и сделали бутерброды, заставили ее сесть за стол и поесть.

Вечером встретили на улице стайку девчонок, среди которых и оживленная Оксана.

— Вчера ничего не ела. Вот утром кто-то приходил… — мы с недоумением смотрим на нее, она замолкает и задумывается, словно пытаясь вспомнить, были это мы или нет.

— Оксана! Ты какие таблетки принимаешь? — внезапно понимаю причину ее веселья.

— Ой, не знаю, — беспечно говорит она. — Много чего. И уколы еще. На несколько дней каждый «курский» дом станет маленькой лечебницей, где лекарства глотают без разбору и без назначения. Чтобы не чувствовать эту звонко-ноющую боль, от которой хочется кричать и кричать без передышки.

Где болит? Вот здесь, под сердцем. Нестерпимо…

17 августа.

Утром приехали Щавинские. Отец капитана 3 ранга Ильи Щавинского Вячеслав Витальевич — тоже бывший подводник. Плачет и просит позаботиться о дочери Рине — девушке дали сопровождающего офицера.

Сафоновы. Людмила Анастасьевна едва держится на ногах. Но в госпиталь позднее попадет ее муж — Анатолий Ефимович.

Беляевы. Жена Галина пока спокойна, она надеется и ждет. Телевидение снимет сюжет о приезде жены и сестры Анатолия Беляева. Но не покажет. Горе ворвется к Галине Дмитриевне много позднее и обернется безысходной тоской. Толика Беляева знало и любило все Видяво — Галина убеждена, что таких людей на свете больше нет.

Ильдаровы. Жена, сестра жены, брат. Ильдаровых еще прибудет много — с разных концов страны.

Из отпуска вернулись командир 7 дивизии контр-адмирал Михаил Кузнецов и НЭМС капитан 1 ранга Виктор Бурсук. Расстановку сил они не изменят. Но им доверяют, они свои. Бурсук — специалист по электромеханической службе и лауреат государственной премии. Он придумал что-то такое для подводной лодки, что пригодилось.

Несколько часов они рассказывают о резервах непотопляемой лодки «Курск», разрабатывая все приемлемые варианты спасения. Сегодня я понимаю, как они сами верили в то, во что хотели верить.

Женщины слушают, затаив дыхание. Лица их светлеют, морщины страдания разглаживаются. А дома — включенные телевизоры, где версии передаются вперемешку с достоверной информацией, и снова истерики, обмороки.

Бригада Мурманских психологов, прибывшая первой, работала день и ночь. На них и легла вся тяжесть трагической неопределенности и организационной неустойчивости.

Мурманская администрация приехала еще утром. Сразу с наличкой — с первыми деньгами, которые так нужны многим семьям, вернувшимся из отпусков.

Мы с Людмилой Чистовой, заместителем губернатора Мурманской области заезжаем к Ильдаровым.

— Не нужны нам ваши деньги! — кричит Заретта, сестра жены. — Откупиться хотите? Лучше доставайте ее мужа!

— Стой! Не кричи! — останавливает ее брат. — Деньги нужны, давайте! Самолетом летели.

Абдулкадыр вырабатывал жилищный сертификат — Ильдаровы хотели переехать в Россию.

Год назад, когда чеченские исламисты ворвались в Дагестан, Абдулкадыр был в «автономке», а семью отправил на родину. И мы по запросу с лодки разыскивали его семью в Дагестане, а потом передали на лодку, что все живы-здоровы. Такая у инструктора работа. Какими милыми кажутся сейчас эти хлопоты! У Ильдара тогда было две дочери: Зейнет и Альбина. А 1 сентября 2000 года родился сын, которого назвали Абдулкадыром.

Свету Байгарину встретили на лестничной площадке.

— Не могу я дома… — выдохнула.

Завидев нас, Люба Калинина опять кричит.

— Девочка! Верь, твой муж жив! — говорит Людмила Чистова. Люба садится на пол и смотрит доверчивыми глазами.

Счет событиям идет не по дням. Неужели мы работаем только четвертые сутки? Кажется, что так было всегда.

В 17.30 в Доме офицеров началось новое собрание. Уже не такое спокойное, как утром.

И все знают, что уже шесть часов спасательное судно «Нурман Пионер» движется из норвежского города Тронхейм. Страна молится. Страна вопрошает, почему так медленно?

Это собрание — точная иллюстрация именно того дня, именно того времени суток.

Вице-адмирал Валерий Касьянов, начальник управления по воспитательной работе Флота рассказал о ходе спасательных работ. Отвечал на вопросы. Трудно назвать это беседой, но разговор все же был адекватным.

— Почему мы так поздно приняли помощь иностранцев? — спрашивает Наташа Кислинская.

— Насколько я знаю, от помощи мы не отказывались. Может быть, сыграла роль сила инерции. Может быть, ждали приказаний.

— Почему средства массовой информации искажают обстановку? — Анатолий Сафонов.

— Мы не можем регулировать этот поток. Старайтесь черпать информацию из РТР, как наиболее достоверного канала.

— Где наши водолазы, которые могут работать на большой глубине? — Анатолий Сафонов.

— Подготовленные водолазы могут работать на глубине 60 метров.

— Так сыгралась ли аварийная тревога? — Татьяна Фесак.

— Этого мы не знаем.

Вероятно, задача стояла такая: успокоить людей. Иначе зачем же так бессовестно врать, что самим не верится, это я сейчас не про Касьянова. Например, некоторые офицеры рассказывали, что точно известно, что с лодкой налажена связь, что туда подается не только воздух, но даже и питание. Какой смысл называть их фамилии, если даже телевидение говорило то же самое. Это означает, что фальсифицированная информация распространялась по официальным каналам.

— На лодку подается питание? — удивлялись бывалые подводники. — Этого не может быть.

— Ну, воздух…

Контр-адмирал Северного флота Александр Дьяконов рассказал о подготовке госпитального судна «Свирь».

«Свирь» вселяла надежду. Психологическая подоплека понятна: раз готовят госпитальное судно, значит, есть кого спасать, значит, спасают. На самом деле «Свирь» выполняла роль гостиницы и роль отвлекающего средства — ну скажем, как пиявки. Никому не приходило в голову, почему же госпитальное судно болтается возле североморских причалов? Почему не уходит к месту трагедии?

В среде родственников господствовало мнение, что военные знают больше, чем говорят. Сами военные, отвечавшие «за порядок», умело поддерживали это мнение.

17 августа паники еще не было. Еще жила надежда — на ней крепилась жизнь, от нее брались силы.

Но длительное ожидание уже истощило нервы людей. Если кто-то там, за кадром просчитывал обстановку, режиссировал события — а на флоте сидят умельцы подобных дел — то не передержал ли он кадр? Правильно ли рассчитал дозу лжи?

Следующий день резко отличался по своей эмоциональной окраске.

Шел шестой день, как «Курск» лег на дно. В этот день по официальной версии прекратились стуки.

Раскрученная лента времени

18 августа

Время правды уже ушло. Ложь, произнесенная даже во имя спасения, затягивает, как глубокий омут.

Тогда я мечтала забыть этот день — день страстного ожидания истины. Смутный. Внешне спокойный, даже вялый. Настораживала чуткая, безнадежная, чуть ропчущая тишина. В психике женщин произошли две сшибки, словно мчавшаяся река натолкнулась на кручу. Затянувшаяся и ничем не подкрепленная надежда стала удавкой. Теперь они хотели лишь правды. Может, жестокой.

Но время правды ушло не вчера, а шесть дней назад.

Утро ясное. День теплый. Из автобуса выходит мама каплея Сережи Садиленко. Широкая юбка, шерстяная кофта, которые так любят русские женщины из-за практичности. На ногах — тапочки, простые домашние тапочки. Я провожала ее до гостиницы. Мы говорили о погоде, об урожаях на Украине, где она жила и о наших северных делах. О лодке, конечно. Она была спокойна. Она не верила, что их могут не спасать… Здравый крестьянский смысл женщины от народа даже представить не мог такую правду.

— Антонина Петровна? Куда я Вас веду?

— Куд а?

— К Олечке Бондаренко, — отвечаю. — Она приходила накануне и просила, чтобы вы, когда прибудете, остановились только у нее.

— А-а, знаю, Сережа дружит с ее мужем? — легко отзывается она.

По дороге встречаем каплея Костю Коробкова с АПЛ «Кострома» — ни Сережи Садиленко, ни его мамы он не знает.

— Я сам отведу Антонину Петровну, — говорит он. — И сам принесу ее вещи из гостиницы.

Такое время, такие люди. Удивительное единство рождалось в сердцах людей! И какие, напротив, жестокие распри уже тогда зрели в недрах оргкомитета!

Пройдет еще два долгих дня, и лицо Антонины Петровны Садиленко почернеет от горя. Отчаянье заставит броситься несчастную женщину с кулаками на вице-премьера Илью Клебанова.

А я возвращаюсь в Дом офицеров и в коридоре слышу отчаянный крик. Этот день начинает склоняться к своему мрачному закату.

— Ответьте мне, ответьте, — кричит Наташа Козадерова на Михаила Онищук. — Скажите мне точно, жив мой муж или нет? — она захлебывается в истерике.

Ее ярость, кажется, готова убить всякого, она плещется из глаз, перехлестывает дыхание. Миша обнимает отчаявшуюся женщину, и она сникает. Военным в штабе приходится особенно нелегко. Были случаи, когда заходили посторонние люди и бросались с кулаками на офицеров, обвиняя их в гибели корабля.

— Я ненавижу всех военных! — скажет позднее жена одного из погибших. Наташа убегает, а мы с Людмилой Мироновой идем домой к мичману Владимиру Козадерову. Дверь открыта настежь, на лестнице слышен детский плач. Две девочки — годовалая Алена и шестилетняя Юля, голодные.

Наташа ушла утром и не вернулась домой ни вечером, ни на следующий день. Мы попросили соседку приглядеть за детьми и занялись организацией круглосуточного детского сада. Дело это не такое простое — в гарнизоне детские сады летом не работают, воспитатели в отпусках.

В этот день и произошло то знаменитое собрание, слухи о котором облетели весь мир. Достоверных же сведений в печать просочилось немного, так как журналистов в зале не было — во всяком случае, во второй половине действия. Их выгнали участники собрания, когда события стали развиваться по неожиданному сценарию.

В зале не было ни стола, ни стульев. Была сцена, но на нее никто не вошел — представители власти стояли внизу, перед первым рядом. Слева направо в следующем порядке: вице-премьер страны Илья Клебанов, Главнокомандующий ВМФ адмирал Владимир Куроедов, начальник ВР Российского флота вице-адмирал Валерий Касьянов, бывший губернатор Курской области и друг нашей дивизии Александр Руцкой и губернатор Мурманской области Юрий Евдокимов.

Жестким решительным и несколько монотонным голосом Илья Клебанов докладывает обстановку. Как только он произнес роковую фразу:

— В воскресенье норвежские водолазы начнут работы… Напомню, что в воскресенье уже будет 21 августа, со дня трагедии пройдет 9 дней.

— Почему так поздно? Как не стыдно? — раздался выкрик с места.

— Так вот, — твердо продолжил Клебанов, видимо, надеясь на силовые методы.

Ничего не произошло. Словно мягкий шелест пролетел по залу и все изменил. Это сразу почувствовали все, но внешне ничего не произошло.

Тихо, без всхлипа начала терять сознание девушка в короткой куртке — это Люда Ефремова.

— Мы дали согласие на операцию в понедельник, — продолжает Клебанов. — Со среды до четверга норвежцы перегружали спасательную лодку.

Напомню по числам: понедельник — 15 августа, 17–18 — среда и четверг.

Надежда Павловна Тылик поднялась, словно хотела что-то спросить.

Пытается что-то сказать, но вдруг голос ее срывается на крик и звенит высоким фальцетом:

— Сволочи вы! Я на весь мир скажу, кто вы такие! Она и сказала на весь мир.

— Зачем я его растила? — кричала Надежда. — У вас есть дети? О-о, зачем? К Надежде тянутся руки со всех сторон, ее обнимают десятки людей сразу. Она кричит — и столько в этом крике отчаяния и боли! И тогда медсестра со шприцем прокалывает черную ткань плаща и делает укол женщине. Этот снимок облетел весь мир, газеты писали, что женщине сделали укол наркотика против ее воли. Это верно лишь отчасти: укол был успокоительным.

И тогда зал взорвался. Начался невообразимый хаос. Со всех концов зала к Надежде бегут журналисты, их оказалось много. Как коршуны на легкую добычу, они снимают Надежду крупным планом — со спины, с боков. И шприц — вот сенсационная удача!

Я сама журналист, и я понимаю, что такие снимки обнажают суть вещей, меняют мир, становятся уравновешивающей силой для чиновников и правительств. Но в тот момент профессиональный цинизм журналистов, которые откровенно радовались удаче, стал бомбой.

По залу пробегает легкий ветерок безумия. Словно спящих женщин разбудил этот крик матери. Стоны. Истерики. Обмороки. Офицеры, аккуратно распределенные по всему залу, подхватывают падающих женщин. Их спокойствие в какой-то мере уравновешивало ситуацию. Медсестры делают уколы, на ходу распечатывая шприцы. Горы упаковок вырастают на стульях. Одних женщин уносят, других отпаивают лекарствами на месте.

В зал вбегают крепкие ребята в камуфляжной форме (вероятно, омоновцы) и выгоняют журналистов. Дело завершают родственники. Журналисты бегут с поля боя, снимая на ходу. Офицеры участия в этой расправе не принимали. Один телеоператор пробирается к проходу, держа камеру внизу. Брат Сережи Садиленко бросился к нему.

— Я не снимаю! — успел крикнуть оператор, но его пинками заставили покинуть зал.

На клубных сиденьях — нелепые горки упаковок от шприцев, поредевшие ряды. Рядом со мной останавливается контр-адмирал Михаил Кузнецов — по его прыгающим губам я понимаю, что он что-то говорит, я ничего не слышу. Еще большую нервозность вносят женщины, снующие около горя! В штабе таких, к сожалению, оказалось много, но дифирамбов им не спою! Во время общей истерики они сами впадали в панику, хватали родственников за плечи, трясли их, тряслись сами. Какие уж тут слова поддержки!

Отвлекаясь на эту тему, поскольку в зале длительное время ничего не происходило, расскажу один случай на тему общей истерики.

Одна из штабных дам в знак солидарности надела черный платок, и неоднократно попала в телевизионные кадры. Отец ее мужа, увидев по телевизору сноху в черном платке, решил, что его сын погиб и скончался возле экрана от разрыва сердца.

Проходит какое-то время, и слух ко мне, вероятно, возвращается — как сквозь ватное одеяло слышу спокойный голос Ильи Клебанова. Собрание продолжается. Многие, кого выносили на руках — вернулись, и в том числе Надежда Тылик. Вряд ли она могла это сделать при применении психотропных средств.

Я слышу все, но не осознаю — записываю на автомате.

Спрашивают:

— Была ли аварийная тревога?

— Этого мы не можем сказать. Связи нет, — отвечает Клебанов.

— А нам вчера сказали, что связь есть.

— Вам сказали неправду! — его твердость вызывает уважение.

— Были ли удачные попытки со спасательным аппаратом?

— Вчера были.

— Почему с флота убрали лучших людей? — это спрашивает Надежда Тылик. — Вы посмотрите, как происходят сокращения! Убирают несогласных!

— При проведении спасательных работ мы будем использовать специалистов дивизии, — отвечает Клебанов.

— На каком расстоянии от лодки находится спасательное судно?

— Полтора метра.

— По телевизору сказали, что на расстоянии 800–900 метров. Он не комментирует.

— Я готов встретиться с вами завтра и послезавтра, — закончил Клебанов.

— Нам не нужна лодка! Верните мужей! — требуют женщины.

Тогда еще было живо мнение, что спасают подводную лодку ценой жизни подводников. Люди чувствовали, что спасательные работы затягиваются, но не могли это объяснить.

— И мне не нужна такая лодка, — ответил адмирал Владимир Куроедов. — Лодка, которая ложится на дно при первом ударе.

Возможно, адмирал и сам не понял, какие роковые произнес слова, но он сказал именно так — при первом ударе. Сказал как-то эмоционально.

— Таких случаев раньше не было, — продолжал адмирал. — При бедствиях все же лодки вплывали, и хоть что-то становилось известно…

— Нам не нужны ваши разъяснения, — кричат родственники. — Скажите, почему она не всплыла? — я стараюсь сохранить стилистику высказываний, даже если она противоречит логике.

— Кто решил, что наши ребята погибли? — спрашивает Олег Родионов.

— А вы что, не верите, своему командованию? — отвечает Куроедов после некоторого замешательства. Когда мы обнаружили лодку, — продолжает он, нервничая, но сохраняя спокойствие ценой невероятных усилий. — Когда мы обнаружили лодку, она лежала с дифферентом 11 градусов. Сейсмологи зафиксировали два всплеска. Первый — легкий. Второй — взрывной. Дыра в лодке сквозная. Пробоина в носу правого борта выглядит, как кусок пирога, вырезанный кусок…Или продавленный…

— Так вырезанный или продавленный? — перебивают адмирала. Позднее он говорил, что это технологическое отверстие, которое он приказал вырезать. Трудно поверить, что в первые дни спасательных работ адмирал был озабочен вырезанием никому не нужного отверстия — в опасных для жизни подводных условиях и шторма. А то, что оно было — это факт, в самые первые дни нам показывали видео со дна моря, где, зарывшись носом в ил (или носа уже не было?) лежал «Курск». Мутная вода не позволяла рассмотреть детали, но упомянутое отверстие промелькнуло отчетливо. Позднее командование умело использовало его для тиражирования версии попадания американской торпеды, раскрученной, якобы, французскими режиссерами. И кто только не фотографировался на фоне этого отверстия: так как версия официально не была озвучена, то командование должно было быть озабоченным сокрытием подобных фактов. Ан нет, оно их демонстрировало — как будто случайно. И к вопросу о лжи. Такое отверстие не могло быть сделано вручную, это технически сложно, сварщики рассказывали, что они выполняют квадратные или прямоугольные отверстия.

— Вырезанный или продавленный? — спрашивают в той паузе, которую допустил адмирал.

— Пока трудно ответить, — говорит Куроедов.

Затем в разговор вступает контр-адмирал Александр Дьяконов. Он говорит, что надо надеяться. В числе прочего прозвучала растиражированная история про одну такую подлодку, где подводники продержались в отрезанном отсеке 23 дня. Речь шла о К-19, первом советском ракетоносце, но там были другие обстоятельства: подавался воздух с надводного судна, и ребята знали, что лодку тянут в порт приписки.

Александр Руцкой сказал коротко: — Держитесь!

После собрания Катя Багрянцева всех ведет в церковь. Против ее напора не могут устоять даже неверующие.

Так прошло очередное собрание, пятое по счету. Военным не удалось провести его всухую. Счет переломился — 4: 1. Одна решительная женщина сумела завести огромную инертную массу. Заставить ее протестовать.

Слава гордым одиночкам!

19 августа.

На диване в штабе с утра сидит Света Байгарина. Оцепенело молчит. Как не похожа на прежнюю неугомонную художницу нашего женсовета. Элегантное черное пальто на красном подкладе делает ее похожей на усталую птицу — изящную шляпку она оставила дома.

Это пальто напомнило лучшие времена. Когда мы встретились однажды на мостике, что перекинут через речку в самом центре гарнизона: речка разделяет две улицы — а здесь и всего-то две улицы и два образа жизни.

«Шикарно выглядишь, Светлана!» — похвалила я ее пальто и шляпку. «Да! — она просияла. — Это я из шинели моего мужа сшила».

Теперь о прежних временах напоминает лишь это черное пальто на красном подкладе. Оно, как тот мостик, соединяет Светлану с ее мужем Муратом.

Утренняя запись в моем блокноте гласит, что прибыло 167 родственников.

Все подавлены. Но нетрезвых почти нет.

И ведь сколько презрения в одной-единственной фразе: «Родственники матросов почти все сидят на пробке» (цитата из «Комсомольской правды»). Как будто родственники матросов — это люди другого сорта. Нетрезвые были, но разделялись они не по сословному признаку. И, кстати, матросов вообще мало на подводных лодках.

Психотерапевты и психологи наизусть знают расположение домов. Вечером — повальная «облава» этого неутомимого отряда. Нам с Владимиром Владимировичем Бычковым достался район за речкой, где находится местная гостиница.

Гостиница почти пуста: половина — в церкви, половина — в бане. Мы встречаем их, распаренных, с полотенцами на голове, они выходят из автобуса с красной надписью «Курск» — и это такая мирная картина, что забываешь про всякие там подлодки.

В номере у Коркиных дома только Андрей, брат Алеши. Мы долго беседуем.

Андрей рисует схему:

— Смотрите, высота лодки. Общая глубина погружения 108 метров. Остаточная глубина — около 90 метров, — он делает паузу, стуча карандашом по бумаге, а мы опускаем глаза, понимая, какой последует вывод.

Он не знает про дифферент, а мы знаем. Даже при угле наклона в 11 градусов (а позднее говорили, что она лежала под углом 40 градусов) — остаточная глубина при длине лодки 154 метра составляет около 60-ти метров. Это я выверила с помощью линейки и транспортира. Без специального снаряжение и декомпрессионных камер в живых остаться трудно. Но возможно. Если только открыть люк. Но вспомним еще о водолазах, которые могут уходить на глубину 60 метров, как сказал адмирал Куроедов. Они могли открыть люк вручную или применить сварку.

— Они не сделали ни одной попытки спастись! Значит, либо они погибли сразу, либо в ближайшее время, — не спрашивает, а утверждает Андрей Коркин.

Братьев Шубиных мы находим в парикмахерской.

— Пока держимся! — отвечают. — Проблем нет. Появятся, когда жена приедет.

В этой шутке так легко узнать Александра Шубина, капитана 2 ранга, заместителя командира по воспитательной работе подлодки «Курск». Все три брата непохожи только внешне. Николай Шубин приехал из Сургута. Крепкий, коренастый, уверенный — старший.

Младший Владимир прибыл, как он говорит, из Ростовской области. Ошеломляюще похож на Сашу Шубина.

— Я один на родине остался! — обезоруживающая улыбка — Шубинская. Родители старшины контрактной службы Владимира Садового уже спали. Их сын — турбинист. 7-й отсек — его рабочее место. Эта магическая цифра «семь» позволяла им надеяться. Людмила Петровна воспитала Владимира, но она не родная мать. У отца, Сергея Владимировича, Владимир — единственный сын. Садовые приехали из поселка Юганец Нижегородской области.

Заброшенный поселок или нет? А они все в России заброшенные.

Выкарабкиваясь из нищеты, идут ребята на подлодки. Конечно, по призванию! Конечно, по зову сердца! Конечно, мечтая о море!

Иногда гибнут! Наверное, это страшно, когда единственный сын становится заложником большой разрухи, называемой нашей страной.

20 августа.

«Зона бедствия» — ясно говорили все комнаты и залы Видяевского дома офицеров. Потом скажут: дурдом. Возможно — в дурдоме не была. Но некоторые родственники действительно напоминали умалишенных. Каждый уголок этого обычно пустынного заведения заполнен людьми.

В приемной теперь оперативный штаб, телефоны трещат, как в Смольном. В инструкторской — телеграф, можно позвонить по прямому даже за границу. В зале для бальных танцев разместилась финчасть, компьютеры дробятся в зеркальных осколках. Вдоль стены простые деревенские скамьи. Бессильно опустив руки, на них сидят родственники.

Эльмар Иванов. Отец старшины контрактной службы. У Ивановых этих вывернутые имена: отец Эльмар Васильевич, сын Василий Эльмарович.

— Смотрите, ботинки купил, — наивно говорит Эльмар. — Первый раз в жизни. Всегда в сапогах ходил. А тут деньги дали на дорогу…

В семье Ивановых пятеро детей. Сам хозяин получает 280 рублей в месяц, да и тех не видит в сельской глубинке. Он работает слесарем на линии дойки, жена — доярка. Таких денег, что получал его сын, старшина Василий — около 3 тысяч рублей — в родной деревне отродясь не видывали. Обычный контрактник, каких в Видяево много, обычный марий-элец с обычной русской фамилией, Вася, как оказалось, был единственным кормильцем большой семьи.

Эльмар показывает фотографии, рассказывает про марийский народ, говорит, что они такие смирные, что их даже в Чечню не берут, говорят, что сразу убьют.

Вспоминает о сыне, смеется, потом спохватывается:

— Ой, он же сейчас на лодке! А вы не думайте, что я такой болтливый, просто выговориться надо. Василий-то работящий был… — случайно оговаривается он.

Кроткая, тихая воспитательница детского сада Нина Романовна Аникиева сказала, как отрезала:

— Деньги получать не буду! Не могу… пока сын живой…

Накануне похода Роману Аникиеву исполнилось 22 года. Вместе с друзьями он пошел в сопки. Тогда сухой такой, жаркий день стоял, и на болотах высохла морошка, словно она никогда там не росла. Молодые и задорные — ребята бегали по сопкам и громко кричали. Все они были с «Курска», а жить им оставалось шесть дней. Рома прожил на этой земле ровно 22 года и шесть дней — он был самый молодым на подлодке.

Вечером мы посещаем семьи с военным психологом Виктором Иосифовичем Высоцким.

Скромная квартирка на первом этаже. Здесь жил со своим другом Вадим Бубнив. Его отец приехал из Копейска Челябинской области и сразу же попал в госпиталь. Мы знали, что его выписали и зашли.

— Как себя чувствуете, Ярослав Степанович?

— Да я-то что? Вот сына не вернешь…

— Рано еще отчаиваться, Ярослав Степанович!

— Я все понимаю, не надо меня утешать, — отвечает бывший шахтер. — Если тело достанут, как мне его перевозить?

Высоцкий рассказывает обстоятельно и со знанием дела.

— Что деньги выдают — это хорошо, — продолжает Бубнив, — ну а все остальное? Вот я стою в вашем штабе со своим горем, и ко мне очень внимательны. А тут слышу, как старший офицер кричит на подчиненного: «Ну ты, проститутка, как ты выполнил поручение?» Поверьте, я был лучшего мнения об офицерах и вообще о военных.

Мы отводим глаза. Мы тоже были лучшего мнения о флоте и нашей стране.

21 августа

Лишь тот, кто не знает Ирину Шубину, может не понять ее улыбку, когда она выйдет из машины.

— Держусь! — она сказала так, как будто хорошо держаться было главным смыслом ее жизни.

Мы обнялись, хотя не были даже близкими знакомыми. Пройдет еще два дня, и она сорвется в истерике.

— Хотим просто посмотреть, где же служит Игорь. Мы никогда не видели подводных лодок, — доверительно сообщают родители мичмана Федоричева.

Они только что приехали из Тульской области — настроены благодушно.

Видяево — словно черная метка. Люди приезжают спокойные и уравновешенные. А через какое-то время видяевский водоворот, втягивая в себя свежие силы, быстро выплевывает изжеванные.

В штабе знакомлюсь с Игорем Козадеровым, братом мичмана Владимира Козадерова, он из Липецка.

— Поддержите Наташу! — говорю ему. — Она в полном отчаянии, говорит, что никому не нужна, на руках двое маленьких детей.

— Нужна! — ответил Игорь. — Мы готовы отдать ей дом, только что отстроились для себя. В беде не оставим!

Тогда еще не приехал Президент страны, и не прозвучало обещание всем дать квартиры. Тогда еще никто не знал, как сложатся судьбы этих женщин. Пройдет день и тревога за судьбу детей у женщин если не уйдет, то утихнет немного.

Изменится и отношение к Президенту после его приезда.

— Состояние женщин ужасное, — рассказывал Валентин Онегин, главный психиатр области. — Проявляется резкая реакция на Президента страны. Женщины ждут хоть какой-то информации. Военные ее не выбросили.

Не выбросили! Это вообще-то сильно сказано. Военные выдавливали ее по капле, как будто она была взрывоопасной.

Почему-то именно в тот день стало известно неожиданно много. Что вскрыт спасательный люк. Что живых в девятом отсеке нет. И надежда остается только на пресловутые пустоты.

Женя Родионова и Таня Гелетина жили у Чубаревых. Я забежала к ним перед поездкой в аэропорт.

— Так, Таня ест фасолевый суп, запишем, — пошутила я, и Таня засмеялась.

Таню и ее маму Аллу Ивановну я видела впервые.

Когда позднее показывали видеозаписи трех друзей — Родионова, Гелетина и Чубарева — я спросила, кто эта красивая девушка?

— Да Таня-же это, — удивилась Женя.

Это были два разных человека — Таня до трагедии и Таня после.

— Борис очень любил свою жену! — рассказывали ребята со «стополсотого».

Мурмашинский аэропорт. Мы встречаем чартерный рейс из Москвы. Прибывают 103 человека. Перед самым вылетом прозвучало сообщение по телевизору, что живых в подлодке, вероятно, нет. Те, кто сейчас в воздухе, наконец, услышали глоток правды о сыновьях — мы ждем посадки со страхом.

Журналисты «охотятся» за военными. Те не отвечают ни на какие вопросы. Общение с журналистами приравнивается на флоте к государственной измене. Телеоператор, притворяясь рядовым гражданином, несет под мышкой «дуло» телекамеры, которая торчит из-под куртки. Автобусы для родственников въезжают прямо на поле.

Они выходят. Спокойны. Как мертвецы. Потухшие глаза. Бледные лица. Вещей нет. Как на экскурсию.

Сходят по трапу. Останавливаются, словно в раздумье, стоит ли ступать на эту землю. И ступают, автоматически выполняя то, что им говорят. Это шок.

Среди родственников маячат серые куртки специалистов МЧС. На несколько дней они станут ближе, чем брат или муж. Среди них дочь самого министра по ЧП Сергея Шойгу. Никто об этом так и не узнал.

Разумеется, в самолете ехали и журналисты — под разными соусами, но наметанным взглядом их можно было узнать. В тот же день после обеда Иван Нидзиев сообщил, что некий фонд хотел бы помочь семьям погибших.

— Ну и пусть оказывают, — ответила я. — Назвать счета?

— Нет, они хотят оказать адресную помощь. Расскажите им про отдельные семьи. Я вам кабинет выделю.

Мне показалось странным, что нам выделяю кабинет, но в той суете чего только не происходило. Начинаем беседовать, вижу, что один внимательно слушает, а другой, прикрывшись бумагами, подробно записывает. Заметив, что вопросы крутятся не вокруг бедности, а вокруг сенсаций, я ухожу. В общем, непрофессионально сработали ребята.

В автобусе пытаемся разговорить близких. Таковы рекомендации психологов.

Интеллигентные Коровяковы отвечают неохотно.

Николай Дураев, брат сестры Анатолия Беляева держится бодрячком. Круглое лицо его светится любопытством и живым интересом к происходящему. После экскурсии на АПРК «Воронеж» — такой же корабль, как «Курск» он получит инфаркт. Поэтому Дураевы уедут из Видяево последними.

— Я-то думал, что Толька наш котлетки жарит себе на этой подлодке, — скажет он позднее.

Слез нет. Какая-то неестественная тишина. Немолодая женщина часто хихикает.

— Хотите минералки? — предлагаю ей.

— Ну, конечно, хочу! — оживленно восклицает она и смеется, лукаво щуря глаза.

Становится страшно — это мама Мурата Байгарина.

В середине пути она потеряла сознание. Ее вынесли из автобуса и положили на траву.

А день был какой чудесный! Легкий, чистый, ясный. Счастливое солнце так сияло на ласковом небе, как будто никогда на земле не случалось никаких трагедий и никто никогда не сходил с ума.

22 августа

Главный день тревоги. В каждом звуке. В каждой слезе. В каждой вспышке истерики. Самый длинный день в моей жизни…

Никто не уходил из штаба. Близкие стояли на улице под моросящим дождем и ждали. Молчали. Наступило время правды, время жажды правды, время мести за ложь.

— Они убили не только нас. Они убили всех жен, матерей, сестер! — сказала Оля Шевчук, сестра Алеши…

— Кого вы имеете в виду?

— Того, кто их не достает.

Ближе к обеду подъехал главком Куроедов. С ним были губернатор Мурманской области Евдокимов и вице-премьер Клебанов. Тут же, на улице, их остановили люди.

— Мы всех достанем, — повторял Клебанов, пытаясь пробиться через толпу. — Нет, оттуда никто не ушел, водолазы работают, мы всех достанем.

В 13 часов началось собрание. Теперь их никто не назначает и никто не отменяет. Они проходят по какому-то своему негласному сценарию. Становятся стержнем, на который нанизывается вся остальная жизнь. Говорил почти один Владимир Куроедов:

— Я только что с борта корабля. Работы шли и будут идти.

— Какая обстановка?

— Вчера в обед открыли люк. Внутри — то ли вода, то ли масло. Ничего не видно. Пробовали откачивать воду — бесполезно. Мы качаем ее из моря в море.

— Почему вы допустили такой развал флота, что невозможно спасти людей?

— Это ко мне вопрос? После 1983 года произошли довольно интересные события на флоте. То состояние, в котором сегодня находится флот, признано критическим. В то время была тысяча кораблей. Я принял уже 420. Сумел сохранить 400. Так кто же разрушил флот?

— На завтра объявлен траур. Как можно его проводить, когда не достали ни одного человека? Это же кощунство!

— Завтра мы проводим митинг экипажей и траурные мероприятия… — слова Главкома тонут в гуле возмущенных голосов.

Раздаются крики с места:

— Кто дал право?

— Вытащите их, и мы увидим: вчера они умерли или 10 дней назад?

— Кто принял решение, что люди мертвы? Пусть ответит. Я подам на него в суд!

— Сегодня говорили, что как только лодка пропала — всех вычеркнули из списка живых…

Этот взрыв негодования погасила Ирина Белозорова. Сильным спокойным голосом она произнесла на весь зал:

— Это все разговоры не по существу! Надо поднять наших мальчиков. Мы не о том говорим. Давайте вернемся к спасательным работам.

— Камера ничего не увидела в отсеке, — продолжает Куроедов. — Водолазы, которые прибыли из Норвегии, тоже не могут выйти на восьмой отсек.

— Сколько отсеков можно проработать в день? — спросила Ирина Рудакова — наивность ее вопроса станет очевидной только потом, когда все увидят полную беспомощность служб спасения.

— В отсек войти нельзя. Ждем, когда осядет топливо, — терпеливо поясняет адмирал.

Общий шум сопровождает его слова. Главком явно нервничал, иначе бы он не допустил столь прозрачного и намекающего ответа. Опять раздались возмущенные голоса:

— До какой степени довели флот! Вы знали, где гром грянет! — Света Байгарина.

— Мне задали вопрос, — продолжал Владимир Куроедов, — верю ли я, что ребята живы? Отвечаю: до сих пор верю, что мой папа, который умер у меня в 95 году, — все еще жив…

Его перебили:

— Можно ли через пробоину войти?

— Нет, в носовую часть войти невозможно. Рваные края испортят снаряжение водолаза, и человек погибне т.

— Вы во вторник здесь были. Вы тогда видели эту дыру?

— Нет, я видел расчеты! — с видимой твердостью произнес адмирал. — Но вы должны понять меня в одном: я тоже хочу достать ваших сыновей и мужей.

— Кто позволил стрелять вам из лужи? — Ирина Рудакова.

— Не понял!

— Но ведь это лужа — Баренцево море! Там глубина-то какая? Никто не ждал ответов. Спрашивали, потому что хотели выплеснуть эмоции. Наконец-то раздался и рациональный вопрос:

— Когда я смогу увезти сына на Дальний Восток? — это на правом фланге. Там же сидела и основная группа оппонентов — внимание людей переключилось на правую сторону зала.

В это время с левой стороны, где сидела и я, тихо встала незаметная Антонина Петровна Садиленко. Никто не обратил внимания на ее передвижения, но в то же время в зале повисла напряженная пауза — так бывает, когда тигр крадется из засады. Куроедов подробно отвечал на последний вопрос.

Анатолий Сафонов успел задать даже следующий:

— Как долго это продлится?

Антонина Петровна между тем тихо продвигалась к намеченной жертве. И вдруг бросилась на Илью Клебанова, который не был ни крайним, ни даже говорящим, просто стоял.

— Отдай мне сына, гад! — яростно кричала женщина, сжимая руки на горле вице-премьера. — Стоит тут, рассказывает…

Что странно, так это то, что именно Клебанов не произнес ни одного слова во время собрания — накануне у него было плохо с сердцем и он молчал. Нападение женщины оказалось таким неожиданным, что военные не смогли правильно сгруппироваться. К Садиленко бросились офицеры, но оторвать ее от намеченной жертвы не удавалось.

Вице-премьер — высокий представительный мужчина, дотянуться до него не просто. Маленькая, в дешевой вязаной кофточке — Антонина Петровна в тот момент была сильнее целого войска. Ее отчаянное и беспомощное нападение потрясало больше, чем предыдущая истерика Надежды Тылик.

— Отдай сына! — трясла она «власть» за грудки. Клебанов побледнел. Он не защищался, он даже рук не поднял. Обессилев, заплакала женщина и обреченно пошла из зала, едва перетаскивая свои тяжелые ноги в стертых домашних тапочках. На этой гневной материнской ноте закончилось собрание.

До вечера никто не расходился. Возле Дома офицеров стоял смутногудящий кордон родственников. Это был ровный полукруг, не менявший очертаний. Как оказалось, ждали не напрасно.

В 20 часов приехал Президент страны. Он сразу же направился к Ирине Лячиной. Никто не знал, будет ли встреча. Передавали друг другу Требования к Президенту, последним пунктом которых стояло: «Предать суду маршала Сергеева И.Д., Попова В.А., Моцака М.В.»

Приехавшая позднее Лячина сделала приписку: «Не согласна с последним пунктом».

В 21.15 Президент в черном костюме и черной рубашке без галстука стремительно вошел в зал местного Дома офицеров.

В зал пускали всех, и, наверное, народу бы собралось больше, если бы видяевцы знали о его приезде. На входе дюжие, незнакомые мне ребята, предупреждали, чтобы мы не делали резких движений, вот и все меры безопасности. Зал дома офицеров был полон, люди стояли в проходах, за журналистами охотились, записи вести не давали, я записывала открыто, мне никто ничего не говорил.

В прессе потом появились статьи об этой встрече и даже стенограмма. Понятно, что стенограмма выступления Путина, безусловно, велась, но почему та стенограмма, что появилась в некоторых СМИ, не отражает действительности? Судя по всему, журналистов там все-таки не осталось, а сведения почерпнуты из опросов жителей. Об этом говорят детали разного характера, например, одежда Президента, непоследовательность, передергивание ответов.

— У нас планировалась встреча в штабе флота в Североморске, — начал Президент. — Но я ее отменил.

— Ближе к делу! — крикнули из зала.

— Я буду говорить громче, — Путин держался хладнокровно, говорил негромко.

— Мы видели в дивизии ваши портреты, — крикнули из зала. — Эти мальчики проголосовали за вас, и они верили вам! Вам не стыдно смотреть нам в глаза?

— Мы подготовим постановление правительства и с каждым членом семьи погибшего экипажа будет проведена работа.

— Немедленно отмените траур! — перебили его из зала.

— Что касается траура, то я такой же несведущий человек в этой области, и моя информация зависит от военных…

По залу гул. Путин ждет, когда шум утихнет и продолжает:

— Что касается траура, то я, как и вы, надеялся и надеюсь до последнего на чудо. Но есть точно установленный факт: люди погибли. Я говорю о людях, которые погибли точно. Такие в лодке, безусловно, есть. По ним этот траур. Но это не значит, что мы должны все бросить.

— Когда прекратятся эти трагедии? — выкрик из зала.

— Что касается того, сколько еще трагедий будет, то скажу. Трагедии в море были всегда, в том числе и тогда, когда нам казалось, что мы живем в очень успешной стране. И тогда трудно было представить, что все произойдет именно так. У нас флот находится в трудном положении. У нас вся страна находится в трудном положении. Мы должны иметь армию в более лучшем техническом оснащении, у нас должен быть другой флот, может быть, меньше подводных лодок, но более технически оснащенных. Это все должно быть!

— А вы знаете, что народ был собран с двух экипажей? Народу не хватает, а вы сокращаете?

Путин резко: — Надо, чтобы был один экипаж, но он должен быть хорошо обученным.

Тогда не будет таких трагедий.

— А вы считаете, что экипаж виноват в этой трагедии? — выкрик из зала.

— Нет, я так не считаю, — ответил Президент. — Но надо разобраться в истинных причинах трагедии. Мне предлагают немедленно расправиться с военным руководством, отдать всех под суд. Но надо сначала разобраться!

— От того, что вы кого-то уволите, наших мужей не вернешь! — выкрик из зала.

— Верно! Я встречался с главным конструктором подводных лодок академиком Игорем Дмитриевичем Спасским, ему за 70, я знаю его много лет. «Игорь Дмитриевич, — спрашиваю я его, вы можете сказать, что это конец? У меня сердце болит, потому что там близкие.» «Чтобы подтвердить это, — говорит он, — мы должны разрезать лодку». «А если там есть какие-нибудь воздушные пузыри? — спрашиваю я. — Тогда человек погибнет?»

— Почему сразу не приняли помощь норвежских спасателей? — это спрашивает Оля Шевчук.

— Спасательные средства начали конструировать в конце 70-х годов, когда строились и лодки. На Северном флоте эти средства были, но они устарели, их пришлось утилизировать. А новые нам сейчас построить не по средствам. Контакт с лодкой был утрачен в 23 часа 12 августа. Мне сообщили 13-го в семь утра, сказали, что у нас нештатная ситуация. Мне доложили, что развернуты спасательные работы, я сразу спросил, нужно ли что-нибудь от меня лично, от страны, от других стран. Ответ был, что у нас есть все средства спасения. Признаемся, что если бы 13-го военные обратились за помощью, то удалось бы спасти.

Возможно, это была случайная правда, а возможно Президент страны не владел информацией в полной мере, но фраза прозвучала именно так. Владимир Путин на этом собрании выглядел искренним человеком, возможно, он и был таким, он тогда только что вступил в должность, и в наследство ему досталась странная разрушенная страна.

Я не знаю, спасли бы ребят, если бы обратились за помощью 13 августа, но то, что их не спасали или спасали вяло и беспомощно, как будто не считали нужным спасать — это было очевидно. И чье это было решение — неважно, Президент страны явно был в курсе обстоятельств спасательных работ или должен был быть в курсе.

Я не поклонник нашего Президента, но надо отдать ему должное — он весьма умело управлял залом, держался очень уверенно.

— Когда мы получим наших детей? — выкрик из зала.

— Норвежское правительство рекомендует продолжить работу. Но они поставили три условия: регулярная смена водолазов, другое оборудование и заключение нового контракта. С контрактом все не так просто, первоначально контракт на спасение экипажа «Курска» был заключен с коммерческой фирмой, которая специализируется на работах на морских буровых вышках. Теперь водолазы считают, что раз спасать некого, то нужен новый контракт — на поднятие тел погибших моряков. А фирма не имеет лицензии на такие работы. Мы пробиваем этот вопрос, но все это требует времени.

— Сколько же мне ждать сына? — спросила одна женщина. — Денег нет, чтобы ждать.

— Что касается денег, — сказал Президент. Шум в зале. Люди кричат:

— При чем тут деньги! Вы скажите, когда вернут наших сыновей?

— Мы пока не дошли до восьмого отсека, и точного ответа на этот вопрос не можем дать. В девятом отсеке там не просто вода, там все перемешано с дизтопливом и, — он запнулся, — и человеческими телами. 75 процентов экипажа находилось в 1–2 отсеках, который был уничтожен в первые минуты взрыва. Взрыв был огромен, он выбил дыру размером полтора-два метра. Но что касается денег, — он сделал паузу, чтобы в очередной раз проверить реакцию зала.

И люди сдались — никто его не перебил, никто не возразил, все слушали, затаив дыхание. Это был перелом собрания, ожесточенных настроений — и Путин это сразу понял, он стал спокойнее:

— Что касается денег, то накануне я разговаривал с одной женой офицера, и она мне сказала, что они жили здесь для того, чтобы накопить за оставшиеся 10 лет денег для обучения своего ребенка. Возьмем среднестатистические данные по зарплате офицера, это 6 тысяч рублей.

— Какие там 6 тысяч! — раздались голоса из зала, но это был уже конструктивный диалог. — Меньше.

Вот сегодня, когда я вижу стратегию и тактику этого человека, я не уверена, что он случайно ошибся. К таким мероприятиям тщательно готовятся, данные распечатывают сто офицеров. Он хотел, чтобы начался спор по конкретным вопросам — и он начался.

Надежда Тылик:

— Вы знаете, как мы тут живем? Мы платим огромные деньги за отопление. У нас же нет льгот ни на что.

— Льготы нужны! — сказал Путин. — Но нет смысла о них говорить. Нужны реальные деньги.

Ему приносят распечатку со средними зарплатами, и он читает:

— Капитан 2 ранга получает пять с половиной тысяч. Мичман — три, начальник штаба — восемь. Будет справедливо, если мы каждому из погибших выплатим среднее жалованье за десять лет вперед.

Умиротворенный зал задает вопросы уже другим тоном, не сдались лишь 2–3 бывших подводников.

— Раньше были специальные организации для спасения лодок, — говорит Роман Колесников. — И вдруг все исчезло. Почему?

Путин не успевает ответить, как возникает другой вопрос:

— Как будет выдаваться жилье?

— Будем прорабатывать этот вопрос, квартиры и дома дадим в любой точке страны, где пожелаете. В центральной части страны квартира гарантирована всем.

— Центральная часть — это что?

— Москва и Питер, по моему мнению. Если у моряка есть родители, которые нуждаются в помощи, то такая помощь будет организована.

— Можно ли дать квартиру моим родителям, так как у меня есть квартира в Питере? — спросила Ирина Белозорова.

Она стала единственной, кто не получил бесплатного жилья.

— Нет, — ответил Президент. — Мы не можем дать квартиры всем.

В это время в обморок упала Людмила Синица, подруга Макса Сафонова. Они познакомились совсем недавно и еще не успели расписаться. Она сидела передо мной, и я видела, как она медленно начала падать набок. Ее на руках вынесли над головами.

— Мы приехали из Дагестана, — сказала Сафинат Гаджиева. — Мой муж был гражданским специалистом, а деньги пообещали только членам экипажа. Как быть?

— Приравняем вашего сына к членам экипажа, — ответил Путин.

— Мы с Украины, — сказала Антонина Садиленко, — там с нас такие налоги за жилье возьмут, что страшно.

— Зачем вам Украина? — сказал Путин. — Мы вам здесь дадим жилье.

— Прям щас?

— Нет, щас не дадим! Зал рассмеялся.

— Мне нужен брат! — сказала Рита Щавинская. — Я верю, что там есть живые. Я требую, чтобы их достали!

— Окружающие вас люди говорят вам, что их можно спасти, — доброжелательно ответил Президент. — Вы им верите, но они вас обманывают. Нам всем очень больно, нам всем жить с этим крестом!

— Но почему нет спасательных средств?

— Они есть, но они не сработали.

— У нас с 1983 года аварийная служба флота не способна никого спасти! — сказал Анатолий Сафонов.

Выкрики из зала:

— Наши спасатели несколько дней не могли залезть в эту лодку. Норвежцы это сделали за один час.

— У меня уже сил нет! У моих родителей сил нет! А они сидят там и жд ут. Мы верим, что ждут!

— Да что же, у нас нет таких водолазов?

— Да нет в стране ни шиша! — рассердился президент.

— Мы предлагали свою помощь! Мы — водолазы! — говорит один мужчина. Почему нам отказали?

— Специалисты у нас есть, и в том числе по глубоководным погружениям, но оборудование будет идти месяц-два, — сказал Путин.

— Кто ответит за некомпетентность? — выкрик из зала.

— За некомпетентность надо ответить! — сказал Путин.

— Почему вы так поздно приехали?

— Первое желание такое и было, приехать сразу, — сказал Путин. — Но один слух, что я приеду, что бы тут произвел? А сколько людей я бы привез? Мы бы не дали вам работать.

— В субботу в пять часов вечера женщины в гарнизоне уже знали о случившемся, — сказала Мария Станкевич, жена капитана медицинской службы Алексея Станкевича. — А руководство флотом не знало? Ответьте, когда вы отдадите наших мальчиков? Нам сказали, что их достанут через год?

— Их достанут в течение месяца! — ответил Путин.

— Будет ли в Видяево ЗАТО? — это спросил капитан 1 ранга Олег Горелов, командир моего мужа.

— Видяево не может быть офшорной зоной, — ответил Президент. — Здесь служат честные люди. Люди, которые стоят за этим, не платят налоги, а себе в карман кладут тысячи. Там будут одни жулики.

То есть, ответ был отрицательным. Но Путин не сдержал своего обещания и уже через год подарил Видяево звание закрытого территориального образования, а вместе с ним и некоторые льготы.

Встреча продолжалась два часа сорок минут. У меня осталось впечатление, что он приехал именно тогда, когда должен был приехать, то есть, когда люди обессилели. Что он говорит именно то, что хотел сказать, и что все мы стали участниками продуманного сценария.

Мужество вырвалось из отсеков

23 августа

День траура! Простой и великий! Суетливый и суматошный! В этот день выдают свидетельства о смерти. Деловито и четко.

— А мы ведь завтра уезжаем. Не успели поговорить о Максиме… — мы встретились на улице с Клавдией Рейда, мамой Олечки Вишняковой.

— Почему такие уходят? — мы обе заплакали.

Когда Максим пел, зал затихал от восторга — глупо, но его называли видяевским соловьем. С Олей мы познакомились во время «автономки» 1999 года. Для меня Оленька Вишнякова навсегда останется олицетворением самой чистой любви «курянок» — нежная, ранимая, чуткая. «Этот удивительный ребенок», как называл жену Максим, окажется выдержаннее и крепче многих.

Тихон Андреевич Багрянцев. Редкое душевное здоровье отличает этого уже немолодого человека. Я помогаю ему дозвониться до Севастополя, записываю все необходимые сведения.

Заметив мой пристальный взгляд, он спрашивает:

— Что?

— Вы так похожи со своим сыном!

— Да, все говорят! — гордостью осветилось его лицо.

Мы долго беседуем. Он не причитает, не плачет — но нитроглицерин так и мелькает перед глазами, он глотает таблетки одну за другой. Точно таким же быстрым движением, вскидывая руку, поглощал Владимир Тихонович свои витамины из баночки — мог угостить, это было наивно, и я всегда смеялась.

Позднее приходит Марина Белова. Мы садимся на кровать в коридоре, которые там поставили для тех, кому приходится делать уколы или кто падает в обморок и шепчемся: о Мише, о ней, о любви. Потом идем к психиатру Сергею Джангалиеву.

Беседуем с отцом Димы Колесникова — Романом Дмитриевичем. Он обстоятельно рассказывает про свою теорию преждевременной гибели гигантских сооружений. Избегает разговора про сына, словно ему больно.

Собраны первые списки беременных от гражданского брака. Потом, когда потребовали справки от врача, из этого списка кое-кто исчез-испарился.

24 августа

Похороны словно подводят черту под горем. Наверное, кульминация страданий приносит облегчение и успокоение. Ритуальные прощания с подводниками стали пограничным рубежом между отчаяньем и возрождением.

Памятник, который стоит при въезде в поселок, ничем не отличается от сотен других — холодный гранит, строгие плиты. Всегда недолюбливали это торжественное место видяевцы, далеко стороной обходили и грибники. Почтение, граничащее с суеверностью, царит возле памятника «Подводникам, погибшим в океане». Сюда и привезли родственников — на этом месте был заложен камень героям «Курска». Склон был усеян горем и цветами, камень омыт самыми чистыми слезами, а плач и рыдания поднялись в сопки, застыв там незримым следом событий.

Затем все едут в губу Ара, где стоит корабль «Клавдия Еланская», нарядный, словно весенняя бабочка. На фоне строгих подлодок он кажется кружевным и воздушным. Причал на восьмом пирсе символически разделил жизнь надвое. Слева — атомный крейсер «Воронеж», такого же класса, как и «Курск». Справа — теплоход «Клавдия Еланская».

Из настоящего — только эта узкая бетонная полоска среди моря, соединяющая прошлое и будущее, жизнь и бессмертие, может быть.

Когда теплоход развернулся и плавно отошел от пирса, на «Воронеже» черные ряды моряков вскинули руки к козырьку. С высокого борта белого теплохода они кажутся игрушечными солдатиками. «Еланская» осторожно обходит подлодку — она сидит в воде низко и вся ее грозная сила скрыта морем.

Подводники развернулись вслед нашему кораблю — этот момент словно застыл в истории, даже чайки перестали кричать.

Ласковая вода залива медленно, словно нехотя, понесла теплоход в открытое море. И впервые все происходящее показалось мне чудовищным сном. Вот сейчас я проснусь и пойму, что подводных лодок не бывает на свете. Жизнь, настоящая жизнь — она вот такая, как на «Клавдии Еланской». А в тесном чреве подводной лодки — такой не может быть жизнь, такой не должна быть жизнь. И то, что произошло с «Курском» в лучшем случае — небытие, в худшем — ад кромешный. Быть может, ад вообще здесь, на Земле, а не где-нибудь в Аду?

Вода Баренца… Я видела это море разным: от глубокого синего до свинцово-леденящего. Но таким матово-бирюзовым — никогда. Неужели это Баренцево море? Такими безмятежно-спокойными бывают южные избалованные солнцем моря.

Что означает твоя очередная прихоть, Баренц? Что жертва принята? Что страданием искуплены земные страсти?

Никто не плачет на «Клавдии» — родственники стоят возле бортов бездумно и печально.

Плакать они будут потом. Странно тихо среди медноблестящей скорби. Когда мягко вступит оркестр, когда щемящий и торжественный «Марш славянки» разорвет сердца на мелкие осколки — тогда заплачут все. Даже журналисты.

Когда с героями будет прощаться страна, когда венки лягут на ложе скорби — тогда заплачет и вода Баренца. Из бирюзовой она вдруг почернеет. Может, это слезы окрасили ее в черный цвет?

Баренцево море славится своим переменчивым нравом, но чтобы так, в несколько минут измениться? В этом действительно было что-то мистическое.

Ни воя, ни крика. Лишь затаенные глухие стоны. Неустанно глядят глаза в эту черно-свинцовую муть. Как будто увидеть хотят сына, мужа, такого желанного.

Стоп, машины! Слышен глухой перестук материнского сердца.

— Сыно-о-чек мой! Зачем ты так далеко-о? Глубо-о-к-о-о! К тебе не дойти! Не добраться! Тебя не достанешь рукой…

Пела эту песню мать. Не кричала, не вопила. Пела, как в детстве певала. Сердцем пела.

Я тоже плачу. Не кричу, не вою, тихонечко сижу себе на скамье корабля и плачу. Подходит офицер и предлагает выпить валерьянку.

— Спасибо, не надо, — говорю.

— Не будете пить, сделаем укол, — говорит офицер, не вступая в дебаты, и я глотаю горький стаканчик.

Отпевание (сначала по православному обычаю, потом — по-мусульманскому) приносит женщинам облегчение. Гармоничные звуки церковного пения не могут не тронуть сердца даже закоренелых атеистов. Поминальный обед в комфортабельной кают-компании и вовсе направил мысли женщин в более рациональное русло.

Когда позднее иду по корме корабля, разыскивая фотокора мурманской газеты, — останавливает вице-адмирал Валерий Касьянов:

— Кого ищете, Альбина?

— Меня просили написать репортаж с места события. Хотите почитать?

— Не могу! — сказал уже через две строчки Валерий Павлович. — Слезы застилают глаза.

Несмотря на общее негативное впечатление от поведения некоторых штабных офицеров — вице-адмирал Касьянов остался в памяти, как человек простой и умный, редкое для военного руководителя сочетание.

В этот горестный день я долго сидела в большом зале Дома офицеров. Минуты складывались в часы, а я не могла уйти. Словно цепи трагедии приковали к тому месту, где столько пережито. Тогда поняла: если не разорву этот, очерченный судьбою круг — он изломает меня навсегда.

На другой день у многих женщин на лицах появилось оживление. Началось возрождение. То ли жизнь невозмутимо брала свое. То ли мужество погибших подводников вырвалось из душных отсеков и вселилось в горестные сердца.

Мужество, чтобы жить!

Рябиновые кисти сентября

Все происходило быстро.

В среду привезли голубые бревна. В воскресенье свеженький сруб уже блестел матовыми оконцами — Свято-Никольская церковь выросла на глазах.

Утром здесь еще росли рябины. К обеду голубые бревна легли на красные ягоды, а вечером на земле остались дрожать погибающие деревья. Сердобольная старушка Зоя собирает непомятые ветки и дарит их мне. Я иду с огромным красным букетом — встречные улыбаются. Наверное, букет не может быть грустным.

Родной гарнизон пахнет краской и известью. Это непривычно для него. 40 строителей спешно ремонтируют «улетные» видяевские дома. Поселок похорошел, но радости на лицах не прибавилось.

Но это все произойдет потом, в сентябре. А нам, если следовать хронологии, следует вернуться в август.

25 августа

День Матвиенко. Социальный вице-премьер Валентина Матвиенко приехала утром и провела в гарнизоне весь день.

Горе отодвинулось в сторону — надо было устраивать жизнь.

Ее ждали с некоторым страхом и надеждой. Если Президент страны для видяевцев был человеком довольно абстрактным, хоть и наделенным большими полномочиями, то от Матвиенко зависело решение конкретных вопросов. Более того, про нее говорили, что она вникает в мелочи повседневной жизни, одним словом — она была ближе к народу.

Ее ждали еще и с интересом — какая она?

Оказалось — обыкновенная. Черный элегантный костюм сидел уверенно.

Быстрая, решительная, энергичная, резкая — она создавала вокруг себя водоворот событий, мнений, столкновений. Мне довелось общаться с Матвиенко в неформальной обстановке — она простая и открытая.

Весь день Валентина Матвиенко не выходила из видяевского Дома офицеров. Сначала была встреча с «Общественным комитетом родственников АПРК «Курск». Разговор шел о пенсиях, компенсациях, льготах, гражданстве и путевках.

Затем она прошла в кабинет начальника Дома офицеров и тут произошли те события, о которых писали потом по принципу «слышал звон, да не знает, где он». Ситуацию представляли в некоем трагическом смысле, на самом же деле она была как будто списана с Салтыкова-Щедрина.

Галина Логинова, мать каплея Сергея Логинова, бросилась к вице-премьеру с криком: «Помогите зарегистрировать брак сына с невесткой — она беременна!»

Меня вызвали в кабинет, потому что возникла путаница со списком гражданских жен. Я подала накануне список, по которому среди гражданских жен числилось 6 человек, из них 2 беременны.

Но на столе у Матвиенко оказалось два списка, один — мой, другой — неизвестно чей: по нему проходило 9 гражданских жен, из них 4 — беременны. За одну ночь некоторые срочно «забеременили» от погибших ребят — разродиться им, несмотря на справки, так и не удалось.

Матвиенко просила разъяснений, а выслушав, повернулась к военным:

— Почему ситуация с заключением брака зашла так далеко?

Военные объясняли так запутанно и долго, что вице-премьер пришла в ярость.

Дело действительно было запутанным. По закону такие браки, естественно, регистрировать нельзя. Но Иван Нидзиев пообещал это сделать. Ему внимали, как поющей птице Феникс — красиво, но неправда. Но когда глава Ура-губинской администрации Юрий Морозов подтвердил, что все гражданские браки с погибшими будут зарегистрированы, невесты успокоились. Кстати, был случай, когда одна невеста взяла фамилию погибшего жениха, но ни один брак так и не был зарегистрирован. Но вернемся к вице-премьеру.

— Кто не хочет зарегистрировать брак этих женщин?! — грозно закричала Матвиенко.

— Кто? — эхом отозвались военных, которых набился целый кабинет. Они озирались вокруг, ища виновного.

— Кто?! — более грозно спросил командующий Северным флотом Вячеслав Попов.

— Заведующая ЗАГСом! — прошелестело множество голосов.

— Заведующая ЗАГСом, — погромче сказал Вячеслав Попов.

— Позвать сюда заведующую! — крикнула Матвиенко.

— Позвать! Позвать! Срочно! — закричали все сразу.

Привели заведующую. Среди всех присутствующих она, похоже, одна сохранила твердую память и рассудок, к сожалению, у меня не записана ее фамилия.

— Зарегистрировать срочно! — сказала Матвиенко.

— Я не пойду против закона! — твердо ответила женщина.

— Кто отвечает за все это безобразие? — возопила вице-премьер. Повисла пауза — никто не знал, кто отвечает.

— Я! — выступил на сцену молчавший до этого Юрий Морозов. — Я возражаю против регистрации брака, поскольку он незаконен.

— А вы кто такой? — опешила Матвиенко.

— Я глава местной администрации! — важно сообщил Морозов.

— Бюрократ!!! — закричала Матвиенко, и на том дело завершилось.

Все это на самом деле так не походило на то, что описывала в те дни одна из центральных газет, где ситуация разворачивалась, как детектив: тут тебе и противостояние офицеров — вот же злодеи! И высокомерие властей — а как же иначе! И униженность беременных женщин. Особенно обидно было за Наташу Касьянову, невесту Сергея Логинова, — скромную, тихую, но гордую девочку, которая на самом деле ни у кого ничего не требовала и в ноги никому не падала.

Следующим по плану был прием родственников. Он проходил спокойно, почти по-домашнему. Пришли те, у кого были какие-то нестандартные ситуации — всего 19 человек, я вела протокол.

Коркины спрашивали, будут ли поднимать лодку.

Бочковы и Цимбал — распространятся ли льготы на жителей Украины.

Были обращения по жилью.

Одни жаловались, что невестка им не дает денег.

Другие, придя с просьбой о регистрации брака — тогда все верили в это — сказали: «Вот если бы она (гражданская жена) была беременна, мы бы все отдали за будущего внука!»

Но… проходили дни и это состояние одухотворенности, общей близости уходило, как вода в песок. Ссоры возникали даже между родителями сына и невестками в зарегистрированном браке — испытание золотым тельцом немногим оказалось по силам.

Народ тем временем собрался в зале. Никто не обещал собраний, люди пришли сами и хотели говорить с Валентиной Матвиенко.

Ждали долго, в зале царило смятение — ничего не было известно. Она появилась.

— Готова ответить на ваши вопросы! — сказала открыто, быстро расположив людей, поскольку не юлила, не кивала на Ваньку, не уходила от неприятных вопросов.

Это было первое мирное собрание, на котором никто никого не обвинял.

29 августа

Заседает губернаторский (так и хочется сказать губернский) комитет.

30 августа

В Доме офицеров висит объявление: «Желающие улететь самолетом — гарантированно улетят сегодня!»

Психолог Санкт-Петербургского института военно-морской медицины Виктор Макаров утром бегал на Питьевое озеро купаться.

— У нас же вода ледяная?

— А я зимним плаванием занимаюсь, — отвечает он.

— Что вам показалась в Видяево интересным?

— Люди! — не задумываясь отвечает он. — Я смотрю через их глаза в их души. В глазах — печаль и грусть. Здесь нет агрессии, но грусть есть и даже какая-то всеобщая безрадостность.

— Просто вы застали нас в трагический момент. Вот у меня в глазах грусть, но я человек веселый.

— Печаль всегда рука об руку с радостью ходит, — говорит он. — Печаль — один из трех элементов, из которых соткан мир.

31 августа

Создается «Общественный комитет членов семей и родственников военнослужащих АПРК «Курск». Это самое незначительное событие августа вскоре вырастет до гигантских размеров, определит стиль поведения и характер взаимоотношений женщин.

Я встречалась с родственниками старшины контрактной службы Вячеслава Майнагашева. Они все приехали из Хакассии. Невеста Ирина, которой исполнилось 18 лет, недавно переехала к жениху, и они пока не расписались, мечтали о собственной квартире в Видяево.

2 сентября

Открывается мемориальная доска на 8 пирсе. Это первое материальное свидетельство памяти: то, что можно потрогать руками, куда можно положить цветы, иконку, зажечь свечу.

Слезы сдержаннее. Они не смешиваются с торжественными обещаниями военных.

С одной стороны — пестрая толпа женщин под зонтами. С другой стороны — строгие ряды под знаменем. Они тоже не смешиваются.

Слова никого не трогают, даже тех, кто их произносит, хотя вид у всех при этом приятно печальный.

4 сентября

Народ зашевелился. Деньги, товары, продукты в гарнизон идут неуправляемым потоком. Всем этим распоряжаются военные и «Общественный комитет женщин», который почти на сто процентов состоит из жен офицеров. На заседание комитета пытаются прорваться матери погибших подводников, чтобы сказать: «Которые тут временные? Слазь!» Это начало передела власти.

Становится жарко — прошло так мало времени.

В этот день приходила взволнованная Марина Белова:

— От куда? Ну откуда они могли узнать? Я ни с одним журналистом не встречалась.

Оказалось, что на улицах Нижнего Новгорода, где живут ее родители и свекровь, корреспонденты местной газеты провели опрос среди прохожих: за кого они — за Марины или за ее свекровь?

Поистине бьет ключом журналистская мысль в поисках новых форм проведения шоу-трагедий.

— Ну, Марин, что ты расстраиваешься? За тебя же больше процентов проголосовало…

Она улыбается.

В этот день приезжал известный писатель-маринист Николай Черкашин. Мне поручили проводить его в музей, где работает фотограф из музея Северного флота Александр Раупе. У него тут тихое местечко, где можно отдохнуть от суеты, да и сам он человек не суетный.

Массовый психоз дает разные всходы. Вбегает штабной офицер и кричит на меня за то, что включен ксерокс.

— Это я сделал, — тихо говорит Черкашин.

— Не беспокойтесь, я привыкла ко всеобщему хамству, — отвечаю я довольно спокойно, и он улыбается.

5 сентября

Потихоньку уезжают: Наташа Ерахтина с маленькой дочкой — одни из первых. Мы вместе едем в автобусе, это грустно — она безучастна ко всему, даже к ребенку.

Для Храма привозят материал из Костомукши — безвозмездный дар небогатого городка.

8 сентября

53 телевизора «Рекорд» выгрузили в Доме офицеров. Стайка одинаковых коробок напоминает о суете. Суета и началась — на другой же день. Несмотря на мою тогдашнюю закаленность, меня все же поразил один случай. В кабинет, где сидел Нидзиев, а я вела протокол приема, едва передвигая ноги, входит женщина и падает на стул.

— У меня не осталось сына, — со слезами говорит она. — На что мне теперь жить? У меня и дома ничего нет. Дайте хоть телевизор!

— Дадим, конечно, дадим! — поспешно говорит Нидзиев, боясь, что она потеряет сознание.

Я была у этой женщины дома два дня назад — квартира забита хрусталем и аппаратурой, на полу стоят нераспакованные коробки.

11 сентября

Это совместное заседание военных и женщин запомнилось одним нестандартным требованием, которое внесло некоторое оживление в рутинную работу.

— При подъеме тел прошу учесть, что в лодке могут быть живые, — с большим чувством и с еще большим напором сказала Галина Белогунь. — Я верю, что мой муж жив! Вы начнете резать лодку, а он там…

— Конечно, конечно, — осторожно ответил Александр Дьяконов и незаметно посмотрел на календарь, вероятно, не слишком доверяя своей памяти — со дня трагедии прошел месяц.

Я не судья и не общественный обвинитель. Я рассказываю, как это было…

Комиссии следуют за комиссиями: то губернаторская, то флотская. Все они проходят с участием женского актива, все посвящены вопросам распределения денег. Северный флот пытается решить вопросы снабжения поселка за счет средств, которые поступили на Нахимовский фонд. Женщины настаивают на том, что все деньги отдали им. Идут бесконечные дебаты и прения.

18 сентября

Собрание экспромтом — общее недовольство, местами переходящее в злобные реплики. И это все о деньгах, о деньгах.

И потом — великое множество таких собраний, как две капли воды похожих друг на друга.

А я считаю день поминовения последним днем событий, связанных с Великой трагедией. Потом началась трагедия рвачества. Здесь не место для рассказа о ней, об этом — позже.

20 сентября

Храм-памятник открылся в день поминовения моряков-подводников. Ровно 40 дней прошло после 12 августа.

— Жизнь — удивительная штука, — сказал контр-адмирал Михаил Кузнецов. — Почему-то погибают удивительные люди! Наверное, это уже легенда. Мне сегодня рассказали: когда над местом трагедии летал вертолет и снимал — там сидели чайки. Их посчитали: оказалось ровно 118.

Иерей Сергий, настоятель Свято-Никольской церкви:

— Русскому человеку всегда было за что умирать! Лучший свет Христовой веры освящает любой праведный путь.

Святейший Патриарх передал церкви икону «Новомученики». — Наши ребята не принадлежали себе, — сказал игумен Аристарх, настоятель Трифонов Печенгского монастыря. — В этом великая тайна и загадка нашей души. Россия тоже не принадлежит себе! Все восприняли эту трагедию, как личную. Для тех, кто ушел, Россия — особая боль. Скажу, что я сейчас смотрю на мир глазами ребят с «Курска». Сколько ж можно терпеть то бедствие, что царит в России? Эта трагедия — не случайность. Она — последняя жертва падающей России! И первая — возрождающейся!

Как жаль, что его слова не стали пророчеством.

Накануне Марина Белова принесла свои стихи, которые она написала неожиданно для себя:

Улыбались земля и небо.

И ласкался у ног прибой.

Милый мой! Где б ты был или не был –

Я теперь навсегда с тобой!

Вечером над новым Храмом раскинулась радуга. Огромной подковой улыбалось само небо.

Я теперь тоже навсегда с тобой, таинственная подлодка, неспетая песня моя!

Часть 2. Последние встречи

День был ослепительно солнечным — на дворе стоял март 2000-го года. На лыжи встали даже те, кто в глаза не видел лыжни. Я возвращалась с сопок, а они шли из поселка: женщина — неумело, неловко, он — поджидая ее. Сойдя с лыжни, я тоже ждала, сняв свою теплую шапку и повесив ее на лыжную палку. Пара, наконец, доковыляла до меня, и я поспешно надела шапку на слипшиеся от лыжного демарша волосы — мужчина был начальником штаба дивизии, где я работала: Владимир Тихонович Багрянцев.

Едва кивнув мне головой, «сам» укатил вперед, а мы с его женой Катей остались.

— Я в этом году первый раз вырвалась, — призналась я.

— А я?! — восклицает она. — Я вообще первый раз в жизни на лыжи встала! — мы отчаянно хохочем: оттого, что солнце, оттого, что день теплый, оттого, что жизнь вроде бы прекрасна.

И вдруг застываем, одновременно оглядываясь на Владимира Тихоновича. Он легко бежит вверх по склону. Почему-то защемило сердце. Мы молча смотрим ему вслед — как будто тень пролегла между нами и им. Это пронзительно яркое воспоминание терзает сердце необъяснимой тайной — как мечта о чем-то несбыточном, как грядущее расставанье…

Солнце слепит глаза. Мы здесь, в реальности. А он уходит, вверх по серебристому свету. Как будто уходит в никуда. Странно одинокий посреди искрящегося безмолвия.

Память не вечна! Я не могу не рассказать о них. Все, что знаю и все, что помню!

Владимир Багрянцев

— Извините! — сказала я, увидев на диване моего шефа какого-то человека.

— Входите-входите! — мой начальник, заместитель командира дивизии по воспитательной работе Иван Нидзиев любит, когда его окружают люди. Он давно усвоил, что «короля делает свита…»

Я вхожу и жду, когда эти двое решат свои вопросы. Наверное, мичман какой-нибудь, — решаю, глядя на растянутые «треники» посетителя. Наконец, разговор окончен, и посетитель говорит по слогам:

— Спа-си-бо!

Тем и запомнился. Кто он такой, я, естественно, не спрашивала — субординация-с-с, господа невоенные! Но как же меняет человека одежда!

5 июня 1999 года в нашу дивизию прибыла делегация шефов из Тамбова — на БАПЛ «Тамбов». Обед на борту подлодки — один из самых важных пунктов двухдневной программы. В кают-компании за маленькими столиками плотно разместились хозяева и гости вперемешку. Я не только обязана присутствовать на мероприятиях такого рода, но и записывать все подряд. «Вы ведете летопись дивизии!» — говорил мне Нидзиев. Но я уже тогда догадывалась, что я не просто «веду», я тут для солидности — и мы, дескать, не лыком шиты, и у нас, дескать, свои журналюги есть.

— Не мешайте мне работать, — говорю соседу слева, какому-то лейтенанту, который отвлекает меня разговорами. — А то мой начальник строго посматривает.

Демонстрируя трудолюбие, достаю из-под себя тетрадку и записываю очередной тост — какой-то перл типа «Пусть всегда будет солнце, небо и подводники!»

— А чего бояться, когда у нас за столиком сидит сам начальник штаба? — отвечает лейтенант.

— Где? — я чуть не упала с прикрученной скамьи: начальник штаба — это второе после командира лицо в дивизии.

— Напротив вас! — ужасно доволен лейтенант.

Напротив сидит тот самый человек — как бы «мичман» в растянутых «трениках», но уже в погонах капитана 1 ранга.

Это и был Владимир Тихонович Багрянцев. В первую нашу встречу он приходил решать какие-то «билетные» вопросы, так как был в отпуске, потому и в спортивном костюме.

До трагедии оставалось чуть больше года. За это время мы не только хорошо познакомились с семьей Багрянцевых — мы подружились. Они все замечательные, но Владимира Тихоновича я и тогда, и сейчас считаю самым светлым, ярким, искренним и добрым человеком…

В нашей дивизии Багрянцев совсем мало прослужил. Почти вся его служба проходила в Западной Лице. Молодым лейтенантом в 1982 году он пришел на корабль «К-206» (бывший «Минский комсомолец»). Рос вместе с кораблем: со стапелей и до распилки. Подлодка вошла в историю флота, как инициатор какого-то крупного соцсоревнования.

Его служебная карьера складывалась довольно удачно — в 44 года он стал начальником штаба. Поговаривали, что Багрянцев будет командиром дивизии, когда Кузнецов уйдет на пенсию. В дивизии только у них двоих была за плечами военно-морская академия. Три раза он был в автономном плавании, последний раз — в должности старпома.

Владимира Тихоновича в дивизии любили. Из-за редкого обаяния, из-за простоты и открытости, за то, что в нем не было ни капли офицерского высокомерия.

— Мы звали его «Медовым», — рассказывал один каплей, сейчас не помню его фамилию.

Он ждет, когда я спрошу, почему? И я спрашиваю.

— А он однажды весь мед, присланный из Нижнего Новгорода, единолично съел. Да это что? Он мог и бутерброд чужой доесть, так машинально.

— Море любит сильных! А сильные любят поесть! — говорил Багрянцев, наливая мне кофе в своем кабинете и подкладывая бутерброды.

Только потом я поняла, почему он, завидев меня в штабном коридоре, кричал:

— Альбина! Зайдите ко мне! У меня есть дело!

Пока я пыталась понять, какое у него ко мне дело (а дел у него в принципе ко мне не могло быть), он пытался меня подкормить. Тема эта непростая для гарнизона. Когда некоторые говорят, что краски, дескать, сгущены, я вспоминаю, как дети рылись возле мусорных баков, отыскивая бутылки для сдачи, как целая группа видяевских ребят отравилась арбузами из тех же баков.

Наша большая семья с тремя детьми жила трудно — Владимир Тихонович если не знал об этом, так догадывался. На свою зарплату в восемь тысяч он умудрялся содержать жену и двоих детей и помогать другим.

Мои младшие дети, возвращаясь от Багрянцевых, иногда приносили корзинку с фруктами.

— А тетя Катя сказала, что у них испортятся! — объявляли они, и я отворачивалась, чтобы скрыть слезы.

Но, разумеется, Багрянцев не был идеальным человеком, он не был даже правильным. В нем был русский размах и удаль, и я думаю, что флотская дисциплина давалась ему с трудом. Отец Владимира Багрянцева, Тихон Андреевич, бывший флотский журналист, рассказывал позднее, что у них дома в Севастополе вечно болталась целая банда курсантов, Володиных друзей, которых кормили борщом и компотом.

Интервью с Владимиром Тихоновичем состоялось 31 мая 2000-го года, это уже для будущего сборника, поэтому вопросы носили несколько официальный характер. Но Багрянцев и здесь отличился индивидуализмом, демонстрируя редкую неординарность ответов, часто идя не только вразрез с общим мнениям, но и наперекор ему. Одним словом, он был хулиганом даже в офицерском кителе.

— Владимир Тихонович! Вы считаете себя решительным человеком?

— Ко-неч-но! — позднее я заметила, что так вот, по слогам, он говорил, чтобы скрыть смущение. — Каждый должен быть решительным человеком. Сначала нерешительность становится поступком. Потом чертой характера. Потом и судьбой.

— А если решение неверное?

— Моряк имеет право на неверное решение. А вот на нерешительность — такого права у него нет. Лучше исправить неверное решение, чем не принять никакого.

— Как все-таки принять правильное решение?

— Информация — оценка обстановки — решение! — коротко ответил он. — Если из этой цепочки происходит выпадение звена — это и влияет на правильность решения.

Когда наше телевидение рассказывало всему миру, что подводники сидят в тесном плену подлодки и ждут помощи — я уже тогда понимала, что их нет в живых. Потому что не таков Багрянцев, чтобы сидеть и ждать помощи. Он брал на себя ответственность, он умел спросить, умел и ответить. Он первым шагал туда, где опасно. Тихон Андреевич рассказывал, что был такой случай в биографии сына, когда он пошел в жерло атомного реактора.

Своим учителем Владимир Тихонович считал Михаила Моцака — довольно одиозную фигуру последующих событий. В то время Моцак был вице-адмиралом, заместителем командующего Северным флотом. По всей видимости он сыграл какую-то неверную скрипку в «Курских» событиях. Я его не обвиняю — его обвиняли родственники, у которых в то время было обостренная интуиция. Странно и страшно столкнула их судьба. Назвал бы Багрянцев его учителем сейчас?

Но вернемся к интервью — Владимир Тихонович рассказывает случай с часами, как будто списанный из советского фильма.

Итак, Багрянцев опоздал на совещание к Михаилу Моцаку, который тогда был начальником штаба в Лице, при этом сослался на часы.

«Выкиньте свои часы!», — сказал тот, как всегда советуют в таких случаях чисто формально.

«Так точно!» — ответил Багрянцев и тут же выкинул в форточку начальника штаба свои именные часы с надписью «За ракетную стрельбу!»

Не могу сказать, как отнесся Михаил Моцак к подобному «закидону», но, наверное, Багрянцеву он больше не давал таких безответственных советов.

Багрянцевский кабинет увешан вымпелами и значками. Владимир Тихонович достает значки еще из сейфа, штук 200. На стене, на том месте, где обычно у хозяина такого кабинета висит портрет первых лиц государства, — деревянная картина с романтичным таким сюжетом: тоненькая девушка машет кому-то платком.

— Какие недостатки вы хотели бы исправить у себя? — спрашиваю я.

— Никаких! — это стилистика его ответов.

— Почему? У вас разве их нет?

— Есть. Только это мои недостатки. Есть личные, есть семейные проблемы, — говорит он. — Они существуют, и от этого не уйдешь. Раньше как считали: «Если семья мешает службе — брось семью!» Я так никогда не думал. Понимаю, что проблемы не могут считаться аттестацией профессиональной состоятельности. И даже часто наоборот бывает: благополучный на всех смыслах человек ничего не достигает.

Это шло вразрез с тем, что я знала о флотском менталитете, где отслеживался каждый личный шаг. Думаю, что он был глубже и духовнее многих окружающих людей.

— Владимир Тихонович! Вы стараетесь обходить конфликтные ситуации или идете напрямую?

— Если нужно для дела — иду на конфликт!

Что такое конфликт для Багрянцева? В дивизии не очень-то боялись его громогласной ругани — ругался он громко и беззлобно, с купеческим этаким размахом, но никогда при этом не подставлял невиновного.

В целом Багрянцев был немногословным человеком. Говорил точным, ясным и грамотным языком, нечленораздельного мычания не переносил. Как раз накануне он написал работу по обобщению опыта стратегии подводных лодок, собирался везти ее в главный штаб. Кроме того, Владимира Тихоновича считали серьезным специалистом по военной истории. Когда я написала статью для подшефных газет «Золотое кольцо России» и принесла ему, меня удивил отзыв. Он сказал, что эмоциональность — признак непрофессионализма, а мне так нравились тогда красивые поэтические фразы о море, о сопках и кораблях. Но мы продолжаем наше интервью.

— На какой нестандартный поступок вы способны, Владимир Тихонович?

— Скажем так: не на какой, а — способен! Больше того убежден: способность на нестандартный поступок считаю необходимым условием военной стратегии. Кто действует по правилам — тот проигрывает. Возьмите, к примеру, Гаджиева. Во время войны он применил неожиданный тактический прием: всплывает, дает артиллерийский огонь, уходит на глубину. Раз всплыл, два… На третий немцы его и потопили.

Во время нашей беседы в кабинет входит кто-то из офицеров.

— Я выговоров не боюсь, — ведет параллельный разговор Багрянцев. — Мне их можно на зипун навешивать, как это делали польские крестьяне с грамотами.

— Флот же напугаем таким решением! — возражает офицер.

— А флот и нужно пугать! — отвечает он.

Он просил меня не писать об этом в очерке, но это было при жизни… «Не бывает преступных приказов, что есть просто приказ, и я обязан его выполнить!» — сказал он то, о чем я его не спрашивала, как будто знал, что через один год, два месяца и восемь дней он станет жертвой такого приказа.

Багрянцев был отчаянным жизнелюбом. Независимым, веселым, дерзким и порой сумасбродным.

Он просто любил жизнь! И за это его любили люди! Пусть он таким и останется на нашем берегу памяти!

Екатерина Багрянцева

Наш рассказ о том времени будет неполным без Кати Багрянцевой.

До Багрянцевых церкви в Видяево не было, да и зачем храм в военном гарнизоне, где верующих — пальцев одной руки хватит?

Потом стали появляться объявления о богослужениях — я не обращала на них внимания: какие богослужения, когда храма нет, секта, наверное, какая-то… В Видяево действительно тогда то буддисты собирались, то кришнаиты активизировались, был даже один свидетель Иеговы. Церковные события шли параллельно с моей жизнью, не касаясь моей работы и жизни ни одной гранью. А между тем, Катя Багрянцева развернула бурную деятельность, организовав постоянные богослужения в Доме офицеров, служить приезжал батюшка из Западной Лицы. Но я как-то не связывала эти события вместе. Катя — высокая красивая женщина, в ярком цветном сарафане и где-то там на задворках гарнизона церковь без церкви….

И вот однажды вижу на приеме у начальника гарнизона, где я должна присутствовать, как инструктор 7 дивизии, жену начальника штаба Екатерину Багрянцеву, которая скромно стоит в общей очереди просителей.

— Господи, Екатерина Дмитриевна! Вы-то здесь что делаете? Неужели Владимир Тихонович не решил бы ваши вопросы? — спросила я.

— Нет, нет, это не семейное, — быстро сказала она. — Речь идет о выделении помещения под храм.

Осенью 1999 года помещение было выделено — это был весь первый этаж пятиэтажного здания. «Супермаркет» было написано во всю ширину стеклянных витрин.

Ободранные стены, разбитые окна, отсутствие отопления, заколоченные верхние этажи, из пожарного крана хлещет вода, стекая в подвал. Все это напоминало гражданскую войну, а не церковь. Но надо было знать Катю Багрянцеву, чтобы понять, что у нее не опустились руки. Прихожанки сами сделали ремонт, сами его оформили, принесли всякие покрывала, иконы и свечи из дома.

И церковь заработала, назвали ее Свято-Никольской, в храм потянулись люди, батюшки, правда, по-прежнему не было. А какие праздники там устраивали — у Кати, безусловно, организаторский талант. Помнится, что мы дома тоже лепили баранчиков из ваты для театра.

Позднее в гарнизоне открылась воскресная школа, и мои дети тоже ее посещали. Работала она… в квартире Багрянцевых. Екатерина Дмитриевна всегда старалась накормить ребятишек.

— Вам не мешают занятия? — как-то спросила я у Владимира Багрянцева — занятия проходили по выходным.

— У нас же три комнаты, да еще лоджия, — смеялся он.

Настоятель храма, отец Сергий появился в гарнизоне только летом 2000 года — едва ли не накануне трагедии. В те дни, когда вся страна молилась о здравии моряков, церковь была открыта почти все время, службы проводились несколько раз в день.

Никогда не забуду, как истово молились матери — на коленях, ползком через весь храм. Катя держалась стойко, она ведь верила, что Бог спасет ее мужа. Несколько раз она говорила: «Володя такой намоленный, такой намоленный…» — Багрянцев в прошлом был из церковной среды.

Новый храм построили буквально за несколько дней. Он и теперь стоит. Рядом кто-то разбил клумбу в виде подводной лодки — сейчас ее нет.

Эхо событий

Екатерина Дмитриевна была очень активна в дни трагедии, старалась всем помочь прийти в церковь, вернее, к церкви.

Довольно скоро они уехали в Санкт-Петербург, где получили квартиру, и где живет ее мама. С тех пор Екатерина словно поселилась в Серафимовском храме Санкт-Петербурга, на кладбище которого похоронен Владимир Тихонович. Этот храм любил и Багрянцев. Теперь она здесь работает: готовит еду, моет посуду, убирается.

— Мне неважно какую работу выполнять, — говорит Екатерина Дмитриевна. — Главное, что муж тут рядышком. У моего Володи был свой духовный отец — Василий. Сейчас он мой наставник.

На поминальные мероприятия на Серафимовское кладбище Екатерина Дмитриевна опоздала, но словно свет возник при ее появлении, хотя света и так было много — день стоял удивительно жаркий для Питера. Все кинулись ее обнимать, целовать. Прошло какое-то время, прежде, чем очередь дошла до меня. Мы обнялись очень тепло и сердечно. Вот и все.

Игорь Багрянцев

— Мама! А где Америка? — спросил мой маленький сын.

— А вон там, за речкой! — ответила моя сестра.

За речкой клубились дымки из открытых форточек, за речкой стояли сравнительно комфортабельные дома. Улица Заречная уходила вверх. В гололед машины плавно сползали на нижнюю площадь, где и оставались стоять до лучших времен.

На самом высоком месте гарнизона — школа. За ней — дом, где жили Багрянцевы. У них третий этаж, на втором — командир 7 дивизии Михаил Кузнецов.

Возле этого «кузнецовского» подъезда сопка круто обрывалась вниз. Склоны поросли высоченными зарослями Иван-чая и крошечными, вровень с кустами, березками. Это живописное место любили дети. Зимой здесь самая замечательная горка. А летом тут и там среди камней мелькают детские головки. На площадках, устроенных природой, дети играют в «дом», в «гости», в «подводную лодку».

Здесь и подружился мой сын Сережа с Игорем Багрянцевым. Мы жили под сопкой — наш дом от дома Багрянцевых стоял на расстоянии 50 метров в длину и на таком же — в высоту. И целый день ватага мальчишек носилась туда-сюда: в Видяеве редко закрывают двери.

— Игорь, знаешь, какой справедливый! Игорь сказал…Игорь придумал… — взахлеб рассказывал мой сын.

Игорь действительно отличался от своих сверстников. В нем не было застенчивости, свойственной подросткам. Кто-то назовет мальчишку дерзким, а мне нравилось, что со взрослыми он общался на равных. Но при этом он мог проявить редкую воспитанность и такт. За этим открытым веселым взглядом угадывался характер.

К тому времени я уже знала Багрянцева, как строгого начальника штаба нашей дивизии, но мне и в голову не приходило, что Игорь — его сын. Мне казалось, что сын капитана 1 ранга должен быть более рафинированным. Игорь-же, скорее, походил на уличного мальчишку — мог и подраться.

Багрянцев обожал своего младшего сына. Они были очень похожи — то же обостренное чувство справедливости, та же бесшабашная смелость. Игорек был смыслом жизни для Владимира Тихоновича.

Он редко бывал дома — либо в море, либо в командировке. Мальчишки уже дружили, но самого главу семьи сын никогда не встречал.

— Завтра папа приедет! — радостно сообщал Игорь, и мы в такие дни запрещали детям приходить к ним, понимая, как редки встречи Багрянцева с семьей.

Познакомился Сережа с дядей Володей неожиданно. Он шел по нашей нескончаемой лестнице вверх.

— Ты — Сережа? — спросил его спускавшийся военный. — Что же в гости не заходишь? Приходи завтра в обед.

Оказалось, Багрянцев пригласил не в обед, а на обед. Праздничный, с накрытым в гостиной столом, с ножами и десертными тарелками.

Помню такой случай. У Багрянцевых часто ломался замок, сосед — каплей Сергей Григорьев помогал его чинить, рассказывал, что у них дверь иногда была нараспашку.

Однажды Катя прибежала сама не своя:

— Игорь у вас?

— Нет! А что случилось?

— Его нигде нет, мы ему сказали сидеть дома, ключ не взяли.

Мы побежали искать Игоря в разные стороны. Когда я вернулась — Владимир Тихонович быстро ходил возле подъезда. Подбежала Катя:

— Его нигде нет! Ну сделай же что-нибудь…

По-прежнему спокойно Багрянцев вошел в подъезд. На площадке разбежался и выбил квартирную дверь плечом. Дверь сорвало с петель — в прихожей испуганный Игорь. Оказалось, что он ждал родителей и заснул в коридоре, а звонков не слышал.

— Опять сломали! — вздохнул Григорьев и пошел спать.

Надо было видеть, как засветились глаза Владимира Тихоновича, когда он увидел сына.

Игорь рассказывал, что с папой можно делать все на свете.

— Во-первых, он все понимает, — рассказывал мальчик. — А во-вторых, все разрешает.

Екатерину Дмитриевну уместнее назвать строгой мамой. Однажды мы с гостями-шефами на буксире вышли в открытое море. За штурвалом стоял Владимир Шевчук, отец позднее погибшего Алеши Шевчука. На борту — весело и грустно. Вода тихая и яркая. Корабль плывет вдоль мрачных скал, усеянных птицами. На палубе поет контр-адмирал Михаил Кузнецов. Вообще-то он хорошо поет, но тут его никто не поддержал, и была в этом какая-то неловкость. Мы с Катей встали рядом и стали подпевать. Но даже в это время Екатерина Дмитриевна не переставала следить за Игорем, поминутно делая ему замечания:

— Игорь, отойди от борта! Игорь, не наклоняйся низко! Игорь подчинялся неохотно.

— Ну что, жертва воспитания, — спросила я у него, — ни шагу без инструкций?

Он заулыбался.

В самом начале лета к Багрянцевым приехали гости. Рано утром прибегает младший их сын:

— Тетя Аля, можно ваш Сережа поедет с нами на катере?

— Да ты что, Игорек? Будет он там мешать! У вас же гости!

— А папа сказал, чтобы я Сережу позвал.

— А, ну если папа…

— Сережка, одевай скорее теплую куртку, сапоги, — скороговоркой говорил Игорь, помогая одеваться. — На море холодно, ветер такой. Есть ничего не бери, мы уже все взяли.

Они ехали в Ара-Губу, место дислокации нашей дивизии, это семь километров горного серпантина.

— Дядя Володя посадил нас всех в машину, — рассказывает мой сын. — А самому места не хватило, мы с Игорем сидели у взрослых на коленях…

— И сел в другую машину, — подсказываю я.

— Нет, пошел пешком, — уточняет сын.

— Как? Там же далеко!

— Да он потом на попутке доехал, — беспечно машет рукой Сережа. Впечатления о той поездке поистине оказались незабываемыми для моего сына — как они выходили в открытое море, как ловили рыбу, как готовили ее на костре, как лодка чуть не перевернулась, когда дядя Володя навалился на борт.

Багрянцевы все верующие, но, я бы сказала, умеренно верующие. Уже после гибели «Курска» в прессе появлялись «сенсации,» что младший сын готовится в семинарию. Конечно, это было неправдой. Дима, старший сын, тогда учился в военном училище, Игорь тоже собирался стать военным. В семье трепетно относились к общему образованию — когда Дима сдавал выпускные экзамены в школе, вся семья ходила на цыпочках, чтобы не мешать. Игорь кроме того ходил на баскетбольную секцию.

Но, разумеется, какая-то часть жизни мальчишек была связана с церковью. Они помогали ее обустраивать, выступали на концертах, участвовали в конкурсах. Все это не мешало им быть просто мальчишками — озорными, веселыми, беспечными.

Накануне последнего выхода в море Владимир Тихонович звонил семье в Севастополь, куда они уехали отдыхать.

— После этого звонка, там, в Севастополе, — рассказывала Катя, — Игорь заплакал: тяжело, навзрыд.

Я потом звонила Багрянцевым в Санкт-Петербург — Екатерины Дмитриевны дома не было.

— Как Сережа? — спросил Игорь, потом помолчал и вздохнул. — Таких друзей, как в Видяево, у меня уже не будет. Здорово все было…

Беззаботные улыбки, детские головки, мелькающие среди зарослей Иван-чая… Летнее незаходящее солнце… Багрянцев, который пытается подтянуться на нашем турнике… Игорь смотрит на него и хохочет…

Мы были счастливы тогда.

Эхо событий

Мне надо просто набрать питерский номер — он записан у меня в книжке. Игорь закончил Калининградское военно-морское училище. Мой сын изредка переписывается с ним по электронке, и поэтому я в курсе его событий. Но что-то мешает мне взять трубку и спросить: «Как дела?» Может быть, осознание того, что трагедия для этой семьи никогда не кончится? Или потому что я не смогу сказать то, что так хочется сказать: «Дорогой мальчик! У тебя был самый замечательный отец, который только мог бы быть! И я знаю, как тебе его недоставало все эти годы. Но, может быть, все это время он был все-таки рядом, только ты об этом не знал…

Геннадий Лячин

— Судьба правильно распорядилась, что мы оказались здесь! — сказал однажды Геннадий Лячин на летнем берегу озера во время одной из многочисленных встреч с шефами.

Мы с Геннадием Лячиным были знакомы «наспех». Пробегая по длинному штабному коридору, кивали друг другу головами и разлетались дальше — что мы знали о планах судьбы?

У нас не было точек соприкосновения. Звездная судьба! Звездный командир! Таких в дивизии было немного. Лячина считали везунчиком, корабль его удачливым, а сама служба на его АПЛ приравнивалась к приличной аттестации на флоте.

Да и вообще Геннадий Лячин был немногословным, сдержанным человеком. Мне пришлось немало потрудиться, прежде чем он согласился на интервью. Думается, что Лячинская солидность и уравновешенность произвели немалое впечатление на Владимира Путина, когда после последней «автономки» командира представляли Президенту страны. При этом в нашей дивизии любили рассказывать, как анекдот, что «показывали» двух командиров — одного с Тихоокеанского флота, другого — нашего. Так вот, тот, тихоокеанский хлопнулся в обморок еще в приемной, а Лячин держался спокойно. Подтекст такой был — Северный флот, дескать, не такой хлипкий.

Лячин стал командиром «Курска» 19 декабря 1996 года. Был такой странный зигзаг в его судьбе. В Западной Лице в 6 дивизии он был командиром корабля. После реформирования (так называется это действие на военном языке, я пишу об этом подробно в главе «Трагедия началась до взрыва») Лячину предложили учиться в академии, но он отказался и пошел старпомом в 150-й экипаж Сергея Ежова, это был второй экипаж «Курска» и «Воронежа».

И только через несколько лет снова стал командиром. Поговаривали об этом всякое… Мне же нравился его гражданский поступок, поэтому наш разговор я начала с вопроса, о том, почему он так поступил, все же академия — это серьезный шаг для карьеры.

Он ответил неожиданно просто (оставляю стилистику нетронутой):

— Для меня это была возможность освоить атомные корабли новейшего типа, такие как «Воронеж» и «Курск». «Стополсотый» их и обслуживал. Получилось же все случайно. Когда дивизию пустили «под нож», мне предложили пойти в академию. Поехал в Питер, посмотрел — вопросы жильеобетования не решены, зарплату задерживают. А мне семью кормить надо. Принял решение — служить дальше.

«Курск» стал особенным кораблем именно при Лячине — его строгость, его требовательность, доходившая до педантизма, его чувство справедливости быстро принесли свои плоды. Экипаж вышел в передовые и скоро стал заметен не только в дивизии, но и на всем Северном флоте.

Геннадий Лячин казался человеком строгим, чуть ли не суровым. Его неразговорчивость мешала сделать нормальный репортаж, поэтому для интервью я задала своим оппонентам один общий вопрос: считают ли Лячина жестким командиром?

Ответы неожиданно оказались разными.

— У, строгий, — ответили матросы. — Но поговорить с ним можно хоть о чем. Что он особенно не любит, так это, когда слабых обижают. Если подозревает что-то, может заставить раздеться до трусов и спросить, откуда эти синяки.

«Дедовщины» на «Курске» не было. Как гордились ребята, что служат на таком корабле. В письмах писали, что у них самый лучший командир и самая лучшая подлодка. Туда даже переводили на перевоспитание «плохих» мальчиков из других экипажей.

— Жесткий ли командир? Конечно, — ответил начальник отдела кадров Андрей Калабухов. — Он первоклассный командир! Если экипаж занимает первые места?! Если бытовые вопросы решаются? Если документация в порядке?! Конечно же, жесткий!

— Ну что вы? — заулыбался Саша Шубин. — Я бы так не ставил вопрос, никакой он не жесткий. Он требовательный командир. Таких командиров, как Геннадий Петрович на Северном флоте больше нет!

Теперь нет уже не только на Северном флоте! Спросила о том же и самого Лячина.

— Считаю, что если стал командиром — честно выполняй свой долг, — ответил он. — Тогда и обязанности гармонично вытекают одна из другой.

— На экипаже появился человек с проблемами? — продолжаю я свой «допрос». — Что делаете вы: избавляетесь? перевоспитываете?

— Стараюсь увидеть ситуацию. Иду мимо — человек глаза прячет, значит, что-то не так. Конечно, помогаю. Но если предал, подвел — без сожалений расстаюсь.

Под водой — как на войне: все в единой подводной связке.

— Ваш экипаж считается сильным и хорошо подготовленным. Как вам этого удалось достичь, Геннадий Петрович?

— Профессиональное обучение — это раз. Создание единого организма — это два. Я много работаю в этом направлении. Стараюсь приучить каждого к мысли, что за каждый поступок следует и наказание, и награда.

— Что для вас важнее: семья или работа? И тут он неожиданно засмеялся:

— Конечно же, семья! А разве бывает иначе? Хотелось бы больше времени проводить с семьей. Но командирская работа — она такая особенная, отнимает много времени.

— Происходило ли в вашей жизни что-нибудь необычное?

Я думала, он расскажет о дальних походах, во время которых под водой заклинивает атомный контур или о приключениях на суше.

А он помолчал и сказал:

— Вот, хотя бы это: мы с женой дружим со школьной скамьи.

— Вы друзья с женой?

— Я думаю — да.

Его жена Ирина в то время работала в Ура-Губинской администрации, а до этого — в Видяевской школе учителем информатики. Я часто видела их вместе. Дома на нашей Заречной улице были выстроены в виде буквы «Г» — за ними начинались сопки, болота, лес. По вечерам Ирина с Геной и своим шустрым пуделем шли по одному и тому же маршруту: по нашему двору, огибали наш дом и вдоль речки возвращались к своему дому. Если Геннадия не было, Ирина общим привычкам не изменяла — точно по тому же маршруту и в одном направлении. Меня эта приверженность традициям несколько удивляла.

Оба Лячины — рослые, красивые, статные, их нельзя было не заметить. По вечерам всегда в спортивных костюмах.

Правильно ли распорядилась судьба? Нам до конца друг друга не понять. Человеку и судьбе! Она просто распорядилась и все: его жизнь растворилась во мгле времени.

Татьяна Карпова

После этих событий я получила письмо от сестры Геннадия — Татьяны. Я писала отцу, но ответила она, сказала, что отец не любит писать письма.

«Какой он был, наш Гена: сын, брат, зять, племянник? — пишет Татьяна. — Попробую обрисовать его.»

Она пишет, что в их семье дети рождались исключительно в январе и ровно через четыре года.

Виктор — 1-го января 1951 года.

Гена — 1-го января 1955 года.

Таня — 15-го января 1959 года.

«Как это удалось родителям, понятия не имею, — пишет сестра Геннадия. — Захочешь специально такое сделать — не получится.»

«Семья у нас была простая — рабочий класс, — пишет Татьяна. — У родителей — неоконченная школа: у отца — 5 классов, у мамы — 7 классов. Но дети получились «хорошие». У всех — высшее образование. И воспитывали как-то легко, без нравоучения, наказаний, мы даже считали, что нас и не воспитывают вовсе, а мы так, сами по себе растем. Я даже помню, как в старших классах мы с Геной спорили, и я ему возьми, да и скажи: «Какой воспитали, такая и есть!» А он: «Да кто тебя воспитывал? Улица, да школа!» Сейчас я думаю, что всех бы так воспитывали»

Старший сын Лячиных Витя был по нынешним понятиям «ботаником» — спокойный, старательный отличник, увлекался радиоделом. Позднее стал радиоинженером.

«Гена в отличие от Вити рос другим: живым, подвижным, неусидчивым, вспыльчивым, — пишет Татьяна Петровна. — Спортом увлекался, благо, раньше в школе были секции, какие хочешь, а ростом и здоровьем Бог его не обидел. Играл за школу в хоккей, футбол, волейбол, баскетбол. Дружил с ребятами старше себя, музыкой интересовался, тогда у нас уже был магнитофон «Днепр». Фотографией, довольно серьезно, закроется в кладовке — перезаряжает фотоаппарат «Смена», в ванной была фотолаборатория. Короче, нормальный парень рос — увлечения, рыбалка, улица. Учиться было некогда».

Геннадий Лячин учился неровно: выручали память, внимательность. Послушает на уроке, ответит. А потом появилась у Гены мечта — он хотел учиться в Ленинграде. Тогда он и взялся за уроки не понарошку, а всерьез и стал хорошо учиться.

Отношения между детьми были очень теплыми, но Виктор уехал учиться, когда Танюшка была во втором классе, а Гена — в шестом.

«Потому все мои детские воспоминания связаны с Геной, — пишет Татьяна. — В школу водил, косы заплетал, задачки решал, с улицы загонял домой, жалел и не спал ночами, если у меня болел зуб — все это Гена! Когда меня спрашивают о нем, я всегда отвечаю, что это был настоящий старший брат!»

Геннадий покинул дом после школы, и сестра с братьями стали встречаться только во время коротких каникул. «Приедет такой большой и мягкий, «сгребет» тебя в охапку, приподнимет и ласково поцелует». Обязательно всем подарки привозил. Посидит молча, осмотрится, чего нет, что разбилось — и по магазинам. Приходит нагруженный покупками.

«Вы знаете, он ведь умел абсолютно все, — пишет Татьяна. — Бывают же такие мужчины! Шить — пожалуйста! Девчонкам — юбки, деду — штаны. Варить, стирать — запросто. Наклеить обои, покрасить — мигом. Ну а что касается мужской работы — здесь даже говорить ничего не надо: глаз у него хозяйский был». В училище — он был старшиной — его рота заметно отличалась: форма подогнана тютелька-в тютельку.

Она рассказывает, как была удивлена, когда приехала на Север и увидела, что Гена в курсе всех домашних дел, хотя дома-то редко бывает. Он без всяких напоминаний заглянул в холодильник и купил продукты, каких не хватало, потом собрал детские вещи и постирал. Он был очень аккуратен и требователен к другим в этом вопросе.

«А какое трепетное у него было отношение к женщине: жене, сестре, теще, дочери!» Он вообще любил людей. Когда приезжал в отпуск, соседка по дому говорила: Вон идет мой красавчик!»

«Гена — это часть меня, — пишет Татьяна Карпова. — Я всегда знала, что у меня есть родной, дорогой человек, будь он рядом или далеко. Это те широкие сильные плечи, на которые я могу опереться. Когда умерла мама, я шептала ему, что мне страшно. Когда я осталась одна с маленькой дочкой — он снова был рядом. И все души не чаяли в нем. Его нет. А жизнь продолжается… Какой ужас! Да, вы правы: столько слез не бывает на свете!»

Александр Шубин

Мы стояли на пирсе. Тихо падал весенний снег. Он скользил по черному корпусу корабля, не оставляя следов на толстой резине.

— Любит он море! — как-то совсем буднично сказал Игорь Найденов.

— Кто?

— Да, корабль, — он кивнув на «Курск». — Корабли для того и создают, чтоб в моря ходить.

Любовь… Корабль… Как трагично сегодня звучат эти слова: эта подлодка так любит море, что обручилась с ним навсегда.

Трудное это было для флота время — 1997 год. Зарплату задерживали. Подводники увольнялись. Новые кадры приходили слабыми и неподготовленными. Тогда многие стояли на разломе своей судьбы. Почему уходят ребята? Банальность здесь не проходит, дескать, уходят слабые, остаются сильные. На мой взгляд уходили гибкие мобильные люди, оставались — стабильные, устойчивые. Жизни нужны и те, и другие. И флоту нужны и те, и другие.

Мы только что выбрались из подлодки, где говорили с ребятами обо всем этом. Из моих оппонентов после трагедии в живых остался только старпом Михаил Коцегуб — во время трагедии он учился на офицерских классах.

Игорь Анатольевич Найденов, заместитель по воспитательной работе «Курска» уйдет в 1998-м. И придет Саша Шубин.

Мы встретились с Шубиным последний раз летом 2000 года. «Куряне» возвращались из отпусков. Загорелые, окрепшие подводники, наполненные энергией лета, — а в Видяево в это время еще снег на сопках лежит.

Ребята готовились к «автономке», они хотели выйти в море. «В море хорошо, — сказал один подводник. — За кормой остаются проблемы. И что-то большое входит в твою жизнь».

Шубина я поймала «на лету».

— Э-эй, зам! — крикнула я ему. — «Куряне» последними остались для книги. Когда мы встретимся?

— Да мы все выходим на следующей неделе! — из машины улыбнулся Шубин и улетел на своей вездесущей «девятке».

И вот на следующей неделе я в каюте капитана 2 ранга Александра Шубина — здесь много вымпелов, призов, наград. Кстати, сам он к тому времени был награжден пятью медалями, но не сказал об этом.

Александр Анатольевич — инженер-ядерщик, закончил Севастопольское высшее военно-морское инженерное училище. Там же, в Севастополе он познакомился со своей будущей женой Ириной, выпускницей школы с углубленным изучением английского языка. Родом он из Ростовской области. В 1981 году Шубин получил направление в Видяево, где семья прожила 19 лет. После теплого ласкового моря попасть за полярный круг — испытание нелегкое. Понятно, почему Ира любила жару, как она написала мне позднее. У нас было поверхностное знакомство, я знала Ирину как бухгалтера ОМИС, это что-то вроде домоуправления в гарнизоне. Чисто деловые отношения не переходили во что-то более глубокое, бытовые проблемы нас не сталкивали: ОМИС — это царь и бог в гарнизоне, он дает квартиры, воду, тепло.

У Шубиных уже тогда подрастали две дочери: Алина — ее назвали в честь бабушки и с разницей в пять лет — Александра.

К тому времени Алина училась в Санкт-Петербурге. Последний раз она виделась с отцом весной, когда он проездом из Видяево в Севастополь заехал к старшей дочери. Весь день они провели втроем: папа с двумя дочками — младшую Сашу Шубин вез к бабушке. На обратном пути отец с Алиной гуляли по городу, зашли в Исаакиевский собор, где билетерша приняла Александра за иностранца. И все было так безоблачно, так надежно, что не верилось в трагический исход, когда корабль ушел на дно…

У капитана 2 ранга Шубина — обычная биография моряка: К-62, «Буки»-68, плавмастерские. Потом, когда завод по ремонту подводных лодок сократили, Александр Шубин остался не у дел. Поехал в Гаджиево, где служил на атомной подлодке «Пантера». Ездить достаточно далеко, а переводиться в другой гарнизон — проблематично.

Так Александр Анатольевич Шубин стал заместителем по воспитательной работе на «Курске». Он не очень хотел снова идти на подлодку — заставили обстоятельства.

Конечно, Шубин мне этого не рассказывал. Это друзья. Уже потом.

— Как же Вы попали в «красные»? — пошутила я во время нашего разговора.

— А это Дьяконов виноват, — смеялся Шубин. — Он первым мне предложил в замы. Еще на плавмастерских. Он внимательно относился ко мне. Помню, что приказ о досрочном присвоении звания был подписан 1 апреля. Александр Геннадьевич лично позвонил и поздравил.

Шубин замолкает, вспоминая что-то свое. Как все застенчивые люди, он становится неловким, когда рассказывает о себе.

— Интересно работать?

— Мне с людьми всегда интересно, — серьезно отвечает Шубин. — Кто чем дышит, кто, о чем думает, какие обстоятельства в семье — все это надо знать. Словом, жить среди людей, знать их интересы, это смысл моей работы.

И он начинает рассказывать о своих замечательных братьях-подводниках и о замечательном командире Лячине.

— Таких командиров нет на Северном флоте! — так и сказал Шубин.

— Строгих? — спросила я.

— Справедливых! — ответил Саша. — С ним легко работать, он сразу все понимает.

А потом — про Беляева. Он тоже замечательный. Все, оказывается, на этом корабле люди совершенно необыкновенные. Про Хафизова, Кичкирука, про других.

— А как вы в походе работаете с людьми? Ну в смысле поддержания боевого духа.

— Существует план работы в автономном походе, который включает в себя многие аспекты деятельности. Это не только развлекательные мероприятия в свободное от вахт время. Наши ребята любят познавательные мероприятия, сами их придумывают.

— Я видела на кассете, это по типу телевизионных передач.

— Ну да, только они обыгрывают все с юмором, получается интересно.

— Трудно быть замом? — пытаюсь я раскрутить Шубина на «личный» разговор.

— Ну, как будто Вы не знаете нашу работу? — смеется Шубин.

Это правда, я знала его работу. Мы встречались на утренних совещаниях или проработках, как их называли. И хотя Александр Анатольевич считался сильным «политруком», а «Курск» — стабильной командой, все же и Шубину нередко перепадало от начальства.

А он лишь улыбался своей застенчивой улыбкой, да отшучивался порой, я никогда не видела его сердитым, недовольным или обиженным.

Шубин улыбался так, будто знал о жизни что-то такое, что нам, живым, уже не понять.

Эхо событий

Ирина Шубина. Сильная, независимая, умная. Несмотря на то, что она всегда говорила, что чувствует себя с Александром, как за каменной стеной, при первом взгляде на семью сразу становилось ясно, кто здесь главный — пусть это будет не в упрек Саше, чуткому и отзывчивому человеку. Он очень любил своих дочерей — Алину и Александру. Это имя для семьи Шубиных носит знаменательный характер.

Старшая Алина вышла замуж за Александра, а своего сына назвала Игорем. Так что у Ирины теперь есть старшая дочь Алина Александровна, зять Александр, младшая дочь Александра и внук Игорь Александрович.

«Представьте, у меня даже друга зовут Александром!» — пишет Ирина.

Живут Шубины в Санкт-Петербурге, Ирина работает в юридической фирме зятя. В общем, сбылись мечты Александра Шубина о лучшей доле для своих девочек.

«Уснуть бы 11 августа и проснуться 13-го, — пишет Ирина.

Мы сухо раскланялись, когда встретились на Серафимовском кладбище, ни о чем не говорили, хотя по электронной почте переписывались активно. А после этого Ирина написала: «Впервые за прошедшие десять лет захотелось на Север….в Заполярье…в сопки…или в ту…свою жизнь…»

В ту… свою жизнь, где все просто и бесхитростно, где она любила сама и была любима, где ее уважали, как честного, достойного человека…

Часть 3. Недопетая песня Любви

В крохотном гарнизоне, отгороженном от страны цепью непроходимых сопок, соединенном с миром книгами и песнями, страданием и стихами, жила настоящая Любовь. Была она неприметна для окружающих, пока не грянула беда.

Юная, романтичная, трогательная в своей преданности «курянка» станет символом далекой и бесконечно прекрасной любви будущего. Любовь на земле — лишь мираж: поманит своей сладостной тенью и исчезнет навсегда. Но остается великое таинство любви. Оно и ведет нас к звездам.

Есть такое обывательское мнение: любят достойных. Неверно это. Любят достойные любви. Потому что не каждому дано… Те, кто ушел — все достойны любви. Те, кто остался — преклонения. За то, что хранят в душе снизошедший свет духовности. Кто знает, может быть, ваши любимые оберегают вас. Любовь — великий ведомый, спасающий мир!

Ребята, те кто ушли… были много совершеннее нас. Я говорю «мы», потому что Миши, Димы и Саши стали мне тоже близки, потому что я срослась с этой болью, болью-любовью. Как я их узнавала? По тоскливым глазам, по израненным душам. За бесхитростными словами вдруг такой тайник чувств откроешь, что дышать становится трудно.

Любящие «курянки» — это были самые чистые люди, встреченные во время курской трагедии.

Пусть светлая память о любимых хранит их от всякой беды.

Белые лилии. Сергей и Юлия Фитерер

Сережа приехал в ноябре. Бледный после «автономки», зато в норковой шапке. Взял Юльку за руку:

— Куда идем? — со счастливой улыбкой спросила девушка, уже зная ответ.

— В ЗАГС, конечно!

— А может, я не хочу? — дерзко вскинула голову девчонка.

— Хочешь! И я — хочу! — серьезно заглянул в ее смешливые глаза.

На регистрации Юля долго не могла надеть кольцо на палец — мешала косточка.

— Ну вот и окольцевали! — обрадовались гости.

— Пусть ты всегда будешь такой же красивой, как тогда, в красном платье, когда мы познакомились, — шепнул на ушко невесте Сергей.

— Да я же была в черном платье на той дискотеке! — Юльку возмутило такое невнимание.

— Ну уж нет! — возразил Сергей. — В красном! В красном! Что же я, по-твоему, не помню, в каком ты была платье!

— Нет, в черном!

— Нет, в красном!

— Молодые! Вы будете, наконец, поздравлять друг друга? — прервала их спор заведующая ЗАГСом.

«Молодые» смутились и бросились целоваться. Они все время целовались — как будто на всю жизнь…

— Мам! Пойдем потише, — говорила на перроне Сережина сестра Наташа, — видишь, целуются. Ишь, хулиганы какие!

А платье у нее было красным. Они познакомились на дискотеке. Сначала Юлька услышала за спиной восхищенный шепот по поводу фигуры — и уж точно знала, что про нее. Ждет. А никто не приглашает. Она, конечно, не оглянулась. Еще чего не хватало! И вдруг — теплые руки на открытых плечах:

— Девушка, разрешите Вас пригласить?

— Ну зовут-то меня Юлей. Какие люблю цветы? Зачем Вам цветы?

Прошло несколько дней. Тот эпизод, не получивший продолжения, стал забываться. Наступило 29 августа — мамин день рожденья.

— На Голубые озера! Мы едем на Голубые озера! — распевала Юлька, бегая по комнатам.

— Дочь! Ну-ка сбегай в магазин, купи лимонада, — позвал отец.

— Бегу, Батя! — на ходу крикнула девушка и поскакала по лестнице. Прыгая через две ступеньки, налетела на всем ходу на огромный букет белых лилий. Юлька дух перевела, а потом посмотрела на молодого человека, который нес цветы.

— Девушка! А я случайно не к вам иду? — неуверенно спросил тот, держа свой букет наперевес.

Спортивная майка, шорты, кроссовки — все это делало ее такой непохожей на дискотечную девушку.

— Ну если мы с вами танцевали… — и тут она поняла, что не может вспомнить его имени.

Они хохотали вместе, сквозь слезы приговаривая, что не узнали друг друга.

На Голубые озера Сережа поехал с Юлиной семьей. И там, вынырнув из светлой голубизны, спросил:

— А почему лилии?

— Потому что — белые! — почему-то рассердилась девушка.

Потому что лилии похожи на ее судьбу. Чистые, как снег. Загадочные, как жизнь. Цветок любви. Заметили ли вы, что стебелек лилии быстро сникает без воды, но лепестки долго живут, не теряя своей прелести? Так и Юля без Сережи.

А Татьяне Ивановне, Сережиной маме стали часто сниться сны, где сын маленький. Вот он бежит по желтой дорожке. Это у бабушки на даче. Оранжевая футболочка. Кепка в полоску. Загорелый, как чертенок. И матери так смешно: маленький, беззащитный, чумазенький.

— Серенька такой потешный был! — с тихой улыбкой произносит мать, когда мы беседуем в одном из залов Дома офицеров.

Юля счастливо улыбается, задумчиво глядя на Сережину младшую сестру.

— Ой, Наташа! У тебя глаза, как у Сережи!

И я заглянула в Наташины глаза: какие мечтательные! Огромные, задумчивые, серо-голубые.

У Сережи были голубые. Точно такими же они были у Сережиного отца. И точно также Геннадий Фитерер сказал когда-то про молоденькую Танечку: «Эта девушка будет моей женой!» Сережин отец погиб в звании подполковника на одной из горячих точек страны. Жена так и не узнала обстоятельства его гибели. Эта трагедия для нее никогда не закончится, потому что потерять сына страшнее, чем мужа.

А вот Наташа почти не помнит отца. Для маленькой девочки старший брат стал другом, братом, защитником.

— Се-реж-ка! — бежала к нему при беде, — там, там зук ползет!

И смелый Сережка брал несносного жука и нес его на улицу. Он жука отпускал на волю. Он очень добрым был, Сережа Фитерер. Интеллигентным, даже в детстве.

— Сереж, ты хоть плеваться умеешь? — как-то спросила учительница.

— А зачем? — рассудительно ответил мальчик.

— Он даже не пил, не курил! — с гордостью добавляет Юля.

Когда Фитереры жили в Польше, Сережа упал с груши. Перелом оказался сложным. Кость срослась неровно, пришлось заново ломать. Вот когда удивил свою маму Сережа, еще школьник. Столько было настойчивости, терпения в этом целеустремленном пареньке. Долгие упорные тренировки стали нормой жизни — сначала нелегко было камешек поднять, мячик кинуть. Вскоре в квартире появилась спортивная стенка. Так Сережа начал заниматься серьезным спортом. И мамины гимнастические уроки, которые она припасла на долгие годы вперед, оказались бесполезными.

«Книга будущих адмиралов» была главной книгой Сережиного детства.

Шутили, что она вся «заезженная» стала — сын ее не просто читал, он ее на ночь под подушку клал. Неизвестно, повлияла ли адмиральская книга на Сережину судьбу, но характер отшлифовала. Сережа хотел быть именно подводником и никем другим. Лишь матери не нравилось его страстное увлечение морем.

У Сережи жизнь была расписана на много лет вперед. Он рано почувствовал себя мужчиной. На свадьбу деньги сам заработал.

В длинном северном отпуске пошел работать. Кем — не сказал, он любил сюрпризы.

Татьяна Ивановна однажды пришла домой, разулась в прихожей и вдруг услышала посторонний жужжащий звук.

— Что это, Наташа? — спросила у дочери, посмотрев на ее сияющее от восторга лицо.

— Да, мам! — закричала Наташа, не выдержав сюрпризного напряжения. — Это же Сережка холодильник отремонтировал!

— Как это отремонтировал? Мастера, что-ли, вызывал? — пытается говорить строгим голосом Татьяна Ивановна.

— Да ну нет-же, мам! Как ты не понимаешь! — хохочет Наташа. — Он ведь мастером стал. Настоящим!

А потом дети рассказали, что сын устроился работать мастером по холодильным установкам на время отпуска.

Он старался все делать на совесть. В видяевской квартире покрасил ванну в два цвета. Обои приклеил на потолок — а они взяли и отвалились.

— Вот заработаю денег и сделаем свадьбу! — сказал матери перед походом в Средиземноморье.

А после той «автономки» у него сильно испортилось зрение. Озорная Юлька поддразнивала жениха. Спрячется за спину, пощелкает пальцами:

— Сереж-жа, я — тут!

Фитереры — дружная семья. Окна квартиры Фитерер выходят во двор. Сережа всегда махнет рукой. Знал, что вслед ему смотрят. А когда познакомился с Юлей — уходили вместе, не оглядываясь.

— Смотри, смотри, Наташ, — смеялась Татьяна Ивановна, — он уже взрослым стал, на нас смотреть стесняется.

— И Юльку так смешно тащит за руку, как маленькую, — вторила ей дочь. Татьяна Фитерер приехала в Видяево вместе с дочерью из далекого Калининграда. Мать — сдержанная, замкнутая. Только все спрашивала, почему перископ поднят, значит, в центральном отсеке — вода? Командование отводило глаза и молчало.

Татьяна Ивановна всегда интересовалась крейсером. Какой он? Спрашивала о подробностях. Сережа не очень охотно рассказывал. Но он верил в свой «Курск». Как-то сказал:

— Не волнуйся, мам! Лодка надежная. А командир — просто профессионал. Мы сразу всплывем, если что…

Наташа — студентка университета. Юля тоже учится в институте.

— Упертый Козерог! — говорит про свою дочь Татьяна. Наташино горе проявилось самым неожиданным образом: она дала пощечину Ивану Нидзиеву.

— Ничего, — потер свою щеку Иван Иванович, — я ее понимаю. Хорошо, что мне, а не Командующему.

— Мамочка! Я такой счастливый! Такой счастливый! — говорил матери Сережа, когда узнал, что у него родится ребенок. — Скоро появится маленький Фитерерчик. Это будет Настя или Ярослав.

— Ну почему же Ярослав? — улыбалась Татьяна Ивановна.

— Мамочка! Как ты не понимаешь! Раз у него немецкая фамилия, то имя должно быть обязательно старорусским. Кто об этом подумает, как не я — отец!

Сережа всерьез увлекался историей и особенно русской историей.

Не суждено было старшему лейтенанту Сергею Фитереру увидеть сына. Ярослав Сергеевич Фитерер родился 31 января 2001 года.

Последний раз Юля с Сережей виделись в июне 2000 года. Так нестерпимо захотелось Юльке увидеть Сережу, что она сбежала из больницы и села в поезд. Билет купила уже на следующей станции. Она не успела сообщить о своем приезде. Но на мурманском вокзале ее ждал сам сюрприз — Сережа.

— Сережка! Как же ты узнал, что я еду?

— Я маме звонил, она мне сказала!

— Как здорово!

— Глупая, сумасбродная девчонка! — взял ее лицо в ладони Сергей. — Тебя же могли не пропустить на КП!

— Меня? К тебе? Это невозможно!

Невозможно было их разлучить. Но все же разлучница нашлась — нелепая чудовищная смерть!

Мне бесконечно жаль этого юного мальчика с его чистым любящим сердцем. И эту красивую девочку, которая все выдержит. Во имя любви! Такой короткой, как падающая звезда! И такой бесконечно длинной. Как жизнь!

Эхо событий

Я рада, что Юлечку не сломило горе. Живет она в том же далеком Калининграде. Работает, воспитывает своего сына, часто видится с Татьяной Ивановной, у которой забот теперь — двое чудесных внуков. Сережина сестра Наташа вышла замуж и спустя шесть лет родила мальчика. Когда она видит, как они бегут по дорожке дачи, сердце ее тоскует и плачет.

Юля — одна из тех самоотверженных матерей, которые после смерти мужа, всю свою душу вкладывают в детей. «Сын для меня все!» — сказала она через год после рождения Ярослава. Тем не менее, она понимает, что мальчику нужно мужское воспитание, она живет в гражданском браке, работает в страховой компании.

Ярослав Фитерер — очень целеустремленный, весь в отца — старшего лейтенанта Сергея Геннадьевича.

Когда она прочла этот рассказ, сказала: «Просто супер!!! Все правда!»

Три мушкетера. Михаил и Евгения Родионовы

Свой первый Новый год Олежка встречал на горшке. Старательно кряхтел и широко раскрытыми глазенками смотрел, как папа варит кашу. Он понимал, что для папы это дело новое, непривычное, и потому терпел, хотя есть хотелось сильно. Вскоре к папе присоединись его друзья, и три мушкетера склонились над кастрюлькой.

— Опять выливаем? Уже шестой раз! — возмущается Миша. — Ладно я, но ты-то, Борис, дока по части изготовления каш.

— Мы в последний раз масла много положили, — степенно отвечает Борис, отец со стажем.

— Масла, масла! А теперь что лишнее? — спрашивает Андрей.

— Он еще спрашивает? — удивляется Борис. — А кто водки в манную кашу налил?

Интересно, что такое водка, — думает маленький Олежка. — Вкуснее от нее каша или нет?

Такого веселого Нового года у трех мушкетеров еще не было.

— Мы все время хохотали, — вспоминает Женя.

— Мы тогда еще не знали, что… — добавляет Ирина, — она сглатывает комок, — что год будет таким ужасным.

Это был 2000-й!

Три друга служили на разных кораблях. Миша Родионов — на «Нижнем Новгороде», Андрей Чубарев — на «Пскове», Борис Гелетин — на «Курске» (погиб). Дружили они давно — с тех самых пор, как приехали в Видяево, а Миша с Андреем — еще раньше, с первого курса военно-морского училища.

Все знали, что самая престижная служба — на «Курске». Поэтому в марте 2000 года Миша Родионов перевелся на «Курск». «Санта-Барбара», так в обиходе называли БАПЛ «Нижний Новгород», — корабль хоть и современный, но в моря не ходит, требуется ему небольшой ремонтик в первом контуре атомного реактора. И поэтому Михаил, который пять лет прослужил на АПЛ «Нижний Новгород», в «автономке» ни разу не был. А какой же ты подводник, если не был в автономном плавании? Кроме славы и романтики дальних дорог, «автономка» — еще и ощутимая прибавка к заработной плате.

С каким воодушевлением Миша взялся за работу на АПРК «Курск!»! Что-то чинил в сложном лодочном хозяйстве, что-то из технических новинок почитал. А, впрочем, в этом нет ничего удивительного — Миша всегда был сильным «технарем» и отличным «ремонтником». Дом Родионовых, порой, напоминал склад старых вещей — к Мише несли разную всячину для починки: то чайники, то утюги, то телефоны.

— Он вполне мог позвонить ночью и сказать: «Я только что собрал телефон. Перезвони мне, пожалуйста, проверим аппарат», — рассказывает Андрей Чубарев.

Мы беседуем в квартире Чубаревых, где вечно толкутся гости, заметно, что это их обычный режим жизни. Большая гостиная — никакой мебели, кроме дивана, кресел и телевизора с видеомагнитофоном (это ведь было начало века).

Мы смотрим кассеты — вот Боря и Миша. Строят планы на будущее — такие крепкие, сильные, мужественные, до краев полные жизни! Девчонки, то есть жены, смотрят молча.

И вдруг тишина взрывается множеством голосов — говорят все сразу.

— А Мишка такой ответственный…

— Как он умел рассказывать…

— А танцевал как классно!

Миша. Какой он? Он был такой открытый, чуткий, душевный. Пусть простят меня родственники Бориса Гелетина — наверное, он был очень достойным человеком — но так сложился разговор, что говорили о Мише.

Женя молчит, но лицо ее светлеет от этих воспоминаний. Дружба для этих ребят и их жен — значит много, недаром их прозвали в гарнизоне мушкетерами.

— А хотите, я вам не про Мишу расскажу, а про Женьку? — спрашивает Сергей Фалеев, капитан 3 ранга с 284 экипажа.

— Конечно!

— В двух словах так: солдат ребенка не обидит!

Это не про то, что Женя ребенка не обидит, это про то, что она сама — ребенок. Мишина жена — маленькая, хрупкая, грациозная, чуть-чуть застенчивая, таких обычно опекают большие сильные мужчины.

Они уже поженились, но жили в разных концах материка. Миша служил на крайнем севере, Женька доучивалась в благополучном Севастополе. Ах, как страстно он ее ждал — все знали об этом! Она такая ранимая, такая незащищенная, как она там без него? Хотя Женя оставалась в Севастополе с родителями, которые не переставали возмущаться: «Рожать? В Видяево? С ума сошла! Там даже роддома нет!»

Там действительно не было роддома. И нет до сих пор. Но там был Миша. А это много, гораздо больше, чем роддом. И эта любовь держала семью на плаву и давала силу. Женька не только не поехала в Севастополь рожать, она вообще справилась со всеми проблемами видяевского быта самостоятельно, вернее, с Мишиной поддержкой. Что быт этот непростой — вся страна узнала, когда показывали сюжет про жену Лячина, которая жила в маленькой облупленной квартирке.

Кстати, Лячинский дом — один из лучших в гарнизоне. Мы, к примеру, всю зиму прожили в доме, где осенью срезали батареи отопления, потому что они потекли, а менять никто не захотел. У меня тогда тоже был маленький ребенок — зимой в квартире без отопления нам пришлось перейти жить в прихожую, потому что там было тепло, там не было окон, на которых лежал снег.

Я не знаю, какие бытовые трудности пришлось преодолевать семье Родионовых, но, безусловно, пришлось — Миша же не был капитаном первого ранга, а всего лишь каплей, стало быть, и квартиру ему дали не из лучших.

Смуглый мальчишка по имени Олежка, которому наскучили наши взрослые разговоры, совершает головокружительный прыжок с диванных подушек. Вот был бы дома папа — он бы взял его на ручки, он бы спросил: «Как дела?» А какие у Олежки дела без папы? Почему же папа так долго не возвращается? Олежка так его ждет!

Они все время друг друга ждали. Когда папа с мамой познакомились, мама училась в 10 классе. Папа ждал, когда она вырастет. Потом папа ждал, когда закончит медучилище. Потом — когда она приедет, когда родится он, Олежка — их маленький сынок. Теперь мама ждет. Наверное, они с мамой никогда не перестанут ждать.

И папа их тоже всегда ждал своего папу. Потому что Миша — потомственный моряк в четвертом поколении. Мишин папа и Олежкин дедушка Олег Федорович — начальник одного из факультетов Севастопольского военно-морского училища. Светлана Михайловна тоже из семьи военнослужащих. Миша вырос в городе, где воздух пропитан морской солью, где прибоем дышит каждая улица — одним словом, в Севастополе. И дорога его была предначертана — отцом и славой предков. Но он не был бы Михаилом Родионовым, если бы не стремился вырваться из-под родительской опеки. И вскоре Миша самостоятельно перевелся в Санкт-Петербургское училище подводного плавания. Он, правда, тогда еще не был знаком с Женькой, которая бегала в короткой юбке с ободранными коленками.

Ему было интересно жить, учиться, узнавать новое, идти вперед. Если он сидел сложа руки, значит, он обдумывал какой-то новый план действий. Чтобы потом рвануть вперед — в неизведанное, в даль познания.

«Угомонишься ты или нет? — спрашивали Мишу друзья. — Скажи, ну зачем тебе разбираться в этой схеме? Это для тебя жизненно необходимо или для службы требуется?»

«Нет! Я хочу понять принцип работы этого устройства!» — он отвечал.

«Местный Кулибин!» — говорили банальную фразу, не подозревая, насколько это правда.

Кто знает! Возможно, Миша не успел стать ни конструктором, ни изобретателем — не хватило жизненного пространства! Не отмерено было времени! Но он обязательно бы состоялся, как человек творческий. Он знал это, он чувствовал в себе силы для этого. Ах, если бы… не эта трагическое нагромождение случайностей и совпадений.

14 августа 2000 года Женя с сыном и Светланой Михайловной купались на одном из севастопольских пляже и по радио услышали, что на Северном флоте терпит бедствие подводная лодка «Курск».

— На какой лодке служит Миша? — спросила Светлана Михайловна.

— На «Курске»! — побелевшими губами ответила Женя и побежала звонить в Видяево.

После свадьбы Родионовы положили цветы к подножию памятника «Подводникам, погибшим в океане». Теперь, чуть ниже находится памятник, посвященный АПРК «Курск».

Тогда в последний день перед выходом в море Миша забежал в ларек.

— Очень веселый был, — рассказывают ребята с «Нижнего…» — Миш, зачем ты перевелся? Без тебя скучно.

— Мне карьеру делать надо — у меня же сын растет! — так, разговор ни о чем. А он вдруг добавил:

— Дороже жены и сына у меня никого нет!

И побежал на площадь — на свой автобус, который называется «Курск».

Эхо событий

«Он очень хотел быть подводником и служить именно на Севере, — пишет Светлана Михайловна Коркина. — Как его дедушка, который служил в Северодвинске. Теперь, анализируя случившееся, я вспоминаю: было очень много такого, что предсказывало беду. Просто тогда не обращали на это внимания. Выходит, зря. Помню, когда Миша поступил в Нахимовское училище, мы, как принято, с родными и близкими отмечали это событие. И у сына прямо в руках взорвалась бутылка шампанского! А вообще, Миша, хоть и Рыба по гороскопу, не любил моря. Но хотел доказать деду, что тоже может стать подводником. У Миши были две книги, которые он часто перечитывал. Первая — о гибели подводной лодки «Комсомолец», а вторая — мартиролог самых значительных подводных катастроф. Он вообще всегда интересовался, какие средства спасения существуют на воде. А перед тем, как уйти в море на «Курске», закончил в Питере курсы выживания».

«У меня была возможность звонить из Севастополя, из штаба флота туда, на Север, — пишет Олег Федорович. — Там отвечали: не волнуйтесь, все нормально, все живы. Когда прошло четыре дня, стало ясно, что они тянут резину. Лишь на восьмой день признались: средств для спасения нет. Дурили всех, весь мир дурили и сразу отказались от помощи иностранцев.

Сколько ребята жили на самом деле, никто не знает. Что случилось на лодке, сколько человек погибло, почему остальные не стали выходить из лодки, сколько в отсеках воды. Мне, как офицеру, обидно еще и другое: наших ребят предали их же товарищи-подводники. Ведь в тех учениях вместе с «Курском» участвовали еще несколько подводных лодок и одна из них даже была вынуждена экстренно всплыть. Их экипажи точно знают (аппаратура не могла не зафиксировать), что на самом деле произошло. Правда, потом пленки, на которых было все запечатлено, у них тоже изъяли. Я читал материалы дела. Представляете, из всех офицеров только три человека сказали правду о том, что на «Курске» был взрыв! Один порядочный офицер написал, как поднимался в это время на мостик «Петра Великого», а на корабле весь генералитет находился, и вдруг махину так подкинуло, как на большой волне. Потом еще около минуты все гремело, взрыв по корпусу шел. Этот офицер так и пишет: посмотрел на начальников, а у них во-о-от такие глаза! Еще один офицер написал, что выдавал гранаты, которые бросали в район, где находился «Курск», чтобы лодка всплыла. Это было в 14.00. А генералитет потом сказал, что донесение о случившемся на «Курске» получили в 23.00.

Скорее всего было был открыт люк девятого отсека, и вода пошла в лодку. После этого, наверное, они все и поумирали. До сих пор ни одна комиссия так и не определила, почему лодка затонула, откуда там появилась вода. Даже медэкспертиза, которой мы добивались два года, на вопрос, сколько жили подводники «Курска», так и не ответила.

Очевидно, правда была такой, что ее нельзя было говорить, поэтому в заключении о смерти у большинства подводников стоит дата — август 2000 года, точной даты нет».

Евгения Родионова вскоре встретила свою новую судьбу, тоже подводника, по имени Григорий. Это было еще в Видяево, прожили они, правда, недолго, и вскоре расстались. Женя уехала в Санкт-Петербург, работает там косметологом, растит сына Олежку, мальчик — точная копия отца.

На 10-летие памятных мероприятий, которые проходили на Серафимовском кладбище Санкт-Петербурга, на могилу Миши Родионова не пришел никто.

Таня Гелетина сейчас тоже в Питере, еще в Видяево вышла замуж за подводника из нашей дивизии, капитана 2 ранга. У них родилась девочка — Машей назвали. «Дочка Маня-Манюня — бандитка, в этом году в школу пойдет, — пишет Татьяна. — Мы с Андреем гражданским браком живем, он мне очень помог на ноги морально подняться…» Танюша, которая в ранней юности и за один год пережила смерть не только мужа, но и маленького сына, очень переживает за Машу. «Живу даже не в страхе, а в постоянном ужасе за ребенка», — пишет она.

Ирина Чубарева живет в Североморске, у них родилась вторая дочка. Подругами остались только Ира с Таней, да и то на расстоянии. Женечка не поддерживает близкие отношения ни с кем из прежней жизни.

Принц и Ассоль. Михаил и Марина Беловы

Марина выправлялась медленно. Из испуганного зверька, каким она стала после трагедии, плавно уходило горе, так плавно, что это было почти незаметно. Сначала исчезло легкое заикание. Краски еще не вернулись на эти бледные щеки, но глаза, не перестававшие страдать, уже смотрели на мир осознанно.

Она пришла в штаб по оказанию помощи и сразу подошла ко мне.

— Я-я, не понимаю, по-почему они так поступили, — сказала девушка, запинаясь. — Я отдала им все деньги, а они все рав-вно недовольны, — она говорила так, словно ей было холодно, наверное, так и было.

«Они», как мы потом выяснили, были родственниками ее мужа. Конфликт разросся до такой степени, что на улицах родного города местная газета проводила опрос — за кого вы: за Марину или ее свекровь?

— Мне… мне… — паузы были долгими, — ничего, кроме Миши, уже не надо…

Она не плакала, она даже ни разу не заплакала. Она не умирала от горя, как потом напишет в стихах, она уже умерла от него, и… и она, словно обморозилась. Жизнь для Марины остановилась в вымороченном пространстве.

Я пыталась ее слушать, а сердце разрывалось на части вместе с ней, не вмещая ее слов. И тогда я сжала ее руку, эту холодную безжизненную ладонь и повела к психиатру.

— Оставьте ее со мной, — сказал Сергей Александрович Джангалиев. Еще не раз мы вместе с ним придем к Марине домой — до тех пор, когда она заговорит, волнуясь и страдая, сдерживая слезы, совсем не так, как говорят замороженные Снегурочки.

Они были очень похожи — Миша и Марина. Это замечали все вокруг.

— Вы брат и сестра? — спрашивали малознакомые люди, а они смеялись. Оба — высокие, стройные, русоволосые, с большими голубыми глазами. У Марины — они мечтательные, особенно, когда она говорит о Мише. У Миши… как жаль, что я не видела Мишиных глаз, пока он был жив. Но я верю, что у него были необычайные глаза, потому что он сам был необычайным.

До встречи с Мишей Марина лишь мечтала о такой огромной, как небо, любви, о таких настоящих друзьях, о такой интересной жизни.

Они родились и выросли в Богородске — небольшом городке Нижегородской области. Но их дороги как-то не пересекались. Марина работала воспитателем в детском саду, Миша служил на контрактной службе в Видяево. Только после трагедии Марина узнала, что она работала в том детском саду, куда Миша ходил маленьким. Так много совпадений в их общей судьбе…

Дома он бывал редко. 10 сентября, Марина запомнила эту дату, они зашли в кафе, которое по странной случайности носит название «Парус», случайно оказались рядом, случайно разговорились — и больше не расставались. А потом проговорили до самого рассвета на парковой скамье. Он рассказывал про сопки, про море, про свой подводный корабль. Она слушала, затаив дыхание. Она всегда была романтичной особой.

Утром Миша сказал:

— Мы никогда не расстанемся! Никогда!

— Подожди, Миша! — пыталась остановить его Марина. — Ты не все знаешь про меня. Моя жизнь не так безоблачна, как тебе кажется. У меня растет сын Илюшка.

— Как здорово! — сказал Миша. — У нас будет трое детей — Илюшка и еще мальчик с девочкой.

Они уехали сразу, не раздумывая. Миша знал, что родным не понравится его решение и потому не обсуждал его ни с кем. Свадебную вечеринку устроили уже в Видяево. На ней было много Мишиных друзей и никого из родственников. Игорь Новиков надел цилиндр и изобразил Мишу, как джентльмена, томящегося от любовных переживаний. Все отчаянно хохотали, а Марине было отчего-то грустно, словно прошлое уходило.

В дни курской трагедии Марина жила у друзей, так случилось, что в их с Мишей квартире поселились мама и сестра мичмана, которые быстро упаковали всю мебель и отправили контейнер домой. Когда я пришла к ней в гости, Марина стирала в тазике белье. Рядом крутилось очаровательное трехлетнее существо по имени Иришка, помогая стирать, — дочка друзей. Она тут же подбегает ко мне, вкладывает свои мокрые ручки в мои ладони и спрашивает:

— Тебя как зовут? Будешь стирать? — как о самом сокровенном.

Иришка обожала Михаила, завидев на улице моряка, кричала: «Миша мой идет!»

Каждый прожитый день казался Марине таким откровением, таким огромным событием. Вот она печет пироги. Вот она смотрит, как Миша ест пироги — до чего же приятно смотреть, как он ест, ему очень нравится, как она гото в и т.

Вот Миша уезжает в школу мичманов. Марина ложится спать с улыбкой: «Спокойной ночи! Любимый!» Она знала, что в Североморске он говорит то же самое. Их было очень мало — дней, прожитых вместе.

День, который наступил после курской трагедии… Он такой нескончаемо длинный. Счастья от воспоминаний или тоски в нем больше? Радости или грез?

— Я не могу его забыть, — прерывающимся голосом говорит Марина. — Я не могу его вспомнить. Как будто он уплывает от меня. Позднее она напишет об этом стихи.

— А не надо тебе его забывать! — восклицаю я по какому-то наитию. — Ты думай о нем, как о живом, что он здесь, рядом с тобой, что он тебе помогает, что он ведет тебя за руку. Он с тобой, только ты его не видишь.

А он и так был рядом. Он был рядом, когда Марина отдавала деньги его родителям. Он был рядом, когда Мишина мама бросила жесткие слова: «Это ты виновата в его смерти!» (Пусть горе не будет судьей — для Мишиных родственников оно вылилось в такую форму.) Он просто был рядом, он словно «включил» Маринину обиду на родственников. Иначе ужас от осознания его смерти сломил бы эту ранимую девочку. Это Миша вел ее по дорогам обиды, заставляя искать защиты и справедливости у людей, иначе слова ее «умираю от горя» могли бы стать реальностью.

И однажды Марина прибежала в штаб счастливой. Я горжусь тем, что она сказала это мне:

— Я его почувствовала. В это трудно поверить. Это как будто сон, но это не сон совсем, это было по-настоящему, я же не спала совсем. Чувствую, он меня за руку держит, но свою руку я вижу, а его — нет. Стало мне так хорошо, так спокойно…

— Теперь он всегда будет тебя за руку держать. Когда трудно, он рядом, — мы плачем вместе, и никто этому не удивляется.

7 сентября, за три дня до их первой встречи Мише приснился сон. Он рассказал его Марине, когда они поженились. Приснилось, что умершая бабушкина сестра тянет его за руку, а незнакомая, но похожая на него девушка тянет за другую руку. Победила девушка. Сон был символическим, он запомнил его. Потом они познакомились, и Миша радовался, что она перетянула его в жизнь. Он не знал, что это ненадолго. А как хотелось бы, чтоб навсегда.

Позднее Марина написала мне: «Любить одного человека, одного мужчину как-то особенно — раньше я этого не могла понять… И вот настал такой час. Я повстречала своего принца, который на своем корабле с алыми парусами приплыл за своей Ассолью. Да, все было, как в сказке. Мы встречались каждый день, каждую свободную минутку мы проводили вместе. Нам необходимо было касаться друг друга, мы всегда держались за руки. Мы рассказывали друг другу о себе, о своей жизни, советовались обо всем. Мы не могли жить друг без друга. Но настало время, моему принцу надо было уезжать на службу, отпуск у него кончился. Он сделал мне предложение, и я, конечно же, не отказалась, ведь я уже знала, что то чувство, которое я испытываю — это любовь.»

Я люблю тебя, Ты это знаешь,

Не могу без тебя ни дня.

Только ты от меня уплываешь,

Уплываешь ты от меня.

Вмиг погасли луна и звезды,

Ты приходишь ко мне во сне.

Я с утра отворю оконце,

Чтобы ты прилетел ко мне.

Стало мне ненавистно море.

Стал чужим этот злой прибой.

Милый мой! Умираю от горя.

Ты теперь навсегда со мной…

Эхо событий

Спустя много лет Миша для Марины остался самым святым, что было в ее жизни. С каким волнением она рассказывает о том, что с большим трудом удалось добиться того, чтобы на доме, где жил Михаил Белов, была установлена мемориальная доска, что в городском музее действует экспозиция Михаила Белова, что каждый день начинается с общения с Мишей — уголок его памяти находится в детском саду, который когда-то посещал он и где работает теперь она.

Сложилась и личная жизнь Марины. Она вышла замуж и родила сына — теперь она мама двоих детей.

«Я считаю, — пишет Марина, — что Мишу помнят многие люди. А пока его помнят, он живет!»

Дом на горе. Анатолий и Галина Беляевы

Приснился мне странный сон. Будто пишу я очерк о Беляеве, а голос «за кадром» подсказывает: «А памятник у него уже есть. Высокий дом на горе, который он построил сам!»

Может, это не о земле вовсе? Может, памятник — это то, что остается после нас?

Светлым и просторным был храм души старшего мичмана Анатолия Беляева.

Он приехал в Видяево 21 год назад из Рязанской области. После срочной службы остался директором клуба береговой базы — Анатолий закончил культпросветучилище и институт культуры, играл на всех музыкальных инструментах. После закрытия клуба перешел на контрактную службу: был и старшиной команды трюмных на лодке, и старшиной рулевых-сигнальщиков, и техником, а потом стал корабельным коком — непритязательная в общем-то должность для человека с высшим музыкальным образованием.

Но Анатолий Беляев не был бы Беляевым, если бы не стал легендой подводного питания местного значения. Беляев готовили так, что пальчики оближешь, мог сделать как кашу из топора, так и изысканный жульен.

— Опять ты, Толя, перестарался! — говорила Светлана Ежова, встречая мужа из похода. — Надо брюки перешивать!

Из «автономки» подводники приходили этакими раздобревшими поросятами. Командиры переманивали его друг у друга. А готовить он до прихода на корабль… не умел.

Да разве удивительно это? Удивительно то, что он погиб…

Я впервые увидела Анатолия Беляева на Дне подводника. Это грандиозное мероприятие 7 дивизия проводила в сопках на озере. Все было, как всегда, продумано до мелочей: культурная программа с тостами и песнями, столы деревянные, обширное меню с шашлыками.

Анатолий был центральной фигурой любого праздника. После того, как мастер накормил всех шашлыками, он взял в руки баян. Как подводники поют! Особенно в сопках. Особенно о лодках… Когда зазвучали проникновенные слова «На пирсе тихо в час ночной», Толины глаза наполнились слезами — и нельзя было не поверить в особое морское братство, когда подводник погибает вместе с товарищами.

Накануне учений «куряне» ходили в сопки, где именно Толя сказал такие пророческие слова:

— Если с нами что-нибудь случится — пусть наши жены будут вместе! Все замолчали и опустили глаза: в подводном мире считается бестактностью напоминать о смерти, особенно перед дальним походом. Они ведь тогда думали о предстоящей «автономке».

Беляев умел все! Это знали все его знакомые и руководство 7 дивизии.

Дома стояла эксклюзивная мебель, выполненная по собственным рисункам — с резьбой и чеканкой. В отпуске Беляев перечинил дома и перекрыл крыши всем родственникам.

Без Беляева и праздник не праздник. Он и музыкант, и тамада, и повар, да и просто душа любой кампании. Слышит Видяево — на площади баян играет, стало быть, Толик там, а значит не только весело, но и душевно, как бывает в старой русской деревне.

Но разве за это любили в гарнизоне Анатолия Беляева? Разве только за это? Любили его за то, что у него было талантливое сердце.

— Однажды к соседям Анатолия Беляева пришли гости, — рассказывает Зоя Шкрабий. — И потом начали петь, стены в квартире тонкие, все хорошо слышно, а музыки у них не было, да и пели-то кто в лес, кто по дрова, как обычно поют нетрезвые люди. «Плохо поют!» — вынес вердикт Анатолий, взял баян и начал подыгрывать на своей кухне. Так они всю ночь провели — Толя в своей квартире, гости — за стенкой.

У Анатолия, как видно, был определенный дар предвидения и какого-то философского осмысления жизни. Помню, подвозил меня как-то из гарнизона в поселок — на севере иначе нельзя. Рассказывал про рыбалку — он был заядлым рыбаком.

— Нет, видно клева не будет, рыбки в аквариуме беспокойны, — сказал, как бы раздумывая.

— А разве они связаны?

— Все в мире связано.

Галина рассказывала такой случае, произошедший в молодости:

— Жили мы тогда небогато. А тут несчастье — сломался каблук у сапога. У меня не то, что запасных сапог, денег на ремонт этих не было. Ну сижу и горюю. Тут Толя приходит с работы: «Галочка! У нас женщины приносили сапоги примерить. Я и взял. Может, думаю, надо! А ты чего плачешь?»

О нем рассказывали:

— Однажды приходит Толя поздно домой. Жена и спрашивает: «Где был?»

А он отвечает: «Галочка! Ты же умная женщина, придумай что-нибудь сама!» Все это можно считать повторением известного анекдота, если не знать действительных отношений в этой семье.

— Это была такая необычная пара, — рассказывает Лариса Кузьминская. — Они никогда не ссорились. Толя вообще не умел сердиться. А Галя, Галя так его любила: чтобы он ни сделал, всегда только улыбалась…

Я это ведь я о любви пишу. О той любви, которая один раз в жизни — и навсегда.

Это был чуткий человек. Вспоминаю случай на рыбной ловле бывшего губернатора Курской области Александра Руцкого. Анатолий и тогда был занят, так как отвечал за всю кулинарную программу, но он все успевал.

Дело было так. Все три дня мы «работали» на делегацию: Володя Кузьминский снимал, я записывала. В последний день — кульминация, ловля семги из реки Руцким и его женой. Но в рыбий питомник — берег реки Урицы, журналистов не пустили. Простые смертные не должны были видеть, как отдыхает «сам»: какое роскошное меню приготовлено на «прибрежных» столах, как ловит Руцкой рыбу сачком в перегороженной сетями речушке… Мы с Кузьминским автоматически попали в число папарацци, и хотя конфликт быстро разрешился, настроение было испорчено. Мы стоим в стороне и злимся, и тут появляется Анатолий с большой тарелкой густой семговой ухи. Он ставит ее перед нами и говорит:

— Ну-ка, ешьте! — как-то по-отечески говорит, и на свете становится теплее.

— Я проплавал с Толей Беляевым несколько лет, — вспоминает капитан 1-го ранга Сергей Ежов. — Как-то молодых матросов прислали вечером, уже после ужина, так он их без всяких напоминаний и указаний забрал, отвел на корабль, накормил, помыл в бане и спать уложил. К матросам и молодым офицерам относился поистине с отцовской заботливостью. У самого ведь трое сыновей было! Толе стукнуло уже сорок шесть, а квартиры на Большой земле у него не было, и Лячин помог ему продлить контракт, чтобы затем он получил квартиру в подшефном Курске.

Это была крепкая трудолюбивая семья.

— Ну, дети! — обычно начинал свою предновогоднюю речь Толя, — этот год мы прожили неплохо…

2000-й был особенным. Первый раз Беляевы Новый год встречали его не дома. Объехали всех родственников, как будто прощались. Отдыхали в курском санатории вместе с экипажем. Толя стал более задумчивым, чем прежде, как будто повзрослел.

Они всегда были неверующими — Беляевы. Я говорю они, потому что Галя, как Толя: если бы он верил — то и она тоже. А в последнее время Анатолий пристрастился к церквям. Они много ездили тот год — и всюду Толик как видит церковь, так и заходит. Подолгу стоит, не молится.

Горе обрушилось на Галину Дмитриевну поздно. Она не могла поверить. Казалось, что с ним беды произойти не может. Потому что он был нужен всем. На 40 дней накрыла Галина стол, как Толик любил:

— Ешьте-пейте, гости дорогие! Поминайте! А я не могу! Не пришла еще к этому!

И ушла из дому. Из дому, где гости всегда были в радость.

Мы не были ни друзьями, ни близкими знакомыми. были не очень хорошо знакомы с Анатолием, но всегда с ним было интересно и радостно. У него было какое-то ко мне покровительственное отношение. Если иду мимо — обязательно замечу его плотную фигуру.

— Здравствуйте, Анатолий Николаевич!

— Здравствуй, красавица! — кричит он веселым голосом на весь плац. И все улыбаются — не принято в дивизии подобное запанибратское обращение. Я понимаю Галину, которая тоскует по своему мужу. Вряд ли можно заменить его кем-то…

Для своих детей Анатолий был и остается главным человеком.

Они несли к нему свои маленькие мальчишеские тайны. Он был настоящим отцом, да и они, дети его, тоже оказались достойными своего отца.

После трагедии «куряне» были засыпаны путевками. Ездили отдыхать и лечиться, ездили по турпутевкам за границу и в наши санатории. Только вот Диму Беляева так и смогли уговорить:

— Не могу я… Путевка словно за отца…

И столько в этих словах отчаянного беляевского самоотречения, что сразу представляешь Анатолия. А по ночам — тоска, неизбывная мальчишеская тоска по отц лучше которого не было на белом свете. Горьки эти еще детские слезы, не может сер ними смириться.

Удивительно, что он погиб! Такие не умирают!

— Маленький мужичок! — говорит про Диму Галина. — Такой же, как отец! Она улыбается сквозь слезы.

Значит, не умер он!

Эхо событий

Беляевы получили квартиру в Реутово Московской области — это недалеко от города Дзержинский, где живет сестра Анатолия — Тамара Дураева, и где живу я. Дети уже выросли, встали на ноги, а Галина до сих пор тоскует.

Пять сердечек. Александр и Инна Садковы

Да кто же ставил эти деревенские замки?! Они же никогда не откроются! Инна рвала дверь не в ту сторону и кричала:

— Выпустите же меня! Я должна с ним поговорить! Набирайте скорее номер! Что же вы?

— Он — там! — тихо сказал сосед. — На дне!

Больше она ничего не помнит. Когда очнулась — прошептала шелестящим голосом:

— У него с сердечком неладно. Он думал, что я не знаю. Теперь ему много сил надо. Чтобы выдержать.

Вскоре после свадьбы Инна стала свидетелем разговора старых друзей:

— Саш! А как у тебя с сердечком?

И тут вошла она. Новоиспеченный супруг застеснялся и бодренько так ответил:

— А что с сердечком? У меня теперь пять сердечек!

Это была правда — у Александра Садкова было пять любящих и любимых сердец: мама, две сестры и Инна с дочерью. Они поженились два года назад. И если бывала на этом семейном небосклоне тучка — Саша ее тут же разгонял умелыми руками. Он умел пошутить вовремя и кстати.

— Мадам! Потанцуем! — предлагал муж, когда Инна готовила ужин.

И «мадам» плывет в медленном вальсе из тесной кухоньки в прихожую. И не поймет, то ли от лука щиплет глаза, то ли — от невысказанной нежности. Им никогда не было ни скучно, ни грустно вдвоем. И мешали только бесконечные гости — к Садковым заходили «просто так», посидеть, полюбоваться на эту гармоничную пару.

Щедрое Сашино сердце привлекало к себе многих людей.

— У этого человека было в жизни все! В том числе и плохое, — сказал о Садкове его друг Сергей Катрашев, капитан 3 ранга. — Но последние два года он был счастлив…

Саша родился и вырос в маленьком сибирском городе Шимановске Амурской области. Весной городок обряжается в черемуховый цвет, зимой — укрывается тяжелыми снегами. Мать растила детей одна — Сашин отец рано умер, и мальчик считал себя опорой семьи, хотя был самым младшим.

— Саша был таким ершистым, — рассказывает его старшая сестра Тамара Савельева. — Ну не подойти прям к нему — «Я сам!» И по хозяйству все делал, и огород сам поливал. Огородик хоть небольшой у нас был, но подспорье все же.

Сашины сестры обожали малыша, но он рос независимым и самостоятельным. Таким и оставался всю недолгую жизнь: все умел делать по дому, ладно, красиво, спористо.

Саша очень любил свою маму. Даже на севере никогда не забывал поздравить ее, позвонить, послать деньги. Инна не была той глупой гусыней, что ревнует к матери. Ей даже нравилась такая сыновняя преданность. Женился он поздно, после 30-ти. Отшучивался, что, дескать, знал, что Инна приедет на Север. Однажды серьезно так сказал: «Жена должна быть одна. Вот я и выбирал. А прислуга мне не нужна, я сам все умею делать».

Инна оказалась в Видяево неожиданно. После трудного развода с мужем, она приехала к сестре, она ничего не хотела, кроме забвения, она устала от предательства и пошлости.

Зашел как-то к сестре сосед за ключом, увидел Инну, вспыхнули его щеки, когда он увидел ее продолговатые глаза, изящную музыку жестов, чуть застенчивую улыбку! Это и был Александр Садков.

Они проговорили до утра. Ни о чем и обо всем. Так бывает при первой любви. В тот день над яркой землей повисло такое отчаянное северное сияние, какого никогда не было. Инна впервые увидела полярную ночь в ее немыслимой красоте. Карусельные капельки словно свисали с небесного полога.

«Надо же где счастье нашла? — удивлялась Иннина мама. — Аж за Полярным кругом!»

Мама не знала, что не только за Полярным кругом, но и под жемчужным шатром северного сияния. Саша влюбился с первого взгляда, а вот Инна поверила не сразу — как одичавший щенок, трудно оттаивало замерзшее сердце.

Мы сидим с Инной в их с Сашей квартире, пьем кофе и смотрим в окно. К площади подъехал автобус. «Воронеж» написано на его синем боку. Подводники спрыгивают со ступенек и медленно расходятся по ларькам. Инна задумчиво произносит:

— «Курск» всегда последним приезжал из Ара-губы. Мое бы сейчас домой бежало!

Саша торопился домой, как на первое свидание. С Инной у них и свиданий не было. Они сразу решили жить вместе. И хотя еще не расписались, Саша любил говорить:

«У меня самая великолепная жена! Ну что поделаешь — такая уж, видно, мне выпала судьба!»

Через несколько дней совместной жизни практичный Садков осторожно спросил жену:

«У нас почему-то нет ни сыра, ни колбасы? Кончились в магазине? — и вдруг в озарении восклицает: Ты стесняешься тратить деньги!? Это же наши общие деньги!»

Инна созналась, что те деньги, которые Саша ей отдает, она складывает на полочку. Безмерно удивлялся Садков, видимо, другие женщины попадались на его пути.

Саша очень любил делать подарки. Особенно, дорогую косметику, которую Инна сама не решалась купить на небольшую зарплату. Она только взглянет на крем — Саша все замечает. «Иди, — говорит, — я тебя догоню!» А дома достает из кармана крем, духи, пудру.

Они вместе поехали в Санкт-Петербург — когда Сашу отправили учиться на офицерские классы. Им дали комнатку в общежитии, где стояли железные кровати, да тумбочки.

«Ой, Саш, как же мы будем здесь жить?» — воскликнула Инна.

Он посмотрел ясными синими глазами:

«Как жить? Совместно!»

Инна засмеялась:

«Но мне здесь даже нечем пол помыть…»

Саша снял майку и протянул жене:

«Мой, пожалуйста!»

«Она же — новая!»

«Ну, значит, у нас будет новая тряпка».

Шли дни, продолжалась учеба, и в молодой семье кончились деньги. Инна даже не знала об этом, только стала замечать, что дома появились газеты с объявлениями о работе. Иногда Саша уходил, не объясняя, куда. Она догадалась: ищет работу. Она тоже втайне от мужа стала искать. И нашла быстро — продавцом открыток в метро. Она согласилась, не раздумывая, несмотря на свое среднее медицинское и высшее педагогическое.

«Инна, ты в своем уме? — возмутился муж, когда узнал. — На ветру, весь день! Ты хоть продавать-то умеешь?»

Она не умела. Он помогал ей все свое свободное время. И работал с таким удовольствием, что открытки уходили влет. Соседки «по бизнесу» завидовали: какой заботливый, какой внимательный! Шутили: ох, Инка, отобьем у тебя Садкова! А однажды Саша забежал за женой в форме. Так и ахнули подруги: офицер! открытки продает! ну Инка отхватила себе мужа! Ему очень шла форма — при голубых глазах и светлых волосах.

Когда вдовам после трагедии выделяли квартиры, Инна написала: любой город, кроме Санкт-Петербурга. Несмотря на то, что к тому времени в Питер уже переехала ее сестра.

— Я не могу там жить…без Саши. Все напоминает о нем.

Это был их город. Город их любви. Вот улица, где они всегда гуляли. Двор, где целовались. Скамейка, на которой сидели. Метро с открытками. И даже ромашка — и особенно ромашка. Среди железа и бетона Инна однажды заметила нежный цветок, сорвала его и стала обрывать лепестки, как делают все девчонки мира. «Любит-не-любит, любит-не-любит». Саша следил за ней краем глаза и на последнем лепестке воскликнул громко: «Ну вот, а ты сомневалась!»

А после Питера они вернулись в Видяево. Счастье кружило вокруг них и согревало все своим ласковым светом, Саша смотрел на нее влюбленным взглядом, а она… нет-нет, а что-то вдруг сожмет сердце… словно это не навсегда… словно сон вот-вот кончится…

— Мы шли во-он по той горке, когда я сказала: «Буду старая и некрасивая, ты и разлюбишь меня…», — вспоминает Инна. — А Саша сначала ответил: «Мы вместе будем стареть». А потом добавил: «Такие, как я, долго не живут!»

Она испугалась, не спросила, почему он так сказал. Что он имел в виду? Какое предчувствие томило его? Что он «знал», но не хотел говорить?

Мы рассматриваем с Инной выпускной альбом Саши из училища. Стандартный альбом, какие делают все курсанты: фото на фоне рисунка. Вот и Сашина фотография. И рисунок — очень странный рисунок: «Титаник» врезается в подводную лодку… У лодки оторван нос, видны внутренности — не такие, конечно, как на настоящем «Курске». Внутри — подводники сидят на бочке рома, на центральной рубке — русалки. Не рисунок даже, а картина на морскую тему, немного кокетливая: вот, дескать, мы, подводники, лихие какие, со смертью играем. Но сейчас, после всех событий кажется странным, что подводник, пусть даже будущий, нарисовал такой неоднозначный сюжет.

После возвращения из Санкт-Петербурга Инна устроилась работать в лабораторию, в нашу же 7 дивизию — прямо напротив восьмого пирса, где швартовался «Курск». Саша прибегал всякий раз, как выдавалась свободная минутка.

По утрам Инна выходила из промерзшего «Кунга» (это крытый военный грузовик, мы все на них ездили) и уже от самого КПП видела, как взлетает в небо фуражка на крейсере. Машет и машет неведомо кто. Сладко забьется сердце — она-то уж точно знала: это Садков. Он встречал ее так, как будто они не виделись вечность.

Однажды Инна решила не поехать домой на обед — Саша появился через час: с выговором и с дипломатом, в котором был кофе и бутерброды.

Капитан 3 ранга Александр Садков считался специалистом высокого класса. Назубок знал свое дело, к тому же обладал немалой эрудицией.

— Это был авторитет в области знаний, — рассказывает капитан 2 ранга Сергей Махортов. — Мы у него «паслись» в смысле почитать чего. К тому же приятнейший в общении человек. Он такой надежный был, основательный. Ему поручали дела, которые проверять не надо: знали, сделает так, как надо.

Тем более удивилась Инна, когда случайно услышала, как матросы закричали: «Аврал! Садков идет!» Она своего мужа таким строгим не знала. Улучив момент, спросила: «Саша! Ты с матросами на «Вы» разговариваешь?» «Конечно, — ответил он. — Надо себя уважать!»

Садкова в дивизии ценили. Только вот направление в академию отдали другому человеку. И только после смерти он получил направление — посмертно, как награду. Его прислали Сашиной маме — если бывают награды, как пощечина, то это именно тот случай…

Инна уезжала в отпуск 3 августа. Саше оставалось жить 9 дней. Она не знала. Знал ли он? Может быть!

Он провожал ее на мурманский вокзал. Поезд вот-вот отойдет. Инна вошла в тамбур и смотрела сквозь мутное стекло. Сашино лицо — такое родное, искаженное из-за стекла. Защемило сердце — какой-то несчастный он был. Вымученная улыбка, глаза — тоскливые-тоскливые…

— Я люблю тебя! — одними губами сказал.

— Что-что? — она показала, что не слышит. Как же любил он этот выразительный взмах руки, у нее удивительно пластичные руки, как у танцора.

— Я люблю тебя! — конечно, она поняла сразу.

Последнее время он так часто повторял эти три слова, как будто хотел, чтобы запомнила, когда его не будет…Он прибегал в ее «коптерку» прямо с подлодки:

— Я тебе что-то важное хочу сказать! — серьезно и грустно.

— Что, Сашенька?

— Я тебя очень люблю!

Она терялась. Столько на нее пролилось этого большого и искреннего чувства…

Сейчас она уезжала ненадолго. Сказка продолжалась. Тогда, как будто это было самым главным в жизни: Саша размашисто написал на стекле: «Я тебя люблю!»

Инна часто выходила в тамбур и с нежностью думала: «Сумасшедший!» Надпись мчалась сквозь расстояния. Зеленые поля и голубое небо просвечивали через буквы. Шел дождь. Он не смыл эти самые чистые слова на свете.

Еще на вокзале они сфотографировались вдвоем. Попросили незнакомую девушку щелкнуть. В мастерской отказались делать этот снимок — плохой, сказали, но она настояла.

Вверху — розовая полоса, как заходящее солнце. По бокам — полукруглые желтые пятна. В центре отчетливого светлого сердечка, которое получилось само собой — Саша и Инна.

Уходя навсегда, он все же подарил ей сердце. Свое большое и любящее сердце.

Эхо событий

В средней школе № 2 города Шимановск открылся музей Александра Садкова. Эту же школу закончил племянник Саши Максим Савельев.

Улицу, по которой ходил Саша, в свое время хотели переименовать в улицу Садкова, но родственники отказались. Сашина сестра и его мама теперь живут в Москве.

Инна все же оказалась в Санкт-Петербурге. Она вышла замуж, родила сына Алешку. «Я покрестила сына, и теперь счастлива вполне», — пишет она. Старшая дочка Инны Леночка стала совсем взрослой.

Грустно было видеть осиротевшую Сашину могилу на Серафимовском кладбище на 10-летие поминальных мероприятий. И глаза у Александра Садкова на фотографии грустные-прегрустные, как будто он ждал. Позднее пришел Сашин друг Алексей Панфилов. Вместе с женой они специально приехали из Мытищ Московской области, чтобы почтить память друга.

Письма о любви. Максим и Ольга Вишняковы

— А про нашу любовь с Максимом пусть расскажут его письма! — сказала Оля.

04.05.1999 — жене.

«Здравствуй, моя самая прекрасная, моя родная Олечка!

У нас с тобой, моя ласковая, свой мир, пусть он маленький, но он полон любви. Ты моя нежненькая, миленькая, самая прекрасная! Маленькая моя девочка, ничего дороже тебя у меня нет. Розочка моя, золушка, фиалка моя, ласточка, ангел, счастье мое единственное, очаровашка, снежиночка, малышка моя симпатичная, моя красавица — ты вся моя жизнь, все мое счастье! Я люблю тебя так сильно, что это на всю жизнь…

Дальше Максим пишет много личного, о чем я не могу рассказать.

«Завтра снова в море, снова трудные будни — единственное место, где можно накачаться физически, откормиться, а поспать, как придется. А у нас уже ночи светлые, снег тает… Как мне плохо без тебя…»

02.08.2000 — теще.

«Здравствуй, дорогая мамочка!

Наверное, редко бывает, чтобы зять писал теще, но мне так хочется рассказать, как здорово у нас в семье.

10 июля я расстался со своей женой, а 11 июля мы вышли в море и находились там до 18 июля. Теперь мы стоим в Заозерске (Западная Лица) и грузим ракеты и торпедный боезапас.

На несколько дней меня отпускали домой — нас разделили на три смены и отпускают по очереди… Я никогда не думал, что меня полюбит прекрасная принцесса. Она и вправду принцесса. Когда мы ходим в магазин, продавцы улыбаются ей так, словно она им нравится.

Мне так хочется, чтобы у нас была такая же красивая и умная дочка, как у наших знакомых. Мы уже все распланировали, чтобы ребенка она родила к концу учебы.

Я никого так не любил, как свою родную жену. И между прочим, люблю ее не меньше, чем ты. Я много раз знакомился и мне никогда не везло, я уже начал терять надежду в себя.

Скажи, мама, ты довольна судьбой своей дочери? Да, она достойна большего — может быть, богатого мужа и шикарной жизни. Но слава Богу, что сама она такой добрый и нежный цветочек, что не требует от меня большего, чем любви…

Мне так нравится смотреть, как она рассчитывает деньги, выбирает, где дешевле — такая маленькая хозяйка. Мы подружились здесь с одной семьей. Сергей (речь идет о погибшем Сергее Ерахтине) служит на нашем экипаже, а Наташе так понравилась Олечка, что если кто-нибудь захочет их поссорить, это будет невозможно…

Дальше опять личное, и в конце строчки:

Мы с Олей хотим, чтобы ты приехала к нам, посмотрела, как мы живем, как у нас здесь красиво, особенно зимой, а еще лучше весной, когда день уже длинный и солнце появляется из-за горизонта…»

Клавдия Рейда, мама Оли Вишняковой, даже не думала, что ей придется увидеть Видяево раньше, чем она получила это письмо.

Максим был одаренным человеком: прекрасно пел, хорошо рисовал, да и литературным словом, как мы видим по письмам, владел неплохо.

— Он у меня такой талантливый. — рассказывает Людмила Андреевна, мама Максима. — Художественную школу окончил, его в штаб собирались взять после этого похода и отпуска. Он не только поет, но и играет на пианино и на гитаре. Сам научился. Его кумиром был Фреди Меркури, он собрал все пластинки. Английский хорошо знал, пел на английском.

С Олей Максим познакомился после одного выступления, где Оля танцевала. Она посещала танцевальный кружок, и когда ей сказали, что какой-то молодой человек хотел бы с ней поговорить, только отмахнулась. Тем не менее, они начали встречаться. Максим полюбил ее всей душой, он уже жить не мог без нее, тосковал. А она засомневалась в один момент, предложила расстаться. «Хорошо! — ответил Максим. — Только не навсегда. Давай будем переписываться».

Они переписывались, когда жили в Кривом Роге и когда Максим уехал в Видяево. Так прошло два года. А потом растаяло сердце Снегурочки, и они поженились. Оля уже тогда училась в университете, но она переехала в Видяево — в скромную квартирку на пятом этаже в старом доме. Каждый день Максим бежал со службы, как на первое свидание.

А это страничка из дневника, которую Максим оставил Оле перед выходом в море, сама она в это время гостила у мамы:

«Господи! Помоги мне пережить «автономку», чтобы экипаж вернулся целым и невредимым. Чтобы не было ни одного залпа ракеты или торпеды. Господи, помоги! Как хочется еще жить, ведь человеку не дано воевать! Мне нужна эта работа, иначе чем семью кормить. Но я никому ничего плохого не сделал, Господи, ты же все видишь! Да, я не хожу в церковь, не исповедываюсь, но ты же видишь, что из церквей сделали! Прислужники церквей нашли способ, где деньги зарабатывать, но это же не верно?

Я благодарен тебе за жену, ты сделал мне очень дорогой подарок, и я не буду ходить в церковь, но за твою доброту, дорогой Господь Бог, я буду платить тебе тем же теплом и добром!»

Пусть эти письма кому-то покажутся наивными, может быть, даже слащавыми и надрывными, но Максим, как и многие ребята с «Курска» словно торопился жить, словно пытался спрессовать то время, что было ему отпущено. И потом, он был еще совсем мальчишкой.

Перед последним выходом в море он оставил дома обручальное кольцо.

Какими бы они стали? Растеряли бы эту свою восторженность, это детское удивление перед чудом, которое называется любовью? Не знаю, но ведь не стали.

Эхо событий

Олечка закончила университет, она училась на экономическом факультете. В дни трагедии у нее была только одна просьба — перевестись на бесплатное отделение. Мы писали письмо об этом в Олин институт, звонили — министерство образования Украины и деканат ее универа обещали выполнить просьбу, но не выполнил. Между тем, в Кривом Роге Максим был единственным из погибших на АПРК «Курск».

Квартиру, правда, дали — однокомнатную, в Севастополе.

Денег она не получила почти никаких. Очень подорвала здоровье, долго лечилась. Ни тогда, ни потом она никому не жаловалась.

Через несколько лет встретила новую судьбу — муж ее военный моряк, капитан-лейтенант, живут они в Североморске, в общем, как пишет Оля, она «осталась себе верна». У них растет дочка — очаровательная малышка, очень похожая на маму.

23 розы. Дмитрий и Елена Репниковы

Мал старинный городок Измаил, и Дима в нем знает каждую улицу. Простор Дуная, тень от каштанов, аромат акаций — все говорит о традициях и устоявшемся быте. Его родители родились и выросли в селе Студенец, это неподалеку от Измаила. Дима часто бывал там, когда была жива его мама — она умерла, когда Диме было 14 лет. Но темп, заданный мамой, он выдержал «на отлично».

Несмотря на пережитое горе, а мальчик был очень привязан к матери, Дима поступил в Ленинградское Нахимовское училище и закончил его с отличием. Затем — Севастопольское Высшее Военно-Морское училище, где начал изучать ракетно-артиллерийское вооружение.

— Как и оба моих сына, Военно-Морскому флоту я посвятил 32 года, — рассказывает Димин отец Алексей Петрович, — уволился в запас в звании старшего мичмана. Старший, Игорь заканчивал в Севастополе на подводника. А Дима всегда мечтал стать моряком. Когда был подростком, шутил: «Стану моряком-надводником и буду с Игорем воевать. Он — под водой, а я — сверху. Вот будет сражение!» Но сражения не получилось, потому что Игорь перешел в другие войска. Он приезжал во время трагедии, жил в то время в Йошкар-Оле.

— Дима всегда был заботливым сыном, — продолжает Алексей Петрович. — Однажды во время увольнения привел к нам домой своих друзей-курсантов — дачу копать.

Доучиться в училище Диме не довелось — началась перестройка и дележ Черноморского флота. Завершать учебу ему пришлось в Санкт-Петербурге в Высшем Военно-Морском училище им. Ленинского комсомола. Он увлекся там каратэ, участвовал в соревнованиях, был неизменным участником курсантского театра эстрадной миниатюры. И это училище он закончил с красным дипломом, получив специальность ракетчика подводных лодок и диплом переводчика.

Выпускной в Санкт-Петербургском военно-морском училище запомнился и Диме, и Лене — он оглянулся и они встретились глазами. Дима так и остался стоять прикованным к месту, про такие случаи говорят — любовь будто молнией пронзила.

— Потом мы кажется танцевали, — говорит Лена. — Наверное, говорили, я не помню ничего, как провалилась куда-то.

А может они молча смотрели в глаза друг другу и не двигались. И нельзя было уйти, не смотреть, отвернуться, потому что их уже связывала самая прочная нить на земле — Любовь…

Потом была просто жизнь. В которой все оказалось и проще, и сложнее. Вслед за Леной Дима приехал в Севастополь.

— Не знаю, почему мои строгие родители отнеслись к Диме довольно лояльно, — рассказывает Лена. — Наверное, потому что он привез 23 розы — по числу моих лет и обручальное кольцо, хотя между нами не было произнесено ни слова о свадьбе. Он красиво ухаживал.

Розы поставили в ведро, и они еще долго напоминали об уехавшем лейтенанте, храня аромат осеннего тепла. Потом они переписывались, а поженились в апреле — за четыре года до трагедии.

— Ни разу Дима не заставил меня пожалеть об этом выборе, — говорит Лена.

— У нас не было ни ссор, ни недомолвок.

Свадьбу сыграли в Севастополе, обвенчавшись во Владимирской церкви. После свадьбы приехали в Видяево, разбили бутылку на углу 8 пирса, где пришвартовывались корабли новейшего типа — сейчас там мемориальная доска.

— Для меня было очень важно, чтобы Дима мной гордился, — говорит Лена.

— Поэтому я старалась не отставать от него.

Дима закончил компьютерные курсы — и Лена тоже. У Димы две специальности — и Лена поступает в финансовый институт на факультет бизнес и право (по первому она — учитель начальных классов).

Он, конечно, и так гордился. Нередко говорил: «За что мне в жизни так повезло?»

Она смотрела вопросительно, и он добавлял: «Я нашел тебя!»

Последний разговор Димы с Леной был 8 августа — накануне выхода в море. Лена с дочкой Дашенькой гостила у родителей в Севастополе.

«Жалко, что ты раньше не приедешь, — сказал он. — У нас тут все приехали».

— Он хотел мне что-то сказать, — вспоминает Лена, — что-то важное, значительное, но постеснялся, он такой сдержанный…

Лена рассказывала, что трагедия больно ударила по ее двухлетней дочери. 13 августа, когда еще никто не знал о «Курске» Даша кричала так, что у нее началась рвота. В это время они отдыхали в Севастополе у Леночкиных родителей.

24 августа девочка потеряла сознание (в этот день родственники прощались с героями на борту теплохода «Клавдия Еланская»), а Дашенька оставалась у бабушки в Севастополе.

А 20 сентября у девочки случилось смещение шейных позвонков — это 40-й день смерти Дмитрия Репникова. Спрашиваю у Лены:

— У дочери была сильная связь с отцом?

— Они безумно любили другу друга…

Эхо событий

С Дашей и Леночкой мы встретились на Серафимовском кладбище. Девочка сразу же начала читать рассказ про папу и засмеялась, когда прочла про то, что папа ее будет воевать под водой, а дядя — над водой.

Маленький полет. Сергей и Наталья Ерахтины

Маленькая Кристина Ерахтина потерянно бродит по комнатам и укачивает… нет, не куклу — папину фотографию.

— Па-па! Па-па! — нежно напевает девочка, раскачиваясь в такт своей немудреной песенке.

Ей тогда было три года, и на время трагедии ребенок начал тосковать — взрослые то плакали, то куда-то уходили. Увидев меня, девочка прижалась к ноге и не хотела меня отпускать. Оказалось, что Кристина — очень доверчивый и открытый ребенок. Таким же был ее отец Сергей.

Когда Сережка был маленьким, жили они в Днепропетровской области. Он родился 7 ноября 1977 года, в день Октябрьской революции, и родиться в такую дату считалось особой удачей. Стояла долгая-долгая теплая осень.

— На первое родительское собрание я шла с некоторым страхом, — рассказывает Сережина мама Галина Александровна, — а вдруг жаловаться на него будут. Но учительница сказала: «У нас в классе только один мальчик защищает девочек и не дергает их за косички, это Сережа Ерахтин», — лицо матери освещает легкая улыбка.

— Это потому что у него была маленькая сестричка, — кричит из соседней комнаты младшая сестра Сережи Лена.

— Это правда! — говорит Галина Александровна. — Сережа вынянчил Леночку.

— С ним так весело было, — вспоминает Лена. — Мы с ним даже в баскетбол дома играли, вот сюда ставили пустое ведро и забрасывали мячи.

С раннего детства Сережа знал, что будет военным моряком. Причин тому несколько — во-первых, они жили в военном гарнизоне Видяево, где каждый второй мальчишка становится моряком, во-вторых, оба Сережиных деда были военными, а отец — мичманом.

После окончания школы он поехал в Санкт-Петербург поступать в военное училище. В какое? «А, там разберусь!» — сказал Сергей. Не разобрался и сдал документы сразу в три училища: в Ленком, Пушкинское и Поповку. И поступил во все три. Опять выбирать? Он выбрал Поповку, так как увлекался радиоэлектроникой.

В училище он познакомился со своей будущей женой, она — петербурженка. По профессии — художник. Наташа говорила, что про свою любовь не может рассказать, это было как полет в небе — маленький четырехлетний полет, где она парила вместе с ним.

— Она ведь у нас прекрасно танцует, рисует, свой портрет в полный рост нарисовала, как Сережа просил, — говорит Наташина мама Татьяна Сергеевна. — Я сейчас из госпиталя иду, Наташа там, замкнулась в себе, говорит, что он жив, а ведь две недели прошло. Наташа потеряла не только мужа, но и свое счастье.

— Все еще будет! У вас такая красивая девочка! — говорю я.

— Что вы, это счастье делает ее такой! В ней внутренний свет. Это правда — внутренний свет… Мягкие очертания нежного лица, мечтательные глаза, очаровательная улыбка. И доброта — удивительная доброта льется из этих глаз. Это и стало определяющим для Сергея.

— Он чувствовал за меня ответственность, — говорит Наташа. — Я знаю случай, когда один парень передразнил меня, так Сережа перестал с ним общаться. Ему было 22 года всего, а он говорил так, как будто всю жизнь наперед знал, как будто 50 прожил. Вообще-то он был веселый, активный и везде свой — куча друзей и знакомых.

Ярослав Мамюк, отец Наташи звонил мне много позднее.

— Она внешне спокойная, не хочет нас волновать, — сказал Ярослав Львович. — Но однажды я увидел свет в ее комнате, заглянул, а она сидит на полу перед фотографией Сергея и… молится.

— Что вы хотите, Ярослав Львович, еще прошло слишком мало времени, пусть молится, пусть разговаривает, пусть плачет, — что-то похожее посоветовала я, хотя меня и поразил этот факт.

— В тот день Сергей разбудил меня рано утром, — рассказывает Наталья. — Обычно он не будил меня, так как я целый день с маленьким ребенком, уставала. Мы долго сидели вместе, завтракали, а он все не хотел уходить. Ушел, вернулся, забыл пилотку. Опять вышел из дома — и снова вернулся. Долго смотрел на меня, сказал, что я очень красивая и он меня очень любит. Зашел в комнату к дочери и поцеловал спящую девочку. Словно прощался».

Вообще-то Сережа воду не любил. Но после первой «автономки» воскликнул: «Как это здорово — море!». Он рвался в походы. Он даже ушел с родного БАПЛ «Воронеж», так как «Курск» чаще ходил в моря.

А еще Сережа панически боялся холода. Бывало, закутается в одеяло, включит все обогреватели и все равно мерзнет.

Какая-то у него особая была нелюбовь к этим двум стихиям — воде и холоду… Как будто предчувствие судьбы! Старший лейтенант Сергей Ерахтин погиб сразу — он служил во втором отсеке.

Эхо событий

Наташа долго не могла справиться со своим горем. Позднее вышла замуж и родила еще одну дочку. Она пишет, что счастлива. У нее чудесный любящий муж и ласковая старшая дочь, живут они в Санкт-Петербурге.

Я виделась с Наташей, Кристиной и Татьяной Сергеевной. Они сказали, что все у них хорошо, малышка активно подрастает, Ярослав Львович все еще работает, хотя временами подводит здоровье.

«Они есть, только не с нами!». Яков Самоваров и Наташа Ляскевич

Яша впервые «увидел» море, когда ему не исполнилось еще и года. Они тогда всей семьей приехали к дедушке в Североморск. Море любили все Самоваровы, а больше всех дедушка Юра, который даже учился в мореходке, собираясь стать штурманом. Позднее, кстати, он строил Видяево.

Дедушка подарил внуку картину о родном городе, где на фоне залива стоит моряк с автоматом. Эти незабываемые детские впечатления привели к тому, что однажды пятилетний Яша едва не потерялся. Дело было так.

Вечером позвонила воспитатель из детского сада и сказала, что Яша пропал. Анна Адамовна, Яшина мама бросилась на поиски. Сначала первым делом к реке. Была весна, и речка высоко поднялась. Она бегала по берегу, кричала, звала Яшу и плакала. К ней подошла незнакомая женщина и сказала, что какого-то мальчика сняли с поезда, и теперь он на вокзале. Мама помчалась на вокзал и увидела Яшу — как нахохлившийся воробышек он сидел на скамье в отделении милиции, в руках лента автобусных билетов.

«Я к дедушке хоте-ел,» — размазывая слезы по щекам, рыдал сын.

Оказывается, найдя билеты, ребенок решил, что теперь-то он точно доедет до далекого Североморска (Самоваровы жили в Архангельской области). Он сел на первый проходящий поезд и отправился в другую сторону. Потом воспитательница детского сада посоветовала: «Я бы на вашем месте ему всыпала!»

Анна Адамовна посмотрела на маленького путешественника, на весь его горестный вид, на падающую на глаза военную шапку, которую подарил дедушка Юра и… — сердце защемило от жалости.

— Мы не особо воспитывали детей, — рассказывает Анна Адамовна. — Времени не было. — Кого ты из сына растишь? — часто говорил мне Яшин дедушка Юрий Иванович Самоваров. — А я не могла, словно знала — любила без памяти, баловала, тешила, чем могла.

Яшины родители были людьми занятыми — сельских врачей в любое время дня и ночи могли вызвать в больницу. Тем не менее, дети в этой большой дружной семье занимали особое место: Наташа, Яша и Кира.

— Они с Наташей были настоящими друзьями, — рассказывает Анна Адамовна. — Сядут, шепчутся о чем-то. А то смеются взахлеб, мне всегда становилось хорошо, когда я слышала этот смех. Я часто им говорила, что вот не будет меня, никогда не расставайтесь, помогайте друг другу. Будете меня вспоминать, как я ворчала на вас…

Яша следил за успехами младшей сестры, «воспитывал», чтобы училась. «А ты уроки выучила?» — спрашивал Киру, когда та отпрашивалась погулять. Старшей сестре Наташе помогал, чем мог. Когда учился в мореходном училище, жил у сестры, где в это время только что родилась племянница Оленька. Яша торопился с занятий домой, чтобы помочь сестре по дому.

Каждое лето Самоваровы ездили отдыхать в Пурнему. Как любили они это красивое место на берегу Белого моря, где вдоль берега растет сухой высокий лес со звонкими соснами и величавыми елями, этот просторный пляж, который в отлив становился нескончаемым — вода отступала на полтора-два километра. Целый день ребята бегали по взморью, по мелкой воде, ловили камбалу, навагу, иногда и сиги попадались, вдоволь купались.

Но не морем единым… В доме Самоваровых любили музыку. Здесь слушали классику — Вивальди, Баха. Позднее старшая дочь Наташа закончила музыкальное училище по классу фортепьяно. В музыкальной школе училась и Яшина избранница — Наташа Ляскевич.

— После шестого класса мы как-то с Яшей проходили мимо витрины музыкального магазина и сын неожиданно попросил скрипку, — вспоминает Анна Адамовна. — Я как-то не придала внимания этой просьбе. В последний свой отпуск он вдруг почему-то вспомнил об этом, спросил: «Мам! А помнишь, я просил тебя купить скрипку?»

Когда Яше исполнилось 9 лет (Наташе было 13, а Кирочке только 5), из семьи ушел отец. Это сложное время они переживали вместе. Тогда Яша впервые начал понимать, как нелегко маме одной растить детей. «Он очень переживал, но вида не показывал, жалел отца. Они остались друзьями. Когда Яша подрос, они уже вдвоем с отцом ходили на рыбалку на берег речки Индола, где водилась кумжа и форель, это 18 километров пешком по лесу. Хорошее, счастливое время было. Позднее заботу о нас с Кирой взвалил на свои, совсем еще мальчишеские плечи,» — пишет Анна Адамовна.

В пятом классе Яша открыл для себя мир книг. Сначала он увлеченно читал про животных. Заметив его интерес, Анна Адамовна выписала журнал «Юный натуралист». «Смотри, смотри, мама, какие любушки!» — говорил Яша про динозавров. Запоем читал Купера и долго ходил под впечатлением каждой книги — мечтал, рисовал бои, пироги, индейцев. Позднее ему нравился Джек Лондон, Хемингуэй, Пушкин, Лермонтов. В последний свой приезд Яша читал Ремарка, искал Веллера.

В общем и целом сын рос вполне благополучным: коллекционировал марки, собирал модели самолетов, рисовал комиксы, занимался рукопашным боем, любил рыбалку, море.

Проблемы возникли в подростковом возрасте.

— Детей ведь надо не только любить, но и понимать, — говорит Анна Адамовна. — А у меня в то время не очень-то было с пониманием.

В начале восьмого класса Яша влюбился — сразу и бесповоротно. Им было по 14, как и Ромео с Джульеттой.

Это произошло неожиданно, на конкурсе музыкальных клипов Наташа и Яша оказались рядом, посмотрели другу на друга и… не могли оторвать глаз. Конечно, они знали друг друга и раньше — учились в параллельных классах (скажите, кто привез из Англии это длинное и неудобное слово — параллели?)

Тем более, что обоих трудно было не заметить — «У них удивительные лица!» — подумала я, впервые увидев Яшу и Наташу.

Это первое чувство, возможно, так и осталось бы незамеченным, если бы не случай. Наташа вместе с подругами бегала по фойе, а Яша подставил подножку. Девочка в результате полетела вперед, ударилась об угол колонны и у нее вылетел зуб. Ее отвезли в больницу, где Яшин отец — Валерий Юрьевич сделал рентгеновский снимок и все шутил по этому поводу: «Что, Наташа, теперь тебе Яшка до старости будет морковку на терке тереть и сухари отмачивать?»

С этого дня ребята подружились.

Они ходили в кино, держась за руки в темном зале. Писали записки, вместе ломали лыжи, спорили и ссорились, расставались и снова встречались. И уезжали на каникулы, а 1 сентября бежали в школу с единственной надеждой о встрече, но жить друг без друга уже не могли.

На Новый год в том же восьмом классе Наташа получила открытку с тремя буквами — Я. Т. Л. и с первым юношеским восторгом поняла, что это признание в любви. А на 8 марта — первые в ее жизни цветы. Он, как взрослый кавалер, открывал дверь, подавал пальто, мог сделать незабываемый сюрприз и даже безрассудный поступок ради «дамы».

— Я обожала получать Яшкины записки, — рассказывает Наташа. — Он пишет: «Я вчера весь день сидел дома и чуть не умер без тебя!»

«Я не знаю, что я делаю и к чему стремлюсь, чего хочу добиться… — это уже в 9 классе. — Но одно я знаю точно. У каждого человека есть свой идеал. У меня идеал — ты! Пусть бы хоть сама «Мисс Мира» предложила мне пойти с ней — я бы остался с тобой.»

В 11 классе они начали вести общий дневник — точнее переписываться, когда сидели рядом. Они назвали его «Тетрадь для переписки двух дураков», в скобках рукой Яши приписано — «взаимно влюбленных, так ведь?»

Наташа вспоминает, что за все десять лет, пока они учились в школе, Яша не обидел ни одну девчонку. И был случай, когда заступился за девочку, не побоявшись хулигана, который был на голову выше самого Яши. В другой раз спас замерзающего котенка и пристроил его в «хорошие руки». Он совсем не был однобоко правильным, просто это был чуткий и неравнодушный человек.

Перед Новым годом в последнем классе школы Яша с Наташей поссорились и молча дулись в своих квартирах. Наташа думала — навсегда, но вдруг после боя курантов раздался звонок в дверь и на пороге Яша. С подарком, на котором большими буквами написано» Дорогой, любимой, обожаемой и самой красивой Наташке! Целую 101 раз…»

А по настоящему они поцеловались только после 11 класса — такое это было чистое и пронзительное чувство, какое, наверное, бывает раз в жизни, да и то не у каждого.

«Мне сегодня мама говорила примерно так, — пишет Яша в дневнике. — Любовь — это любовь. А когда начнутся трудности, работа, забота, когда нужно будет понимание, тогда все это пройдет. Надо просто уважать друг друга. Любовь проходит! Как жалко!»

* * *

Яше нравилась служба на лодке, но он с горечью говорил, что нет топлива, не работают батареи, а иностранные суда чуть ли не в Североморск заходят. На атомоходе «Курск» Яков Самоваров был назначен начальником секретной службы. После последней «автономки» сын прислал телеграмму, что вернулся, потом позвонил, голос подавленный. «Ты, наверное, устал?» — спросила мать. «Я очень устал!» — ответил он.

За автономный поход по Средиземному морю Яков Самоваров был представлен к медали Ушакова, но ее так и не дали.

«Сын словно повзрослел после последнего похода. У него появился свой взгляд на жизнь, хороший взгляд, — пишет Анна Адамовна. — Он был добрым порядочным человеком, с чувством собственного достоинства. Я понимала, что сын стал настоящим подводником. Они все для меня настоящие мужчины и словно родные. Приехав в Видяево, я поняла, что вокруг другие люди. Отличаются они от нас, гражданских…»

В 1999 году Анна Адамовна тогда заболела, ей предстояла операция на почке, но операцию все откладывали. Яша приехал 21 декабря — в день рожденья мамы. За столом собралась вся семья — две дочери, сын, внучка. Потом была встреча Нового, 2000-го, казалось, самого счастливого, года. Следом, в январе Анна Адамовна легла на операционный стол, Яша остался в семье за старшего. В больницу сын привез собственноручно выпеченные блины. «Откуда ты умеешь делать такие вкусные блины?» — удивлялась Анна Адамовна.

«Да ничего особенного! — смущался Яша. — Бананчиков добавил в тесто, яблок.»

К ее возвращению Яша сделал ремонт в квартире, перетянул старые стулья. От матери не отходил ни на шаг. Сам готовил, сам ходил в магазин и все спрашивал: «Мам! Ну что еще сделать?»

В начале мая решил теплицу новую ставить. Последний лист пленки накрывал уже ночью 21 мая, торопился, уезжал на другой день.

— Так хорошо было, — рассказывает Яшин друг Рома, который жил по соседству. — Все сделали, сели отдохнуть, озябли совсем, в мае ночи холодные.

Сидим, чай пьем, в окно поглядываем, там костер горит, дров наготовили много. Яша тогда сказал мне, что надо маме помочь, Киру придется учить, самому учиться.

— Рома, как и Яша — один был мужичок в семье, — рассказывает Анна Адамовна. — Отец у него рано умер. Всегда они с Ромой все делали вместе — картошку там убрать, погреб протопить…

И новые профессии осваивали вместе. Это было в Архангельске: Яша должен был стать мичманом, Рома — водителем. Когда Рома заболел, и в аптеке не оказалось нужных лекарств, Яша побежал ночью в Саломбалу. Потом у него спрашивали, не страшно было, он отвечал: «Я об этом не думал!»

В Видяево у Яши тоже были близкие друзья. Один из них — Сергей Грязных (погиб на «Курске»). Вместе учились с ним в школе техников, вместе распределились на АПРК.

— Трудно приходилось. что скрывать, — рассказывала жена Сергея Лена. — Зарплату задерживали, сидели без денег. Яша получит паек, приносит к нам. Да и мы Яше помогали, когда у него было туго с деньгами.

Он звонил домой, чтобы проконсультироваться у мамы, что делать, если молоко пропадает (это было у Лены), он, уезжая, прихватил с собой саночки-салазки для детей Виталия Романюка, фельдшера с экипажа (погиб на «Курске»). Он на последние деньги мог купить огромный букет роз для девушки, чем очень гордилась Анна Адамовна, хотя могла и поругать сына за безмерные траты. Он был щедрым и открытым. Он отлично танцевал, так танцевал, что мама Сергея Грязных, залюбовавшись мальчиком, попросила после свадьбы сына научить ее рок-н-роллу. «Обязательно научу!» — отшутился Яша.

Никто не рассказал про Яшино обаяние, сама же я его не знала. Но так и видится румяный юноша с русыми волнистыми волосами, с лучистыми большими глазами, в которых застыло счастье… Или надежда на счастье… Или только надежда…

* * *

«В ночь с 13 на 14 июля приснился мне сон, — пишет Анна Адамовна. — Стоит рядом высокая такая старуха, огромная просто. И говорит: «Завтра придет гроза. Идет страшная гроза, такой грозы еще не было, и идет она с моря!» На ней платок черный, кофта черная, навыпуск, юбка длинная, деревенская, фартук серый, глаза карие. Я той старухи не испугалась, и вдруг она спрашивает: «А где Яша ваш? Мне бы хотелось к нему в гости!» Я отвечаю, что к Яше при всем желании не попасть, там воды много. Уходя, она погрозила пальцем и сказала: «Ждите и готовьтесь!» Мы в это время были в Пурнеме, и действительно ночью с моря пришла гроза. Я и успокоилась. А в начале августа снова места себе не находила — все телефоны оборвала, а потом Яша позвонил.»

Он позвонил 8 августа, уверенно сказал: «У меня все хорошо!» Они много разговаривали с мамой, она рассказывала про Пурнему, он беспокоился о доме, который никто не ремонтирует, просил Киру беречь маму, сказал, что ходили в Западную Лицу за торпедами. Еще сказал, что вернется, будет поступать на заочное — он хотел быть психологом. Прочитал много книг на эту тему, даже в море взял «Курс практической психологии».

В ночь с 11 на 12 августа Анне Адамовне снились кошмары — темно-синяя, почти черная бездна, и она кричит: «Нет!»

«Я как-то заглянула в его записную книжку, искала номер телефона, а там — стихи, на маленьком таком листочке, — пишет Анна Адамовна. — Я не знаю автора, но эти стихи, оказывается, сын носил со всегда с собой еще со школы, учительница его говорила. Я эти стихи положила себе на столик, читала часто, когда Яша уехал.»

Владей собой среди толпы смятенной,

Тебя клянущей за смятенье всех.

Верь сам в себя, наперекор вселенной,

И маловерным отпусти их грех.

Пусть час не пробил — жди, не уставая,

Пусть лгут лжецы — не снисходи до них;

Умей прощать и не кажись, прощая,

Великодушней и мудрей других.

Это стихотворение «Заповедь» Редъярда Киплинга.

В Яшиной видяевской квартире Анна Адамовна нашла поздравительную открытку, которую сын не успел отправить (или не захотел) своему другу Роману.

«Дорогой мой, любимый Ромуэлло! — писал сын. — Не болей, не скучай, радуйся жизни, люби ее, воплощай в жизнь свои желания, верь в мечту, доверяй порывам сердца! Здоровья, Удачи, Любви!!!» — словно напутствие перед уходом…

Когда Самоваровы вернулись домой они получили письмо от бывшего командира 1 роты школы техников Григория Мощика. Он писал: «Яша был замечательным человеком. У меня никогда не было с ним проблем, его исполнительность, честность, порядочность, вежливость всегда радовали. Я всегда мог на него положиться… Побольше бы таких моряков, и лодки бы не тонули, и мир стал бы светлее, и люди добрее!»

* * *

«Любовь проходит!». Но не у них.

Анна Адамовна часто представляла будущее сына — как он женится, как рождается первенец, как она берет на руки внука… Она знала, что сын ее влюблен в красивую и умную девочку Наташу и радовалась этому. Она с первой встречи приняла Наталью Ляскевич и всегда вставала на ее сторону, если «молодые» ссорились.

«Знаете, Альбина, пишу, пишу и боюсь сделать паузу, — пишет Наташа Ляскевич. — Потому что сразу нахлынут воспоминания и становится так тоскливо. Почему? Почему? За что? Я-то, глупая, думала — вот повзрослели мы с Яшкой, пора за ум браться. Когда я училась на 3 курсе, в конце года летом мы гуляли с ним по Архангельску, я в шутку сказала: «Яшка! Давай мы с тобой поженимся! Представляешь, какие у нас дети красивые будут?» А он очень серьезно: «А ты меня ждать будешь из плавания?»

Это было в мае 2000-го года. Вообще 2000-й году был таким странным для них обоих и сложным. Новый год они провели вместе. А в феврале Наташе пришлось срочно ехать в Архангельск на операцию — на месте случайно выбитого Яшей семь лет назад зуба образовалась киста. Наташу завели в кабинет, а Яша остался за стеклянной дверью. Когда она взглянула на него — на нем лица не было. «Только не плачь, пожалуйста,» — повторял он, беря ее за руку после операции.

В том трагическом августе Наташа мечтала о будущем. Как она встретится с ним, когда он вернется и когда она приедет домой. «Вот увижу его и больше никуда не отпущу…» — думала она. «У нас уже не было той всепоглощающей любви, слепой и безрассудной. Было спокойствие, умиротворение, уверенность в завтрашнем дне, уважение, теплота. А это, как мне кажется, главнее.»

«Страшно вспомнить тот день, когда я увидела списки погибших, — пишет Наташа. — 17 августа я сидела и водила рукой по телевизору от фамилии к фамилии. Почти всех прошла и уже появилась надежда, что нет его там. А потом… не помню… Самоваров Я.В… Я закричала — дико, не по-человечески. Я бы жизнь свою отдала, чтобы его спасти! Почему? Ведь он столько не успел сделать! Я столько не успела сказать ему! Не могу писать… спазмы схватывают горло.

Может быть тем, что я напишу о нем, мне удастся увековечить его память, показать людям, какого Человека они потеряли и не знали об этом…Яша, Яшенька, прости, если я в чем-то виновата перед тобой…

После гибели он снился мне несколько раз и всегда одинаково — якобы он знал, что погибнет и все друзья приходили по очереди прощаться, а он такой грустный, каким никогда не был при жизни и спрашивает у меня: «Наташенька, почему я должен умереть? Я не хочу! Я жить хочу, я ведь молодой. Наташка, жестоко это, не могу, не хочу… Почему я?» Я пытаюсь его успокоить, а Яшке было все тоскливее.»

— Какова же все же цена жизни? — спрашивает Наташа. — Сколько за нее можно платить, а сколько нельзя? Боль и гордость охватывают меня, когда я думаю о нем. Яша — красивый, молодой, душевный, веселый — мой Яша шагнул в бессмертие!

С Яшиной мамой Наташа увиделась через пять месяцев — в январе 2001 года. Не могла прийти к ним во время своих краткосрочных приездов в Олонец. Она шла в дом Самоваровых, и ноги становились ватными. Сил хватило дойти до порога… После этой встрече Наташе приснился сон, где погибшие ребята были уже не на подводной лодке, а шли по воде, а потом поднялись на небо, как ангелы…

«Я уверена, — написала мне Анна Адамовна, — наши мальчики не были. Они есть, только не с нами, иначе жизнь не имела бы смысла!»

Эхо событий

Наташа живет в Петрозаводске, закончила университет, стала журналистом, вышла замуж, у нее растет сынок. Во время возвращения на родину она всегда навещает Яшину маму.

«У меня много перемен в жизни, — пишет Наташа. — Два года работала директором Информационного центра, сейчас вот снова придется менять работу. Одно неизменно — 12 августа я всегда еду в Олонец, на очередную годовщину…»

«Я не могу читать это так, как все обычные люди, — пишет мне Наташа, — я вижу между строк то, что не было дописано, и конечно, мне больно…время лечит…мне кажется только слегка притупляет… Завтра снова 12 августа и я снова понесу цветы…»

Часть 4. Родительская страница

Со смертью любимого умирает любовь.

Со смертью мужа — исчезает надежда.

Со смертью сына — уходит частица жизни. И эта боль — навсегда.

Здесь словно не нужны предисловия, потому что слова бессильны перед материнской силой любви. Но это чувство тоже бывает разным, и это не секрет. Кто-то из «курских» родителей потерял кормильца, кто-то — опору, а кто-то — счастье и жизнь. И неважно, кто ты — мать или отец офицера или «срочника», год назад покинувшего родной дом. Матери сыновьих дорог не выбирают…

Родители погибших ребят после трагедии почти все заболели — тяжко, с осложнениями. Они держались по разному, но слегли все, кто-то раньше, кто-то позже.

14 августа Светлана Коркина, мама погибшего моряка Алеши Коркина, полола грядки на даче. Только наклонилась, как чей-то голос отчетливо позвал ее: «Мама!» Виновато так, громко. Она вздрогнула — сердце забилось, застучало, стало холодно и тоскливо. Засобиралась домой и тут услышала по телевизору страшную весть. А когда ступила на теплоход — Коркины живут в Архангельской области — снова голос услышала: «Мама!»

Мир еще ничего не знал. Мир еще не содрогнулся от ужаса. И только ребята в девятом отсеке уже все понимали и все знали. Если были еще живы… Страшно, когда предает друг. Еще страшнее, когда предает страна. Рванулось материнское сердце навстречу, да только не пробить стену государственного равнодушия.

Эти светлые воспоминания помогают им выжить.

Максим Сафонов

— Ну быть тебе штурманом! — хлопнул сосед по плечу четырехлетнего пацана, когда тот чуть не потерялся.

Это случилось в Приморском крае, где отец Максима служил на одном из кораблей Тихоокеанского флота. Задержавшись в магазине, Людмила Анастасьевна не обнаружила сына на крыльце. Стояли густые сумерки, но она знала, что через полчаса наступит кромешная тьма — на востоке ночь приходит неожиданно. Она оббегала весь поселок, подняла на ноги всех знакомых — Максим исчез. В половине одиннадцатого возле дома увидела маленький силуэт. «Мам! Там мальчишки картошку пекли на костре, а мне не хватило», — сказал Максим.

Мама схватила его в охапку, прижала к себе и сказала: «Глупый ты, глупый мальчишка! Ты ведь мог потеряться!»

— Удивительное чувство охватило меня, — говорит Людмила Анастасьевна, — как-то сразу прошел ужас ожидания, первое, что я ощутила, прижимая к себе его целого и невредимого, это обида, что ему не хватило картошки…

Оказалось, что Максим, увидев вдали огонек, пошел к нему, только он не знал, что это так далеко — ведь огоньки светят всем одинаково. А когда захотел вернуться, родной поселок растворился во тьме. Моряки шутили, что ребенок нашел дорогу по звездам…

Через 20 лет капитан-лейтенант Максим Сафонов стал штурманом Северного флота.

Этот случай запомнился, хотя родители не совсем одобряли выбор сына, когда позднее он записался в клуб юных моряков. Он любил корабли, море, воду уже с самого раннего детства.

— Впервые Максим искупался в море, когда ему не было еще и года, — рассказывает Людмила Анастасьевна. — Играл на песке на берегу, мы не уследили, и он оказался в воде. Это было в Хабаровском крае, вода там ледяная, а он не испугался. И ему так понравилось, что еле вытащили из воды.

Настоящее теплое море Максим узнал в два года, когда семья отдыхала на Каспии. Малыш визжал от восторга, когда накатывала волна, он протестовал, когда расставался с морем. Уже маленьким он хорошо разбирался в типах кораблей, знал их названия и назначение. Когда учительница в первом классе дала задание написать знакомые буквы, Максим нарисовал большой корабль с флагами, пушками и моряками — буквы он знал все.

Учился он легко, успевал параллельно заниматься в музыкальной школе. Первой его помощницей в школьных делах была старшая сестра — она сама вызвалась смотреть за малышом, когда он пошел в первый класс, и встал вопрос о том, чтобы маме бросать работу, на которую она устроилась с таким трудом. Брат с сестрой остались друзьями и в более старшем возрасте, когда Оля уже училась в медицинском институте, а Максим еще в школе. Оля присылала ему толстые письма, они подолгу шептались о чем-то во время ее редких приездов. После последней «автономки» Максим подарил Оле золотой браслетик. Сестра мучилась из-за этого, переживала чувство вины, словно Макс, родные звали его именно так, прощался.

— Я мало видел сына в раннем детстве, — рассказывал Анатолий Ефимович. — Помню только, как ликовал, когда приходил домой со службы и видел этого забавного мальчугана. Он все время был чем-то занят, никогда не капризничал, ни к кому не приставал, ничего не требовал и ни на кого не обижался. Если я узнавал, что с ним поступили несправедливо и пытался вмешаться, он говорил: «Не надо, папа, я сам разберусь!» Он любил гулять вместе со мной, показывал места, где они играли с товарищами, рассказывал о своих приключениях.

Он был с детства упрямым и независимым — «с характером», как говорят родители. В пять лет сам научился кататься на двухколесном велосипеде. Ему купили обычное детское транспортное средство с двумя маленькими колесиками позади. «Оторви!» — потребовал сын у папы, сел на двухколесный велосипед и поехал с горки. Упал, поднялся, сел и опять поехал, снова упал. Кричал от досады, сбил коленки, но научился ездить самостоятельно. Позднее получил медаль за победу на велосипедных гонках.

— Когда Максим решил поступать в Нахимовское училище, — вспоминает Анатолий Ефимович, — мне не особенно хотелось, чтобы сын повторил мой путь, слишком тяжел этот путь, но отговаривать его мы не стали. Мы никогда не навязывали ему своих решений, никогда «не читали морали», «не прорабатывали», он был честен с нами и никогда нас не обманул.

Людмила Синица — эта та девушка, которая Максим выбрал. Пожениться они не успели, зато побывали на чужой свадьбе: он другом жениха, она — подружкой невесты. Там и познакомились. Это случилось в феврале 2000 года в Великом Новгороде — Людмила по образованию дизайнер. Они начали встречаться — в Москве, Питере: на вокзалах и поездах. Вскоре Максим познакомил родителей с невестой.

— Его намерения в отношении этой девочки были самыми серьезными, — говорит Людмила Анастасьевна. — На Север мы провожали их из Москвы вместе со знаменитой кошкой Асей. Они были счастливы, Максим светился этим чувством.

После второго автономного плавания штурман стал готовиться к поступлению в академию, уже были получены все согласования. Сомнений в том, что он поступит не было — Максим серьезно относился к своему делу. Но этим планам не суждено было сбыться.

— За трое суток не могли вытащить из девятого отсека ни одного из 23 человек! — позднее говорил Анатолий Ефимович. — Хотя бы одного человека достали, нам было бы не так больно, мы бы знали, что наши спасательные службы сделали все, чтобы спасти ребят!

«В комнате Максима на журнальном столике стоит портрет сына, живые гвоздики, много фотографий, — пишет Людмила Анастасьевна. — Все, казалось бы, должно убеждать, что сына больше нет. А мы чего-то ждем, заглядываем в почтовый ящик, бросаемся к телефонному звонку… Скучаем! Я вспоминаю привычный родной голос: «Мам, здравствуй, это я!» И мир не рухнул, и солнце светит, и люди улыбаются и радуются… И почему-то я живу…Зачем? Одно утешает, что мы с ним встретимся в назначенный нам срок. Если верить, что для душ нет преград ни в пространстве, ни во времени. А для нас земной мир изменился качественно и как жить в нем без сына, мы не знаем…»

Эхо событий

Несмотря на то, что их брак не был зарегистрирован, Людмиле дали квартиру в Ленинградской области. После трагедии она целый год жила в Видяево, а весной переехала в подмосковные Горки к родителям Максима, «это последняя ниточка, связывающая нас с сыном», — пишет Людмила Анастасьевна. Кошка Ася прекрасно ужилась с другими котами, которые обитают в квартире Сафоновых.

Сафоновы тоже переехали — в Химки.

Судьба все же подарила им огромное утешение — внука. Его родила дочка Оля через год после трагедии.

— Мы хотели назвать его Максимом, — рассказывала Людмила Анастасьевна во время телефонного разговора, — но Оля не разрешила. Почти до года мы не регистрировали ребенка, мы называли его Максом, а родители — Мишей. Сейчас Миша обожает своего дедушку, как когда-то обожал своего отца Максим.

Когда меня арестовали в Видяево, якобы, за незаконное проникновение на территорию части, и везли на машине со специсгналом, Сафоновы не стали делать вид, что мы не знакомы, они вышли на крыльцо Дома офицеров и сказали, что если со мной что-то случится, они будут свидетелями. Это достаточно мужественный поступок для того времени — все зависело от прямых решений руководства флота: деньги, льготы, квартиры.

Алексей Шевчук

— Господи! Сотвори чудо! Спаси их! — отчаянно молился отец Аввакум в дни трагедии.

Слезы текли по строгому лику. Такой страстно-горячей молитвы я не слышала ни до, ни после трагедии.

Только церковь спасла Наталью Шевчук как от сумасшествия, так и от смерти… Алексей Шевчук, друг Макса Сафонова, — капитан-лейтенант, командир группы управления БЧ-2, был для матери всем: центром вселенной, незаходящим солнцем, смыслом существования… Ничто на свете уже не заменит ей сына, и тоска, стальная, тяжелая, неизбывная, навсегда сдавила сердце ледяным обручем.

Мать и сын были очень привязаны друг к другу. Они были настолько близки, что понимали другу друга с полуслова, с намека, с одного взгляда. Алеша был словно продолжением Натальи Николаевны. Он был первенцем — одним из двух родившихся близнецов. Брат его умер сразу, а Алешка выжил. Так всегда бывает, как будто один остается жить за двоих — тогда и ответственность больше, и любовь словно на двоих.

И хотя позднее у Шевчуков родилась еще и дочка Оленька, Наталья после рождения сына стала неожиданно мудрой: она вдруг поняла, как хрупок мост между жизнью и смертью.

Нет, о смерти она не думала, но чем старше становился Алешка, тем чаще мать в молитвах взывала к Богу: «Не оставь сына-сыночка!»

А между тем, подрастающие Алеша и Оля радовали родителей. Уже в первом классе Алешка удивил их тем, что начал писать фантастические рассказы — тетрадку прятал под диван. Во втором — решал задачи собственным, им изобретенным способом. А в третьем мальчишка запоем читал «Теорию гидродинамики».

— Мы не спрашивали, зачем он читает эту мудреную книгу, — рассказывает Наталья Николаевна. — Заметили, переглянулись: «А, пусть! Может, толк выйдет!» Он у нас вечно чудил. В четвертом вдруг вышивать крестиком начал, в пятом к плите встал.

Экспериментатор, одним словом. Учился Алешка легко, без напряга, успевал бегать в драмкружок. И чем-то неуловимым отличался от сверстников — не было у него того снобизма, который бывает иногда у офицерских детей, растущих в гарнизоне. Между тем, отец его Владимир Николаевич успешно продвигался по служебной лестнице. Я знала его, как самого жизнерадостного капитана буксира, который возил нас на разные мероприятия, связанные с приездом шефов.

Да, безусловно, есть в гарнизонах такая детская табель о рангах, когда сын за отца отвечает. Алеша мог дружить и с сыном офицера, и с сыном слесаря, словом, было в нем истинное чувство достоинства, когда не только честь свою не уронишь, но и другого не унизишь. Было в нем то, что называется старинным словом «благородство».

Переходного возраста, как ни пугали им Наталью Николаевну, у Алеши не было — ни неуправляемых взрывов, ни драк, ни протеста, а пить и курить он так и не научился.

— Он, конечно, не был идеальным, — вспоминает Наталья Шевчук. — Были, например, проблемы со сверстниками. А я всегда говорила, что легче всего пойти на поводу у друзей, чем устоять перед плохим поступком.

И вот он вырос. Высокий, красивый, спортивный, интеллигентный — только бы радоваться матери. Музыку любил, книги философские читал, томик Омара Хайяма под подушку прятал. Хорошо разбирался в технике — то одному другу помогает чинить машину, то другому.

— В прошлом году поехал в отпуск, — вспоминает Оля. — Другие на море, а он в музеи, в Питер ездил, все потом восторгался Храмом Спаса на крови.

— Помню, как он удивил меня тем, что научился читать по диагонали, — рассказывает Владимир Шевчук. — «Да ты просто книгу листаешь, — говорю. А он: «А ты — проверь!» Проверил я, но так и не понял, как за несколько минут можно узнать содержание целой книги.

Он все делал легко и изящно, словно играл. Ему было все интересно: узнавать новое, работать, общаться, жить. Вот только любви Алешка не познал. Самой преданной, самой беззаветной любовью он любил свою семью. Шевчуки — на редкость дружные и открытые — отвечали ему тем же. Да их и нельзя не любить — они очень искренние люди с живыми выразительными глазами.

— Не могу поверить в это! — говорила Оля Шевчук. — Вот кажется войдет Алешка и весело крикнет: «Я вернулся!» Он всегда так говорил.

12 августа Наталья и Владимир на своей машине возвращались из отпуска. Когда ехали по Карелии, это было часов в 10–11, Наталье Николаевне вдруг стало плохо. Она упала на подушки, носом хлынула кровь.

— Все было хорошо, и вдруг в голове взорвалось слепящее солнце, — позднее расскажет она, — и я потеряла сознание.

Позднее врачи поставят диагноз — инсульт. Когда ее выписали из госпиталя, Владимир уже знал о трагедии на «Курске», но жене решил пока не говорить. Спрятав пульт от телевизора, он ушел на службу, успокоенный тем, что Наталья Николаевна не ходила. Она встала утром, поискала пульт, включила телевизор, словно это было самое важное, что ей надо было сделать в тот момент и… услышала все. Не закричала, не заплакала, не запричитала, словно уже знала… Встала, оделась и стала ждать мужа.

«Пойдем! — сказала она, когда Владимир Николаевич пришел со службы. — Я сделаю для него то, что могу сегодня сделать!»

Сначала они поехали в Колу, заказали молебен, затем в Мурманск — и там сделали то же самое, затем в Гаджиево, где службу исправлял отец Аввакум, которого Наталья хорошо знала. Потом еще во Вьюжный, где постоянно шли службы за спасение моряков, заехали в Полярный, но там церковь оказалась закрытой.

На другой день Катя Багрянцева договорилась, что для родственников выделят автобус, чтобы поехать на молебен. Но родственников поехало очень мало — все словно боялись покинуть Видяево, словно ждали вестей со дна моря.

— Какого же чуда вы хотите? — воскликнул отец Аввакум, воздев худые руки к небу. — Сильнее молитвы матери нет ничего на свете!

Но и молитва не спасла Алешу. Это были первые дни, когда все верили, когда надеялись на чудо.

Эхо событий

Я была у Шевчуков через год после трагедии. В маленькой комнате на стене — потрет Алеши, перед ним теплится лампадка.

— Всегда горит! — говорит Наталья Николаевна. — Только на сороковой день вдруг словно ветер подул, потушил лампадку. Может, знак это был?

Она очень надеется, что они скоро встретятся, только этим и живет…

Вскоре после трагедии Оля вышла замуж, родила сына — как странно, что судьбы жен и сестер похожи, они как будто торопились нарожать новых детей взамен ушедших…

Тогда они еще жили в Видяево. По комнатам все также бродило горе. Но уже был слышен голос новой народившейся жизни, уже звучал плач маленького мальчика, который должен, обязан просто пробудить эту семью, возродить к жизни бабушку, сделать счастливым деда. Он еще пока очень мал, но скоро эти глазки запылают Алешкиным восторгом, скоро эти щечки заалеют красками, скоро зазвенит по комнатам веселый смех, так похожий на Алешин…

Андрей Панарин

«Нас у мамы с папой — четверо детей, — пишет сестра Андрея Панарина Татьяна. — Мы никогда не скажем «было четверо детей». Мы никогда не скажем «был Андрей», он нас есть и будет всегда!»

В далеком Узбекистане в далеком 1968 году немецкая симпатичная девочка Лидия Гебель встретилась с юношей по имени Володя Панарин.

Она только что закончила школу и работала в ней старшей пионервожатой. В этот день она торопилась на пионерский слет. А мимо мчался на новеньком грузовике юный водитель. Несмотря на то, что ему надо было срочно отвезти молоко в райцентр, он решил подбросить девушку в красном галстуке. Вот так начиналась большая семья Панариных — Лидии было 18 лет, Володе — 19. Свадьбу сыграли в женский день — 8 Марта. Через год родился сын Сережа. И дальше: Оля, Андрей, Таня. Семья не помешала многодетной маме получить высшее образование — она закончила исторический факультет пединститута.

В поселке «Майском» Ташкентского района у них был свой дом, дети подрастали и радовали родителей успехами в школе и редкостной дружбой.

— Андрей был моим лучшим другом, — рассказывает Татьяна. — Он старше меня на четыре года. Но первые мои детские впечатления о нем — это то, что у меня есть человек, на которого можно положиться даже в мелочах…

А мелочи — это только для нас с вами мелочи, для маленькой девочки проблема, порой, разрасталась до вселенских масштабов. Например, в школе дали задание — нарисовать стройку. Таня вспоминает про стройку уже поздним вечером — где ее ночью найдешь, эту стройку и вообще… Андрей не ляжет спать, пока не сделает домашнее задание младшей сестры. И за полученную «пятерку» девочка старается помочь брату хоть в чем-то.

— Сейчас я понимаю, что я ему мешала, — вспоминает она, — а он терпеливо сносил мои неуклюжие попытки помочь ему растить голубей, декоративных петушков и в темной ванной комнате, освещенной красным светом, делать фотоснимки.

Отец большого семейства почти всегда работал, и дети видели его редко, но зато летом они по очереди отправлялись с дальние путешествия — это значит, с папой на работу. Упоительное время, когда рядом с тобой сопит родное существо, внимательно наблюдая за знаками дорожного движения…

Шло время, дети взрослели. В девяностые годы многочисленную родню Панариных разбросало кого куда: одни живут в Туле, другие перебрались в Москву, многие уехали на свою историческую родину в Германию. Засобирались было и Панарины. Посетили посольство, успешно прошли тесты, но потом передумали — Сергей заканчивал танковое училище, и они не захотели разбивать семью.

Но из Узбекистана надо было уезжать. Панарины перебрались поближе к младшей сестре Лидии Михайловны — в Ленинградскую область. Сестра жила в Кировске, а Панарины поселились в Молодцово. Владимир Федорович устроился в совхоз водителем, Лидия Михайловна — в поселковую школу учителем. Сначала было им очень сложно: и с работой, и с пропиской, и с деньгами. Выручил огород — пережили это время на картошке, капусте, да морковке.

А потом пришло время выбора профессии и для Андрея. В семье этот вопрос не обсуждался — мальчишки бредили военной службой. Голубой мечтой Андрея было небо — он хотел летать, но не смог поступить в летное училище. Вскоре его забрали в армию, а после года службы он подал заявление в высшее училище подводного плавания им. Ленинского комсомола в Санкт-Петербурге.

Вечером, когда Андрей приезжал из училища, вся семья собиралась вокруг него, чтобы послушать курсантские новости.

— Он обожал сюрпризы, — вспоминает Лидия Михайловна. — Если это подарок, то непременно такой, что вызовет бурю восторга. Помню, на мой день рожденья Андрей купил огромный букет бордовых роз…

Сын ждал ее, затаив дыхание и предвкушая реакцию. Но вездесущие соседи испортили сюрприз, рассказав о подарке Лидии Михайловне. Он немножко растерялся, а потом на ходу придумал новое «шоу», и праздник получился.

Каждое лето, еще учась в школе, Андрей подрабатывал, потом покупал на эти деньги фотоаппарат, магнитофон, компьютер.

Учебные заведения, в которых учились Андрей и Татьяна, были рядом. Брат и сестра нередко возвращались домой в Молодцово вместе, но и тогда они не могли наговориться.

В 2000 году Андрей Панарин закончил училище и был направлен в Видяево. Месяц прослужил на БАПЛ «Воронеж», в начале августа нынешнего года, перед самыми учениями, Андрея перевели на «Курск».

«Всю дорогу до Видяево у меня в голове звучали слова из песни «Когда усталая подлодка из глубины идет домой», — пишет Лидия Панарина, — я так верила, что ее поднимут и всех ребят спасут. Я понимала, что они уже не будут прежними, допускала все, но не смерть. Андрей всегда говорил, что наши лодки имеют большой процент живучести, а он эти уроки всегда сдавал в училище «на отлично». Мой сын, он такой находчивый, он такой жизнелюб, у него всегда все получалось, его нельзя было не любить.»

— Для меня он уже в детстве был героем, — говорит Татьяна. — Героем, потому что он два раза ломал руку и терпеливо относился к боли, хотя он был маленьким мальчиком по сравнению с другими мальчишками с нашего двора. Он никогда не делал проблему из болячек. Мама с папой спрашивали, где он находит эти царапины и ссадины, а он отвечал, что не помнит. Поэтому когда случилось горе, мы до последней минуты думали, что Андрей выберется, что ему все нипочем.

«Очень сложно писать о нем, о любимом своем сыне в прошлом, — пишет Лидия Панарина. — но он в самом деле именно тот человек, о котором можно говорить только светлое, хорошее, радостное. Он и в снах приходит ко мне спокойный, светлый, во всем чистом. Ничто в мире не может мне его заменить».

Эхо событий

Сергей после окончания танкового училища остался служить в Екатеринбурге. Татьяна тоже надела погоны, правда, офицера внутренних дел. Ольга стала ревизором в банке. Дома у Панариных есть маленький семейный музей: фотографии, личные вещи, орден Мужества. Есть здесь и своя семейная святыня — иконка, освященная в храме поселка Видяево. В центре ее — лик пресвятой Богородицы, а рядом изображены те, кто служил на «Курске» и погиб. Среди них — Андрей Панарин.

Но самые удивительные вещи произошли в этой семье через год после трагедии. Сначала у Татьяны родился Андрюшка. Потом у Сергея появился Артемка. А следом у Ольги — Егорка. Мальчишки родились в один год. Все вместе они любят футбол, а отдельно: Андрей занимается плаванием, Егор — аккордеоном. У них свои победы и поражения — такие еще детские и такие уже взрослые.

Сейчас большое семейство перебралось в Кировск, и кроме забот о внуках у Лидии Михайловны есть свое большое дело — она директор музей «Синявинские высоты». Он посвящен одной из трагических страниц Великой Отечественной войны и действует при местной школе в поселке Молодцово.

Дмитрий Колесников

Дмитрий Колесников стал знаменитым после записки, которую назвали высшим проявлением мужества. О нем практически узнал весь мир. Но в первые дни трагедии, когда мы говорим о нем с Романом Дмитриевичем Колесниковым, отцом Димы, еще не были начаты работы по подъему тел, еще не было никаких записок и вообще никаких известий. Для Романа Дмитриевича Дима — просто сын, один из тех, кто остался на дне.

Сын потомственного подводника — звучит, как потомственного дворянина — не сразу принял решение поступать в военно-морское училище. Его отец, капитан 1 ранга, в то время работал в военно-морской академии Санкт-Петербурга, доцентом кафедры «Комплексная автоматизация технических средств кораблей». Отец, бывший корабельный инженер-механик, хотел, чтобы Дима стал подводником — сомневался сам сын: после выпускных экзаменов в школе он закрылся в своей комнате и два дня не выходил из нее.

— Папа! Я решил пойти по твоим стопам! — сказал он, когда покинул добровольное место заточения, весело и уверенно сказал.

— Ну вот и хорошо! — ответил отец.

В военкомате ответили, что, увы, уже поздно, комиссия закончила свою работу.

— Извините, — возразил юноша, — у меня по закону в запасе еще двое суток. Военком вздохнул, но заново собрал комиссию. Как оказалось — напрасно:

Дима весил 106 килограммов, а это серьезное препятствие для будущего подводника. Для подплава существует ограничение — 100 килограммов и ни грамма больше. Кто бы сдался, только не Колесников!

— Дайте мне неделю, — сказал он, — и я похудею, — чем очень развеселил комиссию.

— Интересный паренек, — ответили члены комиссии, видавшие всякое, но неделю дали.

Дима полностью отказался от еды, пил только кефир и занялся серьезным спортом под руководством серьезного спортсмена — мастера спорта по вольной борьбе. Через неделю весы показывали 100 килограммов.

Все экзамены в высшее военно-морское училище он сдал на отлично. Родители звонили в приемную комиссию, спрашивали, каковы шансы у сына.

— Вы чьи родители?

— Колесникова?

— Золотого? Так у него ж одни пятерки!

Училище он тоже закончил с отличием. Это было в 1995 году. А прозвище «Золотой» так и приклеилось к Диме». Оно так шло к нему — высокий, рыжеволосый, крупный.

Еще в училище Дима начал дружить с Рашидом Аряповым и Сергеем Любушкиным (они тоже погибли). Все трое ребят попросились на Курск» — лучший в дивизии и один из лучших на Северном флоте. Но в первую «автономку» Дима ходил на «Воронеже». Здесь его помнят, как веселого добродушного парня — на флоте любят и ценят юмор. Я не раз встречала Диму в коридоре штаба — у него была харизма, как сейчас бы сказали — но никогда не случалось поговорить. Семьи в гарнизоне у него не было, а, стало быть, и поводов для разговора со мной.

Мы беседуем с Романом Дмитриевичем в большом зале Дома офицеров среди суеты разгоряченных голов и приглушенного шума толпы. Он вырывает маленький листик из блокнота и рисует схему.

— Почему гибнут корабли? А почему гибнут все чрезмерно большие сооружения? — говорит он. — Металл, как и любой другой материал имеет свой предел прочности. Если подходить к этому вопросу с чисто математических позиций, то можно подсчитать допустимый предел прочности для каждого объекта, но дело в том, что с возрастанием объема прочность убывает не в арифметической прогрессии, а в геометрической.

Он говорит, что они часто с Дмитрием Романовичем спорили о разных технических тонкостях кораблей такого типа, как «Курск» и «Воронеж», и он всегда удивлялся — сын отлично разбирался в инженерной структуре подводного дела. Дима хорошо понимал, что «техника сыплется», что «Курску» требуется солидный профилактический ремонт, что исправление на ходу, которое моряки делали сами, это чистое латание дыр. В этом была трагедия лодки, которая по технической сложности не уступает космическому кораблю, а по степени обслуживания — застрявшему на дороге грузовику.

— Все эти ребята по минному полю ходят, — сказал тогда Роман Дмитриевич. — Потому что береговой структуры по сути нет. Обеспечение благополучно забыто, поэтому служба связана с большим нервным напряжением.

Он понимал это больше, чем другие. Тем не менее, Роман Дмитриевич на встрече с Президентом страны, как истинный моряк, встал на защиту военного руководств и лично Главкома, внеся конструктивные нотки в обвинительный тон собрания. Он сказал, что в нашей стране пора вспомнить о бедственном положении подводной базы, что современный корабль с компьютерным обеспечением нельзя ремонтировать, как старый трактор.

— Я гордился тем, что Дима так много знал, — сказал тогда Роман Дмитриевич. — Каких специалистов потеряла страна!

В те дни уже было получено свидетельство о смерти сына. Трагическое известие о том, что ребята были живы некоторое время, пришло позднее.

— Меня утешает только то, что он испытал любовь, — продолжает Роман Дмитриевич. — Он был такой окрыленный, стихи писать начал.

Дима женился как раз накануне, весной, они прожили с Ольгой чуть более трех недель. С невестой Диму познакомила мама — девушка была учителем биологии в той же школе, где она работала. Пока мы беседуем, Ирина Иннокентьевна то подходит, то уходит. Она не сказала ни слова, но внимательно слушала, когда присаживалась рядом.

Сколько раз отец предлагал Диме остаться на берегу — такая возможность была — а он заладил «плавать, да плавать!» Он считал, что должен получить много практических знаний прежде, чем взяться за теоретическую работу, это был профессионал высокого класса. И пусть Дима никогда не говорил, что должен же кто-то Родину защищать, он думал именно так.

— В каждый свой отпуск он приходил в школу, — рассказывала преподаватель школы Наталья Дмитриевна. — Я его спрашивала: «Но ведь вам же не платят. Может, найдешь себя в гражданской жизни?» Он отвечал: «Служить сейчас очень трудно. Но это — мое!»

Через год после тех событий я брала интервью у Романа Дмитриевича.

Может быть, многое из того, о чем мы тогда говорили, теперь уже не столь важно — выбираю «нетленку».

— Сейчас много говорят о столкновении с иностранной субмариной? Эта версия может соответствовать действительности?

— Столкновение нельзя рассматривать в качестве сколько-нибудь серьезной, — сказал Колесников. — Однажды на подводной лодке, где я служил, произошло столкновение с американской подлодкой. Когда мы вернулись на базу — весь нос был разворочен, как яйцо всмятку. Но с лодкой ничего не произошло, мы даже не почувствовали удара. И это не частный случай — практика показывает, что для лодки такого класса, как «Курск» не страшны ни столкновения, ни выстрелы, настолько велик запас ее прочности. Чтобы погубить субмарину такого класса необходима эквивалентная сила.

— Помните, Роман Дмитриевич, когда вы приезжали в Видяево, вы говорили, что для любого инженерного сооружения существует технический предел. Могло ли это стать причиной гибели лодки?

— Само по себе это обстоятельство не могло привести к гибели лодки, но, безусловно, осложнило поиск возможных решений по спасению подводников. Специалисты, считаю, могли бы уже сегодня дать ответы на многие вопросы, если бы владели теми данными, которыми владеет следственная бригада. На некоторые вопросы можно ответить совершенно точно, если провести следственный эксперимент.

— А почему не говорят?

— Считаю, что речь идет о государственных интересах, и я не могу судить военных за это, не забывайте, в каких условиях они работают, в каком развале наш флот.

— Роман Дмитриевич! Что вы скажете об овальном отверстии в корпусе, которое отчетливо видно на фотографиях?

— Оно никак не могло стать причиной гибели лодки, поскольку находится в легком корпусе.

— Всех долго интересовал вопрос, почему не был выпущен аварийный буй?

— Как будто вы не знаете, что аварийный буй на практике приваривается к корпусу, иначе потеряется. И здесь у меня претензии к создателям подводных кораблей — неужели за 20 лет нельзя было создать прочное прикрепляющее устройство?

— А в какой мере на гибель корабля могла повлиять глубина погружения, на которой находилась подлодка?

— У них не было возможности для маневрирования, лодка стояла на банке. Это могло осложнить обстановку. Но меня больше беспокоит мысль, что ребята в 9 отсеке еще жили, их можно было спасти…

Сразу после этих событий Колесниковы забрали младшего сына Александра, который служил на атомном крейсере «Нижний Новгород.» Накануне стрельб Геннадий Лячин сказал Саше: «После «автономки» будешь служить у меня на «Курске»…

Эхо событий

Колесниковы по-прежнему живут в Санкт-Петербурге. Года через три после трагедии я беседовала по телефону с Романом Дмитриевичем. Он отозвался очень тепло, но в голосе уже была усталость от всего, что произошло после курских событий.

Александр живет отдельно от родителей и сейчас видится с ними не часто. У него родилась дочка Светлана. С Ольгой, которая вскоре переехала в другую квартиру, никто из близких Дмитрия Колесникова не общается. Свою новорожденную дочку она назвала Димитрией.

На Серафимовское кладбище, где проходили поминальные мероприятия в честь 10-летия гибели «Курска», близкие Дмитрия не пришли. Лишь два офицера склонились над памятником Колесникова.

Алексей Коломийцев

В Алешиной семье было два Алеши. Так сложилась судьба курского моряка Алексей Коломийцева. Не вдаваясь в подробности скажу, что родители его разошлись, когда Алеша был еще мал. До 13 лет он жил с мамой в Моздоке, потом, поссорившись с мамой, уехал к дедушке с бабушкой. Сюда и приехал за сыном отец Юрий Алексеевич Коломийцев, который жил с новой семьей в северном городе Пыть-Яхе.

«Алеша стал четвертым ребенком в нашей большой семье, — пишет мачеха Алла Ивановна, так она себя называет. — Дочь Елена, сын Андрей и внук Алеша. Поэтому мы Алексея стали называть Алешей большим, а внука Алешей маленьким, ему тогда было шесть лет».

В однокомнатной квартире Земцовых места для шестерых было немного, и Алеша вместе с Андреем спали на диване на кухне. Большой Алеша очень подружился с маленьким — рисовал ему корабли и лодки, складывал конструкторы. Соседи до самой Алешиной гибели не подозревали, что он — не родной сын Алле Ивановне. Алеша любил возиться с техникой, легко мог починить машину, он закончил курсы водителя и автослесаря.

«Он был добрым, но не бесхарактерным, — пишет Алла Ивановна. — Его друзья это знали. Даже то, что он не писал в Моздок и уехал сам, говорит о его характере. Я не раз напоминала ему, чтобы написал матери. Он говорил: «Я подумаю». Видно, очень большая боль была у ребенка в душе».

Алеша долго не умел плавать и даже боялся воды.

— Мы над ним подшучивали, — вспоминает Алла Ивановна. — Говорили: «А вдруг в морфлот попадешь? Когда узнали, что в морфлот, с одной стороны дрогнуло сердце, с другой подумалось: это не Чечня. Когда он приехал в отпуск, рассказывал, как ему нравится море. Одно запало, он сказал: «Тетя Алла, не переживай! Там не надо уметь плавать, если авария — капсула выбросит, а нет — оттуда не выплывешь…

В отпуск Алексей приехал в январе 2000-го. Постучал в 4 часа утра. Спросили: «Кто там?» «Посылка из Мурманска!» — ответили. Все вскочили, бросились обнимать, целовать Алешу, отогревать… Он приехал в бескозырке, а на улице было минус 43 градуса.

— Уезжал, глаза были такие грустные — вот-вот заплачет, — рассказывает Алла Ивановна. — Обнял меня, сказал: «Держись, тетя Алла, немного осталось, все будет хорошо!» В ночь с 11 на 12 августа я очнулась от того, что меня Леша держит за плечо. Я вскочила: он же в армии! А Леша удаляется от меня, лицом ко мне, спиной в темноту… Моя знакомая сказала: «Ой, беда, он с тобой попрощался!»

В последнем письме Алеша писал: «А сейчас пишет мне одна тетя Алла. Спасибо, конечно! Но почему вы не пишете? Поссорились? Отец, я, не обижаюсь и не хочу сказать, что я никому не нужен, но напиши пару строк. Я ведь вас всех люблю и соскучился».

Когда родители поехали в Видяево, а потом звонили домой, маленький Алеша спросил: «Вы Леху поздравили с днем рожденья?» Теперь Малыш, как называют Алешу маленького в семье, рисует подводные лодки и дарит их всем знакомым. 12 августа 2000 года ему исполнилось 10 лет.

Большой Алеша 12 дней не дожил до 20-ти…

Эхо событий

Земцовы по-прежнему живут в той же квартире.

Алешиной родной маме с сестрой дали квартиру в Костроме.

После Алешиной гибели сбежались все его многочисленные родственники, все ждали квартир и денег. Приходили в гостиницу, где жила Алла Земцова и Юрий Коломийцев, требовали, чтобы они уехали, так как они никто для Алеши.

— Мне надоел весь этот бред, — сказала тогда Алла Ивановна. — И я их выгнала. Просто обидно за Лешу…

Вадим Бубнив

«Сын для меня был всем, — пишет отец старшего лейтенанта Вадима Бубнева Ярослав Степанович. — Я ведь сам детдомовский. Семья наша была репрессирована из Тернопольской области и выслана в Копейск, отец отбывал срок по 58 статье, как враг народа, и мне приходилось не сладко, хотя всего два года было. Может и правда получится у вас правдивая книга о ребятах с АПРК «Курск», поэтому и отвечаю. Уж очень много вранья, как в былые времена, хотя кое-что известно доподлинно. Буду надеться, что при жизни прочту правду».

Сегодня я думаю, почему Ярослав Степанович начал издалека, почему вспомнил про своего отца?

Потому что он почувствовал что-то общее в этих двух временах — нынешнем и довоенном. Репрессии могут принимать разные формы.

Вадим Бубнив был самым молодым офицером на корабле — ему было всего 22 года. Он с отличием закончил Петербургское Нахимовское военно-морское училище, а затем Военно-морской институт имени Фрунзе — также, с красным дипломом, получив специальность штурмана. Кроме этого, у него был диплом переводчика английского языка.

— Вадим о море мечтал с детства, — рассказывал Ярослав Бубнив. — Занимался спортом, хорошо учился в школе. Когда сын поступил в училище, мы еще надеялись, что он не станет моряком. Но уже после института надежд почти не осталось — он хотел служить, он рвался именно на подводный флот.

Вадим получил направление на «Курск» — родители восприняли это известие скорее, как трагическое, чем радостное. Они даже пытались надавить на сына, чтобы тот перевелся на другое место. Ярослав Степанович 30 лет отработал в шахте, знал, что под землей, также, как водой, всякое случается. Зинаида Михайловна всю жизнь ждала из глубины и воспринимала шахту, как подземный корабль, на «Красной горнячке» что ни день, то экстремальные ситуации.

Не о такой доле мечтали они для сына. Но Вадим еще будучи курсантом, вступил в клуб подводников в Санкт-Петербурге и, видимо, уже тогда выбрал профессию.

«Первый и последний раз в жизни он не послушал меня», — пишет Ярослав Степанович.

Он уезжал в мае. Родители, редко видевшие сына в последнее время, не слишком приставали с поучениями и расспросами. Сидели рядом, разговаривали ни о чем, наблюдали за повзрослевшим сыном. Вадим словно чувствовал свою вину перед родителями — из-за того, что им приходится ждать его, волноваться, из-за того, что не послушал отца. Он был внимателен и ласков. «Уже тогда я предчувствовал, что вижу его в последний раз», — пишет Ярослав Бубнив.

Потом он еще позвонил из Видяево, порадовал родителей известием, что ему присвоили звание старшего лейтенанта, сказал, что у них начинаются трехдневные учения…

Когда случилась трагедия, родители хранили тайну от дочери-десятиклассницы. «Что с вами? На вас лица нет! И телевизор по ночам смотрите…» — спросила Таня. Им пришлось рассказать правду. Теперь они дежурили у экрана телевизора втроем. И вскоре приняли решение отправляться на место трагедии. Ярослав Степанович вылетел самолетом. Зинаида Михайловна осталась на работе, она — начальник городского управления здравоохранения.

В Видяево Ярослав Степанович поселился в квартире Вадима, мало с кем встречался, ждал, когда достанут тела. Он сразу понял, что сына больше нет…

Эхо событий

Ярослав Степанович ненадолго пережил своего сына, он умер от сердечной недостаточности. После смерти мужа Зинаида Михайловна ушла с работы и уехала вместе с Таней в Санкт-Петербург.

— Каждый год накануне годовщины и после нее болею по месяцу, — рассказывала она. — И все вспоминаю, вспоминаю сына маленьким. Ведь была у нас возможность не идти в армию, у Вадика в 10 лет было сотрясение мозга, могли же оформить эту запись, тем более, что у меня были возможности. Нет, мы наоборот, вырвали эту запись из медицинской карты, он так мечтал о море… Покинули меня мои мужчины…

Татьяна закончила юридический факультет Южно-Уральского университета и работает юристом в одной из питерских государственных учреждений. «Мне очень тяжело вспоминать это время, — пишет Татьяна. — Я потеряла очень важного человека для себя, мне больно об этом вспоминать, и думать.»

Алексей Коркин

Вскоре после «Курских» событий я получила письмо от Светланы Ивановны Коркиной, матери Алеши. Она пишет, что он… поседел на дне. Таким она увидела его на опознании. А было ему 19. Это случилось в те дни (или часы), когда он был жив…

Алеша с таким восторгом писал о море: «… красота редкостная, что просто неописуемо! И море! И волны! И пена у носа и по бортам корабля, и берег, еле виднеющийся вдали. И голубая вода!»

Прошел только месяц после того письма, и Алеша навек остался в этой голубизне. Только на дне вода черна. И мать почернела от горя. «С гибелью Алеши я потеряла все самое дорогое, что у меня было, — пишет она. — Не думала, что и жить-то буду… Но вот живу…»

Каким он был, Алеша? О нем рассказать и легко, и трудно. Трудно потому что его судьба, как две капли воды похожа на судьбы других мальчишек с этой подводной лодки — своей чистотой, своей искренностью, чуткостью и добротой! Как будто собрали их всех воедино… Как будто они были слишком хороши для этого мира…

Алеша рос настоящим непоседой — быстрым, подвижным, сообразительным. Но если делом занят — глубокая сосредоточенность выдавала в нем натуру незаурядную. Алешу любили все, кто его знал. «Вот все думаю, — пишет Светлана Коркина, — перебираю в памяти. Ну что я представляла в свои 19 лет? Что хорошего успела сделать? Что о жизни поняла? Да ничего. А он — успел! Много успел! Много памяти хорошей о себе оставили!»

Алеша Коркин — это такой живчик, у которого все на ходу, все на лету. Тогда он жил по-настоящему, когда все надо было успеть, когда он всем нужен был. Была в нем какая-то особая чуткость, когда ребята шли за помощью и советом.

А то, бывало, усядутся с мамой рядышком на диване и говорят-говорят… Вдруг защемит у Светланы сердце — откуда у несмышленыша такое глубинное понимание жизни? Отчего такая мудрость сердца? Отчего он такой не по годам взрослый?

«Ему всего пять было, когда он однажды подошел ко мне, — пишет Светлана, — и сказал: «Не бойся, мама, я тебя никогда не подведу!» А зачем он это сказал, если мы ни о чем таком не говорили? И еще он нас всех удивлял. Я заболею, он подойдет, ладошку на голову положит и сидит, боль уходит, он словно чувствует это, тоже уходит».

В 13 лет он уже ловко орудовал молотком и рубанком, сам построил сарай на даче. Сам и сажал, и поливал. Когда взяли новый участок, Алеша успел перед армией еще теплицу и новый сарай на новой даче поставить. «Вернусь, — сказал, дострою…»

«И чего тебе горевать! — говорили соседки. — У тебя вон какой сын растет!» Все бы отдала Светлана за одну-единственную улыбку сына, которая была такой хитрой и беззащитной одновременно.

«Поговорить он любил, — пишет Светлана, — и со всеми находил общий язык: и с малыми, и со старыми — на равных. Очень радовался, когда родилась племянница. Я, говорит, займусь ее воспитанием. Скорей бы она выросла, чтобы поговорить с ней можно было. Как раз я с армии приду!»

В старших класса Алеша уже работал по-настоящему, не для баловства. Он был грузчиком в магазине, это значит, другие — за уроки, а он — за ящики с водкой. И рыбачил — не для удовольствия, а для пропитания. У него и лодка-моторка своя была — на ней и на рыбалку, и за дровами, и за сеном.

Самостоятельность — это не умение принимать решения, это чувство ответственности за семью, хотя он младший был. Он умел все: стирать, гладить, штопать, готовить… И быстро все так делал — словно жить торопился.

«Очень наблюдательный был Алеша, — пишет Светлана. — Глаза так хитро прищурит и что-нибудь как скажет, все со смеху покатываются. Хорошо у него получалось копировать голоса. Ребята просили: «А покажи того-то и того…»

И еще в школе дискотеки проводил — музыку очень любил, больше попсовую, но и от классики мог замереть и слушать, слушать.

Да и стихи писал:

Опять запутался в себе, Опять стихи писать я начал, Но что поделать я могу — Я не могу сейчас иначе…

В школе был случай, когда учитель, на которого жаловались ребята, спросил: «Поднимите руку, кто мной недоволен?» Поднял один Алеша. Так они подружились с этим учителем. «Он не переносил обмана, унижения, — пишет Светлана. — Всегда страшно переживал, когда видел это.»

После школы Алеша поступал в Лесотехнический институт, но недобрал баллов, собирался снова поступать.

Алеша мог не идти в армию — в детстве переболел менингитом. Но когда подошло время призыва, он вырвал все записи о менингите из медицинской карточки. Светлана только потом обнаружила эту маленькую хитрость. Она не хотела, чтобы сын стал подводником. «Ты в барокамере сделай вид, что тебе плохо, — говорила она, волнуясь, — что у тебя голова кружится, что тошнит».

«Мама! Мама! — смеялся Алеша. — Разве так можно?»

А потом письма стали приходить с корабля — такие уверенные, такие бодрые. И вовсе успокоилась Светлана Ивановна: на своем месте сын, никто его не обижает, нет на «Курске» ни дедовщины, ни издевательств.

На Новый год сын приезжал в отпуск. Без сюрпризов не обошлось — в коридоре снял шинель, шапку и засунул в сумку. С гордостью рассказывал про свою лодку.

18 января 2000 года Светлана последний раз видела сына. Последнее письмо получила 11 августа. Алеша писал, что 10 они уходят в море.

«Не приведи Бог никому такое пережить, — пишет мать. — Мне страшно думать, что пережили наши ребята в том 9-м отсеке, когда ждали помощи.

Они ведь надеялись. Разве думали, что их оставят? Как долго это продолжалось? О чем думали в последние мгновенья? До смерти теперь эта мысль будет мучить меня: что же Алешенька мой ненаглядный пережил, если в 19 лет поседел?»

Алексей Коркин был в шестом отсеке, который по версии следствия, сначала боролся за живучесть корабля, а потом в полном составе перешел в девятый отсек.

Я не ответила тогда Светлане Коркиной. Не смогла. Пусть эта книга, если она выйдет, станет моим ответом. «Может, в этом есть какой-то высший смысл?» — спрашивает она.

Не знаю… Но… если ты меня слышишь, Алеша, помоги своей маме! Пусть ей будет не так больно!

Эхо событий

Я все же написала Светлане. Она мне ответила. Живет она одна, давно не работает — здоровье не позволяет. Занимается дачей — разводит цветы, «это моя страсть и спасение, — пишет она. — Алеша бы меня понял.»

Другой сын Светланы Ивановны Андрей живет отдельно от матери, но часто приезжает в родительский дом.

Сейчас в спортивном центре, где Алеша занимался, учрежден кубок имени Алексея Коркина. В школе стоит парта, где он сидел.

Событий в жизни Светланы немного, она часто ходит на кладбище, ей там легче становится. «Вот так и живу, — пишет она. — А куда денешься? А Алеша мне действительно помогает».

Алексей Некрасов

С Алешиной мамой Надеждой Шалапининой мы встретились на теплоходе «Клавдия Еланская». С первых же слов было ясно, что она из тех самоотверженных матерей, что отдают себя детям без остатка.

Детей ей пришлось растить одной — от мужа никакой помощи. Зато мальчишки росли славные — погодки Вова и Алеша. Когда подросли немного — ни сумки из магазина, ни лопату в руки не дадут — «Мам! Мы сами!»

Счастливая, одним словом, семья.

Отчим появился, когда им было одному 13, другому 12 лет.

«Опасный возраст, — говорили подруги, — забунтуют пацаны!»

«Не забунтуют!» — знала она, потому что верила сыновьям, верила в их нравственное чутье. Так и оказалось — Владимир Шалапинин органично вошел в эту дружную семью, и мальчишки скоро стали звать его «папой».

А следом Надежда Петровна стала замечать Алешино увлечение морем. Конечно, это было влияние отчима, который до 1990 года служил на флоте — в Видяево, кстати. После выхода на пенсию Алешин отчим работал военкомом.

На «Курск» Алеша попал из-за друга Димы Старосельцева, с которым дружил с детства. Диму призвали на «Курск», а Алешу нет. Тогда он пошел к Александру Шубину, который и похлопотал о переводе. Как он был счастлив! «Мама! Я на самую лучшую лодку попал!» — писал домой. С жаром осваивал тонкости подводного дела — приборы, датчики. Он хотел стать офицером-подводником.

Когда мы сошли с «Клавдии Еланской» Надежда Петровна позвонила домой — в родной поселок Тим Курской области.

— Еще три письма от Алешки пришло, — сказала она.

— Что пишет? — спросила я о нем, как о живом.

— Пишет, это дети прочитали: «Папа! Я теперь твой прямой наследник, моряк-подводник!» — говорит Надежда Петровна. — Пишет: «Пошел по твоим стопам. Дарю тебе свидетельство подводника. Но мой главный подарок — впереди!»

Что хотел подарить Алеша? Для его мамы это уже неважно.

Он был такой окрыленный предстоящим походом, такой взволнованно счастливый, и все же сказал пророческие слова. Ах, если бы он тогда знал, какие пророческие…

3 августа 2000 года Алеше исполнилось 19 лет. Этот день ребята снимали на камеру. Кассету с записью он успел отправить домой. Вот что услышали родственники.

— Мама! Ты еще будешь мною гордиться! — говорил Алеша, которого в то время уже не было в живых. — В отпуск, наверное, скоро приду, — помолчал и добавил, — если лодка всплывет…

— Никогда я не перестану его ждать! — Надежда Петровна заплакала. — Каждая мать мечтает о таком сыне, как Алешка — честном, искреннем, добром. Всегда буду помнить, как он говорил: «Мамочка! Ты моя самая любимая, самая единственная!»

Эхо событий

«Каждый год 9 августа, в день рождения Алеши, мы собираемся всей семьей и празднуем день рожденья, — пишет Надежда Шалапинина. — Сейчас ему бы исполнилось 29 лет. А 12 августа у нас поминки. Хотя мы до сих пор и не знаем, когда точно погиб мой сын, ведь 12 августа он был еще жив. Очень тяжело проходит этот день».

После трагедии Надежда Петровна тяжело заболела, получив вторую группу инвалидности. Долгое время не работала.

Несколько лет назад Надежда Петровна стала директором медико-санитарного предприятия «Дезинфекция» в родном поселке Тим Курской области.

Сергей Кокурин

Гд е-то после пятого класса Алла Валериевна, мама Сережи, заволновалась: «Да ты, сын, плавать-то, оказывается, не умеешь!» Каждый день она стала водить мальчика на реку и учить плавать. Сын цеплялся за нее ручонками, барахтался, как мог, но к концу лета плавать научился. «Ну теперь-то точно не утонет!» — с облегчением подумала мать…

Сережина судьба очень похожа на судьбы других мальчишек с АПРК «Курск». Это морское детство, это частые переезды, это гарнизонные школы. А еще море, корабли, увлечения и мечты. И даже то, что он родился в день военно-морского флота — событие не из ряда вон… Рома Аникиев, к примеру, тоже родился 31 июля.

«Для всех мой сын был одним из 118-ти, а для меня это единственный, горячо любимый ребенок, — пишет Алла Валериевна. — В нем смысл нашей жизни».

Алла Кокурина — дочь военного моряка, жена военного моряка и мать военного моряка. Ее отец Валерий Иванов — вышел в отставку в звании капитана 3 ранга. Муж, тоже Сергей Кокурин — капитан 1 ранга.

Кокурины немало поколесили по дорогам страны. Это Прибалтика, Дальний Восток, Камчатка. Школу Сергей заканчивал в Воронеже.

— В нем уживались две противоположности: внешняя легкость, непринужденность общения и внутренняя строгость, целеустремленность, определенность взглядов и твердость, — вспоминает классный руководитель Валентина Пузанок.

«С сыном у меня не было проблем, — пишет Алла Валерьевна. — С первого класса по 10-й он самостоятельно готовили уроки, проверять не нужно было. Читать научился еще до школы. Книжки «глотал» одну за другой. Это были исторические книги, фантастика, детективы. Дома хранятся его альбомы с марками, значками. Изучил, еще будучи школьником, фотодело».

«Он был добрым!» — это говорят все, кто знал Сережу. В доме Кокуриных кто только не перебывал: кошки с собаками, птички, кролики, черепаха. После школы Сергей работал фрезеровщиком — необычный зигзаг судьбы, но уже на следующий год поступает в Севастопольское высшее военно-морское инженерное училище, где выбирает ту же специальность, что у отца — инженер по энергетическим установкам.

Тогда же, выросший в семье атеистов Сергей принял обряд крещения в севастопольском храме Всех Святых.

После развала Союза Сергей перевелся в Ленинградскую «Дзержинку». Службу он начинал в Видяево — на «Воронеже», а в 1999 году перевелся на «Курск». На атомоходе «Воронеж» он прошел две «автономки», родители к тому времени уже жили в городе Воронеж.

На «Курске» за год до трагедии капитан-лейтенант Сергей побывал в знаменитом средиземноморском автономном плавании. Почему он иногда вздыхал и говорил: «В море легче, чем на земле»?

— Среди моряков БЧ-5, у Сереги Кокурина была самая большая наплаванность, — говорит гвардии капитан 1 ранга Николай Ефимов, бывший командир крейсера «Воронеж».

На день рожденья друзья однажды подарили Сергею адмиральский погон. Но времени для старта уже не оставалось.

И жениться он не успел. На вопрос о женитьбе отшучивался: «Я же не враг своим будущим жене и детям!», имея в виду непростую судьбу моряка. На самом деле он просто не встретил свою единственную, любимую…

Алексей Коробков

«Не привыкли мы говорить о сыне в прошедшем времени, — пишет мама старшего лейтенанта Алексей Коробкова Галина Васильевна. — Кажется, наступит отпуск, и мы снова встретимся. Так уж нам послано судьбой, что мы, родители Алеши, оказались в непосредственной близости от места трагедии «Курска» — на теплоходе часов 6 ходу».

«Гремиха, Мурманск-140, Островной — вот отправная точка выбора его линии жизни, его влюбленности в море, в профессию подводника, — пишет Галина Васильевна. — Вариантов выбора профессии не существовало — только флот и только подводный! А как могло быть иначе? Ведь это был город подводников, где каждый второй связан с морем, где из окон школы, где учился Алеша, открывался вид на причалы, у которых стояли подводные лодки».

Он был несколько застенчивым пареньком, и много времени проводил дома, рисуя море, лодки и корабли. Однажды, выполняя мамин заказ, нарисовал для нее посторонний пейзаж — Галина Васильевна хранит его, как дорогое для нее воспоминание.

Алеша любил аквариумных рыбок. Где бы он ни жил, рыбки были вокруг него — в школе, в училище, в Видяево. Кстати, в Видяево у него был огромный аквариум — в июне 2000 года этот аквариум сам по себе треснул…

Профессия для Алеши — это не только романтика, это осознанный твердый выбор, когда человек знает трудности подводных дорог, когда видит этот неустроенный быт ежедневно. Отец его тоже был подводником.

После окончания училища имени Попова Алексей Коробков получил распределение в Западную Лицу на лодку отстоя. Очень расстроился, что не будет плавать, но… должность его сократили, и он оказался на самой-самой лучшей лодке, радости его не было предела.

Алеша очень гордился автономным плаванием в Средиземное море, когда он обнаружил иностранную подлодку, за что был признан лучшим акустиком дивизии 1999 года. Он был представлен к медали, но так и сказал родителям: «Неизвестно, дадут ли медаль и когда». Дали не медаль — дали «Орден Мужества». Посмертно.

«Алеша был любящим и благодарным сыном, о таком ребенке мечтает каждая мать, — пишет Галина Васильевна. — Алеша действительно был таким, а не потому что «о мертвых только хорошее». Тяжело нам сейчас… Говорят, что время лечит. Я думаю, что это сказано не о родителях. Как можно забыть свою кровиночку, которой дал жизнь, растил, лелеял…»

Ира, жена Алеши познакомилась со своим будущим мужем в Санкт-Петербурге на вечеринке в общежитии, куда ее подруги пригласили курсантов Военно-морского училища радиоэлектроники. На четвертом курсе сыграли тихую свадьбу, следом родилась дочка Леночка. После выпуска приехали в Видяево.

В квартире Коробковых повсюду самодельные модели кораблей, картины, на которых изображены подводные атомоходы. Среди работ Алексея — картина гибели атомной подводной лодки К-8.

— Это все Леша делал и рисовал, — рассказывает Ирина. — Он был не очень общительным, любой компании предпочитал семью, любил дом. Курсантом говорил мне, что рассчитывает стать адмиралом. Когда немного послужил, стал уже по-другому говорить, дескать, до адмирала не дотяну, а вот до капитана 3 ранга уж точно.

Алексей Коробков так и не побывал в «автономке», мечтал о ней.

— Он вообще любил флот, говорит Ирина. — Даже свою форму гладить и чистить никогда мне не доверял. Все всегда делал сам. Леша относился ко мне бережно, уходя на службу утром, старался не будить. Я провожала его до дверей только тогда, когда он уходил в море.

Когда он уходил в последний раз сказал, что уходит всего на три дня и положил в портфель фотографии жены и дочери. Сказал: «Буду в перерыве между вахтами на вас любоваться!»

Эхо событий

С Ириной и Леночкой мы встретились на Серафимовском кладбище. Обе они такие же скромные и интеллигентные, как и Алексей. Не плакали, только с тоской смотрели на памятник.

Андрей Борисов

Старший мичман Андрей Борисов из села Перкино Рязанской области в раннем детстве мечтал стать геологом, а родители хотели видеть сына военным. Судьбу решил случай — когда Андрей попал на срочную службу в морфлот, ему предложили продолжить учебу в Краснознаменном отряде подводного плавания. А после окончания учебы он просил направить его на Северный флот.

И все было так замечательно — родители уже ждали возвращения сына навсегда. В июне 2000 года Борисов получил первую военную пенсию, собирался уволиться с флота, последний контракт заканчивался буквально через три месяца. Но в преддверии второй «автономки» командир попросил Борисова продлить контракт еще на четыре месяца.

«Мы когда узнали, что он продлил контракт, так и ахнули, — пишет мама Андрея Анастасия Дмитриевна. — Заволновались, а Андрей спокойно улыбнулся и сказал, что ничего не случится. Не послушал в этот раз родителей, а всегда слушал, вернее, прислушивался к нашим советам.

А родился наш Андрейка 23 февраля 1970 года, в понедельник, — продолжает Анастасия Дмитриевна. — В восемь месяцев стал уже ходить, говорить начал до года, как и его сынок Саша.»

Биография у него короткая и ясная. Восьмилетка в родной деревне, десятилетка — в районном центре, речное училище, практика на реке, армия. Радовались родители, что сын попал в морфлот, а не в горячую точку. В 22 года женился на местной девушке, но она не захотела переезжать в Видяево, жила с родителями. Через шесть лет родился сынок Саша — очень похожий на папу.

— Как мы пели с ним, как мы любили петь вдвоем! — рассказывает друг Андрея Николай Мизяк, боцман с экипажа, который чудом остался жив. — Он любил русские народные песни, я — украинские, но мы как-то находили общий язык, приходилось находить, потому что у нас хорошо получалось только, когда вдвоем пели. Еще он любил рыбалку, в последний приезд купил спиннинг, мечтал, что уж насидится на берегу после ухода с флота.

А вообще Андрей хотел купить квартиру в Рязани, чтобы перебраться поближе к младшему брату Сергею. Они были очень привязаны друг к другу, в один из приездов Андрей купил брату мотоцикл, о котором тот давно мечтал.

«На Сергеевы плечи выпал тяжкий груз, — пишет Анастасия Дмитриевна. — Он ездил в Видяево, думал, может, ребят поднимут живыми. А потом, когда начали подъем тел, снова поехал в Североморск и жил на «Свири», ждал, когда поднимут тело Андрея. И ведь дождался! Горькое наше счастье…»

Андрей Борисов по штатному расписанию находился в восьмом отсеке, и он был жив после катастрофы.

Эхо событий

В жизни Борисовых ничего не изменилось. О судьбе своей невестки они ничего не знают. На Серафимовском кладбище возле памятника Андрею никого не было.

«О своих детях никто плохо не скажет, — пишет Анастасия Дмитриевна. — Тем не менее, Андрей был редкой души человек. Нет такого существа на свете, чтобы он кого-то обидел, не говоря уже о своих друзьях-товарищах. Друзей у него всегда было много. Горит в нашем доме лампадка день и ночь вот уже девятый месяц. И нет и не будет нам покоя до конца нашей жизни…Нет нашего Андрейки…А о детях наших напишите, они этого стоят».

Эхо событий для других участников событий

Я помню, как Ирина Рудакова со значением сказала вскоре после описанных событий: «Мы ведь даже замуж не можем выйти!» Я спросила, почему. «Как почему? — удивилась она. — А деньги? Ведь найдутся же охотники за деньгами.» «Да-да, точно!» — подтвердила Люба Кичкирук.

Вопреки прогнозам, жизнь вдов сложилась не так уж плохо, если брать статистические данные.

На экипаже было 56 официальных жен и две гражданских, это как раз половина от общего числа. Насколько я знаю, около десяти из них остались в одиночестве — по разным причинам. Остальные вышли замуж, неофициально, правда. И это правильно, жизнь продолжается, и никто из жен погибших ребят не давал обет целомудрия. Жизнь продолжается и в детях — ребятишки от других браков родились у шести женщин.

У Наташи Касьяновой, невесты Сергея Логинова родилась дочка Станислава. Долгое время Наташа проживала в Видяево, но потом ей дали квартиру в Реутово. Станиславу признали дочерью погибшего Сергея, и она получает пособие по утере кормильца.

Вышла замуж Марина Станкевич, жена корабельного врача Алексея Станкевич. Живет она в Санкт-Петербурге, работает в городской администрации.

Ирина Цимбал, вдова мичмана Ивана Цимбала, растит детей одна, живет в Курске. А вот Любовь Кичкирук, жена Василия Кичкирук, которая тоже получила квартиру в Курске, умерла от рака буквально через год, оставив двоих несовершеннолетних детей. Олега и Лену воспитывает сестра Василия — Вера Степанчук.

Регина Насиковская живет в Калининграде, воспитывает дочку Виолетту, работает бухгалтером.

Наталья Козадерова получила квартиру в Липецкой области.

Алла Троян закончила академию налоговой службы.

Любовь Коровякова — педагогический университет, обе живут в Санкт-Петербурге. Не остались без внимания и другие жены погибших ребят и дети, родившиеся после смерти отцов.

Совсем иная ситуация сложилась у матерей, многие из них так и не смогли пережить горе. Различных выплат и пособий они получили значительно меньше, особенно те, кто живут в сельской или отдаленной местности.

Часть 5. Некоторые тайны

Трагедии начались до взрыва

— За маленькую, но Империю! — любил произнести тост во время приезда гостей командир дивизии Михаил Кузнецов.

Северный флот владел искусством создания фасадов в совершенстве, я пишу только о том времени. У Седьмой дивизии блестящим был не только фасад. На фоне всеобщей разрухи страны, уничтожения кораблей и ремонтных баз дивизия умудрялась выходить в море, поддерживая свою боеготовность всеми средствами.

Империя держалась на связях контр-адмирала Михаила Кузнецова и упорстве и креативности начальника отдела воспитательной работы, капитана 1 ранга Ивана Нидзиева. Седьмая раздражала не только Первую флотилию, но и весь Северный флот. Какие бы козни не строила Первая флотилия — Седьмая умудрялась остаться на плаву, неизменно побеждаяя на учениях.

За техническую сторону работы 7 дивизии отвечал начальник штаба. капитан 1 ранга Владимир Багрянцев и его заместитель, капитан 1 ранга Виктор Краснобаев, идеологическими вопросами ведал Нидзиев. На столе у командира дивизии Михаила Кузнецова вечно хранились разные металлические штучки — он то собирал их, то разбирал: колесики, винтики, шурупы. Как будто играл: и в жизни также он играл скорее представительскую, чем деловую роль. При возникновении каких-либо сложных вопросов спрашивал: «А Иван Иванович что сказал? — и выслушав ответ, соглашался, — вот пусть так и будет!» Формально поддерживая авторитет командира, фактический руководил дивизией Нидзиев.

Империя процветала. Целые фуры из подшефных городов везли в Видяево продовольствие и сантехнику, трубы и ксероксы, мебель и технику. На дворе стояли трудные девяностые. К примеру, лето 1997 мы прожили без заработной платы — 4 долгих заполярных месяца. Ловили рыбу из океана, в основном это была мелкая треска, выпрашивали хлеб на камбузе. И какое это было счастье, когда родственники прислали варенье, мы ели его ложками, в гости звали соседей. Однажды в полном отчаянии пришел сослуживец мужа, сказал, что собирается свести счеты с жизнью — не может слышать плач своего голодного ребенка. Мой муж, который только что вернулся с вахты, взял котелок и пошел назад, пешком за три километра — попросить каши на камбузе. Пишу это исключительно для того, чтобы современники понимали, как неоднозначно воспринималась обеспеченность Седьмой дивизии.

Приезжали к нам и звезды современной эстрады — Иосиф Кобзон, Юрий Антонов, группа «На-на», кстати, они были на «Курске», у меня сохранились фотографии — к сожалению, плохого качества.

Вражду между Седьмой и вышестоящим руководством трудно было скрыть. Началась она с непотопляемого «Комсомольца», который погиб в Шестой дивизии (место базирования — Западная Лица). Лодка была гордостью страны: особо прочный корпус, мировой рекорд погружения (1032), 40 процентов живучести (против 14-ти американских). После трагического события Шестая была расформирована, а так называемый человеческий фактор «сослан» в Видяево, где была образована новая Седьмая дивизия. Условия изменились совсем не в лучшую сторону: Западная Лица — обустроенный и современный город, Видяево — заброшенный поселок с неразвитой инфраструктурой.

— Седьмая дивизия начинала на пустом месте, — говорит заместитель начальника штаба, капитан 1 ранга Виктор Краснобаев. — Поселок вымерзал, оставался без воды и электроэнергии. Дивизия при переводе потеряла до 250 классных специалистов, которые вернулись в пункт первоначального базирования, не пожелав расстаться со своими обжитыми квартирами, местом работы членов своей семьи, школой, где учились дети. Это четверть офицерского и мичманского состава дивизии, членов экипажей уникальных титановых кораблей.

Но уже через четыре года в Седьмой пошли на боевую службу титановые корабли. За это время АПЛ дважды успели сходить на полюс и в высокие широты, несли боевую службу в Норвежском и Гренландском морях, успели даже снять с должности 1-го морского лорда Великобритании…

Эта история была широко известна в дивизии, ею гордились. В 1996 году БАПЛ «Тамбов» несла боевое дежурство вблизи берегов Великобритании. А в это время у матроса Саши Ерохина возник острый приступ аппендицита. Судовой врач ничего не мог сделать — начинался перитонит. Командование в этих условиях разрешило лодке всплыть, Сашу забрал спасательный вертолет и отвез его в английский госпиталь. После этого случая он едва не стал национальным героем Тамбовщины, а на родной лодке на одной из торпед крупными белыми буквами выведена надпись «За Ерохина!» — подводники любят пошутить.

В Великобритании, однако, этот случай имел другой резонанс, там как раз шли учения НАТО, и в этот момент под носом великой морской державы всплывает русская подлодка… Палате лордов было не до смеха, а первый лорд Адмиралтейства Великобритании подал в отставку.

Северный флот считал виновником аварии на «Комсомольце» Шестую дивизию, страна потеряла лучшую лодку. А через 11 лет страна снова потеряла очередную лучшую лодку — «Курск». Злой рок? Плохая подготовка экипажа? Возможно. Но еще флотская нищета того времени, разлад между флотскими адмиралами.

Разменной монетой накануне последних учений стал АПРК «Курск». Мало кто знает, что подводники после возвращения должны были перебазироваться в Западную Лицу. Это была катастрофа для моряков, многие собирались увольняться, потому что переводили только корабль, экипаж был выброшен за борт. Никто не гарантировал получение квартир в Западной Лице, подводникам предписывалось ездить на вахты за 100 километров на своем транспорте. Уже тогда экипажи добирались из гарнизона до Ара-Губы, где базировалась лодка, за собственный счет (7 километров), то есть попросту скидывались на бензин. Передислокация, ломавшая судьбы экипажа, никакого отношения к военной необходимости не имела. Причина — сохранность адмиральских погон…

В Первой флотилии числилось 8 лодок. Из них 7 атомных субмарин стояли в Видяево, и 1 — в Западной Лице. Все экипажи Западной Лицы в море ходили на одной АПЛ или по-соседски занимали лодку в Видяево. Не раз и не два лодка после «автономки» возвращалась разукомплектованной. Пока 7 дивизия приводила ее в порядок, флотилия готовилась к новому нападению. АПРК «Курск» был лучшим кораблем не только Северного флота, он был лицом Российского флота, особенно после последнего похода в Средиземное море.

— Для того, чтобы это было легче сделать, сначала в дивизии была уничтожена ремонтная база, — говорит заместитель начальника штаба Виктор Краснобаев. — Раньше АПЛ ремонтировали на плавбазе СПТБ-6, потом объявили, что денег на ремонт СПТБ-6 у флота нет, а стало быть, и сама плавбаза не нужна. Ее уничтожили, и встал вопрос — где ремонтировать «Курск»? Только в Западной Лице, где есть свои СПТБ.

Время было непростым, флот был разрушен, уже в это время начали продавать корабли и распиливать новейшие субмарины, уничтожать ремонтную базу, списывать спасательные аппараты. Многое подводники научились делать самостоятельно — из подручных материалов либо покупали запчасти в складчину. Это сегодня выглядит более чем странно — высочайший технологический уровень современных субмарин и приваренные или подвязанные провода, трубки — тогда это была реальность, способ выживания. На «Курске» нашли оригинальный способ замены аккумуляторных батарей. Накануне трагедии я видела на заднем крыльце выгруженные аккумуляторные батареи. «Шефы помогли достать составляющие, а придумали у нас в дивизии», — сказал Александр Шубин. Не уверена, что этот факт имеет значение для гибели корабля, но то, что он иллюстрирует крайнюю степень разукомплектованности флота — безусловно!

За фасадом скрывались подлинные трагедии и происшествия. Только при мне в Видяево произошло их несколько.

В марте 1997 года на центральном посту «Курска» повесился матрос.

В мае того же года — то же самое сделал молодой офицер (он жил в нашем доме по улице Центральной, 18), в посмертной записке написал, что нечем кормить семью. Я точно знаю, что накануне трагедии он обращался к руководству за помощью.

В июне 1997 года с кручи в глубину озера ныряет автобус с московской делегацией. Тогда от разрыва сердца умер матрос-«срочник», не имевший допуска на перевозку людей — автобус летел с высоты 10-ти метров.

17 сентября 1999 года во время выхода в море на АПРК «Псков» при странных обстоятельствах погибает капитан-лейтенант В.Возиян (он был «курским»). Этот случай не получил огласки, безутешной вдове быстренько выдали квартиру в Питере.

На войне, как на войне: свои подданные, свой барабанный грохот, свои регалии и своя тактика. В роли воинов — матросы и офицеры, которые больше всего страдают от флотских разборок. С 19 по 27 июля 2000 года на К-141 проводился планово-предупредительный ремонт. Статья 566 Корабельного устава ВМФ запрещает проведение в дни осмотров и ремонтов мероприятий по боевой подготовке. Но несмотря на запрет, в эти же дни экипаж «Курска» подвергался тотальным проверкам: 20 июля — офицерами Главного штаба ВМФ, 25 июля — штабом дивизии, 26 июля — штабом флотилии, 27 июля — штабом Северного флота.

Забегая вперед, скажу, что гибель К-141 не изменила планов командования — в ноябре 2000 года в Первую флотилию была передана подводная лодка «Воронеж», такого же класса, как «Курск».

— Это привело к следующим последствиям, — говорит Виктор Краснобаев. — Второй экипаж «Воронежа», базирующийся в губе Ара, потерял линейность, выведен из состава боеготовых сил и подлежит расформированию, причем в кратчайший срок. Экипаж другого соединения из-за своей профессиональной непригодности не смог подтвердить свою боеготовность, трижды выводил корабль из строя, разграбил корабль, который в конце концов передали основному экипажу. Основной экипаж, приняв разграбленный, неисправный, грязный корабль, привел его в порядок, перенес все глумления и оскорбления командования, и теперь основная часть экипажа планирует свое увольнение из вооруженных сил.

Кроме того, произошли такие кадровые перетряски, при которых дивизия неизбежно ослабела. Начальника электромеханической части, лауреата Государственной премии Виктора Бурсука перевели в Главный штаб ВМФ. Таким образом, электромеханическая часть целый год оставалась полностью оголенной — заместитель Бурсука Виктор Белогунь погиб на «Курске». Отправили в запас заместителя начальника штаба Виктора Краснобаева, который всю жизнь прослужил в дивизии и считался опытным специалистом. Уволили также контр-адмирала Михаила Кузнецова, имеющего на сегодняшний день самый большой в ВМФ опыт наплаванности — 23 «автономки». Одним словом, дивизия была обескровлена.

Не лучше обстояло дело и с кораблями 7 дивизии. Командир АПЛ «Тамбов» Александр Журавлев был отправлен в академию. Вместо него назначен воспитанник Первой флотилии Сергей Фалеев, у которого уже был опыт разукомплектования подводных субмарин. Так весной 2000 года БАПЛ «Даниил Московский» на время отпуска основного экипажа был поручен экипажу Фалеева — это делается по приказу свыше. После эксплуатации на «Данииле» не хватало многих узлов и деталей — дело тогда было передано в суд, но восстанавливать корабль пришлось экипажу «Даниила Московского». Если моряки за свой счет не приобретут детали — корабль потеряет свою линейность и будет выведен в базу отстоя. То же самое случилось и с «Тамбовым».

Впоследствии «Святой Даниил Московский» и «Белгород» в таком же порядке были переданы Первой флотилии.

Некоторое время на Северном флоте оставалась одна по-настоящему боеспособная лодка — «Екатеринбург», потому она и побеждала во всех стрельбах. Я писала об этом в статье «Бей, первой, Катя!» (газета «Аргументы недели»).

К 2001 году в СССР и России была построена в общей сложности 261 атомная подводная лодка (АПЛ) — больше половины всех мировых субмарин. В основном это были корабли второго поколения с обычным вооружением. Именно на них подводники стяжали себе славу настоящих морских волков, именно эти АПЛ в свое время по многим показателям опережали американские подводные корабли. Мы первыми всплыли подо льдами Арктики («Даниил Московский»). Первыми создали самые прочные титановые корпуса (945 проект). Первыми — самую глубоководную АПЛ («Комсомолец»). Первыми стали стрелять из-под шапки льда межконтинентальными баллистическими ракетами («Тайфун»).

Где сейчас эта гордость? Распилены, уничтожены, ликвидированы. К 90-м годам флот был сокращен на 45 процентов, задушен недофинансированием. Стапели новостроя пустовали, ремонта требовали почти все корабли. Срок службы российских атомных лодок сократили с 20 до 10 лет, так боеспособные лодки уходили «на кладбище».

Причиной гибели БАПЛ «Курск» стали не эти факторы, но они, безусловно, сыграли свою роль в трагедии. На алтаре подводного братства в то время находилась огромная масса здоровой части нашего общества — офицеры младшего и среднего состава. Сейчас их нет — они ушли разочарованными и преданными руководством страны.

«Автономка»

Известный автономный поход АПРК «Курск», после которого Геннадий Лячин удостоился приема у Владимира Путина, проходил с 5 августа по 19 октября 1999 года. Если быть точным — он был первым и стал последним. На экипаж посыпался дождь наград — 72 члена моряка были представлены к высшим государственным наградам, Геннадий Лячин — к званию Героя России, субмарина признана лучшей на соединении. 5 боевых служб и соединений АПРК признаны отличными. И высшей победой в гарнизоне считали визит командира к Президенту страны. В тот день прием был назначен двум командирам — второй отличился тем, что в приемной «царя» упал в обморок, а Геннадий Лячин держался спокойно, чем снискал почет и уважение.

Наверху — ласковое Средиземное море. А внизу, на крейсере «Курск» — своя жизнь. Ребята выпускают стенгазету.

«Боевой листок», 20 августа 1999 года, Максим Сафонов:

«Хочется особенно отметить, что наша ПЛ выполняет задачи боевой службы при активном противодействии стран НАТО. Пройдено два противолодочных рубежа, где нас ждали самолеты ПЛА «Нимрод», ББК Норвегии, Ирландии, Англии, АПЛ США и Англии. Конечно, приятно сознавать, что нашему крейсеру уделяется такое внимание, но не стоит забывать и об основном качестве ПЛ — скрытности и постараться сделать так, чтобы все противолодочные силы НАТО остались в пролете».

Фильм, снятый БЧ-5 (электротехническая боевая часть корабля). 01.10.1999 г. Мы видели его, когда еще не были изъяты все фотографии, документы и фильмы с участием моряков крейсера.

Экипаж празднует под водой День минера. «Хотя корабль — мужского рода, — говорит капитан второго ранга Анатолий Гончар, — но лодка женского рода, и поэтому мы все любим ее».

Проводится финал игры «Что? Где? Когда?» Ребята разыгрывают сценку «Дети капитана Гранта». Первый сын — капитан-лейтенант Дмитрий Колесников (погиб) сидит со сдержанной улыбкой. Второй сын — каплей Дмитрий Репников (погиб) произносит: «Наш корабль любит также открывать моря и океаны, но открывает их для себя». Третий сын — каплей Максим Сафонов (погиб), а роль сестры Терезы, студентки университета Дружбы народов исполняет мичман Максим Вишняков (погиб). Максим — обернут тряпицей вместо юбки, в капоре. Поют под гитару. Самые удачливые игроки — Дима Репников и Дима Колесников. Сверкают улыбки, блестят озорные глаза.

Ну и так далее, сейчас, после трагедии, все это приобретает какое-то особенное значение.

— Лодка новая, и важно было проверить, насколько надежными окажутся ее материальная часть, особенно в сложных условиях большого противостояния противолодочных сил флотов НАТО, — рассказывал после похода Геннадий Лячин. — И экипаж проходил испытание на зрелость и стойкость. Задача была такая — поиск и слежение за авианосными ударными группировками потенциального противника. Нам пытались активно противодействовать в первую очередь патрульная противолодочная авиация, а также надводные корабли и подводные лодки. Мы их своевременно обнаруживали, но случалось, что и они нас засекали. Но установить за нами длительное устойчивое слежение они не могли.

Однако, «звездность» экипажа оказалась мнимой — из 72 человек награды получили только 23 подводника. Ребята недоумевали, они-то точно знали, какие чудеса изобретательности и, не лишним будет сказать, — героизма — проявили в ужасающем пекле Средиземноморья.

— У нас буквально воздух к легким прикипал, — рассказывал мичман Сергей Калинин. — Мы прошли Сардинию, море Альборан, были рядом с Пальмой-де-Мальоркой. Подходили к «натовцам» вплотную, причем порой даже на перископной глубине и даже не ожидали, что они не такие профессионалы, какими кажутся…

— Они нас несколько раз цепляли, но всякий раз быстро теряли, — рассказывал каплей Сергей Любушкин. — Мы нанесли 5 условных ракетных ударов по их кораблям, поставили 1 200 буев.

За обнаружение «Курска» командование 6-го американского флота объявило премию своим командирам. В той «автономке» был также сын моего командира, старший лейтенант Иван Нидзиев. Я спросила его, не разочаровали ли юношу морские пути-дороги. Он ответил, улыбаясь:

— Мне любопытна жизнь, а море — настоящее испытание для мужчины. Сразу после средиземноморского похода этого, на редкость обаятельного офицера, отец по какому-то наитию переведет на другую лодку.

— Как вела себя аппаратура лодки во время этого похода? Она ведь довольно чувствительна к жаркому климату, — это вопрос к гидроакустику старшему мичману Ивану Нессену.

— Одной из задач боевого похода была как раз проверка всех систем, — ответил он. — Но сбоев в работе не случалось.

— На АПРК установлено современное радиоэлектронное оборудование. При этом роль гидроакустика снижается?

— Квалификация акустика очень важна даже в условиях высокой автоматизации, — ответил Нессен. — Автоматизация — штука хорошая, но сложная: техника вещь капризная, человек — безотказен. Если гидроакустик не умеет классифицировать шумы — лодка идет, как камикадзе.

Мичман Нессен во время «автономки» был признан лучшим оператором поста — благодаря его мастерству первый надводный корабль был обнаружен в ближайшие сутки боевого дежурства.

Сам Нессен не попал на последние учения по чистой случайности. 11 августа 2000 года он поехал за зарплатой для экипажа и должен был привезти ее в Западную Лицу, где лодка стояла под загрузкой. Но, прибыв на пирс, он увидел, как «Курск» в 11 часов вечера уходил в море.

— Эх, не успел! — с досадой сказал Нессен. — Когда они теперь деньги получат…

Никогда. Деньги он будет выдавать вдовам.

На 15 октября 2000 года было назначено второе автономное плавание АПЛ — на этот раз в составе большой группы кораблей.

Накануне выхода в море, в начале августа ребята ходили на пикник на Питьевое озеро, снимали фильм и об этом. «Если нас не будет, чтобы жены наши были вместе», — говорит Анатолий Беляев.

Калинин играет на баяне — «Когда усталая подлодка из глубины идет домой»… Камера выхватывает лица — кто улыбается, а кто серьезным стал. «Мне нравится эта природа, это время года, — говорит Дима Репников, — но я хочу, чтобы следующая наша встреча проходила на южном берегу Крыма или на Майорке, которую мы только в перископ видели». А в это время Наташа Касьянова и каплей Сергей Логинов целуются в кустах. Оператор подкрался и снял эту сценку. Влюбленные убегают. Дима Леонов играет на гитаре. Они все погибли — фильм-реквием.

Торпеда упала при погрузке

24 июля 2000 года крейсер «Курск» ушел в губу Западная Лица и сразу же встал под загрузку. Тактические учения были назначены на 12 августа. Через торпедный люк в лодку загрузили 24 ракеты «Гранит» и 22 ракеты-торпеды, одна из которых была экспериментальной. Ее положили по левому борту.

Специалисты завода «Дагдизель» из Каспийска заменили керосин и перекись водорода аккумуляторами. Взрывчатых веществ в «толстой» практической торпеде не было, а вместо них в боевую часть был заложен хлористый калий с парафином. Торпеду сопровождал представитель завода Мамед Гаджиев и представитель военной приемки Арнольд Борисов.

Через год после трагедии, на открытии памятника дочь Мамеда — Индиана рыдала над плитой:

— Как он не хотел идти в море с этой недоделанной торпедой!

ЧП случилось 3 августа на погрузочной площадке. У одного из кранов, не прошедших проверку ГОСТа, оборвалась цепь, и торпеда (другая) упала на металлический настил. Ее подняли и погрузили в четвертый торпедный аппарат.

Не исключено, что погрузка проводилась опасным способом — сразу на оба борта, что уменьшает время работы. На «Курске» подобная практика проводилась и раньше, к примеру, перед последней «автономкой», за что была объявлена благодарность старшему мичману Абдулкадыру Ильдарову.

7 августа лодка вернулась в Видяево. Упавшая торпеда начала «травить» уже в то время. Торпедист Олег Сухарев (один из шести членов экипажа, оставшихся в живых) осмотрел торпеду, сделал запись в судовом журнале и… ушел в запой. Именно поэтому он остался жив — вопреки заявлениям некоторых журналистов в подводную лодку не грузят пьяных, дескать, они в море придут в себя.

После взрыва контрразведка обвинила Олега Сухарева в теракте, и встретиться с ним было невозможно, настолько он был запуган.

8 августа начальник штаба Седьиой дивизии Владимир Багрянцев, который шел старшим по борту, подал рапорт на имя исполняющего обязанности командира дивизии Виктора Кобелева о том, что торпеда неисправна. Тот в свою очередь — на имя командира Первой флотилии Олега Бурцева. Дальнейший путь сей бумаги неизвестен, исчез он в дебрях флотской бюрократии.

8 августа вечером я видела Геннадия Лячина в своем дворе, пристально на него смотрела из окна, как он был непохож на обычно уверенного к себе командира — почему-то в черном пиджаке, я всегда видела его в форме или в спортивном костюме, они с женой часто гуляли вместе с собачкой вокруг соседних домов, выходивших на пойму местной речки. Лячин как-то неопределенно смотрел по сторонам, словно не знал, что делать.

10 августа 2000 года корабль ушел в Лицу. В в заданный район прибыл к 10 часам следующего дня и совершил одну ракетную стрельбу крылатой ракетой «Гранит».

12 августа К-141 должен был произвести две атаки практическими торпедами 65-76А и УСЭТ-80. Напомню, что обе торпеды были практическими, в них не было боевого заряда, то есть, они не представляли опасности. Но аккумуляторные батареи обеих торпед в некоторой степени несли в себе потенциальную угрозу.

УСЭТ-80 была укомплектована аккумуляторной батареей новой разработки, и стрельбы приравнивались к контрольно-серийным испытаниям.

Торпеда 65-76А — та самая, упавшая при загрузке, универсальная, электрическая, самонаводящаяся, калибр 533 мм, поисковая скорость — 18 уз, максимальная — 50 уз, дальность хода 15 км, масса — 1800 кг, длина — 7,8 м, вес — 290 кг.

Сбор-поход и тонны лжи

Учения планировались как сбор-поход кораблей Северного флота. 12 августа был последний день флотских учений, все стрельбы прошли успешно, оставалась учебная атака АПРК «Курск».

12 августа в 11 часов 28 минут 26 секунд по московскому времени произошел один взрыв, через 2 минуты — другой. Родители погибших ребят писали мне, что по рассказам моряков с «Петра Великого» корабль был буквально подброшен вверх — такова была сила второго подводного взрыва. По официальной версии «Петр Великий» вошел в район торпедных стрельб в 11.37. При скорости крейсера 60 км в час, во время взрыва он находился на расстоянии 10–15 километров, не более. Несколько кораблей ждали атаки до 14 часов. В 16 часов 35 минут (время сеанса связи с «Курском») «Петр Великий» начал вызывать лодку, но ответа не было. Не вышла она в эфир и во время резервного сеанса связи, в 23 часа 00 минут.

Что было дальше? Дальше наверху шла спасательная операция, точнее, все время велась подготовка к ней. Пройдемся по основным ее точкам очень кратко.

12 августа в 17 часов 30 минут была объявлена боевая тревога спасательному судну «Рудницкий». В 18.31 спасательный буксир СБ-523 вышел в море. В 23.20 все барокамеры приведены в боевую готовность. «Петр Великий» оставался в районе бедствия.

13 августа в 00.55 «Михаил Рудницкий» отошел от причала. На борту два спасательных аппарата — АС-32 (для обследования) и АС-34 (для спасения подводников), их спешно готовят к спуску. Еще два аппарата — АС-15 и АС-36 — готовят к переброске (4 неподготовленных спасательных аппарата — на весь Северный флот! — А.К.).

В 7.45 суда «Адмирал Харламов» и «Адмирал Чабаненко» начали обследовать район. В 8.59 «Михаил Рудницкий» пересек границу района. В 9.20 спасательный буксир СБ-523 прибыл в точку поиска. В 11.40 ТАВКР «Адмирал Кузнецов» вышел в район поиска (эк, сколько адмиралов собралось в одной точке — А.К.). Кроме этого, туда уже шли спасательное судно «Алтай» и плавкран.

«В 15.30 мы приступили к подготовке к спуску подводного аппарата АС-34 («Бриз»), — рассказывает в интервью газете «Североморские вести» 22 сентября 2000 года (у меня этот номер сохранился) начальник управления поисковых и аварийно-спасательных работ Северного флота, капитан 1 ранга Александр Тесленко. — В 16.15 он был выгружен на воду. В 17.48 экипаж доложил об обнаружении на курсовом угле 60 градусов правого борта на дистанции 1890 метров работы лодочной станции. Аппарат пошел на сближение. В 18.32 аппарат произвел аварийное всплытие. По докладу командира на ходу 2–2,5 узла он ударился о стабилизатор лодки».

В 22.00 АС-32 ушел в воду и приступил к поиску затонувшей подлодки.

14 августа в 00.50 АС-32 всплыла из-за аккумуляторных батарей, а в 4.00 в воду опущен АС-34. В 6.34 аппарат вышел на кормовую комингс-площадку, но не смог присосаться. В 16 часов погода резко ухудшилась. В 16.00 район спасательных работ прибыл плавкран с АС-36, но выгрузить его не удалось. В 18 часов волнение моря увеличилось.

Уже в этот день была предложена помощь: США — спасательная подлодка «Мистик», Англия — спасательная подлодка LR-5, Норвегия — база в Тронхейме, Франция — сверхмалая лодка «Сага».

15 августа работы продолжались ночью и днем — то зарядка, то присоска, все неудачно.

16 августа командир аппарата АС-34 наводил его на комингс-площадку четыре раза, но присоса опять нет. В 8.12 АС-34 получил повреждения корпуса и механизмов и поднят для ремонта.

17 августа в 17.40 АС-34 начал свою работу. К 20 часам он совершил 6 подходов и посадок, но присосаться не смог.

18 августа т о АС — 36, то АС-15, то погружение, то заряд батарей. В 11.24 АС-36 начал тонуть, его подняли для ремонта. В 22.13 АС-32 начал погружение.

19 августа в 13.45 АС-36 произвел погружение. Снова 5 попыток присоса не дали результата. К 22 часам АС-34 сделал несколько попыток присосаться.

Так и хочется спросить: это спасение или светский раунд? 14, 15, 16, 17, 18, 19 августа «Бестеры» и «Бризы» начинают новые «па». У них, что, пластинку заело? Атакуют и атакуют деформированную комингс-площадку, как будто задача у них такая — всех запутать, а может, другая была задача — создать видимость спасения? Почему руководство не искало альтернативные варианты спасения уже 14 августа, в частности, с помощью водолазов? Были люди, которые брались за эту работу, но командование отказало, сославшись на риск на ТАКОЙ глубине.

К слову, следствие в дальнейшем пришло к выводу о низком техническом состоянии подводных аппаратов и спасательных судов. С момента государственных испытаний, проведенных в 1996 году, эти аппараты вообще не использовались.

20 августа прибыло норвежское спасательное судно «Морской орел», которое опустило на дно подводный аппарат для обследования комингс-площадки. Весь день норвежские водолазы пытались открыть люк, было ясно, что живых нет.

21 августа в 7.45 была вскрыта верхняя крышка злополучного люка, он залит водой. В 12.52 открыта нижняя крышка аварийно-спасательного люка.

Мистификация по спасению требовала присутствия международных наблюдателей, которые бы подтвердили, что живых в лодке нет. Это было оправданием перед обществом, вдовами и матерями из-за отказа от международной помощи в первые дни трагедии, а также имитацией спасения. Норвежцы нужны были, как адсорбент в грязной игре политиков. Они свою роль выполнили. Их пригласили вовремя — когда страсти накалились до предела. Они прибыли вовремя — когда уже наше командование точно знало: в живых никого… Норвежцы исследовали то, что давно было исследовано? Возможно.

Возникают и другие вопросы.

Были ли стуки? Безусловно, были! Сколько времени — вопрос куда более сложный. Они, по некоторым данным, были слышны до 16 часов 13 августа, то есть, подводники жили в девятом отсеке еще около 30 часов. Стуки, похожие на сигналы «SOS», слышали на «Петре Великом», подводные удары и стуки наблюдали на корабле «Адмирал Харламов» и спасательном судне «Михаил Рудницкий».

Позднее адмирал Вячеслав Попов сообщил: «Стуки были. Однако последующий глубокий анализ на аппаратуре показал, что они не могут быть однозначно признаны сигналами того аварийного прибора, которые стоят на наших подводных лодках». Конечно, не могут, это были просто стуки внутри корабля, может быть и в соответствии с международной системой сигналов бедствия: 4 удара — «слушайте сигналы по таблице № 1», 1 удар — «как вы себя чувствуете?», 3 двойных удара — «поднимаем лодку».

Никто из ребят не дождался трех двойных ударов. Там, в глубине любимого ими моря, в родной лодке мальчишки задыхались… Они уже тогда знали о жизни больше, чем мы сейчас. И о предательстве…Стуки не могли не быть. Потому что Алеше Коркину было 19, а мать увидела его совсем седым. Он жил, он ждал, он надеялся… Виктор Кузнецов умер от кислородного голодания, об этом говорит цвет его кожи. Он тоже жил.

Слабые и даже беспомощные декорации спасения не смогли бы убедить страну. И только плотный занавес в виде молчаливого согласия родственников сумели придать этому чудовищному спектаклю видимость сыгранной пьесы.

Что же там было?

Это главный вопрос, который интересует всех?

По поводу всех версий хочу сказать, что ни одна из них не подтверждается до конца материальными доказательствами. Можно сколько угодно рассуждать на эту тему, но нельзя забывать главного: ни одно из современных вооружений не способно буквально вырвать кусок очень защищенного крейсера.

И все же вопрос версий, а также официальных выводов представляется весьма любопытным — прежде всего с позиций логики и здравого смысла. В целом, выводам правительственной комиссии если кто и поверил, так только не подводники. В стране тотальной государственной лжи не может быть по-другому.

1. Столкновение с иностранной субмариной и стрельба МК-48.

Это самая популярная версия трагедии, талантливо разыгранная французским фильмом Жана-Мишеля Карре. Тут тебе все: и тайна, и интрига, и точные выводы. Лично меня настораживает умело смешанные в нужных ингредиентах правда и ложь, это хорошо умеют делать контрразведчики и политработники. Все это нагромождение убеждает, но при ближайшем рассмотрении рассыпается в прах. Авторы утверждают, что одна американская субмарина столкнулась с «Курском», а другая выстрелила торпедой МК-48, о чем свидетельствует круглая дыра в корпусе с загнутыми внутрь краями.

Один из членов государственной комиссии, который принимал эту подлодку от промышленности, капитан первого ранга Михаил Волженский считает, что торпеду в аппарате могло заклинить из-за сильного механического удара по корпусу лодки, который случайно был нанесен иностранной подводной лодкой. При столкновении под острым курсовым углом с иностранной АПЛ первым был бы поврежден правый внешний ТА калибра 650 мм, в котором лежала практическая торпеда 65-76А, он был смят вместе с торпедой за одну секунду. В замкнутом объёме соединились весь запас топлива (керосин) и окислителя (перекись водорода), что привело к взрывному воспламенению.

Выглядит убедительно. Но позволю возразить: американские подводные лодки — не самоубийцы! В чужих территориальных водах вплотную приблизиться к субмарине?! Да еще в районе учений?! Невероятно! Тем более, что американским АПЛ запрещено погружение на такой малой глубине. Кроме того, акустики непременно зафиксировали бы характерный скрежет металла, который бывает при столкновении кораблей, но они слышали только два взрыва.

Далее о выстреле торпедой МК-48. Действительно, в легком корпусе имеется отверстие в загнутыми внутрь краями. Ну и что? Оно же не пробило прочный корпус. Оно находится в районе центрального отсека, а взрыв был в носовом отсеке.

В пользу версии говорит утверждение адмирала Вячеслава Попова, сказанное задолго до фильма Карре: «Было уже около четырех часов утра 13 августа. Акустики услышали скрежет металла, какие-то стуки. Вскоре обнаружили два буя: один бело-красный, другой зеленоватый… Спустили баркас, чтобы поднять. Но застропить их не удалось. Море уже штормило…»

О зеленом буе есть несколько записей в судовом журнале «Петра Великого». Однако прокурор Владимир Устинов при расследовании этого инцидента заявил, что зеленого буя, который якобы видели моряки с крейсера «Петр Великий» и который мог принадлежать иностранной субмарине, не было, что его перепутали с медузой (комментарии, как говорится, излишни — А.К.)

Но вопрос остается — почему же американцы простили долг и дали новые заем? Возможно, это просто сочувствие, возможно, этот акт не связан с АПЛ, возможно, это плата за действительное их присутствие в районе учений.

2. Взрыв в торпедном аппарате (официальное заключение).

Государственная комиссия пришла к выводу, что произошло разложение пероксида водорода с большим тепловым эффектом, фрагменты торпеды и торпедный аппарата были разрушены давлением. Взрыв повлек гибель личного состава, разрушил два торпедных аппарата (внимание: ТА № 4 и ТА № 2 — А.К.). Ударная волна от этого взрыва вызвали взрывной процесс боевых торпед.

Вот как это происходило. Генеральный конструктор ЦКБ «Рубин» Игорь Спасский: «…При исследовании поднятого со дна моря фрагмента верхней части корпуса торпеды (резервуара)… на его внешней поверхности выявлены следы температурного воздействия величиной 450–500 градусов… Корпус резервуара раздувается… и при давлении около 140 атмосфер происходит разрушение переборок резервуара. Фрагменты разрушенной носовой переборки буквально выстреливаются в носовой отсек торпеды, разрушают хранилище керосина и 80-литровую воздушную емкость с давлением 200 атмосфер. Происходит очень эффективное смешение керосина, кислорода и воздуха… что в итоге вызывает так называемый тепловой взрыв…

Взрыв полностью разрушил торпедный аппарат № 4 и часть носовой оконечности лодки в этом районе… Одновременно воздействие взрыва, направленное в сторону кормы, привело к разрушению казенной (задней) части торпедного аппарата. Фрагменты конструкций вместе с частью элементов большой торпеды со скоростью около 200 метров в секунду, разрушая все на своем пути, достигли переборки между 1-м и 2-м отсеками, где впоследствии и были найдены…»

Эти выводы вызывают вот такие вопросы. Разрушены два торпедных аппарата — один по левому борту (ТА № 4), другой — по правому (ТА № 2). Тогда как по логике событий должен быть разрушен торпедный аппарат, расположенный над четвертым — ТА № 6.

И если верить выводам правительственной комиссии, то как же запас прочности? Степени защиты? Чем занимаются эти самые КБ?

3. Запас прочности, или Что могло уничтожить АПЛ?

Подводники считают, что попадание торпеды в крейсер такого класса, как «Курск» не может привести к гибели корабля. Об этом говорил Роман Колесников, капитан 1 ранга, отец погибшего Димы, когда мы беседовали в первые дни трагедии.

«Торпеды не детонируют, потому что на каждой стоит четыре уровня защиты, — утверждает капитан 1 ранга, экс-командир подлодки К-147 Александр Лесков. — Если бы торпеда рванула сама по себе, это ерунда для такой подводной лодки. От одной торпеды не могли взорваться и все остальные. Даже при пожаре торпеды все вместе взорваться не могут. Не бывает таких аварий, при которых разом уничтожается практически вся лодка, включая командный пункт. Запас плавучести АПЛ очень велик и рассчитан на то, что лодка остается на плаву при двух и даже трех затопленных отсеках», — говорит он.

Уничтожить подлодку способно лишь мощное внешнее воздействие, если в лодку попадают ракеты. По мнению Лескова, причиной гибели субмарины стало попадание в нее ракет класса «земля-земля», запущенных во время учений военного флота РФ в Баренцевом море. Существовали ли такие запуски? На этот вопрос нет ответа? И думаю, что скрыть этот факт было бы достаточно сложно.

Кстати, на «Курске» были работающие винты, как будто она уходила от атаки, об этом говорили офицеры в нашем штабе.

Для меня является безусловным факт мощного внешнего воздействия на атомный крейсер. К этому же разряду относится и ответ на вопрос — почему были разрушены торпедные аппараты по левому и правому борту. Потому что в них были заряжены торпеды. Внешняя, очень мощная сила, возможно, неземного происхождения, ударила по торпедам, готовым к выстрелу. Это первый взрыв. А второй — отрубила, как гильотиной, нос лодки. Утверждения командования, что они отрезали носовую часть на дне, не являются сколько-нибудь достоверными. Это настолько невозможно в техническом плане, что даже рассматривать не стоит. Возможно — ДОРЕЗАЛИ то, что уже было взрезано? На кадрах фильма, который нам показывали в первые дни трагедии, также не виден нос лодки. Он в иле, сказали нам. Почему же только нос?

4. Другие вопросы

К этому же классу относятся ответы на все другие вопросы. К примеру, почему подводники не сделали ни одной попытки выйти самостоятельно? Каждый моряк, прежде чем выйти в море должен выполнить экзамен по самостоятельному спасению из затонувшей лодки на глубине 100 метров.

Конечно, субмарина считалась лучшей на Северном флоте, а Геннадий Лячин был дотошным и настойчивым командиром, но в условиях тотального дефицита не могло быть и речи о соблюдении полной безопасности. Много тогда врали про техническое обеспечение корабля, а между тем, патронов регенерации воздуха катастрофически не хватало, пресловутые ИДА — выпуска 1959 года. Когда корабль уходил в автономное плавание, его снаряжали всем миром, собирая ИДАшки, белье, патроны и многое другое. И этого едва хватало на один корабль. Здесь же он просто шел на учения…

Из этого же разряда подготовка экипажа «Курска» к учениям.

Что это были за сборы? Экипаж собирали всем миром, вылавливая то специалиста, то другого — треть экипажа была с других АПЛ. В этом и состоит отличие рядового выхода в море от автономного плавания, куда лодка похода уходит надраенной до блеска, с полными комплектами всего, что требуется.

Эта ситуация была типичной для флота того времени. Это при нашем молчаливом согласии разваливался флот, при нашем участии военные того времени чувствовали себя пятым колесом в телеге, увольнялись с флота массово — из-за отношения государства и общества, из-за невозможности прокормить семью. Оставались истинные романтики, мальчики, влюбленные в море.

Несмотря на это, вина в действиях руководства все же была. К такому выводу пришло и эксперты.

Как установлено следствием, из-за ошибочных решений командующего флотом адмирала В.А. Попова, под чьим непосредственным руководством проходили учения 10–12 августа, АПРК «Курск» был объявлен аварийным только в 23 часа 30 минут 12 августа — с опозданием на 9 часов. А обнаружен лежащим на грунте был через 31 час после гибели.

И это при том, что в учениях были задействованы и находились в непосредственной близости от «Курска» еще 5 подводных лодок, 9 надводных кораблей, 9 вспомогательных судов, 22 самолета, 11 вертолетов, 10 береговых частей — связи, разведки, обеспечения.

Вывод экспертов однозначен: должностные лица Северного флота и оказались не готовыми к оказанию помощи экипажу АПРК «Курск» и не справились с задачами, которые возникают в конкретной аварийной ситуации.

Целый ряд отчетных документов с подписями упомянутых выше должностных лиц вызывает сомнения в их подлинности, в частности, документы, отражающие полноту и качество отработки экипажем АПРК «Курск» специальных и курсовых задач, выполнение регламентных проверок при эксплуатации торпедного оружия, и даже документы о допуске к приему и обслуживанию торпедного боезапаса. Экспертиза пришла к выводу, что документы содержат поддельные подписи.

Эксперты не занимались вопросами подготовки вооружения перед стрельбами или, возможно, это относится к секретным государственным сведениям.

Вспомним. 3 августа на лодку была загружена торпеда, которую при погрузке уронили на настил. Несмотря на уверения разработчиков, что торпеде это не может повредить, она все же «травила» после погрузки. 7 августа торпедист Олег Сухарев, осмотрев торпеду, запил и в поход не вышел. Накануне на должность командира минно-торпедной части был назначен старший лейтенант Алексей Иванов-Павлов, который проходил обучение по стрельбам торпед этого класса только по фальшиво подписанному документу, то есть, фактически — не проходил. В помощь ему был прикомандирован Марат Байгарин, который вернулся в гарнизон за семьей. Он, как и старшина команды торпедистов Абдулкадыр Ильдаров, прошел лишь теоретический курс в учебном центре ВМФ. Два матроса также были взяты с других экипажей накануне. Получается, что из пяти членов экипажа торпедного отсека никто не имел представления об обслуживании 65-76А, двое имели теоретические знания. Я знаю, что Марат Байгарин пытался найти нужные инструкции, но не нашел (следствие подтвердило, что на крейсере были инструкции по другим торпедам). Никто из экипажа не знал, как подключить торпеду к системе контроля окислителя.

Подводники шли в море с неисправной торпедой, без специалистов и без инструкций… Заложники военной машины, они пытались возражать — руководство Северного флота их не услышало (вспомните рапорт начальника штаба).

Накануне выхода я брала интервью у начальника штаба Седьмой дивизии Владимира Багрянцева. Спросила: будете ли вы выполнять преступный приказ? Он ответил, что не бывает преступных приказов, есть просто приказ и он обязан его выполнять? Я не спорила тогда, не спорю и сейчас, но какое счастье, что он, истинно военный человек, погиб сразу, не поседев от безвыходной тоски в глубине атомного монстра…

Как адмирал топал ногами

Решение о подъеме субмарины было принято много позднее, а тогда, в сентябре 2000 года остро стоял вопрос о том, чтобы не поднимать тела.

Ирина Лячина в те дни заявила, что 73 родственника написали заявления об отказе от поднятия тел, чтобы не подвергать опасности жизни водолазов. В реальности Ирина Лячина, как солдат в строю, готова выполнить любой, самый нелепый приказ командования.

Что стояло за согласием родственников не поднимать тела? Безразличие? Равнодушие? Нет, нет и нет, материальные блага, квартиры прежде всего. И были случаи, когда за непослушание квартиру дали не в Подмосковье и не в Курске, а в отдаленном районе очень средней полосы.

Сбор подписей о неподъеме тел — настолько характерное для флота того времени событий, что не написать об этом нельзя.

22 сентября 2000 года в гарнизон прибыл командующий Северным флотом Вячеслав Попов. Уже позади были его покаянные слова: «А меня простите… За то, что не уберег ваших мужиков». Не знаю, простили ли они, но меня его искренность задела. Тем более оглушительными оказались следующие поступки Командующего.

Ни с кем не встречаясь, Попов сразу же проехал в церковь. Вечером начался главный шабаш. В мои обязанности входило организация приезда и отъезда жен и матерей, я работала в приемной Дома офицеров, а адмирал — в кабинете директора. Он лично проводил беседу с каждым родственником. Мероприятие затянулось далеко за полночь. Адмирал устал. Я должна была следить, чтобы женщины не встречались друг с другом и приходили строго поодиночке.

— Я уже ничего не хочу и ничего не жду, — сказала Женя Родионова тогда. — Хочу, чтобы все закончилось.

— Дима был в третьем отсеке, — сказала Лена Репникова. — Я ведь все понимаю. Но на самом деле мне страшно.

Треть женщин написали заявления, как требовал адмирал, остальные отказались. Больше других досталось Галине Беляевой (погиб муж) и Наталье Шевчук (погиб сын). Адмирал топал на них ногами… и отбыл в гневе, он ожидал большей сговорчивости.

Кто украл мешок с деньгами?

Деньги — еще один миф «Курска». Денег было много, денег были горы. Их везли, несли, присылали, клали на счета. Только вот доходили до места назначения они не всегда. Деньги потекли такими реками, что у многих крышу сорвало, как сейчас говорят. Жены ссорились со свекровями, свекрови жаловались на невесток, женщины с других экипажей кричали на мужа, что лучше б он служил на «Курске». Все это было, но не со всеми — пена всегда более заметна…

В ка ко й — то момент некоторые граждане потеряли чувство реальности. Другие с удивлением взирали на золотую лихорадку, охватившую поселок. Сегодня я уже вполне трезво смотрю на суету с деньгами — любовь, это прекрасно, муж — герой, тоже хорошо. Но детей надо было растить, о будущем думать — и они думали, правда, некоторые жены погибших ребят думали только о своем личном будущем. Многие суммы были поделены приватно — доставалась из сумочки пачка денег и делилась поровну между членами «Общественного комитета». Это было в то время, когда мне еще доверяли, позднее такие акты в открытую не проводились. Когда я спросила, как же остальные, мне ответили, что остальным пошлют по почте. В протоколе так и писали — всем родителям отправлено по почте по 7750 и 4150 рублей. Я сказала Любе Кичкирук, что почта вчера не работала — она растерялась, но ей тут же подсказали, что почту открыли специально для них.

В один из сентябрьских дней с большой помпой прибыла делегация из Южного округа Москвы и привезла деньги от предпринимателей — очень много денег, несколько мешков. Все эти деньги были высыпаны на два составленных вместе стола. Я вошла в кабинет, когда четыре офицера из нашего отдела — мы все были в прекрасных отношениях до этих событий — сидели вокруг стола и пересчитывали их. Это была огромная гора денег, они сыпались со столов. На другой день говорили, что пересчитанные деньги были оставлены в одном из кабинетов Дома офицеров, а ночью кто-то украл один мешок. Интересно, почему же только один?

Женщины спрашивали:

— А у кого был ключ?

— У начальника Дома офицеров Владимира Бугайчука, — ответил Иван Иванович Нидзиев.

— Так с него и надо спрашивать.

— Нет, он клянется, что не брал, — миролюбиво ответил Иван Иванович и на том «расследование» причин кражи закончилось.

Еще один случай произошел при мне. Ирина Шубина принесла сумочк у, набитую деньгами:

— Это Кольская АЭС передала, — прямо сказала она и поделила деньги между членами комитета.

Конечно, среди курских вдов и матерей было много честных людей, не потерявших головы в то время, но, к сожалению, они не знали деталей дележек и особых денег, кроме официальных, не получили. Не написать об этом не могу.

«Никаких денег, кроме страховки, это, наверное, «путинские», мы не получали», — пишут родители Алексея Коробкова.

Эти деньги не получал Ярослав Бубнив, отец Вадима.

Оля Вишнякова, которая жила в Украйне, получила только 10 тысяч рублей, плюс 5 тысяч гривен (это 30 тысяч рублей по тому курсу) от российского президента, а также 2 тысячи гривен от своего военкомата.

Родители Андрея Борисова из Рязанской области, кроме страховки получили 10 тысяч рублей из Комитета солдатских матерей и фонда «Право матери», да еще 6 тысяч выделил военкомат, вот и все деньги. «У меня, матери Андрея, 1 группа инвалидности, а у отца Андрея — 2 группа, — пишет мама Андрея Борисова. — Без лекарств нельзя. Делали мы запрос в Мурманскую комиссию, уведомление пришло, что письмо получено, а ответа нет. Обещали дать квартиру в Рязани, да видно раздумали».

Около 3–4 десятков писем подтверждают, что родители и некоторые жены почти ничего не получили, родственники матросов — однозначно крохи. Нахожу запись в своей тетради от 30 сентября: «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о нечестном комитете».

Что касается заработной платы за круглосуточную работу в Доме офицеров в те дни, то ее получили все, кроме меня. Именно 3 октября 2000 года меня отправили туда, куда Макар телят не гонял. Я спросила, почему, Иван Иванович ответил, чтобы сама догадалась.

Сегодня я счастлива, что ни одна «курская» копейка, ни одна пачка печенья не попала в мой карман. Не те это деньги, на которых можно строить жизнь…

Через год после описанных событий в суд обратились четыре женщины, жены и матери моряков — Людмила Шепетнова, Оксана Силогава, Галина Беляева и Галина Логинова. Они заявили, что из собранных со всей страны 100 миллионов рублей родственникам розданы только 60 миллионов. Речь идет о фонде Северного флота. Выплаты по разным причинам оттягивались. Сначала ждали годовщины трагедии, затем — подъема первого отсека и наконец объявили о том, что деньги заморожены до второй годовщины гибели подлодки. Последнее решение было принято специальной комиссией Северного флота совместно с «Общественным комитетом членов семей военнослужащих» во главе с Ириной Лячиной, вдовой командира подводной лодки.

Бунт на корабле

А вот эта история о давлении, которое испытывали жены подводников, об изуверских методах командования, о лжи, разъедающей память о погибших ребятах.

Буквально с первых дней все родственники были недовольны работой «Общественного комитета», которым руководила Ирина Лячина. Все понимали, что львиная часть денег уходит либо в дивизию, либо в руки комитетчиков. Справиться с этой проблемой не получалось, поскольку комитет поддерживало руководство дивизии.

Когда шло предварительное обсуждение кандидатуры председателя «Общественного комитета», я предложила Екатерину Багрянцеву, как человека, пользующегося доверием в гарнизоне.

— Что вы? — ответил Иван Иванович. — Она же бунтарка. А вот Лячина из повиновения не выйдет!

Так и получилось в дальнейшем. Выборы «Общественного комитета», которые проходили 31 августа, были похожи на вялотекущую шизофрению. Ирина Лячина зачитала список кандидатур на общем собрании и умирающим голосом спросила, есть ли возражения. В ответ царило молчание — женщины, опухшие от слез, и отупевшие от лекарств, не вполне понимали реальную обстановку. В этой мутной водице очень жирная ловилась рыбка.

— Ну против Морозова-то никто возражать не будет? — более бодрым голосом спросила Лячина.

Нет, никто, он добрый, Юрий Морозов. Вон Александру Руцкому разрешил семгу в питомнике ловить и машиной вывозить. Не беда, что рыбий питомник принадлежит Ура-Губинскому рыбколхозу, в нем можно сачком орудовать, как в личном аквариуме…

Проголосовали — и выбрали Морозова председателем ревизионной комиссии «Общественного комитета». Таким образом, приток средств оказался в руках Ирины Лячиной и ее заместителя по общественной организации Ивана Нидзиева, а контроль за расходованием — у Юрия Морозова, руководителя Ура-Губинской администрации (Ирина Лячина работала у него помощником).

4 сентября женщины что-то сообразили и пришли с нижайшей просьбой включить в состав комитета хотя бы одну из числа матерей. В гарнизоне постоянно проживали 43 жены и 8 матерей.

Когда Наталья Шевчук начала говорить об этом, ее перебивали чисто женскими приемами: стонами, всхлипами, угрозами обмороков.

— Я больше не могу! — театрально вскидывала руки одна.

— Вы что, хотите довести нас до сердечного приступа? — спрашивали другие.

— Вы сына потеряли, а я — мужа! — кричала Галина Белогунь. — Какого мужа! О! Какого мужа! Да вы хоть знаете, какой у меня был муж…

Эта шпионская вылазка закончилась для Натальи Шевчук реанимацией. После этого матери не раз обращались к Ирине Лячиной с просьбой о включении их в состав комитета.

— Что вы? Молодым же нужнее, — отвечала она загадочной фразой.

В составе «Общественного комитета» не было ни одной матери, а вот гражданская жена была. Это была ситуация, искусственно раздуваемая руководством дивизии. При открытом и справедливом распределении средств такого не могло быть. Ирина Лячина, словно получив индульгенцию на все действия, шла, не оглядываясь на убитых и раненых.

Прошел месяц, и рядовой состав женщин был совершенно отстранен от всякой информации. Комитет на глазах превратился из умеренно страдающего в полностью авторитарный. Среди женщин зрело недовольство, некоторые пытались прорваться на заседания.

— А какие у вас веские основания для того, чтобы присутствовать? — уже уверенным голосом спрашивала Ирина Лячина.

29 сентября поздно вечером девчонки с экипажа пришли ко мне домой.

За ночь прямо за кухонным столом мы составили «Требования инициативной группы», направленные на новые выборы комитета, где выразили недоверие действующему комитету и четко изложили план действий. В ту же ночь инициативная группа оббежала всех «курянок» и собрала подписи. На тот момент в поселке жили 39 семей, подписали 30 — все, кроме членов комитета и одной женщины. Девчонки расходились далеко за полночь, смех не смолкал под зонтами, дышалось легко — они приняли решение.

Наутро Иван Нидзиев уже все знал.

На собрании он ласково спрашивал каждую:

— А что конкретно вы хотите? Включить вас в состав комитета? Да, пожалуйста!

Так все 30 женщин стали членами «Общественного комитета», на выборах уже никто не настаивал, кто и как теперь делил деньги — неизвестно. Женщины понимали, что их опять обманули, но не знали, что делать. Меня обозвали организатором бунта на корабле.

Что касается последующего заявления Ирины Лячиной в прессе, где она, выступая от имени женщин, выражает недовольство Губернаторской комиссией, то эта инициатива возникла на пустом месте. Губернаторская комиссия хотела решить вопрос о покупке книги одного автора для библиотек, никаких денег они не требовали, только согласования. Лячина ответила отказом.

— Почему вы не соглашаетесь? У вас есть условия? Мы их готовы выполнить? — спросила Людмила Чистова, заместитель губернатора Мурманской области.

— Ничего у меня нет, — в своей обычной высокомерной манере ответила Лячина. — Я просто хочу, чтобы вы с нами считались.

После встречи Иван Нидзиев сказал:

— Зачем они приезжали? Вот в чем вопрос вопросов!

И он напал, как делают это умные и хитрые звери — из засады. Ирина опубликовала письмо, что вызвало большой резонанс и… отвлекло общественность от Лячинского комитета.

Оправдываться пришлось губернатору Юрию Евдокимову, для чего он ездил к Президенту. Кстати, позднее все эти службы помирились, взаимно проверили друг друга и пришли к выводу, что никаких финансовых нарушений при распределении средств не было. Меня позднее также вызывали в Мурманскую администрацию, чтобы показать результаты проверки, на что я ответила, что это не имеет ко мне никакого отношения, поскольку я была всего лишь инструктором по работе с семьями.

Эхо событий

Иван Иванович Нидзиев после этих событий уволился, живет в Подмосковье. Сейчас он генеральный директор крупной холдинговой компании, которая владеет торгово-развлекательным комплексом в Южном округе Москвы.

Ирина Лячина работала помощником спикера Совета Федерации Сергея Миронова. Живет в Санкт-Петербурге в двух квартирах, объединенных на одной площадке.

По-прежнему оставались на флоте, насколько я знаю — Александр Саркисов (АПЛ «Тамбов»), Владимир Кублицкий (АПЛ «Воронеж»), психолог Сергей Хоменко.

Арест

Через год я снова оказалась в Видяево — в качестве корреспондента одной из центральных газет. Я проехала в гарнизон по официальному пропуску, но разрешения на проезд в Седьмую дивизию у меня не было. По опыту зная, что шутки с военным командованием плохи, позвонила в в особый отдел дивизии для аккредитации. Получение пропуска для журналиста — самый обычный процесс, не предполагающий долгих согласований.

Я изложила ситуацию начальнику отдела, капитану 2 ранга Олегу Шендерову.

— Ждем! — ответил он кратко.

О, меня действительно ждали. Новый спектакль был организован особистами с особым шиком. Я шла под руку с отцом Владимира Багрянцева, человеком достаточно пожилым, он плохо себя чувствовал.

Как только я ступила за шлагбаум возле контрольно-пропускного пункта, так меня под руки схватили два офицера.

— Нужна помощь? Хотите, я с вами пойду? — спросил Тихон Андреевич.

— Да нет! — ответила, — я же договорилась о встрече.

— Вы обвиняетесь в проникновении на территорию воинской части, — сразу же торжественно объявил Шендеров, как только меня ввели в его кабинет.

— Ну да, — я все еще улыбаюсь по инерции. — Я же к вам ехала, Олег Станиславович, за пропуском в дивизию.

— Мы вас сейчас арестуем и отправим за контрольно-пропускной пункт. Это означало, что меня без вещей и денег выкинут в сопки, потому что никакой инфраструктуры от поселка Ура-Губа до самого Мурманска в окрестностях нет.

— Но у меня пропуск в Видяево, как вы можете меня выдворить? Упоенный властью Шендеров ничего не слышал и потом после длинной тирады на тему охраны государственных интересов ласково спросил:

— Сами пойдете или в наручниках?

И тут-то впервые я поняла, что он не шутит. Ответила, что сама пойду, на площадке второго этажа вцепилась в перила и закричала:

— Игорь Иваныч! Что происходит? — я знала расположение штаба и что нынешний заместитель командира дивизии Игорь Иванец, с которым я работала в воспитательном отделе долгое время, меня слышит.

Сопровождавшие офицеры пытались оторвать руки, но мне важно было поднять шум — чтобы меня услышало как можно больше людей.

— А-а, — кровожадно обрадовался Шендеров, — она кричит. Быстро сюда психиатра, мы ей сделаем укол и отправим на освидетельствование в психушку в Североморск, — и он сделал широкий жест в сторону окна.

На плацу действительно стояла машина с санитарами.

Это был страшный момент. Я тогда впервые столкнулась с военным (а сейчас и с государственным) цинизмом, поэтому испугалась не на шутку — кто не знает, кем выходят их этих психушек.

На площадке второго этажа уже стояли врачи с уколами, милиция с дубинками и даже сам начальник милиции.

— Выбирайте, с кем поедете? — сказал Шендеров.

— Ребята, я с вами! — обрадовалась я милиционерам. — Можете даже наручники надеть, — я протянула руки.

Они засмеялись и отвезли меня в отделение, где был составлен протокол. Меня отпустили ночью, но в четыре часа утра видяевскую милицию подняли по тревоге по единственной причине: что делать со мной? До утра они караулили меня возле подъезда, а в семь часов автомобиль ГИБДД со включенной сиреной отвез меня в Кольский народный суд. Интересно, кому и чем я так досадила? Кто стоял за этим спектаклем?

Судья долго разбирался с этим впервые попавшим в нему на стол делом, смущенно кашлял, листал законы и наконец вынес вердикт: невиновна. Случай получил огласку, так как я написала о нем в свою газету. На Северном флоте прошла служебная проверка, и в газету отправлен ее результаты. «Факты не подтвердились», — было написано в письме прокуратуры Северного флота.

Судьба субмарины

В апреле 2003 года я побывала на на судостроительном заводе «Нерпа» в Снежногорске Мурманской области, где начали разделку атомной субмарины.

Устаревшие лодки годами ждали своей очереди, сейчас их почти нет. Многие заливы Баренцева моря превратились в кладбища лодочных ветеранов. Иногда уставшие подлодки начинают тонуть. Незадолго до гибели «Курска» вдруг пошла ко дну списанная лодка в Ара-губе. Ее вытащили плавкраном и поддули воздухом высокого давления. Экипажы мертвых подлодок получают пайки и зарплаты, охраняя атомный реактор и поддерживая на плаву субмарину. Уничтожение стоит баснословных денег.

«Курск» пошел на распилку без очереди, работы на нем велись полным ходом.

Мы поднялись по горному серпантину на вершину сопки, откуда «Нерпа» была видна, как на ладони: два острова-сопки закрывают вход в гавань со стороны моря. С берега попасть на завод невозможно. Строго засекреченный объект хорошо охраняется, обнесен высоким двойным забором с колючей проволокой. Рабочих обыскивают миноискателем. «Курск» поставили между высоким цехом и крутым обрывом в море, с дороги его не заметишь. Видно и после смерти главный вещдок таит опасность.

Нам удалось встретиться с рабочими «Нерпы».

— Никакого аврала на заводе нет, — сказал грузчик Анатолий Меняйло. — Обычные плановые работы. Но к самой лодке подойти невозможно без особого пропуска, она строго охраняется.

Толстый металл особого титанового сплава режется автогенами на куски, которые проходят проверку на радиацию и потом их увозят на переплавку. «Курск» без рубки словно потерял свою значительность. Рядом с лодкой лежит герб, вырезанный вместе с куском металла, его видно издалека. Особая живучесть герба, прошедшего огонь и воду, объясняется просто — боцман Николай Мизяк разводил краски на спирте и наносил их на эпоксидную смолу.

Мы снимаем лодку с крутой сопки, нависающей над водой. Очень скоро со стороны залива и со стороны завода к нам бегут матросы. Предвидя такой оборот событий, мы оставили машину на дороге с другой стороны сопки. Спускаемся бегом и, минуя посты, по горным дорогам несемся в сторону Видяева.

Впоследствии рубка несколько лет пролежала на одной из металлобаз под открытым небом. А в 2009 году при активном воздействии общественности в центре Мурманска был открыт памятник, где была использована часть рубки АПРК «Курск».

Собрание мистических совпадений

Мистика, о которой так много говорили в первое время, дескать, многие из них чувствовали свою гибель, теперь уже не поражает — общество пресытилось как «Курском», так и мистикой. Тем более, когда не отличишь правду от вымысла — люди склонны преувеличивать значение некоторых мелочей, связанных со смертью. Я в свое время тоже попала под влияние странных совпадений, происходивших перед походом. Написала даже материал об этом — опубликован в одной из центральных газет. К тому же есть реальные письма и другие свидетельства, записанные на кассету — действительно, многих из моряков, которые были на борту 12 августа, охватила едва ли не паника. А ведь мистика там не было — одна голая правда. Ребята действительно опасались за исход последних учений. Причины для опасений были — и серьезные.

И все-таки странностей, связанных с выходом в море «Курска», было действительно много. Сегодня, оглядываясь назад, я уже не удивляюсь странным совпадениям — кому было положено выжить, тот выжил, кому было положено умереть, тот погиб. А то, что погибли самые светлые души, как будто их собрал Бог в одном, овеянном страданием, месте, так это мое личное убеждение. Искупительная жертва? Возможно… У каждого из них на земле осталась своя недопетая песня, свое недопитое вино жизни и незавершенное дело…

Предчувствие смерти

«Скажи, Наташа? Где ты будешь жить без меня?» — спрашивал Сережа Ерахтин у своей жены. «Что значит «без тебя?» «Ну, кем ты будешь работать, где жить? Если меня не будет?» «Отстань, Сережка, не пугай меня!» — говорила Наташа.

Когда подняли тело Виктора Кузнецова, его мать ничего не знала об этом, но умерла она именно в тот день…

Виктор Парамоненко забрал в поход все документы и паспорт своей невесты Людмилы. Она потом не могла ни выехать из Видяево, ни деньги получить, так как сама была гражданкой Украины.

Алеша Некрасов записал на пленку слова, где он говорит, что вернется, «ЕСЛИ лодка всплывет»….

Максим Вишняков забрал в море все фотографии жены.

Сергей Дудко взял в последний поход парадный китель со всеми медалями.

Алеша Коркин пишет знакомой девушке как раз накануне выхода: «…вроде вчера был праздник, а такое чувство, что мир рушится, что все падает и это уже не вернуть… Ощущается неизбежность чего-то…»

А это — из другого письма того же автора: «Спать просто не могу. Лежу с закрытыми глазами, всякие кошмары чудятся! Мистика какая-то!!! Хорошо хоть в базе стоим, а не в морях. Потонули бы точно, как «Комсомолец». А прикинь, да? В штабе дивизии флота висела бы моя фотка. А под ней надпись: «Награжден званием Героя РФ за героизм и мужество!! На весь мир прославился бы!»

Всего на несколько дней перевели на «Курск» ребят из 150-го экипажа: матросов Игоря Логинова и Алексея Коломийцева (оба из Коми), Николая Павлова из Воронежской области. На борту нужны были вестовые. Для родственников этих ребят сообщение об их гибели прозвучало, как гром среди ясного неба. Отец Николая Павлова — Владимир Степанович рассказывал, что за два дня до трагедии получил от сына хорошее письмо, где тот писал об АПЛ «Воронеж», на которой он служит.

Салават Янсапов. Его тоже перевели накануне с другого экипажа, сейчас не буду называть, с какого, где старослужащие поставили Салавата «на счетчик». Спасая мальчика от дедовщины, воспитательный отдел поместил его в «лучшие» условия.

Старший мичман Владимир Свечкарев — тоже с 150-го экипажа. Забрали его за два часа до выхода, так что Юля, его жена удивилась, когда на вокзале 11 августа ее встретил не муж, а друзья.

В последний раз на этом корабле выходил в море Сергей Чернышов — после окончания технического университета он должен был уйти на повышение в другой экипаж.

На пять дней вернулся в Видяево старожил «Курска», капитан 3 ранга Марат Байгарин, и его уговорили выйти последний раз. Вещи были уже собраны, квартира сдана, ее, кстати, должен был получить Максим Вишняков.

У Натальи Шевчук 12 августа в 11.20 без всякой видимой причины случился инсульт. Они с мужем ехали в отпуск, как вдруг у не в мозгу словно взрыв произошел…

Пусть материалисты скажут, что жизнь одномерна.

Таинственные совпадения

Первое и удивительное — до «Курска» был «Комсомолец». Новейший корабль, который называли непотопляемым, вдруг ушел на дно и унес жизни 42 членов экипажа.

На погибшем экипаже было 16 Сергеев — 13 процентов от общего числа.

Маленькая Дашенька Репникова получила смешение шейных позвонков на 40-й день гибели отца.

У Халимы Аряповой, молодой женщины, 12 августа был сердечный приступ.

— Когда же случилась беда и мы поехали в военный городок Видяево, я обнаружила, что Миша, перед тем как уходить в море, оставил дома свой крестик и обручальное кольцо, — рассказывает мама Михаила Родионова. — Хотя раньше никогда так не делал. Как потом оказалось, многие ребята из экипажа «Курска» тоже оставили свои крестики и кольца дома. А ведь обычно обручалки и номерные знаки-жетоны носили на шнурке на шее, а крестики вообще никогда не снимали. Помню, как на девятый день после гибели сына внук всю ночь кричал. Может, душа отца к нему приходила попрощаться. Олежке тогда было полтора годика.

Как объяснить, что два незнакомых человека почти слово в слово рассказывают одно и то же? «Скажи, что надо сделать, чтобы ты стала моей женой? — в разное время спрашивали у своих невест Саша Садков и Миша Белов. — Может, стать героем?»

Быть может, ожидание подвига всегда жило в этих высоких личностях?

Непонятные предвидения

Новый, 2000 год. Камера выхватывает лицо каплея Бориса Гелетина:

— Наступает моя эпоха! Эпоха эры Водолеев! Какие неожиданности она несет?

Боря не знал тогда — какие. Он еще не знал, что маленький сын его тяжело болен, что умрет Дениска незадолго до «Курской» трагедии. Еще мы смотрели видеозапись за прошлый год.

— На стополсотый экипаж в этом году прибыло 12 молодых офицеров, — рассказывает кап-раз командир Олег Якубина. — Лучшими по итогам года стали старлеи Андрей Панарин и Андрей Узкий.

— Почему командир назвал только этих двоих? — задумчиво спросил кто-то из ребят. — Тех, которых на время учений переведут на «Курск»?

Счастливые спасения

«Мыкола! Пора уже!» — сказал Геннадий Лячин, когда Николай Мизяк позвонил из короткого отпуска.

Старший боцман Николай Мизяк — из тех, кто остался жив. Вместе с экипажем он вернулся с учений 4 августа. 14 лодка должна была снова уйти. 10 дней — это большой срок для того, кому надо срочно уехать. Николай прикинул, что за десять дней он вполне успеет обернуться туда-назад — ему надо было привезти семью из Харьковской области.

Все складывалось удачно. Начальник штаба 7 дивизии Владимир Багрянцев достал билеты на поезд «туда». А вот «назад» у Мыколы не получилось — лодка ушла не 14, как планировалось, а 10 августа.

Мы беседуем с Николаем Мизяком в его тесной двухкомнатной квартирке. Крупный мичман тяжко вздыхает:

— Вот их нет, а я живой, здоровый… — он прячет глаза, как будто виноват в том, что их нет.

Он вспоминает, что Толю Беляева считали «королем шашлыков», что котлеты его за солидные размеры называли «лаптями». Что Ильдарова ограбили перед самым уходом, Орден Мужества украли и 12 тысяч рублей. Что Сергей Дудко с первого раза сдал экзамены на самостоятельное управление лодкой и получил знак «Лодка». Что 18 марта следующего года они должны были отмечать десятилетие создания экипажа. Потом он рассказывает, как был изготовлен знаменитый несмываемый «курский» герб.

За два дня до трагедии я получила толстое письмо из Курска — там в местной газете была опубликована статья о Лячинском экипаже. Я не успела ее показать им.

Утром 12 августа мой сын Сережа рассказал свой страшный сон. Ему тогда было 12 лет, он сказал, что ему снилась подводная лодка, воет сирена, мигает красный свет и все бегут к люкам. А с той стороны их закрывают, и люди остаются в воде, а среди них — Багрянцев. Я удивилась некоторым подробностям по описанию подводной лодки, которых он знать не мог.

Накануне мне тоже приснился странный и страшный сон. Я заглядываю в большую овальную корзину и вижу бледных и неподвижных людей, и понимаю, что они мертвы.

Эпоха Водолеев — это и моя эпоха…

Нас разнес ветер событий…

Высокая худая собака ступала рядом — в два часа ночи улицы видяевского гарнизона пустынны и тихи.

— Иди-ка ты домой, собака, все равно есть у меня нечего, — посоветовала я ей.

Собака посмотрела на меня, склонив голову, но, видимо, мой интеллигентный монолог не произвел на нее впечатления.

— Хотите, мы вас проводим? — с неожиданно теплой интонацией произнес кто-то сзади.

Я оглянулась и узнала знакомые лица, это были приехавшие в гарнизон психологи.

— Да нет, — ответила я. — Нам спать осталось по 5–6 часов.

Мы шли некоторое время вместе и разговаривали ни о чем. Это был еще один феномен курской трагедии. Она сблизила похожих людей и разъединила разных. Можно было запросто поговорить с посторонним на улице, можно было поплакать на чужом плече — удивительное родство душ рождалось на глазах.

Психологи свернули к гостинице, а я пошла дальше. Возле моего дома из темноты вынырнула давешняя собака. Она вошла следом за мной в подъезд и остановилась на площадке. На лестнице горел свет, дверь была не заперта, ужин (а заодно и обед) стоял на столе. Я отломила кусочек и вынесла собаке — грустным взглядом она поблагодарила за угощение.

— Нас всех разнесет ветер событий! — сказала по какому-то наитию на следующий день.

— Ну почему же? Вот вы докажите! — сказал кто-то. «Разве пророчества доказывают?» — подумала.

Мы не были друзьями, но в то время не были и врагами.

В нашем воспитательном отделе работали порядочные отзывчивые люди. Александр Шубин — с «Курска», Александр Саркисов — с «Тамбова», Евгений Букаев — с «Даниила Московского», Костя Коробков — со «Пскова», Сергей Махортов — с «Белгорода», Володя Кублицкий, Сережа Хоменко — это истинно русские офицеры, такими они оставались даже в трудное время. Позднее появился «замполит», который рассказывал, что провертел дырку в гальюне и подслушивал через нее членов экипажа.

— Нервная у вас работа, — посочувствовала я ему и все засмеялись, а он с тех пор «закладывал» меня всякий раз, когда получалось.

Вообще-то офицеры воспитательных отделов редко добровольно сотрудничают с «особистами», хотя и обязаны. Контрразведке в воинских частях работы хватает. Подслушивание — одна из основных.

В казарме экипажа «Курска» тоже была проверчена дыра, спрятанная под электрической розеткой. Здесь у «особистов» была узкая, как пенал, «прослушка», которая работала на два объекта. Справа была «курилка» «Курска», слева — штабной зал тактических учений, где собиралось много офицеров и где в перерыве болтали о чем угодно.

Я отодвигаю в сторону розетку в курилке и вижу пробитую насквозь стену, за ней: два кресла, стол, кровать, журнальный столик, на котором стоит пленочный магнитофон. Фээсбешный тайник сохранился и поныне, только подслушивать некого: в казарме расположен музей.

В те дни массового психоза всякое бывало… И не без «санкций» Ивана Ивановича Нидзиева. Однажды начальник Дома офицеров Владимир Бугайчук грубо оборвал провод, когда я говорила по телефону. В другой раз глава Ура-Губинской администрации Юрий Морозов бросился на меня со стулом и с криком «Я теб-бя сделаю…» Этот неожиданный демарш приковал меня к месту и не знаю, чем бы все это закончилось, но в комнату вбежал Кублицкий и отобрал стул. Никакой внешней причины для этого не было, если только не вброшенная Нидзиевым «деза». Рассказывали, что Юрий Морозов места себе не находил — до последнего времени Ирина Лячина собиралась в Курск, и он купил там квартиру. А Ирина в то время тайно оформляла квартиру в Питере, и все, кто собирался вместе с ней, считали себя обманутыми. Просить жилье можно было в любой точке страны, кроме Москвы, — и естественно, питерское жилье стоит дороже курского. Но я-то никакого отношения ни к тому, ни к другому не имела.

Неоднократно я была свидетелем разыгранных спектаклей, режиссером которых был все тот же Иван Иванович.

— Что за безобразие творится на нашем КПП, — возмущается Ирина Шубина при приезде начальника управления по воспитательной работе Геннадия Дьяконова. — Система оповещения не работает, связи нет.

— Спасибо вам, девчонки! — говорит после встречи, потирая руки, Иван Нидзиев. — Подставили мы с вами начальника гарнизона.

Или другой случай. Из Свято-Данилова монастыря прислали дорогую икону «Новомученики». До открытия храма Катя Багрянцева просила отдать икону ей, дабы она не исчезла, как исчезало все в те дни. Кстати, икону прислали по ее личной просьбе.

— Можно вопрос задать? — спросила Дьяконова Галина Белогунь. — Вот нам икону прислали, а церковный староста, — она выделила это интонационно, не потрудившись назвать имя старосты, — хочет забрать ее себе.

— Запереть в сейф! — велел Дьконов, не вникая в детали.

Книгу не давали писать, не давали читать, не разрешали встречаться со мной женщинам, угрожая жилищными и материальными вопросами. Я больше не могла выносить этой обстановки, позвонила в редакцию одной газеты и и уехала на другой день. Позднее мы вернулись в свою подмосковную коммуналку, где я старалась не вспоминать «курское» время, как ужасный кошмар.

Но «у Господа случайных дорог не бывает»… Так сказал мне в последний день отъезда батюшка видяевского храма отец Сергий…

Мир и хвала тем искренним и мужественным людям, которые встретились на этом тернистом пути. Их было немало. О них — книга. Остальных я называю только потому что без них неполным будет наш рассказ.

Безусловные ли они злодеи? Нет, конечно. Они стали такими на то короткое время, что длился спектакль.

Закончится действие. В зале вспыхнет свет. Опустится занавес. Исчезнет восторг и негодование зрителей. А они, те, кто были злодеями, станут нормальными людьми, озабоченными собственным пропитанием, может быть — слишком озабоченными.

Но та невыносимая боль, которую они принесли, — она перечеркнет всю вашу прошлую жизнь. Вы вырвитесь из этой боли, как из старой кожи и… ощутите соленый вкус моря, сияние солнца, радугу синей мечты, свежий ветер свободы и, может быть, — свое предназначение…

Храни вас, Бог!

Content

Альбина Коновалова
Тайна без точки

Предисловие

За туманами лжи и наветов. Как создавалась эта книга

Эссе «Ненаписанное письмо»

Часть 1. Дневник уходящего лета

Время

Волны беды

Раскрученная лента времени

Мужество вырвалось из отсеков

Рябиновые кисти сентября

Часть 2. Последние встречи

Владимир Багрянцев

Екатерина Багрянцева

Игорь Багрянцев

Геннадий Лячин

Татьяна Карпова

Александр Шубин

Часть 3. Недопетая песня Любви

Белые лилии. Сергей и Юлия Фитерер

Три мушкетера. Михаил и Евгения Родионовы

Принц и Ассоль. Михаил и Марина Беловы

Дом на горе. Анатолий и Галина Беляевы

Пять сердечек. Александр и Инна Садковы

Письма о любви. Максим и Ольга Вишняковы

23 розы. Дмитрий и Елена Репниковы

Маленький полет. Сергей и Наталья Ерахтины

«Они есть, только не с нами!». Яков Самоваров и Наташа Ляскевич

Часть 4. Родительская страница

Максим Сафонов

Алексей Шевчук

Андрей Панарин

Дмитрий Колесников

Алексей Коломийцев

Вадим Бубнив

Алексей Коркин

Алексей Некрасов

Сергей Кокурин

Алексей Коробков

Андрей Борисов

Часть 5. Некоторые тайны

Трагедии начались до взрыва

«Автономка»

Торпеда упала при погрузке

Сбор-поход и тонны лжи

Что же там было?

Как адмирал топал ногами

Кто украл мешок с деньгами?

Бунт на корабле

Арест

Судьба субмарины

Собрание мистических совпадений

Нас разнес ветер событий…