Мэтью Б. Риджуэй

СОЛДАТ

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Книгу американского генерала М. Риджуэя «Солдат» нельзя причислить к тем обычным мемуарным писаниям, которыми в избытке заполнен американский книжный рынок.

Длительное время Риджуэй являлся одним из руководящих военных деятелей США и в той или иной степени участвовал р, разработке планов строительства американских вооруженных сил и в проведении военной политики США. С этой точки зрения написанная Риджуэем книга не может не представлять известного интереса.

Риджуэй родился в 1895 году в семье военного. Отец его имел звание полковника и, командуя артиллерийским дивизионом, в 1900 году участвовал в подавлении боксерского восстания в Китае. Отец Риджуэя, по-видимому, постарался привить своему сыну любовь к военной службе и в то же время — ненависть к прогрессивным, свободолюбивым идеям. С 1912 года, то есть с 17 лет, Риджуэй находился на военной службе и с тех пор в течение сорока трех лет поднялся по служебной лестнице до начальника штаба армии, т. е. командующего всеми сухопутными войсками США. Во время второй мировой войны он командовал сначала воздушно-десантной дивизией, а затем воздушно-деснтным корпусом. После войны Риджуэй был назначен на должность командующего вооруженными силами США в. районе Средиземного моря, участвовал в работе Военно-штабного комитета ООН в качестве американского представителя, был членом военно-дипломатических миссий США в Южной Америке, служил в генеральном штабе помощником начальника штаба по административным вопросам. В декабре 1950 года Риджуэй получил назначение на должность командующего 8-й американской армией на Дальнем Востоке» которая тогда осуществляла вооруженную интервенцию в Корее. Не прошло и года, как он вместо Макартура был назначен командующим так называемыми войсками ООН, то есть всеми интервенционистскими войсками в Корее. Именно здесь, в Корее, имя Риджуэя получило широкую и позорную известность и долго не сходило со страниц буржуазной прессы. Чем же так прославился Риджуэй в Корее? Приехав туда, он без малейшего стеснения заявил: «Солдаты должны убивать. Я приехал сюда только для этого». И надо сказать, Риджуэй лез из кожи вон, чтобы заставить американских солдат совершать бессмысленные и жестокие расправы над мирным корейским населением. Действия американских войск в Корее под командованием Риджуэя сопровождались разрушением корейских городов и сел, расстрелами женщин, стариков и детей, зверскими расправами с военнопленными, бесстыдным грабежом страны. Вот какими «делами» прославился в Корее Риджуэй — человек, который так слащаво разглагольствовал о несовместимости массового уничтожения с христианскими идеалами. Его деятельность получила полное одобрение заправил США: в июне 1952 года он был назначен верховным главнокомандующим вооруженными силами НАТО в Европе, сменив на этом посту Эйзенхауэра.

Известно, что народы Европы гневно протестовали против этого назначения. Начались демонстрации на улицах, выступления в парламентах. На стенах домов, на заборах и мостовых появились надписи: «Риджуэй, убирайся домой!» Говоря о первых месяцах своего пребывания в Европе, Риджуэй с нескрываемым огорчением вынужден признать: «…Мы часто видели на стенах надписи: «Риджуэй, убирайся домой!» (стр. 255).

На должности верховного главнокомандующего вооруженными силами НАТО в Европе Риджуэй пробыл около года, а затем был назначен начальником штаба армии США. По существующему в США положению начальник штаба армии фактически является командующим сухопутными войсками и входит в объединенный комитет начальников штабов США — высший орган оперативно-стратегического планирования. Начальником штаба армии Риджуэй пробыл до июля 1955 года, когда вследствие разногласий с министром обороны Вильсоном по вопросу о дальнейших путях развития вооруженных сил США и прежде всего — развития сухопутных войск, он вынужден был уйти в отставку.

В книге тридцать семь глав, из них только в двух описываются события далекого прошлого. Остальные тридцать шесть глаз посвящены описаниям операций второй мировой войны на Средиземноморском и Западноевропейском театрах военных действий, а также послевоенных событий вплоть до 1955 года, в которых Риджуэй в той или иной степени принимал участие.

Наивно было бы требовать от Риджуэя объективного изложения, событий второй мировой войны и их всестороннего анализа. Столь же наивно было бы удивляться тенденциозности освещения этих событий. Разумеется, все события и факты излагаются в книге с позиции представителя американской военщины, поставившего своей целью неудержимое восхваление американского оружия и возвеличение заслуг армии США, особенно во второй мировой войне, и замалчивание действительной роли Советских Вооруженных Сил в этой войне. Автор дает искаженное представление и о позиции Советского правительства по многим вопросам международных отношений, в частности по вопросам разоружения, запрещения атомного оружия и т. п.

Вместе с тем в книге Риджуэя имеется материал, который не может не представить известной ценности для читателя, интересующегося историей второй мировой войны и послевоенной политикой США в области строительства американских вооруженных сил.

Значительный интерес представляют прежде всего главы, в которых детально, со знанием дела описывается создание в ходе второй мировой войны воздушно-десантных войск США, их боевая подготовка, а также проведение американскими войсками воздушно-десантных операций на Средиземноморском и Западноевропейском театрах военных действий.

Как специальный род войск сухопутной армии воздушно-десантные войска США начали создаваться в 1942 году. Риджуэй был назначен командиром 82-й дивизии, которая стала первым воздушно-десантным соединением в США. Позднее он командовал 18-м воздушно-десантным корпусом — самым крупным воздушно-десантным соединением в армии США периода второй мировой войны.

В качестве командира воздушно-десантного соединения Риджуэй принимал непосредственное участие в разработке и осуществлении всех крупных воздушно-десантных операций американских войск в ходе войны.

Наиболее значительные воздушно-десантные операции американцы провели на Западноевропейском театре военных действий на завершающем этапе войны, когда ее исход был уже в сущности предрешен на советско-германском фронте. У американцев было несколько лет на подготовку этих крупных воздушно-десантных опера-ций, а противник к тому времени уже не мог оказать серьезного сопротивления ни на земле, ни в воздухе. Имея превосходство в силах и средствах, американцы получили возможность широко применять свои воздушно-десантные войска.

Слов нет, планирование и проведение крупной воздушно-десантной операции с участием двух-трех воздушно-десантных дивизий требует большого умения, тщательной организации и даже искусства. Во всем этом надо отдать должное американскому командованию. Но каждому ясно, что именно действия советских войск предопределяли успех воздушно-десантных операций англо-американских войск.

Сказать об этом тем более необходимо, что в США и Англии не только продолжаются, но и усиливаются попытки фальсифицировать историю второй мировой войны, исказить роль Советских Вооруженных Сил, всячески умалить их заслуги в завоевании победы над немецким фашизмом или вовсе умолчать о них. Наглядным примером этого может служить и книга Риджуэя. Даже при описании Арденнского сражения автор не упоминает о развернувшемся в то время наступлении советских войск, которое сорвало немецкий контрудар в Арденнах. Ни слова не говоря о прямой зависимости успеха этой операции от действий Советской Армии, он все сводит к героизму американских войск и их военному искусству. Такое освещение событий далеко от исторической правды.

Если отбросить в сторону пропагандистские намерения Риджуэя, в его рассказах о действиях воздушно-десантных войск можно найти и немало поучительного. Читатель, несомненно, обратит внимание на тщательную подготовку десанта в условиях, максимально приближенных к действительным, на суровую программу физической подготовки десантников, организацию взаимодействия с авиацией, на руководство боем и управление воздушно-десантными войсками после высадки, на организацию взаимодействия внутри десанта и т. п. Не следует забывать, что армия США получила значительный опыт проведения крупных воздушно-десантных операций.

Рассказывая о первых встречах с представителями Советской Армии (глава 15), Риджуэй открыто подчеркивает свою неприязнь и вражду к русским, свои антисоветские настроения. Это и понятно: Риджуэй относится к той группе агрессивно настроенных американских генералов, которые после окончания второй мировой войны активно выступили против какого бы то ни было сокращения американских вооруженных сил, требуя полного сохранения их боевого состава и вооружения и размещения значительных сил как в европейских, так и в дальневосточных странах. Они надеялись, что, угрожая всему миру силой, Соединенные Штаты завоюют мировое господство. Эту группу возглавлял тогда военный министр США Г. Стимсон, который в сентябре 1945 года заявил: «Соединенные Штаты сейчас не только достигли вершины своей военной мощи, но и добились беспрецедентного влияния на все другие государства» (стр. 187). Сохранение этого влияния, подчеркивал он, зависит прежде всего от того, «согласится ли наш народ на поддержание вооруженных сил, необходимых для сохранения руководящего положения США в нынешнем мире» (там же). Известно, как отнесся к такой политике правящих кругов США американский народ вообще и личный состав американских вооруженных сил в частности. Начались выступления протеста, демонстрации и т. п. «Мне никогда не забыть гнева и отвращения, охвативших меня, когда, прибыв в Лондон для работы в Военно-штабном комитете, — пишег в своей книге Риджуэй, — я впервые стал очевидцем постыдных поступков американских военнослужащих, которые прямо в военной форме своей страны собирались на площадях города и открыто протестовали против того, что их задерживают на военной службе и оставляют в Европе» (стр. 188).

Риджуэй, конечно, понимал, что народы мира, в том числе и американский народ, устали от изнурительной войны. Невозможно было раскрыть перед ними истинные причины сохранения многомиллионных вооруженных сил после победы над общим врагом, трудно было убе-дить в необходимости значительных бюджетных ассигнований на военные нужды, тяжелым налоговым бременем ложившихся на плечи трудящихся. Чтобы обмануть общественное мнение США и других стран, Риджуэй, выполняя волю своих хозяев, сразу же после войны начал клеветать на Советский Союз, пытаясь изобразить его агрессором, якобы угрожающим Соединенным Штатам, и извратить позицию Советского Союза, выступающего за всеобщее разоружение. С этой точки зрения и следует рассматривать его нелепые, бредовые выдумки относительно причин борьбы Советского Союза за разоружение и запрещение атомного оружия.

Вот, например, что он пишет в своем докладе Эйзенхауэру о деятельности Военно-штабного комитета: «Как только будет проведено сокращение тех сил, в которых мы пользуемся решающим превосходством, СССР начнет наступление на наш превосходящий промышленный потенциал… Короче говоря, русские вынашивали планы одностороннего разоружения Соединенных Штатов, маскируясь призывами к общему регулированию и сокращению вооружений. Этот план был направлен на то, чтобы лишить нас превосходства в области науки к техники и поднять СССР до положения доминирующей военной державы» (стр. 194). Это написано Риджуэем в 1947 году, С тех пор прошло более десяти лет. За это время Советский Союз конкретными делами, в частности значительным сокращением своих вооруженных сил, доказал всему миру, что он ведет активную борьбу за мир, разоружение и запрещение атомного оружия. Против этого продолжают выступать те реакционные круги США, которым выгодно поддерживать военный психоз в своей стране и напряженность в международных отношениях. Нынешняя аргументация против советских предложений, направленных на разоружение и запрещение атомного оружия, мало чем отличается от той, с которой в свое время выступал Риджуэй.

Что касается хвастливых утверждений Риджуэя о превосходстве США в области науки и техники, то они весьма характерны для американских политических и военных деятелей. Известно, что в основу политики «с позиции силы» были положены расчеты на превосходство военной мощи США. Однако жизнь жестоко посмеялась над Риджуэем и его хозяевами. Великие достижения советской науки и техники и особенно создание межконтинентальных баллистических ракет и запуск искусственных спутников земли убедительно показали всему миру беспочвенность и авантюриетичность подобных расчетов и навсегда развеяли миф о научном и техническом превосходстве США.

В 22—27 главах наряду с описанием обстановки в Корее, боевых действий 8-й американской армии и отдельных боевых эпизодов дается также характеристика общей политики США на Дальнем Востоке. Пытаясь оправдать интервенционистские действия США в Корее, Риджуэй использует негодные средства. Он изображает дело таким образом, будто во время корейских событий. Советский Союз собирался напасть на Японию через северную часть о. Хоккайдо, и высказывает при этом дикое предположение, что Советский Союз мог применить атомное оружие против городов Южной Кореи. Риджуэй был противником мирных переговоров и одним из активных сторонников продолжения американской авантюры в Корее. Он не останавливался даже перед развязыванием войны против Китайской Народной Республики.

Сменив Макартура на должности главнокомандующего вооруженными силами на Дальнем Востоке и главнокомандующего так называемыми вооруженными силами ООН, Риджуэй продолжал в Японии политику, направленную на возрождение японского милитаризма, на воссоздание японских вооруженных сил. Он старался заставить японское правительство увеличить бюджетные ассигнования на военные нужды и быстрее создать крупные вооруженные силы, главным образом сухопутные войска.

При этом он с грубой, бткровенностью профессионального солдата не пытается маскировать те цели, которыми руководствовались правящие круги США в своем стремлении заставить японское правительство возродить японские вооруженные силы. Он пишет: «Для обороны Америки и для ее бюджета было весьма важно, чтобы японцы воссоздали и содержали вооруженные силы… Прежде всего следовало создать японскую сухо-путную армию, чтобы как можно скорее отвести каши войска из Японии. Кроке того, Японии необходимы военно-воздушные и военно-морские силы… Тогда американские ВВС и ВМС остались бы резервом, к которому мы прибегли бы лишь в крайнем случае» (стр. 245). В этих словах в известной степени отразилась сущность американской стратегической концепции: в будущей войне, которую американские империалисты собираются развязать с целью завоевания Соединенными Штатами мирового господства, в первом эшелоне использовать чужие армии, которые, естественно, и понесут наибольшие потери. С американской стороны в войне должны участвовать главным образом военно-воздушные и военно-морские силы. Основную часть своих вооруженных сил американцы предполагают держать в резерве, чтобы использовать их в качестве той силы, при помощи которой можно будет продиктовать волю победителей народам, ослабленным войной. Основную массу своих войск они думают использовать лишь в борьбе с противником, деморализованным в боях с армиями зависимых от США стран, и только на завершающем этапе войны, когда ясно обозначится ее успешный (в пользу США) исход.

Известно, что для осуществления этих целей правящие круги США уже давно проводят политику сколачивания различных агрессивных блоков и создания так называемых объединенных вооруженных сил. В системе агрессивных блоков, созданных правящими кругами США, основное место занимает Североатлантический блок (НАТО), целью которого является подготовка войны против Советского Союза и стран народной демократии.

Следует иметь в виду, что в состав объединенных вооруженных сил Североатлантического блока входят объединенные вооруженные силы в Европе, на Атлантике и объединенные ВВС и ВМС в зоне пролива Ла-Манш. Командования ими подчинены так называемой постоянной группе военного комитета, где основную роль играют американцы. Из всех этих командований важнейшим по своим целям и крупнейшим по составу вооруженных сил считается Европейское, включающее в себя все вооруженные силы НАТО в Европе на Центрально-европейском, Североевропейском, Южноевропейском и Средиземноморском театрах военных действий. Риджуэй и был назначен на должность главнокомандующего всеми 12 вооруженными силами НАТО в Европе, сменив Эйзенхауэра, который выставил в то время свою кандидатуру на президентских выборах.

На этой должности Риджуэй пробыл сравнительно недолго — всего один год, но за это время постарался сделать все, чтобы заставить правительства стран НАТО выполнить кабальные обязательства — увеличить бюджетные ассигнования на военные нужды и создать крупные вооруженные силы.

Маскируя агрессивную сущность Североатлантического блока, Риджуэй пытается изобразить его как миролюбивый союз, созданный якобы в целях обороны стран Северной Атлантики. Это не новая легенда. Ее распространяли до Риджуэя, распространяют и сейчас правящие круги США и зависимых от них стран, а также военное руководство Североатлантическим блоком. Но эта лживая легенда давно уже разоблачена.

Напомним, что Советское правительство в свое время решило войти в НАТО, так как участие в организации, преследующей оборонительные цели, полностью соответствует нашим интересам. Однако создатели блока, разумеется, отказали Советскому Союзу в приеме 8 НАТО. Так лишний раз были разоблачены лживые утверждения об оборонительном характере этой организации.

Пытаясь показать, что среди стран, подписавших Атлантический пакт, существует полное единство и взаимопонимание, Риджуэй не может, однако, скрыть наличие глубоких и непримиримых противоречий между участниками блока, где господствующее положение занимали и занимают представители США. В этом отношении весьма любопытны те места в книге Риджуэя, в которых он рассказывает о взаимоотношениях между Италией и Грецией, а также между Грецией и Турцией, то есть о положении дел на Южйоевропейском театре, который объединяет вооруженные силы Турции, Италии и Греции. Как известно, из-за натянутых отношений между этими странами заправилы Североатлантического блока сталкиваются с большими трудностями, создавая объединенное командование на этом театре. Риджуэй в своей книге признает: «Было бы совершенно невозможно заставить греческие или турецкие войска служить под командованием итальянцев, и я сильно сомневаюсь, чтобы итальянцы согласились служить под командованием грека или турка» (стр. 275). Американцы нашли простой вы-ход из положения: они назначили двух командующих сухопутными войсками на этом театре — одного в южной части» которому подчинили итальянские войска» и второго — в юго-восточной части, подчинив ему греческие и турецкие войска. При этом командующим в юго-восточной части Европы был назначен не грек и не турок, а американец.

Правая итальянская газета «Попола ди Рома» в то время с нескрываемым раздражением писала, что американцы лишили «всякого авторитета итальянского генерала» который» несмотря на титул «командующего» наземными силами Североатлантического союза в южной зоне, фактически будет иметь под своим командованием только часть итальянской армии».

Этот эпизод в какой-то степени характеризует разно-гласия среди империалистов и бесправное положение в этом блоке отдельных зависимых от США стран.

Основную слабость Североатлантического Ктока Риджуэй видит главным образом в большой протяженности обороняемого фронта, а также в том» что в армии этого блока гораздо меньше солдат, чем в Советской Армии. Разумеется, основная слабость НАТО не в этом, а в глубоких и непрерывно растущих, неустранимых противоречиях между его участниками. В основе этих противоречий лежат экономические и политические причины. Особенно серьезные противоречия разделяют США и Англию как в Европе, так и в Азии. Крупные противоречия существуют между Западной Германией и другими капиталистическими странами, между США и Францией и т. п.

Таким образом, империалистические противоречия внутри Североатлантического блока служат серьезным препятствием на пути осуществления американских военных планов по созданию объединенных вооруженных сил.

В последних главах книги Риджуэй рассказывает о своей работе в Пентагоне в качестве начальника штаба армии США. Эти главы представляют интерес в том отношении» что в них раскрывается закулисная борьба, которая непрерывно ведется в США между представителями отдельных видов вооруженных сил за приоритет в разработке тех или иных видов оружия, за получение наибольшей доли бюджетных ассигнований. В сущности борьба эта ведется вокруг вопроса о том, какой из трех видов вооруженных сил сыграет решающую роль в войне с широким применением атомного оружия, планируемой США с целью завоевания мирового, господства.

Рассказ Риджуэя об этой борьбе представляет тем больший интерес, что он был начальником штаба армии и играл не последнюю роль в выработке американской военной политики. Не сумев добиться принятия своей точки зрения, Риджуэй был вынужден сложить оружие и уйти в отставку, но остался при своем мнении.

Орган крупных монополий американский журнал «Юнайтед Стейтс ныос энд Уорлд рипорт» в номере от 1 июня 1956 года следующим образом охарактеризовал напряженность этой борьбы: «В настоящее время в Пентагоне ведется борьба между представителями трех видов вооруженных сил, которая обостряется с каждым днем и превращается в нечто подобное войне».

Борьба в Пентагоне отражает столкновение антагонистических интересов определенных монополистических группировок, борющихся за получение выгодных заказов и максимальных прибылей. Кроме того, в этой борьбе сталкиваются различные стратегические концепции, различные взгляды на характер будущей войны и способы ее ведения, взгляды, которые отражают стремление найти наилучшее решение вопроса о том, какой из трех видов вооруженных сил действительно сыграет решающую роль в будущей войне и тем самым будет способствовать завоеванию Соединенными Штатами мирового господства.

Споры эти ведутся на протяжении многих лет, то затихая на короткое время, то разгораясь с новой силой, особенно во время обсуждения в конгрессе США ассигнований па военные нужды.

Одни утверждают, что в связи с дальнейшим развитием и совершенствованием атомного и термоядерного оружия и его носителей — авиации и реактивных снарядов — надобность в крупных сухопутных войсках миновала, а потому отпала и необходимость выделения значительных бюджетных ассигнований на их содержание и вооружение. Основное внимание, считают они, должно быть уделено развитию ВВС, которые стали теперь решающим видом вооруженных сил. Следовательно, именно военно-воздушным силам следует выделять наибольшую долю военного бюджета.

Некоторые сторонники этих взглядов заявляют, что современную войну можно выиграть, уничтожив военный потенциал противника путем нанесения ударов авиацией и управляемыми реактивными снарядами, с широким применением атомного и термоядерного оружия. Удары по жизненно важным центрам противника, полагают они, подорвут его военно-экономическую мощь и волю к сопротивлению, и война будет выиграна. Сухопутные же войска США должны содержаться лишь в небольшом количестве и предназначаться главным образом для оккупации территории противника. При этом роль основных поставщиков сухопутных войск сторонники этих взглядов отводят странам, примкнувшим к различным агрессивным блокад.

Другие, в том числе Риджуэй, утверждают, что, несмотря па развитие современных средств борьбы — атомного оружия, реактивной авиации и управляемых снарядов, надобность в крупных сухопутных войсках не только не миновала, а наоборот, повысилась, и их роль неизмеримо выросла.

Риджуэй считает, что сторонники так называемой «воздушной мощи» переоценивают возможности и значение военно-воздушных сил и эффективность атомного оружия.

Как уже говорилось, споры эти велись непрерывно и в 1949 году настолько обострились, что вызвали необходимость в специальном расследовании конгресса. В целях примирения различных взглядов и установления единой линии была принята концепция так называемых «сбалансированных вооруженных сил». Эта концепция основывалась на том, что самостоятельные действия одного вида вооруженных сил, в том числе и военно-воздушных сил с атомным оружием, не могут решить исход войны. В современной войне ни один вид вооруженных сил в отдельности не в состоянии добиться победы. К успешному исходу войны могут привести лишь объединенные усилия сухопутных, военно-воздушных и военно-морских сил.

Однако и эта концепция просуществовала недолго. После войны в Корее разногласия между командованиями отдельных видов вооруженных сил усилились. Постепенно стали побеждать сторонники той точки зрения, что преимущественное развитие должны получить военно-воздушные силы, а также реактивное и атомное оружие. В соответствии с этим в конце 1954 — начале 1955 года был разработан план изменения состава и численности вооруженных сил США, который предусматривал некоторое сокращение сухопутных сил. Главное внимание обращалось на дальнейшее увеличение ВВС и расширение производства атомного и термоядерного оружия.

Как писал в номере от 11 февраля 1955 года журнал «Юнайтед Стейтс иьюс энд Уорлд рипорт», при разработке этого плана Эйзенхауэр исходил из того, что США «главный упор должны делать па авиацию, управляемые реактивные снаряды, военно-морской флот, новые виды — оружия и другую технику, в которой они имеют превосходство, но не должны стремиться к созданию большой сухопутной армии…». При этом Эйзенхауэр не скрывал, что роль основных поставщиков сухопутных войск должны выполнить страны — участницы агрессивных блоков «как в Европе, так и в Азии, которые должны компенсировать потребность США в пехотинцах», а со стороны США война будет вестись «главным образом при помощи авиации и атомного оружия, в то время как небольшие мобильные сухопутные силы возьмут на себя выполнение «политических функций».

Все это происходило в то время, когда Риджуэй командовал сухопутными войскам-и. Поддерживая в общем дальнейшее усиление ВВС и увеличение производства атомного оружия, Риджуэй решительно выступал против сокращения численности армии и настаивал на развертывании крупных контингентов сухопутных сил, В последних главах своей книги Риджуэй стремится обосновать правильность своей точки зрения и доказать, что она обусловлена возможным характером будущей войны. Вместе с тем он хочет показать, что цель всех его предложений — наилучшим образом обеспечить осуществление захватнических планов правящих кругов США.

В зрм отношении особенно характерен доклад Риджуэя, сделанный им в артиллерийском центре в Форт-Сидле, штат Оклахома, в феврале 1955 года и опубликованный в еженедельнике «Армн нейви эйрфорс джор-ел» от 12 февраля 1955 года.

Намекая на своих влиятельных противников, он заявил: «В некоторых кругах сейчас господствует мнение, что современные войны могут быть быстро выиграны посредством применения атомного и термоядерного оружия, которое сделает излишним операции сухопутных войск». В заключение он сказал: «Было бы крайне неразумно делать эту концепцию основой планирования будущей войны».

Что касается опыта войны в Корее, то об этом Риджуэй в своей книге пишет следующее: «В Корее мы убедились, что одними только военно-воздушными и военно-морскими силами нельзя выиграть войну и что малочисленные наземные оилы также не в состоянии добиться победы» (стр. 296). Весьма знаменательное признание командующего вооруженными силами интервентов в Корее!

В результате Риджуэй приходит к выводу, что «сокращение численности личного состава армии… является лишь отражением ошибочного мнения о том, что авиация всемогуща, а пехота уже устарела. Новая война окончится очень быстро, кричат многие влиятельные люди, вести ее сможет одна авиация, которая через несколько недель добьется победы, а затем будет поддерживать мир». И он заключает: «Но я не могу в это поверить» (стр. 338).

Военные руководители США, в том числе и бывший министр обороны Вильсон, о котором Риджуэй отзывается весьма нелестно, не посчитались с мнением Риджуэя и продолжали настаивать на уменьшении ассигнований на сухопутные войска, на некотором сокращении их численности и одновременном значительном увеличе нии ассигнований на развитие военно-воздушных сил. Не согласившись с этим, Риджуэй вынужден был уйти в отставку. В книге причину своей отставки он объясняет возрастом, но на самом деле он ушел из армии именно в связи с разногласиями по коренным вопросам развития вооруженных сил. В настоящее время Риджуэй работает в научно-исследовательском институте Меллона.

А в Соединенных Штатах продолжает безраздельно господствовать доктрина о решающей роли «авиационно-атомной мощи».

Так закончилась военная карьера генерала Риджуэя, которого сами американцы выдавали за одного из своих национальных героев и о котором так много писала американская пресса, особенно во время событий в Корее.

Мы затронули главные вопросы, освещаемые в книге Риджуэя, однако и многие другие могут в той или иной степени привлечь внимание читателя.

Так интересны рассуждения Риджуэя о роли и месте армейского корпуса в операции. По его мнению, «только командир корпуса ведает почти исключительно вопросами тактики», а «командующий армией занимается в основном вопросами тыла и управления занятой территории» (стр. 39). Эта точка зрения отражает действительное положение, существовавшее в армии США во время второй мировой войны. Планирование и организация операции зачастую возлагались на штаб корпуса. Таким образом командир и штаб корпуса в армии США во второй мировой войне были основными организаторами не только боя, но и операции. В этом сказалась переоценка американцами значения тактической стороны и недооценка оперативной. Не случайно вопросы организации корпуса и армии и их боевых действий рассматриваются в США с точки зрения стратегии и тактики.

Книга представляет известный интерес и в том отношении, что в ней дается откровенная и кстати местами нелестная характеристика деловых и личных качеств многих американских и английских генералов и офицеров, раскрываются нравы американских солдат, их поведение. Риджуэй показывает трусость и недисциплинированность одних, грубость и жестокость других, невежество и нечистоплотность третьих. Воровство, пьянство, дебоши, грабежи были нередким явлением в американской армии периода второй мировой войны, и Риджуэй, может быть, даже невольно, подтверждает это в своей книге. Вместе с тем он говорит и о таких американцах — представителях простого народа, которые, не задумываясь, жертвовали своей жизнью в борьбе против фашизма.

Ряд страниц Риджуэй посвящает описанию взаимоотношений американцев с англичанами во время второй мировой войны. Он всячески старается смягчить противоречия, существовавшие в тот период между американским и английским командованием и доходившие порой до открытых конфликтов. Разногласия возникали по мпо-гйм вопросам, в том числе по вопросу назначения коман-дующего той или иной операцией, проводимой совместно, распределения в операции сил и средств между американскими и английскими войсками и пр. Риджуэй не может забыть, что во время выброски воздушно-десантных войск в Голландии, когда со стороны американцев участвовали две воздушно-десантные дмизии, а со стороны англичан — одна, командование операцией было поручено не ему, а англичанину Б реретону. Когда готовилась Сицилийская операция, он категорически отказался ознакомить английского генерала Браунинга с планом использования в ней воздушподесантной дивизии. Риджуэй был невысокого мнения о некоторых операциях, проведенных англичанами. Вот, например, как он оценивает действия английских войск в операции в Голландии: «Я чувствовал тогда и теперь думаю точно так же, что наземные войска (английские — М. М.) в этой операции действовали непростительно вяло» (стр. 129). Невысокую оценку дает он и некоторым английским генералам.

В книге Риджуэя много фальшивых и слащавых рас-суждений о необходимости проявлять; заботу о жизни подчиненных, стремиться к сохранению жизни солдат в бою и операции, не забывать об их быте и т. Д. На самом же деле Риджуэй известен как жестокий и бессердечный начальник, не останавливавшийся перед бессмысленными потерями среди-подчиненных ему солдат и офицеров, о чем наглядно свидетельствует хотя бы опыт его командования войсками в Корее.

Книга публикуется с незначительными сокращениями. Исключены места, не представляющие интереса для советского читателя.

Генерал-майор М. А: Мильштейн

ПРЕДИСЛОВИЕ

Впервые я встретился с генералом Риджуэем в Китае, где он служил еще в чине капитана, а позже в пехотном училище в Форт-Беннинге мне довелось близко познакомиться с ним. В 1939 году, когда я был переведен в Вашингтон, он работал в генеральном штабе. В мае 1939 года Риджуэй вошел в состав возглавлявшейся мною военной миссии в Бразилии.

Во второй половине января 1942 года Риджуэй был назначен командиром знаменитой 82-й воздушно-десант-нои дивизии, которая прославилась в период нашего вторжения во Францию; позже, во время ожесточенного сражения в Арденнах, он командовал 18-м корпусом.

Генерал Риджуэй прочно вошел в историю как выдающийся боевой командир. Стремительное наступление его армейского корпуса к Балтике на заключительном этапе войны в Европе произвело громадное впечатление даже на тех, кто был прекрасно осведомлен о быстро развивающихся событиях тех дней. Проведенную им кампанию в Корее можно назвать классической с точки зрения индивидуального руководства. Огромную работу провел он, будучи верховным главнокомандующим вооруженными силами НАТО. Назначенный затем на должность начальника штаба армии, Риджуэй достиг высшей ступени своей блестящей военной карьеры.

Я не читал рукописи его книги, но уверен, что все написанное им — правда.

Джордж. К. Маршам

ГЛАВА 1 БОЕВОЙ ПРЫЖОК

Медленно сгущались сумерки ясного июньского дня, когда я в полном боевом снаряжении тяжело взбирался по трапу самолета, который должен был доставить меня во Францию. Прежде чем войти в кабину самолета, я повернулся и бросил прощальный взгляд на простирающуюся вокруг равнину Средней Англии, покрытую ярко-зеленой весенней порослью. Весь аэродром был забит запыленными самолетами 52-го транспортно-десантного авиационного командования, на которые погружался личный сбстав 82-й-воздушно-десантной дивизии, — 6000 полностью снаряженных парашютистов. Для многих нз них, участников воздушно-десантных операций на Сицилии и в Италии, это не было в новинку, а мне было непривычно, хотя и я совершал, раньше учебные прыжки с парашютом, а в наземных боях в Сицилии и Италии сражался рядом с десантниками. Однако мне-ще не приходилось разделять Сними своеобразные ощущения ночных выбросок. Стремительно падаешь с самолета в бездонную пропасть, затем медленно спускаешься, беспомощно болтаясь под куполом парашюта, и, наконец, в полной темноте достигаешь земли, где за каждым кустом чудится до зубов вооруженный враг…

Этого я еще не испытал и теперь приготовился стойко перенести все трудности, как те, кому ежечасно приходится закалять свою волю перед лицом неведомых опасностей. В дни бесконечных тренировок, пока я готовил свои закаленные войска к новым целиким испытаниям, у меня не оставалось времени для самоанализа, для грустных мыслей о том, что мне готовит судьба.

Заняв свое место в кабине самолета и крепко затянув привязные ремни, я почувствовал облегчение. Все, что нужно было сделать, сделано, и теперь я готов лицом к лицу встретить любую опасность. С этого момента в моей душе уже не осталось места воспоминаниям о прожитых счастливых днях и робким ожиданиям предстоящих невзгод; душа моя была спокойна, мысли ясны, настроение почти радостно.

Казалось, и окружавшие меня люди становились тем спокойнее, чем выше мы поднимались, чтобы пристроиться к воздушной армаде, направлявшейся во Францию. Я посмотрел на часы: было 10 часов вечера 5 июня 1944 года — канун дня Д[1] Для солдат 82-й воздушно-десантной дивизии битва за Нормандию началась на полсуток раньше часа Ч[2].

Самолеты летели громадным клином, похожим на гигантский наконечник стрелы. Над Англией было еще совсем светло, а на востоке, за Ла-Маншем, чернели тучи. Через два часа опустилась ночь, и под нами замелькали желтые вспышки выстрелов немецких зениток, расположенных на островах. Мы следили за ними с любопытством и без страха, как высоко летящая утка смотрит на охотника, уверенная, что она недосягаема. Люди сидели спокойно, погруженные в свои думы. Изредка они перебрасывались шутками, и тогда раздавался громкий смех. Но нервное напряжение и холод наружного воздуха, врывавшегося в открытую дверь, сказывались на всех.

В плотном строю армада тяжелых самолетов приблизилась к побережью Франции. Я сидел на боковой скамье напротив открытой двери. Даже с высоты 500 метров было видно, как бурлит море и маленькое сторожевое судно — один из плавучих маяков нашей армады — то и дело ныряет своим огоньком в пучину. На берегу огней не было, но при слабом свете восходящей луны я различил — внизу ферму с клочком обработанной земли. Помню, я подумал, какими мирными кажутся этот дом, и изгородь, и тропинка, и маленькие ручеек, посеребренный лунным сиянием. Если бы не гул наших моторов, наверное, можно было бы услышать лай собак и предрассветный крик петуха.

С глубоким удовлетворением наблюдал я за четким полетом нашего огромного воздушного каравана, растя нувшегося так далеко, что концц его не было видно. Через несколько минут мы вдруг вошли в густое, клубящееся облако. В одно мгновение вес самолеты погрузились во мглу, пропали даже бортовые огни. Наш самолет начало бросать во все стороны, и я представил себе состояние пилотов, мужественно ведущих самолеты по заданному курсу: ведь они хорошо знали, какая смертельная опасность подстерегает их в случае столкновения в воздухе.

Беспокойство можно было прочитать и на суровых, насупленных лицах сидящих в моем самолете солдат, когда они старались разглядеть в окне проблески маленьких оранжевых огоньков на крыльях соседних самолетов. Но в густой мгле не было видно огней даже на крыльях нашего самолета. Все теперь зависело от искусства пилотов. Мне ничего не оставалось делать, как потуже затянуть привязной ремень и с закрытыми глазами откинуться в кресле, всецело положившись на ободряющие слова командира транспортно-десантного авиационного крыла [3]Г. Кларка, сказанные им перед вылетом: «Что бы пи встретилось вам на пути, мои ребята точно выведут самолеты на цель».

Полет в тумане и болтанка продолжались всего несколько минут, но они показались нам часами. Мы вышли из шквала так же внезапно, как лопали в него. И снова над нами появилась луна, раскинулось необъятное небо, а внизу резко выделились полоски полей и изгородей. Однако нигде не было видно ни одного самолета.

Впрочем, было уже поздно тревожиться об этом. Над дверью мерцал красный огонек. Прошло еще четыре минуты, и вдруг резко прозвенел звонок и вспыхнула зеленая лампочка. Начальник парашютной команды[4], согнувшись в дверях, пошел вниз с криком «За мной!» Чувствуя, как кто-то тяжело дышит у Ченя за плечами, я выпрыгнул вслед за ним.

Парашют раскрылся. Взглянув вверх, я увидел самое приятное из зрелищ — широко раскинувшийся купол, наполненный воздухом. Внизу, немного левее, я на мгновение различил купол парашюта начальника парашютной команды, казалось, неподвижно висящий в воздухе. Затем я опять остался совершенно один. Не видно было ни людей, ни парашютов, хотя я был уверен, что вместе со мной спускается целая группа десантников в полном боевом снаряжении. В тишине спуска я слышал высоко над собой рокот моторов: все новые и новые самолеты приближались к своим районам выброски.

Неожиданно подо мной вынырнула земля, и я поджал ноги, чтобы смягчить удар. Обвешанный тяжелым боевым снаряжением, парашютист-десантник при приземлении получает сильный удар. В этот момент его может качнуть вперед, назад или вбок, и он старается амортизировать удар, поворачиваясь в воздухе на подвесной системе и поджимая ноги.

Мне повезло. Ветра не было, и я опустился на мяг-ч кую, заросшую травой полянку. Быстро погасив свой парашют, я высвободился из лямок, огляделся вокруг и выхватил пистолет. По совету бывалых десантников, участвовавших в высадке на Сицилии, я снабдил почти всю свою дивизию автоматическими пистолетами калибра 11,45 мм. В момент приземления, с надетой подвесной системой, парашютист почти беззащитен. В эту минуту трудно дотянуться до винтовки или карабина, и если кто-нибудь нападет на вас, вам придется несладко. И вот оказалось, что, сбрасывая с себя подвесную систему, я выронил пистолет. Лихорадочно шаря в траве, я старался успокоить себя и вдруг краем глаза увидел, что ко мне кто-то медленно приближается. Я выкрикнул пароль: «Молния!», всем своим существом надеясь услышать отзыв: «Гром!»

Ответа не последовало. Стоя на коленях и продолжая искать пистолет, я, наконец, различил при слабом свете луны силуэт коровы. Я готов был расцеловать ее. Ведь если здесь спокойно пасутся коровы, значит, поляна не заминирована и свободна от столбов пресловутой «спаржи Роммеля». За несколько дней до высадки наша разведка получила отнюдь нерадостные сведения об этих препятствиях. Предполагаемые места нашей выброски, как нам сказали, утыканы заостренными деревянными кольями, о которые может разрезать себе брюхо планер. Да и парашютистам они не сулят ничего хорошего. Колья опутаны колючей проволокой, соединенной с несколькими минами. Ударяясь о такой кол, человек вызывает целую серию взрывов.

Найдя, наконец, пистолет, я пополз к возвышавшейся невдалеке изгороди. Лунный свет заливал поляну, и я каждую минуту ждал автоматной очереди. К счастью, врагов не было, хотя я не нашел и друзей. Передохнув немного в тени у изгороди, я продолжал ползти дальше и опять заметил в темноте какое-то движение. Я выкрикнул пароль и на этот раз немедленно услышал отзыв. Приблизившись, я разглядел человека, прислонившегося спиной к насыпи-, на которой росла живая изгородь.

— Кто здесь? — спросил я.

— Капитан Фоллмер, — последовал ответ.

Я едва поверил своим ушам. Когда во время боя в Сицилии, пробираясь по «ничейной» земле, я искал своих парашютистов, совершивших выброску перед фронтом морского десанта, то первым человеком которого я встретил, был капитан Фоллмер. Он сидел тогда под оливой, растирая ушибленную при приземлении лодыжку. Сейчас, год спустя, из шести тысяч человек первым я опять увидел Фоллмера.

— Ну, Фоллмер, что стряслось на этот раз? — спросил я.

— Генерал, кажется, я сломал себе спину.

— Ну, Фоллмер, молите бога, чтобы никогда больше не встретить меня.

В это время немцы подняли стрельбу. В воздух, пронизанный трассирующими пулями, то и дело взлетали ракеты. Великолепный фейерверк! Со всех сторон слышались тяжелые взрывы. Время от времени появлялись все новые и новые самолеты С-47. Это самолеты нашей армады, рассеянные было, налетевшим шквалом, собрались вместе и снова стали на курс. Очень трудно было разглядеть с земли закамуфлированные самолеты, проносившиеся над землей, словно черные тени. Даже парашютистов и белые купола их парашютов не было видно в темном небе, пока они совсем не приблизились к земле.

Пожалуй, сейчас было бы уместно рассказать, как в отличие от пехотной части вступает в бой воздушиодесантная дивизия. Пехотная дивизия начинает бой только после того, как подготовлены ее средства связи и система управления, действуют все радиостанции, занимают свои места все командиры. Командиры знают, где находятся «их люди» что с ними происходит, и могут быстро реагировать на все изменения боевой обстановки. Совершенно иначе обстоит дело с воздушно-десантной дивизией. Когда личный состав дивизии только приземляется, се бойиы не связаны друг с другом — и генерал и рядовой оказываются в одинаковом положении. В течение некоторого времени связь отсутствует, особенно если выброска производится ночью. Вы не знаете, где вы, кто вокруг вас — друзья или враги. Мало-помалу подразделения собираются — «веревочка сматывается», как говорят парашютисты.

В теории все это чрезвычайно просто! Парашютисты, первыми выбросившиеся из самолета, после приземления продвигаются вперед по курсу самолета. Парашютисты же, выпрыгнувшие последними, должны двигаться а обратном направлении. Где-то, примерно посредине, они сходятся. Но на это требуется время. При наилучших условиях бойцы одного батальона будут разбросаны на плошали в 1000 метров длиной и 300 метров шириной. По пути к месту сбора они могут быть отрезаны и даже уничтожены противником. В Нормандии сбор частей усложнялся тем, что вся территория там разделена на мелкие участки земли, перегороженные высокими и густыми живыми изгородями.

Первоочередная задача после приземления — собрать батальон, так как он является основной боевой единицей. Я выбросился со 2-м батальоном 505-го полка, которым командовал подполковник Вандервурт — один из храбрейших и наиболее стойких боевых командиров, каких я только знал. Приземляясь, он вывихнул себе ногу, по врачи, выбросившиеся вместе с нами, устроили ему временный лубок и вырезали палку. Так он и командовал батальоном.

Всю ночь по два, по три собирались бойцы из батальона Вандервурта. Они подходили медленно, так как из-за облачности над побережьем авиационные подразделения оказались сильно разбросанными. Многие десантники приземлились в районе сосредоточения немецких войск и были уничтожены противником или попали в плен. И все-таки к рассвету у Вандервурта было уже достаточно людей, чтобы вступить в бой. На соседних участках собрались отдельные подразделения двух полков, так что часам к одиннадцати мы смогли развернуть боевые действия дивизионного масштаба.

Моя маленькая группа управления в составе одиннадцати офицеров и рядовых организовала дивизионный штаб в яблоневом саду почти на том самом пункте, который был намечен перед вылетом из Англии. Парни Кларка не подвели — они доставили нас прямо на место.

Конечно, вокруг были немцы, иногда на расстоянии 500 метров от моего КП, но в ходе ожесточенного и беспорядочного боя они не предприняли пи одной серьезной контратаки-, которая могла бы буквально стереть с лица земли наш карликовый плацдарм.

Это было вызвано главным образом сильным рассредоточением десантников. Приземляясь, они в первую очередь старались нарушить связь немцев. Когда командир 91-й немецкой дивизии был отрезан от своих частей, он сделал единственное, что ему оставалось: в штабной машине лично отправился посмотреть, что же в конце концов происходит в эту ужасную ночь. Но этого он никогда не увидел. На рассвете его машина натолкнулась на патруль десантников, и он был убит, не успев даже вытащить пистолет. Лейтенант, командовавший патрулем, рассказывал мне эту историю, захлебываясь от восторга.

Между тем, если бы я как следует поразмыслил, я бы нашел, что у пего достаточно шансов разделить горькую участь моего германского коллеги. У нас не было ничего, кроме мелкого оружия — винтовок, пистолетов, гранат и легких ружей базука[5] калибра 60 мм. Мы крайне нуждались в пушках, в первую очередь — в 57-мм орудиях, чтобы можно было бороться с танками. Но пушки будут доставлены только на планерах вместе с 4000 десантников. Едва первые признаки зари начали появляться на востоке, прибыли планеры, но густая пелена утреннего тумана висела над самыми изгородями, и много машин разбилось при посадке. Среди поступавших к нам отрывочных сведений были и хорошие и дурные новости. К рассвету первый объект, захват которого был намечен дивизией, — городок Сент-Мэр-Эглиз — перешел в наши руки. Известия о планерах были менее радостными: приземлилось 24 планера, и почти все они получили сильные повреждения.

Одни напоролись на деревья, возвышавшиеся над изгородями, другие опустились в болото, и люди по плечи погружались в трясину, пытаясь вытащить из нее тяжелые радиостанции и противотанковые орудия.

Вскоре мы узнали и о больших людских потерях. Мой начальник штаба Док Итон и около половины моего штаба прибыли на планерах. Начальник штаба был ранен, начальник тыла получил огнестрельное ранение в переносицу, и его пришлось эвакуировать. Начальник артиллерийско-технического снабжения и хирург получили травмы при авариях планеров или ранения вскоре после приземления и тоже были эвакуированы. В ночном бою командир инженерного батальона и командир одного из пехотных полков попали в плен.

Мы сильно страдали не только от потерь в людях, но и от плохой связи. Мы нс могли связаться ни с войсками, которые в это время приближались к побережью, ни с Англией, ни с кем-либо на море.

Короче говоря, мы оказались в том положении, к которому всегда должна быть готова воздушно-десантная дивизия в момент своего вступления в бой. Я произвел перестановки среди оставшихся в живых офицеров штаба. Начальник оперативного отделения Уэйнек стал исполнять обязанности начальника штаба. Начальник связи Мурман принял на себя обязанности раненого начальника тыла. Часа через два-три КП заработал. Однако в течение еще по крайней мере 36 часов мы оставались в неведении относительно общего хода дел. Немцы хвастливо заявляли по радио, что они уничтожили 82-ю воз-душиодесантную дивизию, — ложь, которую мы пока не имели возможности опровергнуть. Позже мы узнали, что 82-я дивизия спустилась прямо на голову противника и нанесла тяжелый урон немецкой 91-й дивизии, переброшенной в этот район всего две недели назад в ожид&нии выброски нашего парашютного десанта.

Я могу только в общих чертах обрисовать случившееся в первые часы после десантирования: трудно вспомнить все детали событий. Вскоре после моего приземления вынырнул из темноты мой адъютант Д. Фейс, прыгнувший в одной группе со мной, а на рассвете появился и сержант Кейси — мой ординарец и пулеметчик. Утро наступило серое и сырое, а вместе с ним пришел сильный голод. Я взобрался на высокую изгородь на краю поля и вскрыл паек — первую порцию из трехдневного запаса, который каждый парашютист имел при себе.

Завтракая, я прислушивался к звукам ожесточенного боя, доносившимся со стороны Сеит-Мэр-Эглиза, метрах в 400 к востоку от нас, — взрывам снарядов, трескотне винтовок и автоматов. Приблизившись к городу, я с радостью узнал, что немцы отступили и городок в наших руках. Проходя по разрушенным улицам, на которых сейчас можно было увидеть только десантников, я взглянул на часы: оставалось несколько минут до восьми часов утра дня Д.

В городке я встретил своего начальника артиллерии Энди Марча, живого и здорового, но исцарапанного и не без ушибов: его планер опустился на верхушку дерева.

Весь этот день я то и дело сновал из своего КП в яблоневом саду в различные пункты, где шли напряженные бои. Хорошо изучив дамбы, которые ведут через болото, немцы оказывали неорганизованное, но яростное сопротивление нашему упорному продвижению к дамбе через р. Мер дере, В этот первый день мне почти не пришлось по-настоящему командовать дивизией. Я мог только бывать там, где, как мне казалось, шли наиболее горячие бои, и помогать командирам батальонов, которые пробивались к дамбам.

Разумеется, у меня не было никаких транспортных средств, а мне целый день приходилось путешествовать от своего КП к р, Мердере и обратно. Едва успевал я вернуться в яблоневый сад, как оттого или иного подразделения, задыхаясь, прибегал ординарец с сообщением, что все летит к чертям, и мне снова приходилось тащиться туда.

Я был невредим, но за всю свою жизнь никогда не уставал так, как к концу этого первого дня в Нормандии. Уже около полуночи, едва держась на ногах, как и большинство солдат, сражавшихся! весь день, я завернулся в грузовой парашют и прилег вздремнуть — первый раз за сорок восемь часов. Я забрался в ров, так как Сент-Мэр-Эглиз был совсем рядом и немецкие самолеты всю ночь висели над нами, сбрасывая 220-килограммовые бомбы, а немецкая артиллерия вела непрерывный огонь.

Уже глубокой ночью кто-то разбудил меня, тряся за плечо. Это был связной от одного из батальонов, которые вели бои на подступах к переправе. Он сообщил, что немцы крупными силами контратакуют через дамбы.

Что я мог, черт побери, поделать с этим один, без всякой поддержки? Я отослал связного назад с приказом командиру батальона держаться до последней возможности. Отступить ему разрешалось только в случае крайней необходимости. После этого я снова завернулся в парашют и заснул. Батальон выстоял.

Едва забрезжил рассвет, я проснулся, разбитый, с ноющими суставами, но освежившийся. Налив в шлем горячей воды, я начал бриться. К этому времени у меня уже был полевой телефон в кожаном футляре, и едва я успел побриться наполовину, он зазвонил. Это командир батальона, занимавшего позиции у реки, доносил о ночных действиях своего подразделения. Когда, положив телефонную трубку, я снова потянулся за своей бритвой, она уже исчезла: какой-то мерзавец украл ее.

Чем больше десантников, рассеянных при выброске, собиралось в свои подразделения, тем сильнее мы теснили немцев. Начали действовать радиостанции, извлеченные из-под обломков планеров, и связь вскоре значительно улучшилась. Бой начал принимать уже какие-то определенные, организованные формы, хотя все еще ни в какой степени не напоминал обстановки, которую фельдмаршал Монтгомери любил называть «аккуратной».

К рассвету третьего дня счастье окончательно склонилось на пашу сторону. Отдельные подразделения 82-й воздушно-десантной дивизии установили контакт с патрулями 4-й пехотной дивизии, высадившейся с моря на плацдарм «Юта» [6].

Вскоре после этого заместитель командира 4-й дивизии Тэд Рузвельт прибыл на мой КП с предложением оказать нам помощь артиллерией и боеприпасами. Пожалуй, это была наша предпоследняя встреча. Я давно дружил с этим бравым офицером — еще с тех пор, когда он был губернатором Филиппин, а я, тогда молодой капитан, состоял при нем военным советником. Через несколько дней он умер — не от ран (хотя он всегда находился на самых опасных участках; казалось, еще не отлита была пуля, которая могла бы его поразить!), а от сердечного припадка». В последний раз мы на минутку встретились с Тэдом на перекрестке дорог после взятия Шербура. Большего храбреца я не знал.

В первые дни боевых действий всякая воздушно-десантная часть использует лишь стрелковое оружие. Поддержку тяжелой артиллерии и дополнительное снабжение она получает от пехотных дивизий[7]. Установив контакт с 4-й пехотной дивизией и получив от нее артиллерию, мы смогли приступить к выполнению нашей основной задачи. Она заключалась в том, чтобы захватить и удерживать дамбу, идущую вглубь берегового плацдарма «Юта», а, также переправы через реки Мер дере и Дув. Пока эти мосты и дефиле оставались в руках противника, наши войска на побережье находились под постоянной угрозой артиллерийского обстрела. 82-я воздушно-десантная дивизия вместе со 101-й воздушиодесантной дивизией, выброшенной близ Карангана, должны были блокировать прибрежные районы, захватив узлы дорог и центры связи. После этого штурмовые части 7-го корпуса, высадившиеся на береговой плацдарм «Юта», могли сделать бросок вглубь территории, отклониться вправо и очистить полуостров на всем пути до Шербура. Этому плану упорно противился командующий ВВС союзников главный маршал авиации Траффорд Ли-Меллори. Чрезвычайно храбрый и решительный человек, Ли-Меллори, однако, считал, что выброска здесь двух воздущнодесантных дивизий может окончиться только бесполезным истреблением этих боевых соединений. Он аргументировал свои утверждения в частности тем, что в этих районах дислоцировались немецкие ночные истребители, которые, по его выражению, накинутся, словно стая ястребов, на тихоходные транспортные самолеты и собьют их, как уток. Самолеты, спасшиеся от атаки истребителей, продолжал он, и снизившиеся до 200 метров для выброски парашютистов, будут уничтожены огнем зенитной артиллерии.

Генерал Брэдли и я с жаром возражали, доказывая ему, что эта задача нам по силам. Выброска десанта — колоссальный риск, соглашались мы, но ведь в конце концов вся операция по высадке в Нормандии является весьма рискованным предприятием. Генерал Эйзенхауэр согласился с нами. Нужно отдать должное Л и-Мел л ори: как только в Англию дошли известия, что обе дивизии высадились без особых потерь, он немедленно отправился к генералу Эйзенхауэру и заявил, что глубоко сожалеет о своих сомнениях. Далее он заявил, что никто больше него не радуется правильности решения Эйзенхауэра и ошибочности своих мрачных предсказаний.

Хотя предсказываемого Ли-Мсллори разгрома в воздухе не произошло, наземные бои оказались более ожесточенными, чем могли предвидеть даже самые отъявленные пессимисты. Особенно тяжелые бои происходили на дамбах. Дамбы — это высокие насыпи с узкой двухпутной проезжей частью и обочинами по обеим сторонам шириной не более полуметра, круто спускающимися прямо в трясину, которая с головой засасывала человека. Продвигаясь по одной из дамб в первый день сражения, мы поняли, почему многие из наших товарищей не присоединились и никогда уже не присоединятся к своим частям: в болотах мы увидели их трупы. Приземляясь, многие парашютисты попали в трясину и были затянуты ею, не успев освободиться от парашютов и тяжелого боевого снаряжения.

Место командира там, где, как он предполагает, может создаться критическая обстановка. Мне было совершенно ясно, что наибольшую опасность представляет собой преодоление дамб. Поэтому прежде чем решиться послать на подобную операцию то или иное подразделение моей дивизии, я отправлялся на разведку — чаще ночью, но иногда и днем.

Нам пришлось преодолеть четыре дамбы. Самой тяжелой оказалась переправа через дамбу на подходах к широкой и неторопливой Мердере. Затем дорога круто спускалась вниз и заворачивала вправо через глубокую выемку в холмах. Далее она вновь по дамбе выхолила на открытую местность и 500–600 метров тянулись прямо через трясину. Немцы, естественно, сосредоточили огонь на этом участке, и бой здесь оказался самым изнурительным из всех, какие мне довелось испытать за время войны. Там мы потеряли многолюден, и, я уверен, атака безусловно захлебнулась бы, если бы все офицеры — от командира дивизии до командира батальона — лично не руководили боевыми действиями своих подразделений.

Конечно, мы шли на переправу не с голыми руками.

К тому времени мы уже располагали поддержкой артиллерийских дивизионов 4-й пехотной дивизии. У нас был дивизион 105-мм самоходных гаубиц, дивизион 155-лш гаубиц, взвод танков и такое количество пулеметов калибра 12,7 мм} какое только мы сумели захватить с собой. Сосредоточив массированный огонь из всех этих огневых средств на излучине реки, мы в течение десяти минут перед атакой подвергали артиллерийскому обстрелу немецкие позиции на той стороне. Это было ужасное зрелище. Грохот орудий сливался в жуткий гул, а клубы дыма, пыль и туман скоро настолько сгустились, что в двух-трех метрах ничего не было видно. Мы вели ураганный огонь, но и немцы не скупились. Я лежал за дамбой справа от переправы. Слева от меня неистово стрекотали автоматы, а за спиной била тяжелая артиллерия, и снаряды с воем проносились над нашими головами.

Я лежал и, всматриваясь сквозь дым, наблюдал, как первые солдаты, согнувшись, словно против сильного ветра, с винтовками наперевес приближались к переправе. Одни из них начали спускаться, другие еще медлили. Вдруг они повернули назад, инстинктивно пытаясь укрыться от губительного огня противника. Я вскочил и побежал вниз. Солдаты столпились в выемке. Там же был Джим Гейвин, которому я поручил руководить этил боем, начальник штаба полка полковник Льюис и батальонные командиры. В выемке, выходящей на дамбу, мы перехватили своих людей, повернули их, гнали, даже вели за руки, пока не заставили снова двинуться на переправу.

Наконец, несмотря на тяжелые потери, мы переправились и очистили от противника дальний конец дамбы, чтобы по ней могла пройти 9-я пехотная дивизия, которая должна была атаковать с другой стороны. Несколько часов спустя командир 9-й дивизии генерал Мантон Эдди сказал мне, что до сих пор он еще никогда не видел такого огромного количества убитых немцев. Должен признаться, что и я тоже. По-моему, этот бой был самым упорным из всех, какие пришлось вести американским солдатам в Европе во время второй мировой войны.

После этого боя, как сказал мне, смеясь, мой адъютант, в кулуарах штаба меня прозвали «Пареньком дамб». Я не нашел ничего юмористического в этой кличке, так как видел слишком много замечательных юношей, сложивших свои головы на переправах через нормандские болота и реки. Открытые со всех сторон высокие насыпи дамб «©прерывно находились под ураганным огнем противника. Помню, однажды ночью я сделал не больше двух шагов в сторону от фермерской избушки, стоящей на краю шоссе, и мне тотчас же показалось, что вокруг меня в темноте замелькали огоньки. Я сказал офицеру, который был со мной:

— Впервые вижу здесь светляков. Почему их не было прежде?

— Черта с два, светляки! — ответил тот. — Это пули рикошетируют от шоссе.

В течение тридцати трех дней дивизия вела непрерывные бои на полуострове. Временами нам казалось, что вот-вот удастся передохнуть и зализать раны, но не тут-то было: промежутки между боями были слишком коротки. Однажды мы пропустили вперед 90-ю пехотную дивизию, но она натолкнулась на сильное сопротивление немцев и была изрядно потрепана. Нам снова пришлось срочно продвинуться на передовую, сменить 90-ю дивизию и продолжать атаку. Затем через наши боевые порядки прошла 8-я пехотная дивизия, но опять повторилось то же самое. Когда нас в конце концов отвели в тыл на отдых, оказалось, что 46 из каждых 100 десантников убиты или получили очень серьезные ранения и их пришлось эвакуировать в Англию. Многие были ранены легко и не покинули строй. Общий итог потерь: 1284 человека убито и 2373 тяжело ранено. Когда мы вступили в бой, у пас было четыре командира полка и двенадцать батальонных командиров. За время боев пятнадцать из них было убито, ранено или взято в плен. Я сомневаюсь, чтобы какое-нибудь другое соединение, понеся такие большие потери, сохранило свою боеспособность.

Когда боевые действия уже подходили к концу, один из моих старших офицеров доложил мне, что дивизия больше не может вести наступательные действия. Если ей снова придется пойти в бой, заявил он, она понесет такие потери, что для восстановления ее боеспособности потребуется несколько месяцев.

Это была вполне объективная точка зрения стойкого боевого офицера. Над нею следовало задуматься. Я хорошо знал о колоссальных потерях дивизии. Но, находясь главным образом на передовых позициях, я знал и то, что даже численно неполноценная дивизия все же не утратила боевого духа. И если бы потребовалось снова-пойти в атаку, мы пошли бы. Вскоре действительно поступил приказ об атаке, и мы отбросили противника, закрепившегося на местности близ городка Ла-Э-дю-Пюи.

Еще до вылета из Англии мы предполагали, что наши потери будут тяжелыми, и с согласия командующего армией генерала Брэдли я заранее позаботился о пополнениях. Для обучения добровольцев я оставил в Англии небольшую, тщательно подобранную группу опытных офицеров. Им предстояло сформировать из добровольцев полки и отдельные артиллерийские дивизионы под теми же номерами, что и части, десантировавшиеся во Франции. Я хотел, чтобы каждый новобранец проникся гордостью за свою дивизию и тем боевым духом, которым были охвачены сражавшиеся в Нормандии части.

После боя за Ла-Э-дю-Пюи дивизия была отведена в Англию и размещена в своих постоянных учебных лагерях. Прибыв в Англию, каждый десантник тотчас же получил десятидневный отпуск, чтобы, сгладить, кто как умел, тяжелые воспоминания о минувших боях. Они прогуливались с девушками, распевали песни в барах, снова и снова рассказывали о своих подвигах. После этого 82-я дивизия была собрана, пополнена и снова стала боеспособной. Через три дня после переформирования нас посетил генерал Эйзенхауэр. Вместе с нашими верными боевыми друзьями — 52-м транспортно-десантным авиационным крылом — мы вышли на плац — в полной боевой форме. Мы — это свыше 16 000 человек, полностью обмундированных, обученных и снова готовых к бою.

Пожалуй, не было командира счастливее меня, когда я наблюдал за церемониальным маршем своей замечательной дивизии. Более двух лет эти храбрые солдаты были моими детьми. Я видел их, когда они еще зелеными новобранцами собирались ц болотах Луизианы. Я наблюдал за ними на учениях среди холмов Северной Каролины и в пыльной каменистой пустыне Африки. Бок о бок с ними сражался я на Сицилии и в Италии и вместе с этими стойкими солдатами выбросился с самолета над Нормандией. Они выполняли все, что я им приказывал, и даже больше. Я испытывал к ним глубокую привязанность, любовь и уважение, какие обычно чувствует солдат к своим товарищам по оружию, разделяющим с ним все тяготы, войны.

ГЛАВА 2 ПРОЩАНИЕ С 82-й ДИВИЗИЕЙ

Наблюдая за церемониальным маршем 82-й дивизии, я испытывал смешанное Чувство гордости, грусти и сожаления, так как уже знал то, о чем еще не было известно никому в дивизии, — это было прощание. Никогда уже больше это славное соединение не пойдет в бой под моим непосредственным командованием. Вернее, оно будет сражаться под моим командованием и, конечно, так же доблестно, как и прежде, но уже как одно из ряда других замечательных английских и американских дивизий. Не без сожаления я поднимался вверх по служебной лестнице, получив третью звезду на погоны и командование корпусом.

Вернувшись в Англию после вывода 82-й дивизии из Нормандии, я тотчас же явился засвидетельствовать почтение своему давнишнему другу генералу Уолтеру Беделлу Смиту — начальнику штаба при Эйзенхауэре. Смит сказал мне, что успехи воздушно-десантных дивизий на Сицилии, в Италии и Нормандии произвели прекрасное впечатление на верховное командование. Чтобы полностью использовать в предстоящих боях боевую мощь этих дивизий, создавалась воздушно-десантная армия, во главе которой был поставлен генерал-лейтенант Льюис Бреретон. Меня назначили командиром одного из соединений этой армии—18-го воздушно-десантного корпуса, конечно, при условии моего согласия.

Получить повышение от командира дивизии до командира корпуса, разумеется, большая честь, и я не помышлял об отказе. Однако сердце у меня сжималось при мысли, что приходится расставаться с 82-й дивизией. Это чувство ни на минуту не покидало меня в течение нескольких недель, пока я продолжал готовить дивизию к предстоящим боям, прежде чем передать ее в руки генерала Гейвина — отважного солдата и превосходного командира, не раз проявившего свои замечательные боевые качества.

Кому из кадровых офицеров не хотелось бы стать командиром корпуса! Корпус как боевая единица еще не получил всеобщего признания в командных кругах. Об армии и дивизии все хорошо знают, а о корпусе широкая публика имеет смутное представление. Командир корпуса руководит боевыми действиями тактического характера. На командира дивизии возлагается серьезнейшая ответственность за материально-техническое обеспечение тыла. Командующий армией занимается в основном вопросами тыла и управления занятой территорией. Только командир корпуса ведает почти исключительно вопросами тактики, отвечая за большой участок фронта и организуя там боевые действия. Он должен обладать необычайной гибкостью мышления, так как сегодня ему приходится вести в бой шесть дивизий, а завтра всею одну. Ведь корпус — соединение временное, и его состав определяется — верховным командованием. Командир корпуса и физически должен быть чрезвычайно выносливым, так как его участок фронта может протянуться на 100 и более километров по фронту и на 80—100 километров вглубь. Ему ежедневно приходится покрывать эти расстояния в самолете или на автомашине, изыскивая к тому же наиболее трудные участки, чтобы лично и всеми имеющимися в его распоряжении средствами помогать своим дивизионным, командирам.

Когда 27 августа 1944 года я принял командование 18-м корпусом, в мое распоряжение поступили три славные воздушно-десантные дивизии: 82-я, бывшая моя, переданная под командование генерала Гейвина, 101-я дивизия генерала Максуэлла Тэйлора, потрепанная, но стяжавшая славу во врейн боев в Нормандии, и 17-я, недавно прибывшая из Штатов, под командованием пионера парашютных войск генерала Бада Майли. Принимая командование корпусом, я невольно подумал, что это новое боевое соединение, рассчитанное на ведение войны нового типа, представляло собою лишь небольшую частицу громадных сил, введенных нами в бой, но было намного больше всех кадровых сухопутных войск США, которыми располагала страна в прежние годы моей военной службы.

В дни моей ранней юности это была маленькая, компактная армия. В марте 1895 года, когда я появился на свет, в Форт-Монро, штат Виргиния, прошло всего около тридцати лет после окончания гражданской войны в США. Мой отец, полковник Томас Риджуэй, командовал в этом штате дивизионом полевой артиллерии, тактика и организация которого немного отличалась от тех, которым положил начало генерал Ли, создавая национальную армию США. Самым эффектным родом войск того времени была — кавалерия. Бравые усачи кавалеристы уже прославились в боях против индейских племен шайонов, апашей и сну на равнинах Запада. Поэтому мои ранние воспоминания связаны с ружьями и марширующими войсками, парадами и военными оркестрами, выстрелом сигнальной пушки, открывавшим новый день, и мелодичными печальными звуками вечерней зари, официально завершавшими его. Все это естественно вплелось в мою детскую жизнь, и, быть может, поэтому мне особенно живо запомнился один год гражданской жизни, единственный за всю мою военную карьеру, пока я не вышел в отставку в июне 1955 года.

Это был 1900 год. Во время боксерского восстания мой отец отправился в Китай, чтобы принять под свое командование батарею «F» 5-го пехотного полка, орудия которого громыхали у стен Пекина. Конечно, ни моя мать, ни сестра, ни я не могли последовать за ним и дожидались его возвращения в доме моей бабушки (по матери), в Гарден-Сити на острове Лонг-Айленд.

Помню, отец возвратился примерно через год с ворохом рассказов о боевых эпизодах в дальних странах, которые так волновали воображение шестилетнего ребенка.

Мой отец служил в маленьких гарнизонах Запада, в фортах, существовавших еще со времен войны с индейцами. Один из них, Валла-Валла, штат Вашингтон, особенно запомнился мне, очевидно потому, что там мне впервые подарили ружье. Конечно, это было еще не настоящее, а пневматическое духовое ружье, стрелявшее маленькими свинцовыми дробинками при помощи сжатого воздуха, со звуком, который напоминал приглушенное чиханье. Еще неопытный вояка, я моментально расстрелял весь свой боезапас и, не располагая достаточной суммой денег для его пополнения через местную лавочку, принял счастливое решение заменить пули пшеничными зернами, благо в округе Валла-Валла в изобилии сеяли пшеницу. Эти пульки вполне оправдывали себя при стрельбе с небольшого расстояния, в чем я немедленно убедился, всадив заряд в спину местному фермеру, собиравшему на огороде спелые помидоры для моей матери.

Малышом я очень боялся орудийных выстрелов, но отец скоро приучил меня к ним. Как артиллерист, он любил сильные залпы и считал, что каждый мальчик в День независимости имеет право досыта настреляться. Ежегодной июля он накупал груды ракет и римских свечей и позволял мне выпускать их в воздух. Мне очень жаль, что представитель нового поколения, мой шестилетний сынишка Мэтти еще не познал радости на рассвете будить мир фейерверком. В пылу сражения, когда вокруг гремели пушки, а над головой рвались снаряды, я чувствовал странное возбуждение, вызванное, может быть, детскими воспоминаниями. «Какого черта, — думалось мне, — я поднимал такой шум еще двенадцатилетним парнишкой».

Вероятно, это странный способ успокаивать себя, но он помогал мне в трудные минуты, когда более благоразумный человек спешил в укрытие.

Насколько я помню, к поступлению на военную службу меня никогда не побуждали соображения карьеры. Я, конечно, чувствовал, что мой отец был бы счастлив, если бы я решил пойти учиться в Уэст-Пойнт[8] — училище, которое он сам окончил 8 1883 году. Вероятно, желая доставить ему удовольствие, я, наконец, решил стать солдатом и в 1912 году подал туда заявление.

Как сын всякого кадрового военного, беспрестанно переезжавшего из одного глухого городка в другой, я был плохо подготовлен к трудным приемным испытаниям. В начальную школу я поступил в Сент-Поле, штат Миннессота, а закончил ее в штате Северная Каролина… В среднюю школу я начал ходить в штате Виргиния, а окончил ее в Бостоне, куда был переведен отец. Каждый переезд отнимал много школьного времени, и это не могло не отразиться на моей успеваемости.

Поэтому, поступая в Уэст-Пойнт после специальной подготовки к экзаменам в школе Суэйвли, я провалился на геометрии. В следующем году я снова занимался в этой школе и 14 июня 1913 года был, наконец, зачислен в академию.

Поступив в Уэст-Пойнт, я сразу попал на самый тяжелый для всех новичков, изнурительный как духовно, так и физически шестинедельный курс, известный п<й названием «чертовы бараки». Учебная и строевая муштра подготовительного курса, изматывая все умственные и физические силы учащегося, иногда заставляет его думать, что лучше было бы вовсе не поступать в Уэст-Пойнт. Однако я выдержал все тяготы подготовительного курса, мысленно постоянно себя подбадривая. «Послушай, Риджуэй, — говорил я себе, — твой отец и тысячи других людей вытерпели все это и не пали духом. Если они смогли это выдержать, сможешь и ты!»

После того как окончился этот период тягостной муштры, все остальное время моего пребывания в Уэст-Пойнте я вспоминаю с истинным удовольствием. Конечно, не обошлось и без разочарований. Испытав свои силы в футболе, я убедится лишь в том, что ни к черту не гожусь, хотя мне и удалось прилично провести несколько матчей «малышей» с соседними училищами. Я испробовал свои силы и в других видах спорта, но ни в одном из них не добился «университетской» категории.

Одно из моих спортивных увлечений чуть было не положило конец моей едва начавшейся военной карьере. Еще кадетом я увлекался верховой ездой, так как одним из признаков бравого офицера тогда считалось уменье хорошо сидеть в седле. Я был не труслив, но чувство равновесия у меня еще не было развито. И вот однажды, пробуя взять барьер, я свалился с седла и так крепко ударился о землю, что еле поднялся на ноги. С тех пор в течение многих лет меня не оставляла сильная боль в пояснице, которую, особенно в Уэст-Пойнте, мне приходилось скрывать от окружающих из опасения быть отчисленным с военной службы.

Конечно, не все мои мытарства в Уэст-Пойнте происходили из-за боли в пояснице. В некоторых из них я был виноват сам. Один раз меня поймал начальник курса, когда я, как петух, налетел на юного новобранца, требуя, чтобы он убрал живот и держал голову прямо. Начальник курса наложил на меня неприятнейшее взыскание, обязав в течение целого месяца проходить дополнительные строевые занятия на гарнизонном плацу. Такого рода взыскания я получал неоднократно за время своего пребывания в училище.

Одно время мне казалось, что я ничего не могу делать правильно. Помню, отшагав свои штрафные часы на гарнизонном плацу, я получил еще четыре-пять взысканий во время субботних смотров, каждое из которых добавляло лишний час строевых занятий.

Мне удалось разобраться в психологических причинах преследовавших меня неудач лишь тогда, когда моя военная карьера, казалось, уже подходила к своему бесславному завершению. К моему крайнему удивлению, в конце второго года обучения при распределении унтер-офицерских должностей мне повезло больше, чем остальным курсантам моей группы. После этого дисциплинарные вопросы не казались мне неразрешимой проблемой. На последнем курсе я стал кадет-адъютантом и капитаном футбольной команды. Увлекался я и хоровым пением, пока не сделал открытия, что, бросив хор, выкрою лишний час для сна по воскресеньям. Фрица Майера, нашего талантливого капельдинера, мой уход, кажется, не слишком огорчил. Кроме того, я выполнял массу других внеучебных поручений, отнимавших у меня уйму времени, Однако благодаря им я завел множество знакомств, которые поддерживаю вот уже более трех десятилетий. Личные связи, зарождающиеся в Уэст-Пойнте и в других учебных заведениях, способствуют созданию духа сплоченности среди личного состава регулярной армии. Кадровый офицер учится всю свою жизнь, и взаимоотношения, складывающиеся в условиях казармы и класса, позволяют ему оценивать характер и способности своих сослуживцев. И они основательно узнают его. Поэтому на пбле боя военачальникам известны способности своих непосредственных подчиненных. Они знают, кто из них храбр настолько, что ецо необходимо сдерживать, а кто чересчур осторожен и нуждается в ободрении. Им известны особенности командиров соседних дивизий и корпусов, и они могут предполагать, как каждое из этих соединений будет вести себя в бою. Известно ведь, что боеспособность любой военной единицы — от отделения до армии — определяется по сути дела организаторскими способностями командира. При формировании офицерского корпуса крайне важно добиться, чтобы каждый командир хорошо знал своих товарищей по оружию. Некоторые офицеры являются боевыми командирами, почти бесполезными на штабной работе. Другие бывают прекрасными штабниками, но оказываются незадачливыми командирами на поле боя, где ответственные решения приходится принимать моментально. Некоторые одинаково талантливы и в штабе, и на боевой позиции. Нельзя допускать влияния приятельских отношений на решение служебных вопросов. Однажды я столкнулся с неприятной обязанностью отстранит от должности боевого офицера, к которому чувствовал личную симпатию. Но на карту были поставлены человеческие жизни, и я действовал без колебаний.

На протяжении всей моей службы в армии я никогда не встречался с явлениями, указывающими на существование «военной клики» — немногочисленной группы в рядах вооруженных сил, члены которой покровительствуют друг другу и распределяют между собой руководящие посты. Несомненно, кадровым офицерам известны достоинства и способности своих сослуживцев. И многим офицерам нередко предоставляются богатые возможности благодаря тому, что кто-либо из высших военачальников знает их с давних времен и успел в них поверить. Так случилось и со мной. Мир великих возможностей открыли мне два выдающихся генерала Фрэнк Маккой и Джордж Маршалл, знавшие меня и уверовавшие в мои способности.

Занятия мои шли неплохо, однако ничто не указывало на рождение нового таланта в области военного искусства. В 1917 году очередной курс был выпушен за шесть недель до обычного срока в связи с началом войны с Германией. Я в это время находился в числе средних. Мое положение было не так уж плохо, однако оно не давало мне права свободного выбора рода войск. Каждый из нас выразил свое желание в порядке очередности, соответствовавшей показателям нашей успеваемости, и я из уважения к отцу поставил на первое место артиллерию. Но когда подошла моя очередь, все артиллерийские вакансии были распределены, и я попал в пехоту.

Я никогда не сожалел, что в конечном счете оказался ь пехоте. По-моему, нет более высокой чести, чем право вести солдат в бой. Это право требует от командира отваги и прекрасного знания своего дела, развивает в нем глубокую и самоотверженную любовь к людям, чья жизнь находится в его руках, — любовь, рождающую в нем искреннюю готовность пожертвовать ради них своей жизнью, если, в этом появится необходимость. С моей точки зрения, ни один крупный полководец никогда не добился бы значительных успехов, не питая чувства любви к солдатам и уважения к обязанностям, которые им приходится выполнять. На поле боя перед лицом господа бога одинаково ценны жизни и важны дела всех людей, кем бы они ни были. Ведь успех боевых действий складывается из совместных усилий многих людей, каждый из которых трудится на своем месте.

Командир, который в пылу сражения забывает, что он имеет дело с человеческими жизнями, и из-за своей бессердечности или по глупости неоправданно жертвует ими, — такой командир больше похож на мясника, чем на военачальника. Это глупец, причем далеко не безобидный глупец. Я помню горькую шутку, ходившую в армии вскоре после первой мировой войны, когда нередко приносились крупные человеческие жертвы ради объектов, совершенно не стоивших этого. На штабном совещании накануне крупного наступления некий чересчур прыткий командир дивизии ткнул пальцем в точку на карте и заявил:

— Ради этой высоты я бы не пожалел и десяти тысяч солдат.

На мгновение воцарилось, молчание, а затем из дальнего угла комнаты, в котором столпились батальонные командиры, чьим солдатам предстояло брать эту высоту, раздался иронический голос:

— Ничего не скажешь — щедрый мерзавец!

Я никогда не был сторонником подобной расточительности и спокойно умру, сознавая, что по крайней мере в четырех случаях с опасностью для своей карьеры я протестовал против необдуманных планов, которые, по моему мнению, обязательно привели бы к ненужному кровопролитию. У воздушно-десантных дивизий было больше всего шансов стать жертвой подобных «благородных» экспериментов. После высадки воздушно-десантных войск на Сицилии каждый крупный военачальник стал рассматривать их как решающий фактор для досгижения победы. Возможно, эти командиры стремились доказать миру, что они передовые люди, мгновенно схватывающие новое и быстро внедряющие в жизнь новые виды оружия. Так или иначе, но некоторые из рождавшихся у них планов были явно фантастичными. Мне одинаково хорошо были известны как достоинства, так и слабые места воздушно-десантных войск, поэтому я упорно выступал против различных неразумных проектов и уверен, что в ряде случаев спас 82-ю дивизию или значительную ее часть от выброски в таких условиях, которые повлекли бы за собой полный разгром нашего десанта.

Мне бы не хотелось создать впечатление, будто я выступаю проповедником нерешительных действий на поле боя. Надеюсь, я не заслужил подобной репутации. Робкий командир, без нужды затягивающий бой, обрекает па смерть не меньше людей, чем неумный и безрассудный военачальник. Подлинным полководцем является лишь тот, кто с минимальными потерями быстро и решительно добивается победы.

ГЛАВА 3 ВОСПОМИНАНИЯ ПОТОМСТВЕННОГО СОЛДАТА

Через две недели после выпуска из Уэст-Пойнта, получив звание второго лейтенанта, я был на пути к фронту. По крайней мере так мне казалось. К моему великому удовлетворению, я был назначен в 3-й пехотный полк, стоявший на мексиканской границе. 3-й полк с его славной историей, восходившей к 1782 году, был одним из немногих полков регулярной армии, организованных по штатам военного времени. Ходили слухи, что мой полк в скором времени перебросят во Францию.

Первые две-три недели пребывания в 3-м полку достались мне нелегко. О своем прибытии я сказал старшине штабной роты, ибо адъютант полка был слишком важной персоной, чтобы тревожить его в связи с появлением какого-то лейтенанта. Старшина встретил меня с вежливостью и почтительностью, обычными в то время в отношениях между кадровыми солдатами и офицером, как бы молод и зелен он ни был. Назначение ошеломило меня. Должность командира взвода казалась мне верхом мечтаний. И вдруг мне дают пехотную роту полного состава! Командир батальона принял меня тепло. Он ощущал такой острый недостаток офицерских кадров, что вынужден был командовать, кроме своего батальона, еще двумя ротами. Я освобождал его от одной из них.

Свои первые шаги я делал с большой осторожностью, нередко прибегая к советам старшины моей роты Уэйта., Все же ответственность лежала на мне, и я знал, что этим от нее не избавиться. Уж если я собирался стать военачальником, начинать следовало сейчас, хотя, прекрасно ощущая свои недостатки, я знал, что и для солдат они не секрет. Второму лейтенанту трудно обмануть старых солдат. Они отлично понимают, сколь мало посвящен он в искусство управления людьми. Не забывают они прощупать и его характер. Я не мог, казалось мне, создать в своей роте ту атмосферу взаимопонимания и уважения, которая, как я уже успел узнать, служила критерием настоящего руководства.

Не одну ночь провел я без сна, стараясь разобраться в своих ошибках; Наконец, я пришел к заключению, что виновником моих неудач чаще всего был один сержант. Может быть, мне просто не удалось раскрыть и использовать его способности. Не знаю. Но я заметил, что стоило мне отдать ему приказание, как он неизменно начинал волокиту. В крайне вежливой форме он выкладывал дюжину благовидных предлогов, доказывающих, что выполнять приказ так, как хотелось бы мне, невозможно. В конце концов я решил задать сержанту основательную взбучку и заменить его другим. Когда я сообщил о сбоем намерении старшине, он весело взглянул на меня и согласился с моим решением. При этом у меня возникла мысль, что он уже давно с интересом наблюдал, нанду ли я, где, как говорится, зарыта собака. И вот я вызвал этого сержанта и сделал все, как обещал. С тех пор дела заметно пошли на лад.

Так, я скоро понял, что одно из основных качеств военачальника — способность своевременно освободиться от нытика или волокитчика. Склонность к волоките —. верный признак подчиненного, не соответствующего занимаемой им должности, и с ним необходимо вовремя распрощаться. Это правило применимо во всех инстанциях. Если на вас возложена ответственность командира, нельзя допускать примирения с офицерами, которые не вкладывают в дело все свои силы.

Вскоре мой старшина уехал в школу младших офицеров, и я был вынужден произвести в своей роте целую серию новых назначений. В те времена командиру роты, даже совсем юному лейтенанту, стоило лишь убедить полковника в необходимости новых назначений, и рекомендованные им люди получили сержантские должности. Таким образом, командиру роты предоставлялась большая власть, а его авторитет повышался. В последние годы в соответствии с недостаточно продуманными предложениями ряда комиссий командира почти лишили права свободно распоряжаться своим личным составом. Ограничение власти командира роты явилось, по моему мнению, основной причиной ухудшения дисциплины в армии наших дней. Офицер, достойный вести людей в бой, должен обладать сильным характером и трезвостью мышления, необходимыми и в мирное время для поддержания среди солдат дисциплины.

Только совсем недавно нам удалось устранить недостатки, в которых виновны некоторые доброжелатели, стремившиеся стереть все степени различия именно там, где постоянное и беспрекословное признание принципов субординации и авторитета — дело первостепенной важности как в мирное, так и в военное время.

Право командиров рот свободно распоряжаться своими младшими командирами не должно распространяться на ротных старшин. Они являются старшими среди сержантского состава роты и потому должны иметь определенные гарантии. Чтобы над ними не висела угроза потери нашивок по прихоти какого-нибудь молодого офицера, для их назначения на эту важную должность одной его рекомендации недостаточно. Однако ниже этой ступени права командира роты должны быть полностью восстановлены.

В течение года, проведенного на мексиканской границе, я постиг премудрости, которые всегда приходится осваивать молодому офицеру: смело браться за любое дело независимо от того, известно ли тебе о нем что-нибудь или нет; отдавать приказы в такой форме, словно ты не сомневаешься в их исполнении; тщательно взвешивать каждый случай применения дисциплинарной власти; во взаимоотношениях с подчиненными быть твердым, но справедливым. Вскоре стало ясно, что слухи о переброске полка во Францию были не более чем плодом фантазии, разгоряченной жаркими ветрами Игл-Пасса. Прошло лето, но приказа выступать все не было. А в это время во Франции не прекращались жестокие сражения. Я не терял надежды побывать па войне, пока в сентябре вдруг не пришел приказ, в котором ясно и скупо извещалось, что мне надлежит прибыть в Уэст-Пойнт и занять должность преподавателя. Для меня это прозвучало как погребальный звон, предвещавший близкий конец моей военной карьере. Последняя из величайших в мире войн подходила к концу, и другой такой не бывать. Гунны разбиты, а следовательно, мир уже не будет нарушен на протяжении всей моей жизни. Солдат, не разделивший этой последней грандиозной победы, может быть списан со счета. Конечно, я сделал все возможное, чтобы избежать столь незавидной судьбы. Я попытался добиться изменения приказа. Был лишь один человек, который мог бы помочь мне и к которому я осмелился обратиться, — подполковник, ветеран 3-го полка, служивший в Вашингтоне в управлении генерального адъютанта. Я написал ему длинное письмо, изливая свои горести и протестуя против назначения во время войны на унылую преподавательскую работу. Ответ не приходил довольно долго. Наконец, мне вручили телеграмму. Ее подписал офицер, сменивший в Вашингтоне моего друга. Тон ответа был отрывистым и непреклонным. Мне предлагалось немедленно выполнить приказ, а в дальнейшем держать себя скромнее.

Я направлялся вверх по Гудзону в настроении, слишком мрачном для того, чтобы размышлять о своих будущих обязанностях. По моим предположениям, мне могли поручить преподавание английского языка или права, так как я был довольно силен в этих дисциплинах. Я мог преподавать также испанский язык, которым теперь неплохо владел» получив хорошую практику во время службы па мексиканской границе. Прибыв в Уэст-Пойнт, я представился начальнику кафедры современных языков полковнику Уилкоксу. Его распоряжения повергли меня в уныние. От него я узнал, что изучение испанского языка прервано в связи с войной. Мне предстояло преподавать французский язык группе, изучавшей его уже второй год. Я напрямик заявил профессору Уилкоксу, что с моими знаниями я не смог бы заказать во французском ресторане даже яичницу. Если не считать занятий в детские годы, я не произнес по-французски ни единого слова. Да и тогда я был не слишком силен в нем. Словом, я просто не представлял, что смогу справиться с подобной задачей. Профессор Уилкокс молча выслушал меня.

— Первое занятие состоится завтра, — сухо проронил он, погружаясь в лежавшие перед ним бумаги.

Так много и упорно я не занимался с тех пор, как сдал вступительные экзамены по математике. После трех недель непрерывных занятий, когда я просиживал ночи напролет, забивая себе голову грамматическими правилами и разучивая классные лекции, я, наконец, почувствовал себя несколько увереннее. Постепенно я нагнал своих учеников, которые вначале знали больше, чем их преподаватель.

К счастью, через какие-нибудь три месяца война закончилась, испанский язык был восстановлен в своих правах, и меня переключили на этот предмет. Я преподавал испанский более года, упорно занимался и полюбил этот музыкальный и выразительный язык. Вскоре я стал разбираться в испанской грамматике более свободно, чем в английской. Это достижение, как я узнал позднее, оказало существенное влияние на мою дальнейшую карьеру.

В Уэст-Пойнте я проработал шесть лет, сначала преподавателем языка, затем — тактики и, наконец, помощником начальника факультета по физической подготовке. На последнюю должность я был назначен генералом Макартуром, который был тогда начальником училища.

Первые месяцы войны прошли довольно безрадостно. На факультете все были подавлены. Каждый знал, что нас никуда не отправят, что мы высидим войну здесь, не услышав ни одного выстрела, не осуществив своей мечты — повести людей в бой. На протяжении всей войны каждый кадровый офицер горел желанием попасть во Францию, на поля сражений. Боевой дух, которым были охвачены офицеры в то время, резко отличался от настроения многих знакомых мне лиц в годы второй мировой войны. Эти люди не проявляли искреннего стремления попасть на боевые позиции. Их вполне удовлетворяло спокойное местечко где-нибудь вдали от переднего края. Над этим фактом стоит задуматься.

Преподавая испанский язык, я серьезно опасался утратить связь с моей настоящей профессией. Из этих соображений я добровольно вызвался преподавать тактику, заинтересовал новой идеей других офицеров, и мы организовали факультативные занятия по тактике, проводившиеся дважды в неделю в вечернее время.

Эта сверхурочная работа была особенно полезной для меня, так как благодаря ей я познакомился с офицерами — участниками первой мировой войны, обладавшими богатым боевым опытом. Я очень хорошо помню одного прекрасного офицера майора Каллоха. Он получил тяжелое ранение в битве у Boгya, за участие в которой был награжден крестом за боевое отличие. Позднее он пострадал от газовой атаки. Калл ох был абсолютно бесстрашен и обладал замечательными качествами руководителя, не проявляя при этом ни высокомерия, ни хвастовства. Его доброта и умение держать себя завоевывали симпатии всех окружающих. Для меня он был олицетворением чосеровского «безупречного и благородного рыцаря», и мое восхищение Каллохом возрастало с каждым годом.

К моему глубокому сожалению, года через два после войны он ушел в отставку, переехал в Нью-Йорк и занялся коммерцией. Однако старый боевой конь сам устремляется туда, где звучат выстрелы. Когда разразилась вторая мировая война, он пожертвовал великолепной деловой карьерой и вернулся в армию. Мы встретились во Франции. К тому времени он имел чин полков-, ника и служил в управлении начальника военной полиции. Сейчас он живет в Альбукерке, штаг Нью-Мексико, и я при каждом удобном случае навещаю этого выдающегося и простого человека.

Ни одна работа, даже в армии, не продолжается бесконечно. И вот, после шестилетнего пребывания в Уэст-Пойнте, меня направили в Форт-Беннинг на курсы командиров рот. Я давно уже не служил в войсках и многое забыл, но благодаря преподаванию тактики находился в курсе всех новых проблем в этой области и, помнится, сдал экзамены в числе первых. После окончания курсов я получил назначение в 15-й пехотный полк, находившийся в то время в Тяньцзине, Там я впервые удостоился высокой чести служить под руководством генерала Маршалла, тогда подполковника, командовавшего 15-м полком. Позднее его дружба и вера в мои силы оказали большое влияние на мою карьеру.

В Северном Китае в то время создалась напряженная обстановка, В центре событий находились военный диктатор Маньчжурии Чжан Цзо-лин и «христианский генерал» Фэнь Ю-сян, командовавшие крупными воинскими соединениями. Задача 15-го полка и наших английских союзников была проста — охранять коридор, соединявший Пекин с морским побережьем, чтобы в случае необходимости наши миссии могли воспользоваться этим коридором.

По соглашению, подписанному в 1901 году, китайским, войскам запрещалось вторгаться в зону нескольких квадратных миль вокруг Тяньцзиня, и мы должны были охранять этот район. Конечно, не обошлось без нескольких тревог, но за весь период моего пребывания там не раздалось ни одного выстрела.

Очень хорошо помню одну из таких тревог. Поступило сообщение, что в направлении запретной зоны движутся войска Чжан Цзо-лина, насчитывающие 12 тысяч человек. Мне приказали взять столько солдат, сколько я считал необходимым, чтобы отвлечь китайские войска. Поскольку даже всех американских и английских войск, вместе взятых, вряд ли хватило бы для «отвлечения» двенадцатитысячного полчища, если бы оно намеревалось вступить в зону, я взял с собой лишь двух человек. Их, на мой взгляд, было достаточно для выполнения полученных инструкций, которые гласили: пустить в ход все — запугивание, увещевание, уговоры, но ни в коем случае не прибегать к оружию.

Стояла ясная, пронизывающе холодная погода. Закутавшись в меховую одежду, мы отправились в путь верхом на косматых лошадках, вроде тех, на которых носились всадники Чингиз-хана.

Вскоре на севере мы заметили клубы пыли, поднятой приближавшейся колонной. К счастью, колонна обошла запретную зону. Целый день мы следовали за колонной, держась на почтительном расстоянии, но не упуская ее из виду. Китайцы не трогали нас, и мы не подходили к ним. Я был поражен высокой дисциплиной походной колонны. Отставших не было даже тогда, когда войска проходили через небольшие деревеньки. А каждому командиру хорошо известно, как трудно провести через населенный пункт группу солдат, временно не оставив там хотя бы нескольких. Позднее, когда я остановился, пропуская мимо себя, хвост колонны, мне стало ясно; почему у них не было отставших. Колонну замыкал взвод полевой жандармерии, вооруженный длинными саблями!

Служба проходила более или менее спокойно. В нашу обязанность вменялось охранять американских граждан и их собственность. Мы не поддерживали связей с местным правительством и не осуществляли над ним контроля. Иная обстановка сложилась позднее иа Филиппинах.

Из Китая я возвратился в Соединенные Штаты и принял роту в 9-м пехотном полку, стоявшем в Сан-Антонио. Там у меня состоялась встреча с одним крупным военачальником, расширившая мои возможности и ставшая значительной вехой в моей военной карьере. Как я говорил, я не проявлял выдающихся способностей ни в одном виде спорта. Но настойчивой тренировкой я добился неплохих результатов в некоторых военных видах спорта, и мне представилась счастливая возможность подготовить команду по современному пятиборью для участия в Олимпийских играх 1928 года. Служба в Китае и Техасе закалила меня, и поэтому, несмотря на свои тридцать три года, я надеялся отличиться в пятиборье, включавшем конные скачки, стрельбу, фехтование, плавание и бег;

Приказ о начале тренировки олимпийской команды был уже подписан, когда меня вызвали к генералу Фрэнку Маккою, командовавшему 3-й бригадой, в которую входил мой полк. Он сообщил мне, что направляется в Никарагуа во главе американской миссии, призванной обеспечить свободу выборов[9] в этой крохотной республике, раздираемой противоречиями. Он предложил мне сопровождать его в поездке.

Мне было очень трудно принять решение. Я любил спорт и мог бы подготовить хорошую олимпийскую команду. В то же время я понимал, что моя спортивная карьера, каких бы успехов и ни достиг, была бы очень краткой, так как молодость уже прошла. Предложение же генерала Маккоя таило в себе неограниченные возможности в новой области, с которой я не был знаком, — в области военной дипломатии. И хотя интересы мои к тому времени ограничивались почти исключительно кругом военных вопросов — вооружением, личным составом и тактикой, я чувствовал, что характер международной политики претерпевает изменения. Моя страна неумолимо, хотя и не без внутреннего сопротивления, выдвигалась на положение ведущей мировой державы. И мне казалось, что не следовало упускать такой прекрасный случай подготовить себя к возможному в будущем выступлению на военно-дипломатическом поприще.

Я не сожалею о принятом тогда решении. Я видел, с какой легкостью и спокойной уверенностью генерал Маккой разрешал все сложные вопросы, и этого урока никогда не забуду. И я уверен, что позднее, когда мне пришлось выступать в роли не только, солдата, но и дипломата в Европе и на Дальнем Востоке, я, возможно, бессознательно старался быть похожим на него.

Мы отправились в Никарагуа вскоре после встречи нового, 1928 года. По дороге мы остановились в Панаме, пережидая, пока выяснится обстановка в Никарагуа. Известный американский государственный деятель Генри Стимсои уже подготовил перемирие на условиях, приемлемых для обеих враждующих партийных группировок, превративших эту маленькую страну в кровавую бойню. Один из пунктов соглашения предусматривал проведение свободных выборов под наблюдением нашей миссии. Однако, находясь в Панаме, мы узнали, что вряд ли в Никарагуа окажется правительство, наделенное полномочиями для участия в переговорах с нами. Весь кабинет министров угрожал отставкой, и страна, лишенная кормчего, неслась по воле волн. Нам было приказано в кратчайший срок прибыть в Никарагуа, Самым быстроходным средством передвижения, которым мы располагали, оказалось потрепанное суденышко, с трудом делавшее около девяти узлов. Но зато у нас было время обсудить план действия до прибытия па место.

В нашу группу входили: генерал Маккой, его личный адъютант лейтенант Хэсброук, известный вашингтонский дипломат Вальтер Хоу, полковник Ф. Паркер и я. На борту корабля генерал Маккой собрал нас для обсуждения обстановки. Поставленный им вопрос был прост: какой образ действий мы должны избрать в условиях безвластия, царившего в Никарагуа. Кик младшему по званию, мне предстояло высказаться первым.

0 том, что мы должны делать, я знал не больше, чем житель луны. Но я постарался дать по возможности здравый ответ. Мы посланы правительством наблюдать за выборами и обязаны сделать все возможное, чтобы, пустив машину в ход, провести выборы.

Я никогда не забуду, с каким тактом и предупредительностью генерал Маккой предложил мне, младшему офицеру, высказать свое мйение по этому вопросу наряду со старшими и более опытными людьми.

Обязанности секретаря комиссии по выборам не помешали мне совершить несколько поездок по этой прекрасной стране и увидеть в действии своих собратьев по оружию — американскую морскую пехоту. Бандит Сандино[10] причинял еще много беспокойств в северных районах страны, и подразделения морской пехоты стремились вытеснить из гор и разбить повстанческие «армии».

При каждом удобном случае я посещал позиции морской пехоты, расположенные в джунглях. Их боевые действия восхищали меня. Здесь я впервые познакомился с капитанами Шилтом, Ламсон-Скрибнером и Пуллером, с которыми позднее мне пришлось встретиться в Корее, где я командовал 8-й армией. К тому времени они стали генералами, но ни один из них не утратил сил и энергии.

Чтобы добраться до боевых позиций, мне приходилось пользоваться самолетами. Тогда это был еще очень ненадежный вид транспорта. Время от времени то один, то другой из одномоторных самолетов-разведчиков падал в джунгли. Это было равносильно смерти как для летчика, так и для пассажира — наблюдателя за выборами. Ведь если бы они и выжили после катастрофы, их бы выследили и разорвали на части повстанцы.

Охота в Никарагуа была занятием не менее рискованным. Озера там кишели громадными крокодилами — существами осторожными, но опасными для человека, когда он один. Охотясь ка крокодилов, я по грязи подползал к ним вплотную и стрелял, стараясь попасть ему в голову между бугорками глаз: все остальное скрывалось под водой. Такая охота была прекрасной проверкой меткости стрелка, ибо стрельба велась без подготовки, цель была очень маленькой, расстояние до нее определялось на глаз, а выстрел должен был оказаться смертельным. Я пользовался винтовкой с-необычно большой мушкой и широкой прорезью прицела, так как охота в большинстве случаев велась на исходе дня, в сумерках. За день я убил семь крокодилов. Это были четырехметровые животные, весившие до пятисот килограммов каждое.

В конце 1928 года наша миссия закончилась, и я попросил генерала Маккоя разрешить мне возвратиться в Соединенные Штаты по суше. Не в пример многим высшим офицерам, способным изыскать десятки причин, чтобы не допустить внеслужебных путешествий их подчиненных, генерал сразу же согласился и даже направил письма в посольства стран, находившихся на моем пути, с просьбой оказывать мне всяческое содействие. Я отправился в путь вместе со своим однополчанином лейтенантом Ирвином Александером. За три месяца на мулах и каноэ; на автобусах и поездом мы пересекли весь Сальвадор, Гватемалу и Мексику.

Это было незабываемое путешествие. Отправились мы с Коринга в середине декабря 1928 года. Вначале наш путь лежал в Ла-Либертад, расположенный на тихоокеанском побережье Сальвадора. Далее мы двигались по суше, иногда уклоняясь от оживленных дорог и посещая небольшие деревушки, гнездившиеся на крутых склонах гор. Часть пути мы покрыли на допотопных автобусах, которые бешено, с оглушительным грохотом неслись по горным дорогам, делая головокружительные виражи, в то время, как мы и наши попутчики — босоногие крестьяне — поглощали невероятное количество жареных цыплят, фруктов и прочей снеди. Предполагалось, что эти автобусы должны ходить но расписанию, но здесь, как и в других сферах латиноамериканской жизни, царил дух неторопливости. Помнится, на протяжении всего изумительного пути к Гватемале через каждые: шестьдесят километров автобус останавливался у какого-нибудь домика, и шофер скрывался в нем, обрекая нас па томительное безделье. Когда через полчаса он, наконец, выходил к нам, в дверях на мгновение показывался край яркой юбки и поблескивали черные глазки. Это повторялось неоднократно, и никто из пассажиров не заявлял протеста. Наконец, после особенно продолжительной стоянки, я осведомился у шофера о причинах этих остановок. С обезоруживающей любезностью он объяснил, что навешает сестер, живущих вдоль нашего маршрута. Синьор, очевидно, не станет возражать против этих невинных про-явлений родственных чувств? У него было столько сестер, сколько ни у кого из моих знакомых. Причем все они были очень миловидны и, что удивительнее всего, почти одного возраста.

В этом путешествии через Центральную Америку выяснилось одно обстоятельство, важность которого я оценил позднее, уже на посту председателя Межамериканского совета обороны. Я понял, что население Центральной Америки не собирается перенимать у нас столь характерный для Северной Америки стремительный образ жизни. Например, иногда казалось, что для осуществления ваших желаний вполне достаточно шести часов или шести недель, но если на самом деле на это уйдет целых шесть месяцев, вы не должны отчаиваться. Таков их «обычай» и нам не изменить его. Сказать по чести, я не берусь утверждать, что их образ действий хуже нашего.

Благодаря этому путешествию я проникся глубокой симпатией к нашим южным соседям. Помню, в Мексике мы прервали нашу поездку и три недели провели в мексиканской семье, питаясь тем, чем питались хозяева, и живя у них не как гости, а скорее как близкие родственники. Когда мы умывались, кареглазые ребятишки с любопытством подглядывали из-за дверей за странными гринго [11], чьи лица и руки были такими же коричневыми, как у них, а тела — столь необычно белыми.

В Мексико-Сити я получил извещение, в котором мне предлагалось явиться к нашему послу. По дороге к нему я перебирал в памяти последние дни, пытаясь найти хоть один поступок, противоречащий духу добрососедских отношений с этой страной, Я не припомнил ничего, если не считать маленькой стычки с шофером, любившим навешать своих родственниц.

Опасения оказались напрасными. Посол передал мне письмо от генерала Маккоя, В нем говорилось: «Вы мне потребуетесь в начале марта. Я включен в комиссию по урегулированию боливийско-парагвайского конфликта. Приедете?»

Над ответом задумываться не приходилось. Он был генералом, я капитаном. Генерал заявил: «Вы мне потребуетесь». И я отправился.

В марте я прибыл в Вашингтон и проработал в комиссии до осени. В сентябре меня направили на высшие офицерские курсы при пехотной шкфге в Форт-Бемнинге.

В это время я уже пришел к тому, что в конечном счете постигает каждый военачальник: простота — ценнейшее качество любого тактического плана. Поэтому на полевых занятиях я обычно предлагал по возможности самое простое решение. Я избрал верный путь и кончил курс, насколько помню, первым в группе. На этих курсах я опять встретился с генералом Маршаллом, который, на мой взгляд, занимает второе после Джорджа Вашингтона место в военной истории нашей страны. Под его руководством (он был заместителем начальника) пехотная школа превратилась в одно из лучших в мире военных учебных заведений. Кафедру тактики возглавлял беспокойный, но одаренный Винигер Стилуэлл.

После окончания курсов меня снова направили в Никарагуа для работы в американский комиссии по выборам. Я опять имел возможность поохотиться на крокодилов. Но вскоре меня перевели в Панаму и зачислили в состав 33-го пехотного полка, располагавшегося в зоне канала. Я пробыл там до весны 1932 года, а затем был направлен на Филиппины в качестве советника по военным вопросам при генерал-губернаторе Теодоре Рузвельте — младшем. Здесь началась наша крепкая дружба, которая прервалась лишь смертью Тэда. Он умер от сердечного припадка вскоре после получения Почетного Ордена Конгресса[12] за отважные действия в Нормандии. В день высадки десанта, стараясь поднять дух солдат, он сам повел их вперед под ураганным огнем со спокойствием человека, совершающего послеобеденную прогулку.

В 1932 году, после избрания Франклина Делано Рузвельта на пост президента, Тэд был смещен, и я уехал вслед за ним. Между этими двумя известнейшими ветвями рода Рузвельтов были не слишком теплые отношения, вернее, их сердечность была показной. Поэтому, когда Тэд заявил новому президенту об отставке, что в таких случаях являлось простой формальностью, отставка была с готовностью принята.

Домой Тэд отправился через Дальний Восток. Последовав его примеру, я выехал из Манилы в Гонконг, добрался до Гамбурга, пересек Атлантический океан и прибыл в Америку как раз к началу занятий в командно-штабной школе в «Ливенуэрте.

В 1935 году, после окончания этой школы, я опять попал к своему старому наставнику генералу Маккою, штаб которого находился в Чикаго. Он командовал 2-й армией, дислоцировавшейся в северной части района Великих озер.

Маккой великодущно предложил мне на выбор любую из двух вакантных должностей в его штабе: начальника тыла или начальника отдела оперативного и боевой подготовки. Последняя была ближе к войскам и тактике, поэтому я предпочел ее. Итак, я возглавил отдел оперативный и боевой подготовки.

Когда я в 1955 году приступил к своим обязанностям, в воздухе уже пахло войной. Япония продолжала свою агрессию в Маньчжурии, Муссолини развязал авантюру в Абиссинии, по улицам немецких городов маршировали штурмовики, и Гитлер, порвав Версальский договор, призвал в армию молодежь, которой предстояло погибать на полях сражений в Африке, Франции и Голландии. В этой атмосфере возраставшей напряженности наша армия проводила учения и штабные игры.

В качестве первого задания мне было поручено составить план крупных учений, намеченных на лето 1936 года. Оглядываясь сейчас назад, я могу с уверенностью сказать, что это была одна из труднейших работ, когда-либо порученных мне. К концу учений я дошел почти до полного физического изнеможения. Начальники остальных отделов штаба по возрасту годились мне в отцы. Долгие годы мирной жизни ослабили их интерес к военным играм, и в результате иа меня свалилось множество обязанностей, не имевших ко мне прямого отношения.

Больше всего беспокоило меня то, что для учений была отведена слишком ограниченная территория. В операциях принимали участие четыре дивизии и 7-я механизированная кавалерийская бригада, положившая начало нашим мощным бронетанковым войскам периода второй мировой войны. В 1935 году эта бригада была единственной боевой единицей, отвечавшей современным требованиям. Всем этим войскам предстояло действовать на территорий, где был обработан каждый кдочок земли, и к тому же весной, когда поля должны были зазеленеть от всходов.

Я приступил к планированию учений зимой 1935 года, выбрав по карте наиболее удобные, как мне казалось, участки местности. В феврале, чуть не замерзнув насмерть, я провел рекогносцировку избранного района в открытом двухместном самолете. Затем я вдоль и поперек изъездил и исходил весь район учений. Даже тогда, когда подготовка зашла столь далеко, что изменение планов стало практически невозможным, я нередко просыпался ночью в холодном поту, представляя себе толпы разъяренных фермеров, размахивающих передо мной вилами, так как их поля были потоптаны войсками. Я доказал, что могу быть неплохим солдатом за партой, но здесь речь шла не об учебных разработках. Я понимал, что допусти я малейшую оплошность, она повлекла бы за собой колоссальные неприятности, и мне осталось бы только сиять мундир и заняться поисками гражданской специальности. Моей военной карьере пришел бы конец.

К счастью, все обошлось благополучно, хотя я так переутомился, что едва не угодил в госпиталь. Помню, когда учения уже приближались к концу, ко мне подошел командир бригады генерал Маршалл. Он сказал, что представляет, какую нагрузку я выдержал, ибо помнит, как много лет назад он, тогда еще молодой офицер, попал в такое же положение. По мнению генерала, я вполне справился со своей задачей. Его внимание польстило мне больше, чем если бы я был представлен к награде.

Однако отдохнуть после учений мне не пришлось: меня направили в армейский военный колледж в Вашингтоне, который был тогда высшим учебным заведением сухопутных войск.

Я окончил колледж в 1937 году и был направлен в Сан-Франциско на должность начальника отдела оперативного и боевой подготовки штаба 4-й армии. К тому времени пламя войны уже полыхало во многих частях земного шара. Гражданская война в Испании превращалась ?в кровавую бойню; в Китае японцы продвигались к Нанкину, Кантону и Шанхаю, а па р. Янцзы американская канонерская лодка «Пэиэй» была потоплена японскими бомбами. Почти каждый день мы видели из окон штаба, выходивших на бухту Сан-Франциско, как японские танкеры и грузовые пароходы уходили на запад, к Золотым воротам. Они вывозили авиационный бензин и металлический лом. Мы понимали, как это следует расценивать, но были бессильны что-либо предпринять. В Европе назревала большая война. Она разразилась в сентябре 1939 года. Однажды мне сообщили, что в шифровальном отделе находится крайне важное донесение. Около получаса я нервно строил различные предположения относительно содержания — этого совершенно секретного документа. Наконец, шифровальщик стре мительно вошел ко мне с листком бумаги. Я прочел: «Гитлер вторгся в Польшу. Примите все необходимые меры».

Последняя фраза вызвала недоумение, ибо мы совершенно не представляли, какие меры, принятые в Сан-Франциско, могут оказать воздействие на ход событий в Польше.

Правда, мы уже кое-что сделали, и это основательно помогло нам в дальнейшем при переброске армии через континент для участия в войне на Тихом океане. Летом 1939 года, будучи начальником отдела оперативного и боевой подготовки, я планировал большие штабные игры, исходя из предположения, что наш тихоокеанский флот нейтрализован, а три армии вторжения высаживаются на различных участках западного побережья. Мы хотели установить, сколько времени займет переброска войск на запад для обороны тихоокеанского побережья.

Я хорошо помню обрушившуюся на меня жестокую критику, когда впервые был оглашен план штабных игр. Предположение, что флот может быть нейтрализован или уничтожен, — фантастично, говорили мне, и поэтому его нельзя класть в основу игр. Однако при поддержке высших инстанций первоначальный план был утвержден. Мы привлекли к играм руководящих лиц из Ассоциации американских железных дорог. Некоторые из них были офицерами запаса, остальные не состояли на воинском учете, но все они из чисто патриотических побуждений не пожалели для игр ни сил, ни времени. Буквально каждый эшелон с войсками и техникой был теоретически проведен через все места, ограничивающие пропускную способность нашей трансконтинентальной железнодорожной сети, — через железнодорожные узлы в Спокане, Огдене и Сан-Бернардино. Мы многое узнали, обнаружили массу недостатков и исправили их. Поэтому двумя годами позже мы выиграли не один дорогой для нас день при переброске войск и снаряжения к западному побережью по тем же самым маршрутам. Игры проводились в июне — июле 1939 года. Через два года тихоокеанский флот в самом деле был временно нейтрализован, и опыт, полученный нами в штабных играх, которые, как нас уверяли, были построены на «фантастическом» предположении, мы использовали в обстановке самой суровой действительности.

Этот урок истории должен служить для нас серьезным предупреждением. Я содрогаюсь, слушая благодушные рассуждения наших крупных государственных деятелей — как военных, так и гражданских — о характере будущей войны, если она разразится. Кладбище истории усеяно могильными памятниками нациям, руководители которых «знали» намерения противника в войне и, пренебрегая его «возможностями», строили оборонительные планы, на песке.

Вскоре после штабных игр я был вызван в Вашингтон в управление военного планирования. Генеральный штаб военного министерства состоял в то время из пяти управлений: личного состава, разведывательного, оперативного и боевой подготовки, тыла и, наконец, управления военного планирования, занимавшегося исключительно разработкой различных вариантов боевых действий в случае тех или иных шагов, предпринимаемых нашим потенциальным противником — в то время Германией или Японией. Четырнадцать офицеров управления военного планирования, включая меня, занимались увлекательнейшим делом. По крайней мере для меня оно было поистине захватывающим, так как мне впервые представилась возможность участвовать в планировании операций, осуществляемых в мировом масштабе. Для офицера, который на деле никогда не командовал подразделением, превосходящим по размерам пехотную роту (я был и командиром батальона, но недолго), переброска целых армий была занятием крайне интересным, хотя она осуществлялась только на бумаге.

Однако перед вступлением на свою должность в генеральном штабе мне пришлось еще раз вторгнуться в в область военной дипломатии. Генерал Маршалл отправлялся в Бразилию со специальным заданием и предложил мне сопровождать его. Цель нашей миссии заключалась в установлении более тесного сотрудничества между США и нашим старейшим, лучшим и сильнейшим южноамериканским союзником, на случай если мы будем втянуты в войну. Нас серьезно тревожило проникновение немецких колонистов в Южную Америку, а особенно немецкая авиационная компания «Авианка», сеть авиалиний которой охватывала северную часть Бразилии, Колумбию и Венесуэлу. Мы понимали, что во время войны нейтралитет Бразилии свяжет нам руки, и-были заинтересованы в том, чтобы бразильское правительство предоставило в наше распоряжение свои аэродромы и морские порты, необходимые для переброски наших войск в Европу и Африку, а также для базирований нашего флота и авиации, предназначенных для борьбы с немецкими подводными лодками, которые разбойничали на морских коммуникациях в Южной Атлантике.

Мы были тепло встречены президентом Варгасом и начальником штаба бразильской армии Гоэс-Монтейро, и за какой-нибудь месяц генерал Маршалл договорился об использовании аэродромов на севере Бразилии. Эти аэродромы сослужили нам хорошую службу в период Африканской кампании. Когда началась война, бразильское правительство, по предварительному соглашению с нами, взяло под строжайший надзор лиц немецкой и японской национальности.

Во время моей службы в управлении военного планирования никаких существенных событий не произошло, если не считать трудностей, с которыми нам преходилось сталкиваться при разрешении различных серьезных проблем. Отчетливо представляя себе возможное развитие японского наступления на Дальнем Востоке, мы неотрывно следили за продвижением японских конвоев в направлении Малайи. Но, несмотря на нашу разностороннюю военную информацию, мы знали ничуть не больше, чем все остальные, о подготовке японцами нападения на Пёрл-Харбор[13]. Мы не ожидали и не предполагали этого и были так же ошеломлены, как и команды кораблей, подвергшихся нападению 7 декабря.

Для меня это было тем большей неожиданностью, что в тот момент я временно не работал в управлении военного планирования. Вместе со своим сослуживцем полковником (позднее генерал-лейтенантом) Ральфом Хюбнером я отбыл на краткосрочные курсы в Форт-Беннинг, питая большие надежды на уход со штабной работы и возвращение в войска. Я искренне надеялся, что после недельной подготовки в пехотной школе мне дадут полк.

В Форт-Беннинг мы прибыли в полдень того самого воскресенья 7 декабря и ждали сигнала к обеду, как вдруг кто-то — я сейчас не помню его фамилии, но легко узнал бы в лицо — сообщил, что Пёрл-Харбор подвергся бомбардировке. Конечно, теперь нам было не до занятий. Началась война; и мы были втянуты в нее. Помню, как я был рад, что меня уже предназначали для службы в войсках. Наконец-то я смогу стереть пятно в своем послужном списке, вернее, заполнить ту графу, в которой раньше стояло: «Служба в действующей армии — не служил». Из-за нее я всегда ощущал неловкость в присутствии ветеранов первой мировой войны.

Однако счастливый день еще не настал. После полудня я был вызван по телефону в Вашингтон.

Потекли дни напряженной работы, которая, правда, по-прежнему оставалась бумажной. Благодаря моему личному знакомству с генералом Маршаллом, который занимал тогда пост начальника генерального штаба, на меня была возложена дополнительная обязанность составления ежедневной сводки боевых действий за последние сутки, карт и схем. Чтобы подготовить ее, я вставал в пять часов утра, приходил в отдел в шесть, просматривал все донесения, полученные ночью со всех уголков мира, и в нескольких абзацах обобщал наиболее важные сведения. В восемь часов утра экземпляры этой сводки должны были лежать на столах у президента Рузвельта, Стимсона[14] и генерала Маршалла. После этого я приступал к своим непосредственным обязанностям , за которыми засиживался обычно до десяти — одиннадцати часов вечера. Такая работа отняла у меня немало сил.

Во время службы в управлении военного планирования я испробовал все возможности уйти из отдела в войска. Незадолго до событий в Перл-Харборе начальник управления пехоты вызвал меня к себе. Он предложил мне командовать полком, находившимся на Филиппинах.

Я быстро обдумал предложение. Филиппинские скауты — прекрасные, хорошо обученные солдаты, и для меня было бы великим счастьем получить такой- полк. Но на Филиппинах формируются из новобранцев новые полки, и я подозревал, что мне придется командовать одним из таких полков. Поэтому я поблагодарил за предложение и отказался. Я всегда буду благодарен провидению, что поступил именно так. Если бы я принял предложение, я бы почти наверняка был убит или захвачен в плен на Батаане или Коррегидоре. И мне всегда казалось, что только по воле всевышнего я предпочел переждать.

Однако мое нетерпение возрастало. Генерал Маршалл хорошо знал о моем желании стать строевым командиром и обещал мне свое содействие. Каждый день я заходил к начальнику секретариата генерала Маршалла Беделлу Смиту справляться, нет ли чего-нибудь нового для меня. Беделл сочувствовал мне, но не так уж интересовался мною, потому что и сам мечтал покончить со штабной работой и уйти на фронт.

Однажды, когда я, просунув голову в кабинет Бе-делла, спросил: «Новости есть?», — он кивнул головой.

— Сегодня утром, — сказал он, — генерал Маршалл заявил мне буквально следующее: «Передайте Риджуэю, что мне надоело видеть, как он слоняется около моего кабинета. Если у меня что-нибудь будет, я сообщу».

Это значительно охладило мой пыл, и, удрученный, я нехотя возвратился к своим бумагам. Наконец, во второй половине января меня вызвали к генералу Маршаллу. Он сообщил мне, что воссоздается 82-я дивизия, прославившаяся в годы первой мировой войны. Ее командиром назначается генерал Брэдли. Мне же предлагается должность его заместителя. Эта новость окрылила меня. Предстояли бои. Меня ждала первая большая звезда и звание бригадного генерала, пусть даже временное[15]. Впереди было все то, о чем я мечтал с тех пор, когда еще на мексиканской границе впервые несмело предстал перед строем своей первой роты.

Через два часа я помчался в Кэмп-Клейборн, где создавалось ядро 82-й дивизии. Прослужив в армии двадцать пять лет, я, наконец, отправился на фронт.

ГЛАВА 4 «ПОХОЖДЕНИЯ 82-й ДИВИЗИИ

82-я дивизия была одним из самых замечательных боевых соединений периода первой мировой войны. Она пробыла на передовой линии дольше, чем какая-либо другая американская дивизия. Сражения, в которых она принимала участие, носят названия, занесенные в книгу военной истории, — Лоррен, Сен-Мийель и Мез-Аргонн. Одним из офицеров этой дивизии был майор Джонатан Уэйнрайт, награжденный впоследствии Почетным орденом конгресса за оборону Коррегидора, а самым знаменитым ее героем был стрелок из штата Теннесси сержант Эльвин йорк, чей подвиг не имеет равных в истории современных войн. Он один отразил натиск целого немецкого батальона.

Это была великолепная дивизия, но в феврале 1942 года, когда генерал Брэдли и я прибыли в Кэмп-Клейборн, штат Луизиана, она представляла собою не более чем название, легенду, уходившую в прошлое. Она была расформирована в 1918 году и с тех пор фактически не существовала. Теперь, когда немцы опять вступили на дорогу войны, нам предстояло воссоздать дивизию на основе кадрового ядра, составленного из представителей лучших частей регулярной армии.

Вначале мы располагали йишь этой группой и славной историей старой 82-й дивизии. Генерал Брэдли и я считали, что каждый новобранец должен проникнуться гордым духом 82-й дивизии, поверить в неувядаемость славы, переходящей из поколения в поколение. Каждый из них должен стремиться к тому, чтобы великие дела отцов были повторены сыновьями.

Поэтому прежде всего мы пригласили прославленного солдата Йорка, жившего в штате Теннесси, чтобы он рассказал личному составу дивизии о сражений, в котором он один, вооруженный винтовкой и пистолетом, убил 20 немцев, 132 взял в плен, вывел из строя 35 пулеметов, покончив таким образом с батальоном, сосредоточившимся для наступления[16]. Старый солдат прекрасно справился со своим рассказом. Этот спокойный, простой, скромный человек произнес правдивую речь, которая произвела на присутствующих сильное впечатление.

Его посещение мы обставили с большой пышностью. Был выстроен почетный караул, играл оркестр, состоялся парад. Солдаты в большинстве своем были настолько молоды, что вряд ли знали, с какой ноги следует начинать ходьбу после команды «шагом марш». Но через несколько дней усиленной муштры под командой бывалых сержантов они уже маршировали с лихостью старых ветеранов.

В память об этом визите осталась прекрасная мелодия, ставшая позднее боевым гимном 82-й дивизии. У нас не было оркестра, но за три дня до прибытия сержанта я набрал около пятидесяти человек, имеющих некоторый опыт игры на музыкальных инструментах. Я приказал капельмейстеру подобрать два-три простых марша и исполнить их мне, чтобы я выбрал один из них для репетиций. Он так и сделал. Один из маршей, под названием «Американский солдат», мне особенно понравился. Его с успехом исполнили на параде. Замечательная мелодия этого марша всегда повергает меня в глубокое волнение.

Я уверен, что посещение сержантом Йорком дивизии в значительной степени способствовало рождению того боевого духа, который позднее стал отличительным признаком всего личного состава воздушно-десантных войск. Йорк вызвал в умах фермеров и клерков — всех этих юнцов, представлявших различные слои американского населения, — убеждение, что солдат с высоким боевым духом, хорошо обученный и отлично вооруженный, может выйти из любого наложения. Парашютист верит не только в себя, но и в своих товарищей и всегда полон решимости при любых обстоятельствах оказаться не менее храбрым и мужественным, чем его товарищи.

Суровая программа физической подготовки, которую проходили наши солдаты, также имела большое значение для поднятия их боевого духа. Хотя ни генерал Брэдли, ни я никогда не были в боях, мы оба знали, что только солдаты с тренировкой первоклассных боксеров смогут выдержать напряжение боя и побороть усталость, вызываемую длительными маршами, недостаточным отдыхом и огромной тратой сил в бою. Многие бок были проиграны главным образом из-за того, что слабые физически солдаты быстро выдыхались, и когда дело доходило до последней атаки, они оказывались слишком усталыми, чтобы идти в бой. В первые дни войны в Корее было много примеров такою трагического истощения сил, когда расположенные на передовых позициях войска, полусонные пт крайней усталости, истреблялись противником в своих же окопах.

Исключительно трудный учебный курс, предусматривающий преодоление препятствий в виде глубоких канав, бревенчатых барьеров и высоких стенок, был одним из превосходных средств физической закалки солдат. Генерал Брэдли и я настояли, чтобы все офицеры дивизии независимо от того, находятся ли они на штабной работе или на командной должности, вместе с солдатами прошли этот курс физической закалки. Мы тоже не составляли исключения. Помню, сколько смеха вызвала у солдат демонстрация нашей ловкости. Последним препятствием был довольно широкий ручей, который, к несчастью, служил сточной канавой. Нужно было подбежать к этой канаве, ухватиться за веревку, на которой были навязаны узлы, и, раскачавшись, по-тарзаньи перемахнуть через ручей. Генерал Брэдли и я бежали по учебному городку вместе. Поскольку я был младше как по возрасту, так и по должности, то все время, пока мы перепрыгивали канавы и карабкались через стенки, находился примерно на шаг сзади. Вот, наконец, последнее препятствие, Генерал Брэдли прыгнул, но руки его соскользнули с веревки, и он со всего маху плюхнулся в зловонный поток. Разумеется, вид генерал-майора, облепленного нечистотами, вызвал всеобщий хохот. Этот инцидент остался одним из самых памятных эпизодов периода обучения. Когда я увидел, как упал генерал, моим первым побуждением было, конечно, последовать за ним. Но тут же я подумал, что, поступив таким образом, зашел бы в своей вежливости слишком далеко.

Когда боевая подготовка 82-й дивизии наладилась и пошла полным ходом, генерал Брэдли был направлен в лагерь Борегар, где должен был вступить в командование 28-й дивизией национальной гвардии[17] штата Пенсильвания, которая никак не могла подготовиться должным образом и крайне нуждалась в новом командире. Таким образом, мне посчастливилось занять в 82-й дивизии высшую командную должность, и вскоре после этого я получил временное звание генерал-майора.

Это произошло 26 июня 1942 года. Через месяц с небольшим нас известили, что 82-я дивизия будет реорганизована в моторизованную дивизию, и мы начали получать сотни грузовиков и других машин.

Едва наша дивизия была преобразована в моторизованное соединение, как мой старый друг генерал-майор Паркс, приехав из управления боевой подготовки генерального штаба, с таинственным видом вошел ко мне. Он закрыл дверь, осторожно огляделся вокруг и приглушенным голосом, почти шёпотом, спросил меня, не хочу ли я командовать воздушно-десантной дивизией, Я сказал, что и понятия не имею о воздушно-десантной войне. Паркс ответил, что никто толком не знает об этом. Однако, как всем нам было известно, немцы весьма успешно использовали парашютные и планерные войска против англичан на Крите. Очевидно, рождалась новая форма ведения войны, и 82-я дивизия — лучшее из обучавшихся тогда соединений — была избрана для того, чтобы разработать тактику возду шно-десаптной войны.

В то время у меня не было никаких знаний в области воздушно-десантных операций. Я не имел ни малейшего представления о том, какой должна быть организация воздушно-десантного соединения и его вооружение, а также его тактика и способы использования. Мне было известно о подготовке парашютистов в небольших эсперименталь-ных подразделениях, и я полагал, что рано или поздно пехотные командиры будут иметь в своем распоряжении парашютные части. Поэтому я решил при первой возможности совершить один или два прыжка с парашютом, так как мне не хотелось заставлять людей делать то, о чем ясам не имел никакого представления и чего сам никогда не испытал. Б феврале, мне довелось быть в Форг-Бен-пинге, и я получил разрешение совершить прыжок. Однако единственный самолет, приспособленный для прыжков с парашютом, не смог подняться из-за каких-то неисправностей или плохой погоды, и мне не пришлось тогда совершить свой первый прыжок.

Новые обстоятельства властно требовали, чтобы я как можно скорее прыгнул с парашютом. И вот вместе с начальником артиллерии моей дивизии генералом Джо Суингом я поехал в Форт-Беннинг под предлогом, что мне надо познакомиться с повой тактикой пехоты, которая была разработана там. Я нашел своего старого друга генерала Бада Майли и рассказал ему, что предстоит делать 82-й дивизии. Если кому бы то ни было в моей дивизии придется прыгать с парашютом, сказал я, то мне хотелось бы попробовать первому. Майли славился в Уэст-Пойнте как великолепный гимнаст, а теперь был в числе пионеров воздушно-десантною дела. Он командовал одним из первых двух взводов парашютистов, подготовленных к тому времени.

Майли заявил, что завтра же утром с большим удовольствием испытает меня в качестве парашютиста. Узнав о моем намерении, Джо Суинг потребовал, чтобы и ему разрешили прыгнуть с парашютом. Именно этого я и ждал от Суинга и, разумеется, одобрил его желание. Бад Тоже согласился, сказав, что чем больше нас будет, тем веселее.

Глубокой ночью после двух стаканов виски с содовой и плотного обеда мне казалось, что трудностей для меня не существует. Однако, проснувшись рано утром на следующий день, я начал сомневаться в разумности этой авантюры. Теперь моя затея казалась мне прямо-таки идиотской. Дело кончится тем, что я сломаю себе ноги, если не случится чего-нибудь похуже. «Вот дубина! — ругал и себя. — Зачем нарушать основное правило старого солдата — никогда не вызываться добровольцем ни на какое дело?»

Но идти на попятный было уже поздно, Майли встретил меня за завтраком весело, нисколько не волнуясь, словно прыжки с самолета — самая обыкновенная вещь, которую человек должен делать каждый день просто для того, чтобы поразмять мускулы. Он поглотил изрядное количество снеди, и я поступил точно так же, не желая показать, что немножко нервничаю. После завтрака мы направились в гимнастический зал, где какой-то сержант минут десять инструктировал меня. Он затянул на мне парашютные ремни и заставил выпрыгнуть из двери макета самолета, установленного на высоте примерно трех метров. Затем сержант показал мне, что нужно сделать, чтобы парашют не потащил меня за собой, если будет ветер.

После этого мы сели в самолет и поднялись в воздух. Бад сказал, что тут нет ничего хитрого и что он прыгнет первым. Я должен наблюдать, как он опускается, а затем, когда самолет сделает новый заход, прыгнуть, повторив все его движения. Джо Суинг будет прыгать с третьего захода.

Я в точности последовал инструкциям. Бад прыгнул, а я как зачарованный смотрел ему вслед до тех пор, пока его не скрыли верхушки высоких сосен, разбросанных на территории Форт-Беннинга. Это не совсем совпадало с планом прыжков, но делать было нечего — приходилось прыгать. Пилот совершил круг и снова летел над полем. Прозвучал сигнал, загорелась зеленая лампочка, и я прыгнул.

Многие описывают удивительные переживания человека, спускающегося с парашютом. Прыжок в ревущую струю воздуха, резкий, словно дубинкой, удар по плечам (это открылся парашют), а затем удивительная тишина. Неподвижно висишь в небе, под тобой качается земля, а деревья и скалы медленно увеличиваются. Потом — бах! — ударяешься о землю и катишься, царапая себе лицо и руки. Это приземление. Я забыл все предупреждения сержанта, который советовал мне держать тело прямо, а чтобы не качаться, подтягиваться на стропах. Я так ударился головой о землю, что лязгнули зубы. Впоследствии я рассказывал своим офицерам об упоительном чувстве спокойствия и мира, которое испытываешь, опускаясь вниз, но я, конечно, не признался, что приземление было похоже на прыжок с автомашины, несущейся со скоростью 60 километров в час. Суинг прыгнул после меня и приземлился вполне удачно.

Вскоре к нам подошел Бад Майли, исцарапанный, с синяками, — как видно, приземление на сосны не обошлось без неприятностей. Сконфуженно улыбаясь, он поздравил нас. Я чувствовал себя неплохо: ведь теперь я уже был в известной мере парашютистом. Однако моя роль подопытного кролика еще не завершилась. Воздушно-десантная дивизия состояла из одного парашютного и двух планерных полков. Мне надо было испробовать еще полет на планере. Чтобы совершить этот второй эксперимент, я поехал на аэродром Райт, поднялся в воздух в одном из больших планеров вместе с опытным пилотом полковником фрэдом Дентом и парил около 20 минут. Все шло хорошо, пока мы не начали опускаться. Наш планер был экспериментальной моделью, снабженной взлетной тележкой и полозом для посадки. Самолет-буксировщик поднимает планер в воздух, а затем пилот планера сбрасывает взлетную тележку на землю. Посадка совершается на посадочный полоз. Но когда мы попытались сбросить взлетную тележку, механизм заело, и она не отделилась от планера. Нам пришлось садиться со взлетной тележкой, на которой не было тормозов. Планер быстро катился по взлетно-посадочной полосе, как вдруг Дент крикнул: «Прыгай!» Прямо перед нами в конце полосы стоял четырехмоторный бомбардировщик с вращающимися воздушными винтами, самолет вот-вот должен был подняться в воздух. Чтобы не оказаться изрубленным в куски винтами бомбардировщика, я выпрыгнул из двери на твердый бетон, стараясь упасть на Джо Суинга, который выпрыгнул передо мной. Однако двигались мы со скоростью около 50 километров в час, поэтому я перелетел через Джо и совершил самую жуткую посадку на две точки, какую только можно себе представить. Я содрал кожу на левой щиколотке и на правом бедре и долго не мог сообразить, что со мной. Как я потом узнал, мы могли не торопиться: какие-то сообразительные «механики не без риска для себя схватили планер за крыло, когда он несся мимо них, и вовремя свернули его со взлетно-посадочной полосы.

Прихрамывая, я вернулся в дивизию, которую к тому времени перебросили в Форт-Брагг, и с увлечением расписал всем, какое чудо — полет на планере. Я говорил, что именно этого добивались люди еще с тех пор, когда Икар на самодельных крыльях дерзнул подняться слишком близко к солнцу. Я рассказывал о непередаваемой прелести свободного полета планера, когда он, словно огромная птица, бесшумно и плавно парит в воздухе. Солдаты слушали меня с интересом, но несколько недоверчиво. Чувствовалось, что они без особого энтузиазма относятся к предстоящим полетам на планерах. Парашютисты, естественно, не хотели иметь к ним никакого отношения. Одни добровольно пошли в парашютные войска, но летать на этих непрочных приспособлениях из стальных труб и тонкого полотна не собирались. А другие и вовсе не были добровольцами. И вот теперь их собирались посадить в планеры, не спрашивая их желания. Конечно, большинству это не нравилось. Чтобы поднять у своих солдат доверие к планерам, я попросил генерала Арнольда прислать нам планер с хорошим пилотом — пусть дивизия убедится, какая надежная машина планер. Вскоре по распоряжению генерала к нам приехал Майк Мэрфи — великолепный пилот и отчаянно смелый человек. Мы выстроили всю дивизию, чтобы перед каждым солдатом продемонстрировать полет планера и переубедить самых закоренелых скептиков. Я чувствовал, что командир дивизии должен сам совершить этот первый полет, и, согнувшись, забрался в машину рядом с Майком. Едва меня закрепили ремнями, Майк спросил, что я думаю насчет нескольких мертвых петель. Я ответил, что не вижу в этом никакого смысла. Но Майк не согласился со мной. По его мнению, чтобы вызвать у солдат доверие к планеру, надо показать им все его летные качества. Да, Майк был прав, и я ответил, что если он выдерживает эти мертвые петли, то и я выдержу.

Поднявшись на высоту около 1200 метров, мы отцепились от буксировщика, и пилот начал проделывать на планере все, что может сделать самолет. Это был большой корабль, почти такой же, как самолет С-47, однако он выполнил вертикальный вираж, две бочки и, наконец, три мертвые петли. Когда мы вышли из последней мертвой петли, земля оказалась страшно близко от нас. Затем пилот посадил планер примерно в одном метре от человека, которого он специально поставил на этом месте до взлета, чтобы продемонстрировать, как хорошо поддается машина управлению.

Эта демонстрация убедила многих скептиков, что планер вовсе не ловушка, как им рассказывали, но все же оставалось еще много солдат, которые не хотели садиться в планер. Они смотрели на него и чертыхались, не ожидая от этой машины ничего хорошего.

Я имел право освободиться от всякого, кто малодушно боится воздуха, и в течение нескольких месяцев мы отделались от нескольких тысяч человек: по своему характеру они не подходили для воздушно-десантной войны. Но тысячи других остались, и к тому моменту, когда мы, наконец, были готовы двинуться за океан, дивизия насчитывала около 12 тысяч смельчаков, которые не боялись прыгать с парашютами или садиться в планерах на вершины деревьев или на поля, усеянные камнями. Это относилось и к нестроевому составу, например, к медикам и священникам, которые, не моргнув глазом, прыгали с парашютом и вступали в бой вместе с нами.

Вскоре После демонстрации Майком планера генерал Маршалл вызвал меня в Вашингтон и заявил, что хотел бы послать меня в кратковременную поездку в Африку с двумя или тремя офицерами моего штаба. Там я должен был приступить к предварительному планированию выброски воздушного десанта на Сицилии. Мы полетели по южноатлантическому маршруту — через остров Вознесения и Аккру (Золотой Берег), а затем пересекли весь огромный выступ Африки и достигли Туниса.

Хотя мы летели над безбрежным океанским простором между Бразилией и местом нашей первой высадки на надежном четырехмоторном С-54, я помню, на ум мне не раз приходила старая наивная молитва рыбаков Бретани: «О, Боже! Будь милостив ко мне. Ведь море твое так огромно, а мой корабль так мал». Мне вспоминался и саркастический ответ инструктора на вопрос нашего штурмана о том, как мы найдем остров Вознесения: «Ну, друг, его нельзя не найти. Ведь ничего другого там нет».

В Африке я впервые увидел самый зловещий из всех пейзажей — поле боя. Впервые я испытал то странное возбуждение, которое охватывает человека, когда он знает, что за ним следит невидимый враг и что каждую минуту его может сразить случайная пуля.

2-й корпус генерала Паттона тогда участвовал в боях, и генерал Брэдли находился там дублером Паттона, чтобы принять командование корпусом, когда Паттон будет переведен на должность командующего 7-й армией. Сражение за проход Кассерин, в котором противник основательно потрепал нас, произошло еще совсем недавно, и на равнине близ Сбейтла мы выставили один батальон в качестве приманки, надеясь заманить немцев в засаду.

Однако немцы были осторожны и «не попали в ловушку. В то время сильных боев еще не было, но усиленно действовали дозоры. Мы с Брэдли отправились в передовые подразделения 1-й дивизии Терри Аллена и 9-й дивизии Мантона Эдди.

В те дни немецкая авиация действовала весьма активно. На одном участке дороги, который мы называли «Аллеей мессершмиттов», ездить было особенно опасно: немецкие самолеты, как ястребы, бросались на все, что двигалось по дороге, даже на отдельные автомашины. Там я впервые увидел противника. Мы ехали на виллисе с кем-то из 9-й дивизии, когда увидели мессершмитт. Пулеметы на его крыльях извергали огонь. Гнался он, правда, не за нами, а за более крупной добычей — грузовиком с имуществом связи, который с грохотом мчался на расстоянии нескольких сот метров впереди нас. Мессершмитт попал в грузовик, но, пикируя, оказался над расположением тыловых частей 9-й дивизии. Все стрелки открыли огонь. Кому-то удалось подбить самолет. Послышался страшный рев мотора, и самолет упал, подняв огромный столб пыли, огня и дыма. Как ни странно, пилот остался жив. Это было мое первое знакомство с авиацией противника, и оно многому научило меня. Во время боев на Сицилии я никогда не разрешал машинам скапливаться на дороге.

Через несколько дней я возвратился в Форт-Брагг и сразу узнал, что днем генерал Маршалл, генерал Арнольд и Антони Иден приедут инспектировать дивизию. Были сделаны все приготовления к их встрече и подготовлено небольшое тактическое учение с применением планеров. Солдаты поднялись на планерах в воздух, затем посадили их, приняли боевой порядок и наладили связь так, словно все это происходило в боевых условиях.

Господин Иден промолчал, но генерал Маршалл и Арнольд были настроены весьма критически. Сейчас планеры посажены на гладкие взлетно-посадочные полосы, заявили они, а это далеко от действительности: ведь в боях придется сажать их на небольших площадках, на неровной местности. Это замечание немного задело меня, но я не подал вида. Я отлично понимал, что наши учения мало похожи на суровую военную действительность. Но когда в вашем распоряжении всего четыре планера для обучения целой дивизии, сказал я этим джентльменам, нужно быть очень осторожным, чтобы не поломать их. Если нам дадут планеры и обеспечат, замену тех, которые мы поломаем, то мы воспользуемся ими как следует.

Видно, они поняли, в чем дело, и вскоре мы стали получать достаточное количество планеров. Теперь мы не боядись сажать планеры на верхушки деревьев, на распаханные поля, пастбища, на неровную местность. Так мы изучили все возможности планера, и уверенность дивизии в своих силах значительно возросла. Мы узнали также, что планер способен выдерживать сильные удары Можно довольно сильно повредить машину, но люди, находящиеся в ней, не пострадают. Их может немного помять, однако даже из-под обломков машины они могут выбраться в полной боевой готовности.

Нелегко было найти пилотов для планеров. Все Хорошие молодые летчики стремились летать на истребителях и бомбардировщиках. Им отнюдь не улыбалась перспектива попасть на эти громоздкие тихоходные машины, которые движутся только по воле ветра и восходящих воздушных потоков. Сначала некоторые полагали что в распоряжение транспортно-десантного авиационного командования, которое располагало самолетами-буксировщиками, планерами и самолетами С-47 для переброски парашютистов, штаб ВВС направит самых плохих летчиков. Лично я никогда не разделял этого мнения. По-моему, пилоты планеров 52-го транспортно-десантного авиационного крыла генерала Г. Кларка были не менее опытными, чем любые другие летчики. Они были одинаково отвалены как в воздухе, так и на земле. Направляясь в район выброски, они выдерживали свое место в плотном строю гораздо точнее, чем летчики бомбардировщиков, а ведь это приходилось делать чаще всего ночью. Они не имели возможности производить противозенитный маневр, каким бы Сильным ни оказывался огонь с земли. Опустившись на землю, пилоты планеров сражались как пехотинцы. Мы использовали их для охраны командных пунктов, пока не представлялась возможность отправить их обратно, чтобы они могли подготовиться к выполнению следующего задания.

У этих пилотов были и опыт, и крепкие нервы. Они нуждались только в тренировке. На протяжении всей войны 82-я дивизия и 52-е транспортно-десантное авиационное крыло страдали от того, что не могли тренироваться вместе. Как только заканчивалась боевая операция, в штабе верховного командования каждый старался захватить эти транспортно-десантные части и использовать их для других целей. Обычно их направляли для переброски различных грузов, и поэтому пилоты не имели практики в полетах строем. А ведь от умения летчиков выдерживать место в строю часто зависит успех воздушно-десантной операции. Несмотря на все трудности, молодые пилоты сделали для нас очень много, и я высоко ценю их. Они летали ночью в плотном строю клином, на расстоянии всего 50 метров друг от друга, определяя свое место в строю только по едва различимым светло-оранжевым огням. Когда эскадрильи из 9 самолетов летят в 300 метрах друг от друга, а всего но одному курсу следует 500 самолетов, ночью или в плохую погоду очень легко наскочить на самолет, летящий впереди. Если столкновения в воздухе были очень редки, то это свидетельствует лишь о мастерстве пилотов.

В разгар боевой подготовки мы получили приказ разделить 82-ю дивизию на две части, чтобы вокруг старых кадров создать другую, 101-ю, воздушно-десантиую дивизию. Так возникла проблема морального порядка. 82-я дивизия уже стала единым коллективом с высоким боевым духом, и никто не хотел переходить в новую дивизию, даже под руководством такого замечательного командира, как генерал Уильям Ли. Когда приказывают выделить людей, командир обычно отбирает самых худших. Но мне даже в голову не пришло поступить так: ведь Ли мой старый друг. Поэтому я предложил разделить весь личный состав дивизии на две почти равные половины, а затем бросить жребий. Кто выиграет, тот возьмет любую половину. Билл сказал, что не может быть ничего более честного. Так мы и поступили. Я не помню сейчас, кто выиграл, но знаю, что 82-я дивизия передала часть своих лучших солдат 101-й дивизии.

После этого разделения 82-я дивизия получила еще один парашютный полк — 504-й, оказавшийся одной из самых замечательных боевых частей воздушно-десантных войск. Этот полк отличился в ожесточенных боях з Италии и Нормандии.

Примерно за месяц до отплытия за океан меля известили, что организация воздушно-десантной дивизии изменяется. Вместо одного парашютного полка и двух планерных у нас будут два парашютных полка и один планерный. У меня было два прекрасных планерных полка — 325-й и 326-й, и я долго не мог сделать выбора. В конце концов, я решил отдать 326-й и сохранить 325-й. В обмен мне дали 505-й парашютный полк, которым командовал полковник Джеймс Гейвин. Этот великолепный полк отличился во всех боях — от Сицилии до Эльбы, — а его командир Джеймс Гейвин, сейчас уже генерал-лейтенант, стал блестящим военным теоретиком.

Организационные перестройки, конечно, мешали боевой подготовке. Накануне отъезда за океан было приказано произвести новые коренные организационные изменения. Я должен был создать дивизион парашютной артиллерии. Дивизион располагал 75-мм гаубицами, которые, как и сами артиллеристы, сбрасывались на парапетах. До сих пор таких частей не существовало, и нам пришлось, взяв экспериментальную батарею из воздушно-десантного центра, чуть ли нс за одну ночь увеличить ее до дивизиона.

После такой неразберихи, которую я считал в то время естественной, мы отплыли в Африку. Я убежден, что ни одна дивизия из тех, которые отправились из Соединенных Штатов на войну в Европе или на Тихом океане, столько раз не реорганизовывалась, причем таким радикальным образом, как наша 82-я дивизия. Когда мы отплыли из лагеря Майлс-Стендиш в район Кейп-Кода, наша дивизия была гораздо слабее обычной пехотной дивизии, Недостаток подготовки компенсировался лишь высоким боевым духом дивизии и стремительностью ее ударов.

Мои солдаты гордились особым положением парашютистов и ревниво охраняли свои привилегии. В первую ночь, когда мы прибыли в лагерь Майлс-Стендиш, в гарнизонной лавке произошло, нечто вроде бунта. Придя в лавку, мои солдаты увидели там саперов из состава морского десанта, обутых в парашютные ботинки — священный символ парашютных войск. Повалив саперов на пол, они сорвали с них ботинки. Сделать это оказалось нелегко, так как саперы сами крепкие ребята, и поэтому помещение немного пострадало. Ночью накануне нашего отправления из Форт-Брагга в Форт-Стендиш солдаты тоже были настроены очень воинственно. Им не на ком было отвести душу, и они начали развлекаться, бросая друг в друга бутылки. Хозяйка, очень милая женщина средних лет, случайно оказалась между солдатами, и одна из бутылок угодила ей в голову.

Мое беспокойство о боевой готовности дивизии отнюдь не уменьшалось, пока мы плыли в Африку. Дивизия была погружена на три транспорта, и один из них, «Джордж Вашингтон», на котором находился я, то и дело останавливался из-за неполадок. Однажды, когда от побережья Африки нас отделяло всего несколько сот километров, я проснулся в середине ночи и обнаружил, что наша старая посудина снова остановилась, а конвой уже исчез за горизонтом. Я встревожился, так как не хотел чтобы дивизия высадилась на берег без меня. Пришлось послать командиру конвоя адмиралу Пфейферу телеграмму, в которой я заявил, что если наш транспорт к утру не сдвинется с места, я прыгну за борт, Тогда, чтобы подобрать меня, придется послать эскадренный миноносец, и, таким образом, я не отстану от конвоя.

Очевидно, моя телеграмма всех позабавила, но я не-шутил. К счастью, мне не пришлось осуществить свою угрозу. Задолго до рассвета мы снова двинулись в путь и нагнали конвой. Утром 10 мая вдали, на фоне голубого неба, мы увидели белые минареты Касабланки, ослепительно сверкавшие в лучах утреннего солнца Сицилии.

ГЛАВА 5 ИСПЫТАНИЕ ЛЮДЕЙ И ТАКТИКИ

После двенадцатидневного океанского перехода солдаты 82-й дивизии один за другим спускались по сходням на пристань в Касабланке. Гавань была сильно разрушена. Отсюда в 1942 году американские войска начали свое наступление против войск стран оси в Африке, сделав первый большой шаг по залитой кровью дороге от Рима до Берлина. В гавани до сих пор виднелись ржавеющие корпуса потопленных судов. Солдаты многих стран бродили по широким улицам между ослепительно белыми домами, а марокканцы в красных фесках охраняли пристани и товарные склады. Большие армейские грузовики, автомобили без двигателей, запряженные лошадьми, и повозки, запряженные ослами, машины, работающие на древесном угле и оставляющие за собой струи зловонного воздуха, наконец, велосипеды — это удивительное смешение всех видов транспорта ошеломило нас. Арабы-разносчики, похожие на голодных ястребов, своими костлявыми руками хватали парашютистов за рукава, умоляя их купить разные безделушки. На улицах было много закутанных с мог до головы женщин. Они проходили быстро, прижимаясь к стенам домов, и нс обращали внимания на мужчин. А солдаты с любопытством глазели на женщин, пытаясь найти в них сходство с теми гаремными красавицами, которых они видели в кино.

В Касабланке мы стояли недолго. Вскоре дивизия на самолетах, грузовиках и поездах уже двигалась на северо-восток в Уджду (Французское Марокко), где сосредоточивались парашютисты. Планерно-посадочные подразделения двинулись к Марнии близ алжирской границы.

Места для занятий я выбрал сам во время моей предыдущей кратковременной поездки в Африку. После войны я с удивлением прочитал в истории 82-й дивизии «Сага о воздушно-десантных войсках», что выбор мест для занятий был сочтен неудачным.

«Место для лагеря, — писал какой-то безымянный грамотей, — было выбрано с тщательностью, принятой при разбивке американских учебных лагерей. По одну, сторону города расстилались красивые холмистые равнины, покрытые травой и сливающиеся на горизонте с прекрасными, расцвеченными множеством красок горами слева и с голубым Средиземным морем — справа. И вот лагерь был выбран по другую сторону города — в самом пыльном месте Африки, где каждый день ровно в полдень ураганный ветер поднимал тучи песка и пыли».

В этом замечании есть доля правды: мы сознательно выбрали участок, который не был пригоден для полей и пастбищ. Совершенно верным является и замечание относительно ветра и песка. Мы тренировались, словно в адской печи: горячий ветер нес тонкую пыль, которая забивала нос, жгла глаза и резала горло. Сначала солдаты прыгали с парашютами днем, пока не исхудали от изнурительной работы на солнце. Поэтому обучение пришлось перенести на ночь, когда было прохладнее» но зато днем парашютисты не могли спать из-за страшной жары. Дизентерией переболели буквально все солдаты, но самыми опасными врагами для нас были сильный ветер и очень твердая поверхность земли. Даже в редкие безветренные дни прыгать с парашютом было небезопасно, так как землю покрывали камни величиной с кулак и даже с человеческую голову. Смертельные, случаи были редки, но серьезные растяжения жил, переломы и сотрясения считались у лас обычным явлением. Во время одного занятия, когда с самолетов прыгал целый батальон, 54 солдата получили сильные повреждения. В конце концов потери в людях стали такими большими, что пришлось сократить количество прыжков. Мы учили пилотов находить районы выброски, а прыгали с парашютами только инструкторы и по одному парашютисту с самолета.

Проведя шесть недель в этой пыльной, исхлестанной ветрами адской дыре, мы двинулись к Кайруану в центральной части Туниса. Это место должно было послужить трамплином для выброски на Сицилии. Мы прибыли туда с целой коллекцией животных — собак, коз и одного осла, которого солдаты 505-го парашютного полка пытались сделать первым ослом-парашютистом, чтобы он стал помощником при переброске грузов. Его карьера оказалась недолгой: при первом же прыжке он сломал ногу, и его пришлось пристрелить. С нами прибыли также два английских парашютиста, которые сели на поезд где-то в пути, привязались к нам и, вероятно, пошли бы с нами в бой, если бы английские военные полицейские не увидели их к не вернули в свою часть.

В Тунисе люди познакомились с войной. Здесь пустыня была усеяна изуродованными грузовиками и танками когда-то гордого африканского корпуса Роммеля, разбитого армиями Александера, Паттона и Монтгомери. В Тунисе солнце жгло еще сильнее, чем в Марокко и Алжире. В тени грушевых-и миндальных деревьев мы пытались найти хоть какое-то укрытие ст палящего зноя, но для тех, кому приходилось работать в бараках из гофрированного железа, спасения не было. Жить и работать приходилось, как в печи. Со стороны пустыни все время дуло горячее сирокко[18], похожее на дыхание ада. В полдень термометр иногда показывал 60 градусов. Впервые нарушилась наша система снабжения, и довольно долго мы питались почти исключительно мармеладом и консервами. К моменту вылета на Сицилию людям настолько осточертела такая жизнь, что они готовы были прыгнуть хоть в огонь, лишь бы выбраться из Африки.

В то время я и сам был взвинчен, но тут было виновато не одно только палящее солнце. Дело касалось некоторых мелочей, которые, однако, нередко оказывают серьезное влияние на отношения между союзными войсками. Во главе английских воздушно-десантных войск в то время стоял генерал-лейтенант Браунинг, находившийся в штабе генерала Эйзенхауэра в качестве советника по вопросам использования воздушно-десантных войск; Он был пионером воздушно-десантного дела и благодаря своей инициативности, смелому и творческому мышлению считался в Англии признанным авторитетом во всех вопросах, касавшихся воздушно-десантных войск.

Вполне естественно, что некоторым из нас казалось немного пренебрежительным его отношение к тем, кто обладал меньшим опытом использования воздушно-десантных войск. Для меня это не было неожиданностью. Я внимательно изучал историю первой мировой войны, слушал рассказы многих наших опытных офицеров и поэтому хорошо знал, что кадровые офицеры французской и английской армий сначала относилась свысока к своим американским коллегам. Они не слишком высоко ценили их боевые качества и еще меньше — их знания в области ведения современной большой войны.

Частично эти настроения, к сожалению, сохранились и к началу второй мировой войны. Когда мы впервые начали работать совместно, некоторые английские офицеры не скрывали, что они невысокого мнения о боевой готовности и опыте американских войск. Конечно, это раздражало американских командиров, которые были вполне уверены в своих силах, в своей военной выучке и гордились своими частями.

Мелкие разногласия, возникавшие в период планирования, раздражали, словно соринка в гл «азу. Все транспортные самолеты для переброски войск были американские, но нам не хватало самолетов для минимального удовлетворения боевых потребностей американских и английских воздушно-десантных войск, которым предстояло высаживаться на Сицилии. Отдавая самолеты англичанам, я понимал, что моим солдатам придется вступать в бой, располагая меньшими силами. Мы непрерывно спорили с генералом Браунингом о том, как распределять самолеты между моей и английской 1-й воздушно-десантной дивизиями. Я чувствовал, что от Браунинга, находившегося при верховном главнокомандующем, в значительной степени зависело как выделение самолетов для американских воздушно-десантных войск, так и их тактическое использование.

Однажды, например, одному из моих батальонных командиров сообщили, что на следующий день для инспектирования его подразделения приедет генерал Браунинг. Естественно, мне это не понравилось, так как я не был поставлен в известность о поездке английского генерала. Уведомление не следовало посылать подчиненному офицеру непосредственно — его нужно было в форме просьбы направить сначала мне. Надо было спросить меня, удобно ли в этот момент инспектирование генералом данного подразделения. В другой раз я получил от генерала Браунинга телеграмму о том, что он собирается приехать ко мне для рассмотрения моих планов использования воздушно-десантных войск на Сицилии. Я довольно резко ответил, что никаких планов показывать ему не буду, пока их не одобрит мой непосредственный начальник генерал Паттон. До той поры никто не имеет права рассматривать их без разрешения генерала Паттона.

Паттону понравился этот ответ, и он одобрил мое намерение послать его. Однако в более высоких командных звеньях ответ был воспринят совершенно иначе. Когда несколько дней спустя я был в штабе генерала Эйзенхауэра в Алжире, начальник штаба Бсделл Смит сделал мне строгое внушение, несомненно, по указанию самого генерала Эйзенхауэра. Дело в том, что верховный главнокомандующий приказал обеспечить всемерное сотрудничество между английскими и американскими войсками. Всякий старший американский офицер, хотя бы слегка нарушивший это правило, мог сразу укладывать свои вещи и отправляться домой. Все это встревожило меня, ибо речь шла, как мне тогда представлялось, о том, отстаивать ли мне интересы своего командования или допустить, чтобы мною пожертвовали во имя согласия между союзниками. Вероятно, меня бы отправили домой или по крайней мере вынесли бы мне строгий выговор, если бы генерал Паттон не поддержал меня совершенно искренне и безоговорочно.

Эти незначительные разногласия не следует, однако, Преувеличивать. Как только мы доказали в бою, на что мы способны, все сомнения относительно наших боевых качеств, видимо, исчезли. Таким образом, необходимая предпосылка успешного сотрудничества — атмосфера чистосердечного взаимного уважения — была, наконец, создана. Мы с Браунингом вскоре стали большими друзьями. После войны, когда я был верховным главнокомандующим вооруженными силами НАТО в Европе, мы как-то встретились и разговорились о прежних боях.

Я высоко ценил богатейший боевой опыт Браунинга. По-видимому, и он относился ко мне с большим уважением.

В связи с недостатком самолетов, о котором говорилось ваше, дивизия должна была перебрасываться на Сицилию по частям. Самолетов хватало лишь для одного усиленного полка 82-й дивизии, который должен был высадиться перед фронтом 1-й американской пехотной дивизии в западной части Сицилии, и одного полка английской воздушно-десантной дивизии, десантировавшегося на восточном побережье перед английскими войсками. В первый эшелон я назначил 505-й полк Джеймса Гейвина, а во второй, который должен был высадиться следующей ночью, — 504-й полк Рубена Такера. Все до последнего патрона было подготовлено к выброске десанта. 10 июля после полуночи 505-й полк Гейвина и 3;й батальон 504-го полка выбросились с самолетов над западной частью Сицилии.

Это был первый массовый ночной парашютный десант в истории, испытание новой смелой формы войны, которую так блестяще применили немцы при штурме Крита. О подобной атаке с воздуха мечтало не одно поколение. Ведь эта идея возникла задолго до изобретения самолета. В 1763 году в Париже Бенджамин Франклин наблюдал второе в истории поднятие воздушного шара с пассажирами. Значение этого «великолепного эксперимента» не прошло мимо него. Через несколько недель он писал одному из своих друзей: «По-видимому, это открытие огромной важности, и оно, вероятно, станет поворотным пунктом в историческом развитии человечества… ибо найдется ли такой правитель, который сможет так покрыть всю свою страну войсками, чтобы успеть дать отпор 10 тысячам солдат, спустившихся с неба, прежде чем они во многих местах причинят безграничный ущерб?».

Франклин проницательно заметил, что в полете воздушный шар «встретился с противоположными течениями воздуха — обстоятельство, которое могут использовать будущие воздушные путешественники».

Противоположные воздушные течения, безусловно, интересовали и «воздушных путешественников» 505-го полка, когда они приблизились к побережью Сицилии. Неожиданно там поднялся — ветер силой свыше 18 метров в секунду, который сбил с курса и далеко разбросал подразделения полка. Парашютистов предполагалось сбросить кучно в небольшом районе близ городка Джела, между противником и плацдармами, где высадились войска 2-го корпуса генерала Брэдли, но они оказались разбросанными на большой площади.

Конечно, мы ожидали некоторого разброса, и поэтому всем командирам было объявлено: специальных самолетов с грузами не будет. Пилоты и парашютисты знали, что вместе с ними будет сброшено все их имущество. Если пилот и начальник парашютной команды при свете луны ire смогут определить свой район, то солдаты все равно должны будут прыгать, а затем пробиваться к своим объектам по земле.

Как это часто случается на войне, то, что на первый взгляд представляется пагубной ошибкой, неожиданно оказываете выгодным. Парашютисты, выпрыгнув с самолетов небольшими группами на площади нескольких сот квадратных километров, вызвали у командиров немецких и итальянских войск страшное смятение. Когда с вершины каждой горы качали стрелять солдаты, естественно, создавалось впечатление, что атакует по крайней мере дивизия, а то и больше, тогда как в действительности это был только усиленный полк. В течение нескольких часов немцы и итальянцы нерешительно топтались на месте. Их беспокойство неудивительно: ведь каждая группа парашютистов, приземлившись, немедленно вступала в бой, всеми силами стремясь соединиться со своими товарищами. Некоторые парашютисты приземлились на восточном побережье, в районе действия английских войск, и сражались вместе с англичанами, пока бои не затихли и они не смогли вернуться в свои батальоны. Другие оказались в расположении 1-й американской пехотной дивизии и мужественно сражались в ее составе.

В подобном положении опознавание своих и вражеских солдат — дело чрезвычайно трудное. Не все части, находящиеся в данном районе, имеют одинаковый пароль. У нас с 1-й дивизией был общий пароль (сейчас я не могу его вспомнить), а у англичан другой, так же как и у остальных американских дивизий в этом районе. Этот печальный опыт многому научил нас. Впоследствии во всех воздушно-десантных операциях дивизии, входя-щи€ в состав одного корпуса, имели одинаковый пароль. Однако это не решало проблемы для парашютиста, так как пароли менялись каждые 24 часа. Чтобы в Нормандии мои парашютисты могли быстро опознать друг друга, я приказал выдать почти всем своим солдатам оранжевые нарукавные повязки. Это помогало до тех пор, пока немцы не стали снимать эти полоски материи с наших убитых солдат и надевать их сами.

Самую правильную оценку воздушно-десантной операции на Сицилии, мне кажется, дал генерал Джеймс Гейвин в своей превосходной книге «Воздушно-десантная война», изданной в Вашингтоне в 1947 году.

«Сицилийская операция, — пишет он, — была экспериментом и для личного состава, и для штабов 82-й дивизии. Ночных парашютных операций до сих пор никогда еще не проводила ни одна армия, и поэтому в процессе подготовки к ней пришлось решить много новых вопросов»[19]. Мы полагали, что парашютист не может благополучно приземлиться при скорости ветра более 9 метров в секунду, однако на Сицилии прыгали при скорости ветра 18 метров в секунду. В ходе этой операции пришлось преодолевать неисчислимые непредвиденные трудности ночного боя на вражеской территории, когда за каждым кустом мерещатся, а часто и на самом деле оказываются солдаты противника.

Сложнее всего оказалось быстро собрать парашютистов. Без боевого опыта трудно было определить, в какой мере можно пожертвовать безопасностью ради скорости. Бои научили нас, что сбор и перегруппировка проводились с излишней осторожностью. Они показали, какое снаряжение должны иметь при себе парашютисты. После потери большого количества тяжелых контейнеров с грузом было решено, что каждый парашютист должен иметь при себе как можно больше оружия, чтобы затем быстра воспользоваться им на земле. В частности, парашютистам требовалось больше гранат и меньше продовольствия. Для сбора ночью нужно пользоваться простыми паролями, а не специальными приспособлениями вроде лампочек.

На Сицилии парашютисты 82-й дивизии впервые испытали, что значит ночной прыжок с самолета. Оки поняли, что жизнь их целиком зависит от их физических качеств и умственных способностей, а также от боевого снаряжения, которое они берут с собой. И все-таки после Сицилии стали рассуждать так: «Только бог нам поможет».

Таковы наши ошибки и наш опыт. Об эффективности наших действий лучше всего может судить такой специалист в этих вопросах, как генерал Карл Штудент — самый большой немецкий авторитет в вопросах воздушно-десантных операций. В 1945 году, находясь в английском лагере для военнопленных, он заявил на допросе:

«Воздушно-десантная операция союзников на Сицилии имела решающее значение… Я думаю, что если бы союзные воздушно-десантные силы не преградили путь танковой дивизии «Герман Геринг», эта дивизия загнала бы войска первого эшелона морского десанта обратно в море. Я приписываю весь успех операции союзников на Сицилии тому, что немецкие резервы были задержаны до тех пор, пока с моря не высадились силы, достаточные для того, чтобы оказать сопротивление контратакам со стороны наших войск».

Как показывает это заявление, парашютисты 82-й дивизии, высадившись на территории, занятой войсками Гитлера и Муссолини, действительно причинили тот «безграничный ущерб», возможность которого пророчески предсказывал Франклин.

Так как две трети моих войск все еще Находилось в Африке, я не стал прыгать вместе с солдатами Гейвина, а утром, в первый день операции, направился, как это предусматривалось планом, на командный корабль генерала Паттона. Как только рассвело, мы высадились на берег, и я немедленно отправился искать командный пункт Терри Аллена, надеясь получить там какие-нибудь сведения о своих парашютистах. Я нашел его метрах в двухстах от берега. Терри был очень весел и доволен, хотя заметно хромал из-за сильного приступа какого-то кожного заболевания. Нога у него была забинтована. Он объявил мне, что о парашютистах ничего не знает: ни одного из них не видел и ничего не слышал по радио. Он был уверен, что перед его войсками парашютистов нет.

Где бы они ни находились, мне нужно было отыскать их. Поэтому я попросил у Терри сержанта, который сопровождал бы меня как автоматчик, и вместе с ним и с моим адъютантом Д. Фейсом, отважным молодым офицером, впоследствии за участие в Корейской войне посмертно награжденным Почетным орденом конгресса, отправился в самую опасную в своей жизни прогулку. Вскоре мы миновали передовые позиции дивизии Терри и, пройдя еще несколько сот метров, приблизились к полоске земли, засаженной арбузами, на которой, видимо, уже похозяйничали патрули. Однако впереди земля была зловеще спокойной и пустой, молчаливой и пугающей, словно поверхность луны. Мы чувствовали себя довольно одиноко. По крайней мере такое чувство испытывал я сам. Все же мы продолжали двигаться вперед. Выйдя из укрытия, я ползком взобрался на вершину голого, покрытого низкой травой холма, чтобы оглядеться вокруг. Сержант с автоматом прикрывал меня слева, а Фейс остался позади справа, чтобы выручить меня, если я попаду в засаду или под огонь снайпера. Впереди местность казалась совершенно пустынной, и я уже собрался двинуться вперед, как вдруг раздался оглушительный грохот. Прямо над нами, на высоте не более 50 метров, показался мессершмитт. Я ничком бросился в грязь, по самолет пролетел мимо, не открыв огня.

Мы снова двинулись вперед и вскоре подошли к шоссе. По-прежнему кругом было пусто — ни солдат, ни крестьян, ни даже какой-нибудь коровы. На обочине шоссе мы на минутку остановились, чтобы решить, как нам быть дальше. Вдруг далеко впереди мы увидели машину и бросились в сторону, в заросли кактуса. Приглядевшись, я увидел, что это один из наших виллисов, а в нем, черт возьми, мой старый друг Тэд Рузвельт! Я поднялся и окликнул его-, Мы дружелюбно обругали друг друга, как это всегда делают старые знакомые, неожиданно встречаясь при столь необычных обстоятельствах. Я спросил, какого дьявола он, заместитель командира I-й дивизии, шляется здесь один, без всякого оружия, с одной тросточкой. Тэд и мне задал такой же вопрос, хотя в руках у меня была винтовка.

Он тоже не видел парашютистов, и поэтому, с удовольствием поболтав с ним еще немного, я со своими спутниками двинулся дальше, все еще продолжая искать подразделения 505-го полка. Наконец, мы вошли в сад, и там под смоковницей я увидел человека с капитанскими нашивками на плечах. Я подошел достаточно близко, но он продолжал сидеть, и это показалось мне странным.

— Кто вы? —спросил я.

— Капитан Фоллмер, — ответил он.

— Что с вами случилось?

— Мне кажется, я сломал лодыжку, когда приземлялся, — сказал он.

— Не могу ли я чем-нибудь помочь вам? — снова спросил я..

Описывая Нормандскую операцию, я уже говорил, что тогда первым из встреченных мною парашютистов тоже был капитан Фоллмер.

Вскоре после встречи с Фоллмером я наткнулся на несколько груйп парашютистов, собравшихся вместе после того, как их далеко разбросало при выброске накануне ночью. Установив с ними связь, я вернулся на командный пункт Терри Аллена и сообщил ему о присутствии парашютистов перед передним краем его дивизии. Кроме того, мне надо было связаться по радио с 504-м полком, который находился на аэродромах в Тунисе, собираясь выброситься на Сицилии в эту ночь.

Как теперь всем известно, эта выброска связана с одной из самых трагических ошибок второй мировой войны. Самолеты с солдатами 504-го полка оказались над флотом союзников как раз в тот момент, когда заканчивался налет немецкой авиации. Артиллерия нашего флота, не разобравшись, открыла огонь пб медленно и низко летящим самолетам; береговые батареи тоже включились в стрельбу. Этой ночью мы потеряли 23 самолета и 97 человек. Многие солдаты успели выпрыгнуть из объятых пламенем самолетов и спастись. Ещедолго будут горячо спорить о ток, кого винить в этой трагической ошибке. Утверждают, что авиационное командование не уведомило флот о маршрутах, по которым должны были лететь самолеты, но дело нс в этом. Командующий флотом знал о десанте, а вот были ли своевременна уведомлены орудийные расчеты на всех кораблях — неизвестно. Во флоте были не только военные, но и транспортные суда, укомплектованные во многих случаях моряками торгового флота, Возможно, именно поэтому система передачи приказов была налажена плохо. Наиболее же вероятно, что артиллеристы, возбужденные сильным налетом авиации противника, забыли о назначенном на этот час воздушном десанте и продолжали стрельбу, приняв свои транспортные самолеты за вражеские бомбардировщики, делающие очередной заход.

Урок был печальный и горький. Но такая ошибка больше не повторилась. Впоследствии при каждой выброске десанта стрельба запрещалась на всем пути полета транспортных самолетов. Вдоль этих коридоров наземные и морские части не имели права вести огонь даже по бомбардировщикам противника.

Мало-помалу нам удалось собрать большую часть дивизии: два парашютных полка, дивизион 75-лш вьючных гаубиц и некоторые артиллерийские подразделения 9-й дивизии, приданные нам для оказания артиллерийской подтержки. Теперь ми могли вести бой как легкая пехота. Прежде всего мы должны были занять район к западу от расположения 1-й дивизии Терри Аллена, а затем перейти в наступление и очистить от противника западную часть острова.

Впервые части дивизии вступили в настоящий бой, который немедленно выявил все се недостатки. Самая заметная ошибка, на мой взгляд, заключалась в излишней осторожности передовых подразделений. Попадая под огонь, они сразу же останавливались и начинали раздумывать. Постепенно я пришел к выводу, что наилучший способ заставить их двигаться вперед — это мне самому находиться среди них, постоянно быть вместе с ними, в авангарде. Именно там я был во время наступления в западной части острова.

Как-то мне передали, что генерал Паттон, глядя на развернутую перед ним карту, сказал одному из офицеров своего штаба: «Этот чертов сын Риджуэй развернул свой командный пункт там, где должны находиться его аванпосты. Скажите ему, чтобы он отодвинулся назад».

Эти слова Джорджа Паттона, который отнюдь не склонен был укрываться в тылу, когда вокруг идет стрельба, прозвучали для меня скорее, одобрением, чем упреком.

В своем продвижении на запад дивизия не встретила сильного, сопротивления. Нам приходилось сражаться с итальянцами, а не с немцами, и задача наша была не слишком трудной, поскольку итальянцы после кратковременного боя отходили. День за днем повышался боевой дух парашютистов и возрастала их уверенность в своих силах. Вскоре даже в самых опасных местах мне уже не приходилось уговаривать своих солдат продвигаться вперед.

Передовые подразделения теперь не останавливались, попадая под слабый огонь. Блокируя очаги сопротивления противника, они продолжали двигаться вперед. В нескольких километрах от г. Трапани сопротивление итальянцев неожиданно усилилось. По обе стороны дороги начали густо падать снаряды. Находясь в авангарде, я вдруг увидел рядом с собой генерала Максуэлла Тэйлора, командующего артиллерией моей дивизии, Он стоял, спокойно бросая иа разрывы артиллерийских снарядов оценивающие взгляды артиллериста. Одновременно Макс занимал должность заместителя командира дивизии после того, как его предшественник, заместитель командира дивизии генерал Кирекс, пропал без вести ночью в первый день операции, когда наша же артиллерия сбила 23 самолета 504-го парашютного полка. Я считал, что Максу незачем быть в авангарде, так как один снаряд мот поразить нас обоих, и тогда дивизия осталась бы без командира. Поэтому я предложил Максу вернуться в тыл и находиться там, пока я не пошлю за ним. Я говорил с Тэйлором довольно резко, ибо знал, что, не страдая недостатком мужества, он предпочитает находиться на переднем крае. Однако кому-то надо было остаться иа командном пункте, и уж, конечно, сам я не собирался возвращаться. Одна из привилегий командира заключается в том, что он может быть там, где сочтет наиболее целесообразным. Я всегда полагал, что мое место там, где идет самый ожесточенный бой. Не вмешиваясь в действия командира, подразделение или часть которого вели бой, я внимательно следил За ходом событий и помогал командиру чем только мог. В данном случае я решил, что лучше всего смогу поддержать подразделение, послав вперед несколько орудий. И вот Макс быстро вернулся назад, попросил у 9-й пехотной дивизии батарею 155-мм гаубиц и выдвинул их вперед. Вскоре мы выбили итальянцев с их позиций и двинулись в Трапани.

Гарнизоном этого города командовал итальянский адмирал Манфреди. Бед излишних проволочек он сдал мне город с 5000 солдат и офицеров. Я отобрал у него шпагу и бинокль — превосходный бинокль, который я впоследствии подарил Марку Кларку. Позднее я вернул адмиралу его шпагу, и этот жест он, видимо, высоко оценил.

Трапани расположен на высоких скалах, нависших над морем. Там находится маяк, который направлял моряков еще во времена Гомера. Задолго до рождества Христова Трапани был греческим аванпостом, а еще до греков служил центром финикийской торговли. Для пас Трапани представлял большую ценность, так как через его гавань мы могли доставлять грузы морем. Было известно, что порт сильно минирован, однако адмирал Ман-фреди весьма решительно и, конечно, по-своему справедливо отказался передать нам план минной обороны. Мы так и не получили этого плана, и я не знаю, с какими трудностями Столкнулись наши моряки, очищая порт от мин.

Передышки между боями часто остаются в памяти солдат дольше, чем воспоминания о самих боях. По-моему, все парашютисты 82-й дивизии вспоминают уход из Трапани с чувством сожаления. Они плавали в голубом море, мылись, чистили одежду и оружие, а изредка выходили на шлюпках принимать капитуляцию небольших итальянских гарнизонов, находившихся на близлежащих островах.

В своем движении на запад дивизия за шесть дней прошла 250 километров и захватила 15 тысяч пленных. Мы передвигались пешком такими темпами, что удивили даже генерала Паттона. В ходе кампании, помню, произошел один инцидент, который позабавил всю дивизию. Когда мы двинулись на Палермо, пришел приказ освободить дороги и пропустить вперед 2-ю бронетанковую дивизию, которая должна была нанести удар по этому крупному городу на северном побережье Сицилии. И вот мы сошли с дороги, а 2-я бронетанковая дивизия с грохотом пронеслась мимо нас в Палермо. Но в городе танкисты встретили не противника, а парашютистов 82-й дивизии. Они уже несколько часов находились в городе и успели вином промыть себе горло. Стоя на тротуарах, они с издевкой аплодировали танкистам. 2-я бронетанковая дивизия, разумеется, была не в восторге от такой встречи. Парашютисты и танкисты обменивались достаточно резкими репликами.

Вся кампания длилась недолго и для 82-й дивизии была больше всего похожа на маневры, чем на настоящую войну, хотя 9-я дивизия Мантона Эдди и 3-я дивизия генерала Траскотта вели довольно упорные бои на северо-востоке. Когда американцы вышли к северному побережью в западной части острова, англичане и канадцы очищали от противника его восточную часть. К концу месяца сопротивление врага было окончательно сломлено. Итальянцы спокойно поглядывали на своих победителей из-за колючей проволоки, за которую они были посажены, а остатки немецких войск поспешно спасались через узкий Мессинский пролив. Битва за Сицилию закончилась. По словам Уинстона Черчилля, война здесь оказалась «не началом конца, а концом начала».

ГЛАВА 6 КАТАСТРОФА ПРЕДОТВРАЩЕНА

Трудно представить себе более идеальную погоду для войны, чем та, которая стояла тогда на Сицилии. Мягкая весна легла на землю, как благословение; дни были теплыми и сухими, а ночи приятно прохладными. После африканской раскаленной сковороды эта целительная погода переполняла блаженством парашютистов, которые изнывали от жары в Марокко и Тунисе. Не было почти никаких насекомых, если не считать москитов, но от них нетрудно было спастись. Достаточно натянуть под оливковым деревом противомоскитную сетку, разостлать там постель, и трудно себе представить сон более сладкий, чем в этой древней роще, под убаюкивающее веяние легкого ветерка.

Возбужденная успешным преследованием противника, в конце операции дивизия перешла к преодолению новых препятствий и трудностей, связанных с планированием следующей операции. Выброска в Сицилии дала толчок воображению всех высших командиров. После нее в корпусе и армии начали мечтать о грандиозных планах использования воздушно-десантных войск.

Один план, против которого я резко возражал, предусматривал выброску десанта в районе Рима. В самых высоких инстанциях был разработан план, согласно которому мы должны были попытаться вырвать итальянские войска из-под влияния Муссолини и немцев, а затем использовать их в качестве своего союзника. Вслед за выброской десанта пехотные соединения союзников должны были быстро продвинуться по суше и соединиться с воздушно-десантной дивизией. Ею могла быть только моя 82-я дивизия.

Этот план казался мне совершенно неразумным. Во-первых, Рим находился за пределами радиуса действия наших истребителей, базировавшихся либо в Африке, либо на Сицилии, и мы оказались бы совершенно беззащитными перед авиацией противника. Нам пришлось бы полагаться только на нашу легкую парашютную артиллерию и на бомбардировщики. Кроме того, в районе Рима у немцев было шесть дивизий — об этом все знали, и я нс сомневался, что наземные войска не успеют вовремя подойти к нам и не допустить истребления нашего десанта немецкими дивизиями. Наконец, я отнюдь не был уверен, что итальянцы смогут обеспечить нас грузовиками, бензином, боеприпасами и продовольствием, пока к нам не пробьются наши войска.

Помню, как-то ночью в оливковой роще на Сицилии я и начальник штаба Беделл Смит пели переговоры с итальянскими военными представителями. Чувствовалось, что они боятся немцев и не смогут или не захотят выполнить те обязательства, которые сейчас берут на себя.

Несмотря на все мои пылкие возражения, разработка планов десанта продолжалась. Я чувствовал себя несчастнейшим человеком. Мне оставалось либо молча согласиться с тактическим планом, который я считал в корне неверным и осуществление которого, на мой взгляд, привело бы к разгрому 82-й дивизии, либо изложить свою точку зрения высшим инстанциям, видимо, уверенным в том, что выброска оправдает себя.

Я разыскал своего старого друга Беделл а Смита и попросил о неофициальной встрече со мной. И вот мы вдвоем сидим под оливковым деревом, и я изливаю Бсдсллу свою душу. Смит был чрезвычайно внимателен, спокоен и серьезен. Он выслушал меня и, наконец, сказал:

— Ладно, Мэт, если ты так думаешь, го единственное, что можно сделать, — это добиться аудиенции у генерала Александера и все рассказать ему. Если хочешь, я устрою тебе эту аудиенцию.

Разумеется, я хотел, и Смит выполнил мою просьбу. Со всей серьезностью и искренностью я произнес небольшую речь перед фельдмаршалом Александером, который был тогда верховным главнокомандующим вооруженными силами союзников на Средиземном море.

Меня поразило отношение Александера к моей оценке гибельного плана выброски воздушного десанта в районе Рима — оценке, как я был искрение убежден, совершенно беспристрастной. Александер держался очень бесцеремонно и едва выслушал меня. Я прекрасно помню сто последние слова: «Не думайте больше об этом, Риджуэй. Контакт с вашей дивизией будет установлен через три, самое большее — через пять дней».

Обескураженный, вернулся я к себе, мучительно продолжая размышлять все о том же. Вызвав командующего артиллерией своей дивизии Макса Тэйлора, я поделился с ним своими сомнениями. Я сказал ему, что считаю необходимым тайно направить в Рим ответственного офицера для встречи с маршалом Бадольо. Наш офицер должен выяснить у самого маршала, хотят ли и могут ли итальянцы оказать нам ту помощь, которую они обещали. Макс согласился, и мы отправили этот план Беделлу Смиту, а он передал его Александеру. Наше предложегше было отвергнуто. Слишком опасно, слишком рискованно — так оценил его Александер.

Я не считал неразумным рискнуть жизнью одного или двух офицеров, учитывая, что Александер собирался рисковать целой дивизией.

Поскольку верховное командование настаивало на проведении операции, 82-й дивизии оставалось только готовиться к ней. И вот началась интенсивная подготовка, тем более что времени оставалось все меньше и меньше. Несмотря на все свои неудачи, я не мог отказаться от дальнейших попыток что-либо пр-едпринять. Промучившись целые сутки, я снова приехал к Беделлу к спросил, нельзя ли все-таки пересмотреть план операции. Тэйлор согласился со мной и мужественно вызвался добровольно отправиться с опасной миссией в Италию. Бедслл опять пошел к Александеру и, вероятно, весьма энергично отстаивал мое мнение. В результате верховный главнокомандующий согласился направить в Рим Тэйлора и одного авиационного офицера — полковника Гарднера. Они появились там под видом пленных летчиков и тайно встретились с Бадальо. Из сведений, которые получил Тэйлор, ему стало ясно, что операция не увенчается успехом, и он по радио уведомил об этом верховное командование, передав заранее согласованное слово «безвредный».

Известие об отсрочке, а затем об окончательной отмене операции дошло до нас как раз вовремя. Все приготовления уже были закончены. Оставалось только совершить перелет, выброску и вступить в бой. Когда пришло известие об отмене операции, я играл в карты с моим начальником штаба Доком Итоном, стараясь но думать о том, что через несколько минут я вместе со своими солдатами полечу туда, где, как я был уверен, большинство из нас будет убито или захвачено в плен. Отмена операции принесла мне глубокое облегчение.

Итак, мы были очень близки к осуществлению этой операции. В свете истории, я думаю, интересно будет добавить следующее. Нас заверяли, что наземные войска пробьются к нам через пять дней. В действительности же они достигли Рима только через семь месяцев. Когда наступит мое время предстать перед всевышним, я больше буду гордиться не своими боевыми успехами, а тем, что, рискуя карьерой, решился выступить против плана этой операции и отстаивать свое мнение перед высшими инстанциями. Были и другие планы, против осуществления которых я возражал по аналогичным соображениям, но данная операция оказалась бы одной из крупнейших. Я искренне верю, что благодаря моей твердой позиции нам удалось спасти от верной гибели несколько тысяч смелых людей.

Мне кажется, что самые трудные решения — это не те, которые принимаются в разгар боя. Гораздо больше — смелости требуется для того, чтобы выступить против безрассудного плана, почти неизбежно ведущего к поражению и вызывающего ненужные потери человеческих жизней. В конце концов, самый ценный актив любой страны — ее молодежь. Поэтому невозможно оправдать боевого командира, который идет па бесполезные жертвы. Во всяком бою неизбежные потери должны соответствовать тем целям, которые командир собирается достигнуть. Если ожидаемые результаты не оправдывают предполагаемых потерь, то, на мой взгляд, боя не следует и начинать.

Но бывают случаи, когда смелые и рискованные, решительно осуществленные действия могут принести большие результаты. Один такой дерзкий план, вероятно, повернул ход событий в первые дни битвы за Италию. После кратковременных приготовлений 82-я дивизия была спешно, как пожарная команда, переброшена в Италию и остановила наступление немецких войск, которые угрожали разрезать береговой плацдарм союзников на две части и опрокинуть наши атакующие силы в море.

ГЛАВА 7 ОТ МОРЯ К НЕАПОЛЮ

Вскоре после того как неудачный план выброски десанта в районе Рима был отменен, 5-я армия Марка Кларка высадилась на побережье Италии в районе Салерно, двинулась в глубь страны и, преодолевая упорное сопротивление противника, к ночи в нескольких местах вышла на хребет, господствующий над береговым плацдармом.

Немцы перешли в яростную контратаку. Они нанесли удар по левому флангу 6-го корпуса и оттеснили его к р. Альбансдла. Через несколько дней стало казаться, что немецкие войска могут разрезать наш плацдарм и столкнуть нас в море.

Тогда я еще ничего не знал об этом. Ожидая следующей боевой задачи, 82-я дивизия, разбросанная по аэродромам Сицилии, отдыхала и приводила себя в порядок. Днем 12 сентября я вылетел с аэродрома в Ликате, чтобы совершить инспекционный полет над районами расположения 82-й дивизии. Минут через пятнадцать пилот объявил, что, как ему сообщили, на мое имя в Ликате получена срочная телеграмма. Но ему не сказали, кто прислал телеграмму и что в ней написано. Я не знал, на что решиться. Так как у меня были срочные дела, я колебался. Однако какое-то шестое чувство заставило меня вернуться. На аэродроме в Ликате я увидел усталого пилота самолета Р-38 с личным письмом от Марка Кларка.

Даже в официальных фразах чувствовалось глубокое беспокойство моего старого друга. Суть телеграммы заключалась в том, что если мы немедленно не поможем ему, высадка в Италии может оказаться новым Дюнкерком. Совершенно необходимо, писал он, произвести выброску крупных сил в районе его плацдарма этой же ночью.

Я немедленно сообщил об этом командованию транспортной авиации, а сам отправился на юг центральной части Сицилии, в район расположения 504-го полка Рубена Такера. Я быстро изложил Такеру и офицерам его штаба стоящую перед нами задачу. Через два часа люди в полном снаряжении уже стояли у своих самолетов и получали боевое задание. Вместе с телеграммой Кларка нам доставили план постановки световых сигналов в районе выброски. Находившемся там пехотным частям было дано указание наполнить канистры из-под масла песком, политым бензином, расставить их в виде большой буквы Т и, как только покажется первый самолет с парашютистами, поджечь бензин. Солдаты должны были прыгать на эти пылающие маяки. Кларк заверил нас, что вдоль коридора, по которому мы будем лететь, с земли не будет стрелять ни одна пушка.

Через восемь часов после того как пилот вручил мне посла Fine генерала Кларка (он никому пе должен был рассказывать о содержании этой телеграммы), самолеты 52-го транспортно-десантного авиационного крыла начали подниматься с аэродромов в Сицилии, неся на борту 504-й полк и роту «В» 307-го саперного воздушно-десантного батальона. Вскоре после полуночи первый самолет, ориентируясь по зареву вулкана Стромболи, приблизился к району выброски. Никаких светящихся маяков нс было. Однако при свете отчетливо выделялись местные предметы., по которым легко было опознать район. Из двери самолёта выпрыгнула первая группа солдат. Когда их парашюты раскрылись, внизу загорелся большой знак Т. А в Ликатс Гейвин готовил свой 505-й полк для выброски в том же районе следующей ночью.

Я прибыл в район выброски утром на танко-десантном судне и немедленно отправился на розыски людей Такера. К его передовому батальону я присоединился в тот момент, когда ом только что закончил ожесточенный ночной бой. Батальон находился на сильнопересеченной местности, покрытой густым лесом и низким кустарником. Бой едва не перешел в рукопашный, так как немецкая пехота, настойчиво атакуя, приблизилась к головным подразделениям на расстояние всего 25 метров. По солдаты были в хорошем настроении, и их развеселил случай, который произошел во время боя. Противник находился так близко, что солдаты слышали, как немецкий офицер грубой бранью заставлял своих солдат идти в атаку. В одном из взводов 504-го полка был молодой немец, он понимал каждое слово немецкого командира. И вот, подражая его голосу, он стал выкрикивать на немецком языке:

— Эй, Ганс, трус, где ты, черт возьми? Почему ты не двигаешься вперед?

Бедняга Ганс поднялся, чтобы двинуться вперед, и тут же получил пулю в лоб.

— Карл, — продолжал кричать наш молодец, — подымайся, трус! Боишься, что ли?

Карл поднимает голову, и наши солдаты подстреливают его. Таким образом они убили шесть-восемь немцев, прежде чем те сообразили в чем дело. На следующую ночь прибыл 505-й полк. Солдаты этого полка благополучно приземлились, быстро собрались и готовы были поддержать своих товарищей из 504-го полка. Дивизии, высадившиеся на плацдарм с моря, предоставили в паше распоряжение всю необходимую нам тяжелую артиллерию. При ее поддержке парашютисты отразили сильную атаку немцев. Теперь плацдарм был в безопасности. Полковник Гейвин писал в своей книге «Воздушно-десантная война»: «В тот момент, когда судьба плацдарма висела на волоске, выброска воздушно-десантного резерва решила исход боя в нашу пользу».

Если первые две выброски были успешными, то третья, предпринятая по просьбе генерала Кларка, окончилась трагически. Ночью 14 сентября второй батальон 509-го пехотного парашютного полка был выброшен над городком Авеллипо, который находился высоко в горах, километрах в 32 от моря. Он был похож на любой другой горный городок. Дороги и реки, которые могли служить ориентирами, исчезли за клубами дыма. Поэтому многие самолеты 64-й транспортно-десантной авиационной группы не нашли своего района выброски, и 640 парашютистов были разбросаны по площади более 150 квадратных километров. Несколько дней солдаты, оторванные от своего командования, поодиночке и небольшими группами бродили по горам. Но они не теряли времени даром: взрывали мосты, нарушали связь, уничтожали немецкие поисковые группы — словом, причиняли противнику всевозможный ущерб. В конце концов 510 солдат пробрались обратно к линиям союзных войск. Они причинили немцам немало неприятностей, однако вопрос о том, оказали ли они влияние на ход Салернской операции, остается спорным, и его еще долго будут обсуждать военные историки.

Когда вся 82-я дивизия собралась на плацдарме в районе Салерно, генерал Кларк решил использовать нас как обычную пехотную дивизию. Он приказал идти на запад и захватить высоту, с которой просматривалась равнина у Неаполя. Немцы оказывали сопротивление лишь на отдельных участках, но беспощадным врагом была сама местность. Горы поднимались на 1200 метров. Двигаться можно было только по тропинкам. Невероятных трудов стоила доставка боеприпасов и воды. Чтобы перенести вниз одного раненого, приходилось отрывать от боя шесть здоровых парашютистов.

Проблема снабжения стала настолько серьезной, что пришлось отправиться на поиски вьючных животных. Сама по себе идея была, вероятно, правильной, однако осуществить ее так и не удалось. Правда, мы достали лошадей и устроили самодельные вьючные седла. Но лошади в большинстве своем были крупными, неуклюжими и потому плохо помогали нам на крутых горных тронах. Они скользили, падали и скатывались вниз по склонам, а во многих местах так и не могли вскарабкаться вверх. Поэтому мы были вынуждены отказаться от этих незадачливых помощников и набрать несколько сот местных горцев, которые, переносили тяжелые грузы на спине.

Сейчас я уже не помню, сколько дней потребовалось нам, чтобы пробиться к вершине хребта. Оттуда мы двинулись вниз, легко преодолевая сопротивление небольших немецких заслонов. Наконец, мы спустились в к астел-даммаре и через небольшие города и деревушки, разбросанные вокруг Неаполитанского залива, начали быстро продвигаться к Неаполю, так как сопротивление противника почти прекратилось. Но когда мы приблизились к городу, задерживать пас стало население. Нельзя же давить машиной делегацию, которая хочет произнести речь или преподнести вам цветы, и я не знаю солдата, который не остановится, когда красивая девушка обнимет его и предложит ему стакан вина.

Я решил, что должен принять какие-то меры, иначе мы не успеем прийти вовремя к месту назначения. Остановив дивизию в восьми-десяти километрах от Неаполя, я послал за начальником полиции города. Через два часа он прибыл и получил от меня исчерпывающие инструкции. Я сказал, что улицы Неаполя должны быть совершенно очищены от людей, ибо когда мы вступим в город, мы будем двигаться очень быстро, и всякий, кто окажется на пашем пути — будь то немец или итальянец, может серьезно пострадать. Мы дали начальнику полиции время вернуться в город и выполнить наш приказ, а затем двинулись вперед, В это время к нам присоединился генерал Кларк, и мы вместе въехали в Неаполь, стоя в башне одного танка. С автоматом в руках я охранял генерала — ведь какому-нибудь снайперу ничего не стоило убить командующего армией. Пока он рассматривал город, я не спускал глаз с окон и крыш домов, полагая, что из своего Спрингфильда убью каждого, кто попытается прицелиться в Кларка.

Неприятно было ехать по огромному, словно вымершему городу с миллионным населением. Начальник полиции точно выполнил мой приказ. Все двери и окна были закрыты, и па улицах, кроме наших солдат, не было видно ни одной живой души. Когда мы доехали до центра, на крышах домов послышалась стрельба. Вскоре я установил, что стреляли не в нас. Итальянцы сводили между собою старые счеты, накопившиеся за время немецкой оккупации. Я приказал полковнику Гейзилу, который командовал 505-м полком и одновременно был заместителем командира дивизии, оповестить офицеров дивизии о разделе города на три зоны. Каждый полк должен был отвечать за поддержание порядка в своей золе. Прежде всего нужно было немедленно прекратить стрельбу. Кома шлирам полков следует установить контакт с городскими властями и объявить им, что мы будем па месте расстреливать тех, кто откроет стрельбу. Потребовалась ночь и почти весь следующий день, прежде чем нам удалось, правда, без всяких жертв с нашей стороны, навести порядок.

Осмотрев Неаполь, мы увидели, какой огромный ущерб причинили отступающие немцы этому прекрасному старинному городу. Особенно сильно была разбита гавань. Таких разрушений я еще нс видел за время войны. Все большие храмы были так повреждены, что пользоваться ими стало невозможно. Различные суда — от огромного полузатопленного пассажирского парохода до небольших баркасов — забили гавань.

Крейсеры и эсминцы были затоплены на своих якорных стоянках, и над водой виднелись только верхушки их мачт. Воду покрывал толстый слой нефти.

Так же сильно были повреждены и железные дороги. Большая часть железнодорожных линий в южных областях была электрифицирована, и немцы в нескольких местах перерезали контактную сеть и толом подорвали стрелки. Почти ка вс£М протяжении дорог рельсы были скручены, как макароны. В городе не работал водопровод, так как немцы взорвали акведуки, по которым вода поступала в Неаполь со времен Римской империи.

Саперам был отдан приказ немедленно исправить водопровод, однако первые два-три дня пришлось установить строгое нормирование воды — по одному литру на человека в день. Когда нам удалось, наконец, восстановить водоснабжение, мы позволили людям выйти из домов. В половине пятого утра у кранов выстроились очереди, и целый день длинные цепочки людей стояли там, держа в руках самую разнообразную посуду — от бутылок до ночных горшков. Пришлось восстанавливать и систему канализации.

Немцы не только разрушили город, но и в самых неожиданных местах поставили множество мин-сюрпризов. В общественных зданиях, которыми мы, по мнению немцев, могли воспользоваться, были обнаружены мины замедленного действия со сложными часовыми механизмами; они вызывали взрывы в период между пятью минутами и 72 часами после их установки.

Все отели в центре города, на набережной были сожжены и разрушены. Первую ночь я спал па мраморном полу в здании бывшей штаб-квартиры секретной полиции, каждую минуту ожидая взрыва мины замедленного действия. На следующий день мы нашли красивый отель на высокой горе вдали от набережной. Отель был подозрительно целым. В нем могли бы великолепно разместиться мои солдаты, и я распорядился прежде всего тщательно обследовать здание. Наше счастье, что мы догадались сделать это. В подвале оказалось 800 килограммов подготовленного к взрыву тротила, который мог стереть это» здание с лица земли. Смелый и опытный лейтенант-сапер вовремя обезвредил мину, соединенную с огромной массой взрывчатки. Оказывается, мина имела взрыватель замедленного действия, и взрыв должен был произойти через несколько минут. После этого мы спокойно заняли отель.

Однажды в воскресенье, когда я вместе с генералом Кларком был в соборе на обедне, послышался мощный глухой звук взрыва. Это взлетели на воздух бараки, где размещался саперный батальон. Я никогда не забуду этого трагического зрелища. Руки и ноги американских солдат, убитых во время сна, беспомощно торчали из развалин первого этажа. Погибло 20 человек, а еще больше было ранено. Нам так и не удалось установить, взорвалась ли немецкая мина замедленного действия или взрывчатка наших саперов. Я убежден, что это сработала немецкая мина-сюрприз. Позднее, когда я вместе с одним из полков своей дивизии двигался к северу от Неаполя, произошел еще один сильный взрыв, на этот раз в прекрасном мраморном здании центрального почтамта. Взрыв нс причинил вреда нашим солдатам, по вызвал много жертв среди итальянцев, в том числе среди женщин и детей.

Мы сделали все, чтобы разыскать немецкого полковника, который командовал гарнизоном в Неаполе, но когда мы вступили в город, этот полковник исчез. Потом мы узнали, что он был убит в бою. Только это и спасло его от военного трибунала — он был бы предан суду за бесполезное, бессмысленное истребление людей.

Однако военные будни таили в себе больше смертельных опасностей, на которые не вправе сетовать солдат, чем эти взрывы в Неаполе. Вскоре мне пришлось в этом убедиться. Я разместил свой штаб в небольшой вилле а горах, откуда открывался вид на весь город. Как-то в сумерки я услышал гул летящих над самой головой самолетов и вышел на балкон, чтобы взглянуть на них. Самолеты летели очень низко, и как раз в тот момент, когда я вышел на балкон, 250-килограммовая бомба упала прямо на тяжелое зенитное орудие, установленное англичанами метрах в ста от моего штаба. Ствол орудия отлетел метров на пятнадцать в сторону и наполовину зарылся в твердую глину. Услышав свист бомбы, я бросился на пол. Взрывная волна, сорвав с петель дверь, все в комнате перевернула и разбила. Но меня даже не контузило. Это был один из тех странных трюков, которые происходят порой при взрыве бомбы или снаряда. Артиллеристам и саперам причина, наверное, понятна, но для меня она остается тайной.

Мое окно выходило па залив, на другой стороне ко-торого подымался Везувий. Дылгясь, вулкан изредка громыхал, и я боялся, что мы окажемся свидетелями небезопасного фейерверка. Пока мы были в Неаполе, ничего не случилось, но вскоре, как известно, произошло крупное извержение вулкана. До середины ноября наша дивизия оставалась в Неаполе, исполняя оккупационные функции. В общем мы приятно проводили время. Впервые с тех пор, как 82-я воздушно-десантная дивизия отплыла из Соединенных Штатов, парашютисты могли спать в постели, купаться, когда им хотелось, словом, получать все те скромные удовольствия, к которым привыкли гражданские липа. Им нелегко пришлось в Африке и на Сицилии и еще тяжелее, когда они через горы пробивались к Неаполю, Теперь им представилась возможность, так сказать, вкусить блага жизни, и я чрезвычайно горжусь их поведением в этих условиях. Из 156 преступлений, совершенных военнослужащими союзных войск во время оккупации Неаполя, только в двух были замешаны парашютисты 82-й дивизии.

504-й полк Рубена Такера пробыл в Неаполе неделю. Стояла отвратительная погода с дож тем и снегом, когда войска Марка Кларка двинулись вперед. 82-й дивизии было приказано выделить одну полковую боевую группу для оказания войскам поддержки при форсировании р. Вольтурно. Для этой цели пришлось выделить 504-й полк. Полк все еще находился в распоряжении генерала Кларка, когда был получен приказ о переброске 82-й дивизии в Англию. Там дивизия должна была подготовиться к выброске в Нормандии.

В письме к генералу Кларку я попросил вернуть 504-й полк, так как мне не хотелось оставлять здесь, в Италии, одну треть моей дивизии, особенно в связи с предстоящими суровыми испытаниями. Я писал:

«Дорогой Уэйп!

Я оставляю в Ваших руках частицу самого себя — один из полков моей дивизии, который временно находится под Вашим непосредственным командованием. Эти офицеры и солдаты отдали 5-й армии все, что могли. Когда 13 сентября 1943 года Вы лично попросили меня помочь Вам, дивизия немедленно и горячо откликнулась на Ваш призыв, не думая об ожидающих ее опасностях. Сейчас моя дивизия вынуждена оставить один полк здесь, в то время как остальные перебрасываются на другой театр военных действий. Офицеры и солдаты дивизии с большим беспокойством относятся к этому разделению, хотя и временному. На организацию дивизии было потрачено 18 месяцев. Дивизия блестяще выдержала все испытания ожесточенных боев. В сражениях сложились ее первые боевые традиции. Поэтому никто из пас нс может относиться к разделению дивизии без чувства личной обиды.

Я очень прошу Вас помочь 504-му полку как можно скорее вернуться в свою дивизию».

Ответ Кларка был лаконичен: «Дорогой Мэт, полк мне нужен».

Я не мог вшшть его. Никакой командующий не согласится добровольно отдать часть, которая сражалась так умело и напористо, как 504-й полк. Но он был нужен и мне самому по соображениям не только военного, но и морального характера. Этот полк входил в состав 82-й дивизии с самых первых дней ее существования. Как я сказал Кларку, он был частью меня самого. Чтобы вернуть полк, мне пришлось обратиться непосредственно к генералу Маршаллу. Благодаря его вмешательству эта часть была, наконец, возвращена в дивизию.

504-й полк прибыл в Англию за месяц до выброски в Нормандии. Во время боев в Италии он понес, такие большие потери, что нс смог подготовиться к новым боям вместе с нами. К нашему глубокому сожалению, когда самолеты поднялись б воздух, направляясь в Нормандию, 504-й полк остался залечивать ралы, полученные им в последнем большом сражении под Анцио.

ГЛАВА 8 АНГЛИЯ. ОРЛИНОЕ ГНЕЗДО

Заканчивая рассказ об Италии и Сицилии, я не могу не вспомнить о некоторых операциях, кроме предполагавшейся выброски в районе Рима, против которых я настойчиво возражал, понимая, что они привели бы к уничтожению моей дивизии Как я уже говорил, возможности воздушно-десантных войск не давали покоя высшему командованию. Тогда эти войска были новинкой, как теперь термоядерное оружие. Если не считать штурма немцами острова Крит с воздуха, воздушно-десантные войска до вторжения на Сицилию никогда еще не использовались. Действия воздушного десанта представляют собой вертикальный охват[20], о котором давно мечтали военные и который еще ни разу не был испытан в больших масштабах.

Поэтому нет ничего удивительного, что старшие командиры стремились использовать в наступательных операциях этот магический ключ ко многим тактическим дверям. Вполне» естественным было желание командиров показать современность своего мышления, живость и смелость своей фантазии. Вот поэтому-то, когда они думали о том, как захватить тот или иной опорный пункт противника, им прежде всего приходило в голову сбросить на этот опорный пункт воздушно-десантные части.

Вероятно, они прекрасно понимали, насколько велики возможности воздушно-десантных войск, но не представляли себе всей совокупности проблем, которые встают перед командованием при планировании десантных операций: сложность боев в тылу противника, необходимость точнейшего расчета времени, четкой координации действий воздушно-десантных войск с наземными, военно-воздушными и военно-морскими силами, участвующими в проведении десанта.

Они плохо представляли себе и пределы возможностей воздушно-десантной дивизии, когда она ведет бой на земле. Во время боев в Италии нельзя было сбрасывать тяжелые грузы, даже виллисы. Самые тяжелые грузы должны были весить не больше 150 килограммов. Для борьбы с танками мы мотай брать с собой только 75-мм вьючные гаубицы. Против танка это орудие — жалкая игрушка. Во всяком случае такое впечатление складывается при первом взгляде на 75-мм гаубицу. Правда, у нас были 60-мм базуки (тогда лучшее противотанковое оружие), но их снаряды были неэффективны против толстой брони.

Лишенные тяжелой артиллерии, воздушно-десантные войска вынуждены были целиком полагаться только на поддержку истребителей-бомбардировщиков, которые должны были выполнять функции артиллерии. Если же выброска воздушного десанта планировалась за пределами радиуса действия этих самолетов, а силы противника состояли из соединений различных родов войск, в том числе и бронетанковых, десанту грозила почти верная гибель.

Несмотря на эти ограничения, которые были совершенно ясны для меня и офицеров моего штаба, но которых высшее командование, видимо, не принимало в расчет, 82-я дивизия всем казалась заманчивым средством. Когда готовилось открытие фронта в Италии, ни один из известных мне тактических планов боевых действий не обошелся без предполагаемого использования мужественной 82-й дивизии. Так, один из этих совершенно неприемлемых планов предусматривал выброску 82-й дивизии близ Капуи — в районе, где у немцев были сосредоточены большие силы. К тому же Капуя находилась далеко за пределами радиуса действия наших истребителей-бомбардировщиков.

Анализируя этот план, я убедился, что он был тактически ошибочным, ибо безрассудно подвергал части 82-й дивизии огромному риску, Я категорически заявил об этом вышестоящим начальникам. Сначала мои слова как будто не оказали нужного действия. Однако позднее, во время завтрака в Мостагаиеме на алжирском побережье, где собрались все высшие командиры, чтобы выслушать сообщение генерала Эйзенхауэра о плане действий в Италии, я сумел переговорить с главным маршалом авиации Теддером, человеком объективным и благоразумным. Тогда он был главным советником по вопросам авиации в штабе генерала Эйзенхауэра. Стоя с тарелкой в руках у буфетной стойки, я заставил его выслушать все мои аргументы. К моему удивлению, Теддер тут же согласился со мной.

— По-моему, вы правы, — сказал он. — Почему бы вам не сказать вес это генералу Кларку?

Я разыскал Марка Кларка и изложил ему свое мнение. В результате эта операция сначала была коренным образом изменена в той части, которая касалась использования воздушно-десантных войск, а затем и вовсе отменена.

О плане выброски десанта в районе Рима я уже говорил. Он до сих пор представляется мне каким-то кошмаром. Как бы опасна ни была предстоящая операция, я всегда умел настроиться на нее, примириться с тем испытанием, которое готовила мне судьба. Для этого я один или с хорошим другом отправлялся на длительную, неторопливую прогулку. По в тот раз, прогуливаясь по оливковой рощице вместе с капелланом моей дивизии Джорджем Риддлом, я никак не мог примириться с проведением операции, в которой, как я чувствовал, большинство солдат дивизии неизбежно будет убито или захвачено в плен.

С помощью Джорджа я, наконец, обрел то душевное спокойствие, которого так долго искал. И когда па следующий день я сел с Доком Итоном сыграть нашу последнюю, как я думал, партию в криббедж, душа моя была совершенно спокойна. Я хорошо помню, с каким разочарованием встретили мы полученное бригадным генералом Данном (командиром соединения транспортно-десантной авиации, которое должно было перебросить нас) известие об отсрочке операции на 24 часа.

Отмена десанта была бы встречена одобрительно, но отсрочка глубоко встревожила меня. Перед боем солдаты обычно испытывают сильное нервное напряжение, которое в бою заставляет их действовать смело и решительно. Если уж солдаты дойдут до такого состояния, их настроение нельзя безнаказанно снизить, а затем снова поднять в течение одних суток. Каждый солдат по-своему принимает какое-то решение и успокаивается. Теперь мысли людей были отвлечены, и каждому придется заново готовить себя к предстоящим боям. Каждый из нас, в том числе и я, должен был опять пережить мучительные часы духовной работы.

Этот период внутреннего смятения продолжался недолго. Вскоре пришло известие, что операция не отложена, а отменена совсем.

Третий план, против которого я возражал, не требовал выброски воздушного десанта. План был разработан в труднейшие дни Итальянской кампании, когда 5-я армия Кларка была остановлена у р. Вольтурно заслонами немецких войск, окопавшихся на гористой местности. Вся моя дивизия в это время была сосредоточена в Салерно и в районе Неаполя. Столь опытный командир, как генерал Кларк, разумеется, не мог упустить из виду эту великолепную дивизию. И вот я получил приказ установить связь с командиром 6-го корпуса генералом Лукасом, войска которого занимали позиции вдоль р. Вольтурно. Он рассказал мне (я не знаю, кто сообщил ему об этом плане), что 82-ю дивизию предполагается использовать для форсирования реки и захвата высот на другой ее стороне.

Я знал, что 5-я армия уже давно пытается, но никак не может разгрызть этот орешек. Высоты на немецкой стороне образовывали полукруг, охватывавший у реки большую ровную территорию, которую насквозь могла простреливать немецкая артиллерия, установленная па высотах. Для форсирования реки трудно было выбрать более неудобное место. Узнав о намеченной операции, я сам отправился па рекогносцировку. Со мной пошли начальники оперативного и разведывательного отделов и еще два человека. С передовой позиции мы осмотрели ближайшие укрепления немецкой системы обороны. Конечно, ни одного немца увидеть не удалось, но многие признаки говорили о присутствии их войск. Я чувствовал, что это место окажется настоящим осиным гнездом.

Наша артиллерия, разумеется, усиленно обстреливала оборону немцев 155-мм снарядами из низины позади нас. Когда мы с гребня высоты наблюдали за немецким берегом, снаряды низко пролетали над головой, шурша, как сухие осенние листья.

После рекогносцировки я спустился с холма и разыскал Траскотта, который командовал 3-й дивизией, расположившейся на этом участке. Я сообщил Траскотту о плане форсирования реки и спросил, что он об этом думает. Впрочем, сначала я сам высказал свое мнение.

— Мне этот план кажется совершенно нереальным, — сказал я. — Я бы не поставил такой задачи даже перед первоклассной пехотной дивизией полной численности, а, тем более перед воздушно-десантиой дивизией, располагающей едва ли половиной своей огневой мощи.

— Да, Мэт, и я со своей 3-й дивизией не взялся бы за это дело, — согласился Траскотт.

Направившись затем к командиру корпуса, я без обиняков высказал ему все, что думал, потом явился к Марку Кларку и повторил ему то же самое. Слава богу, что на этом разговоры о плане закончились, так как если бы он был осуществлен, результат был бы самым плачевным — мы потеряли бы большую часть 82-й дивизии.

Другой аналогичный случай, когда я счел себя обязанным выступить с возражениями, произошел почти через десять лет, весной 1954 года. В то время многие поддерживали предложение направить сухопутные войска в Индокитай. Против этого плана я тоже боролся, однако рассказ о нем выходит за рамки данной главы, и я остановлюсь на этом позднее.

Я не собираюсь создавать впечатление, будто я как командир думал только о спасении людей, находившихся под моим командованием. Я вовсе не это хочу сказать. Не думаю, чтобы в тот период военных действий какой-нибудь командир больше меня стремился к наступательным действиям или чаше прибегал к ним. Но командир должен быть убежден, что план операции логичен и имеет шансы на успех. Я не собирался попусту жертвовать своими людьми.

Такая точка зрения сложилась у меня под влиянием книги о нерпой мировой войне и рассказов ее ветеранов. Казалось, военным руководителям тех времен и в голову не приходило, что пулемет — смертоносное оружие, а пули действительно убивают людей. Бессмысленное истребление сотен тысяч солдат ради того, чтобы захватить несколько метров грязной траншеи, всегда будет свидетельством негибкости военного мышления в тот период. Я уже упоминал об одном командире, который, ткнув пальцем в точку на карте, заявил: «Я нс пожалел бы десяти тысяч человек, чтобы захватить эту высоту».

Подобные взгляды не столь уж редко встречаются среди войсковых командиров даже в наши дни. Некоторые командиры в силу особенностей своего характера, воспитания, взглядов на жизнь, в том числе и религиозных воззрений, в сложной боевой обстановке подчас теряют равновесие, которое они, быть может, имели. Ради личной «славы пытаясь доказать, что они творчески, смело подходят к делу и обладают железной волей, они готовы жертвовать людьми без всякой пользы. А мне кажется, что конечной целью является решение задачи при минимальных людских потерях. Если офицер забывает об этом, — значит, он не подходит для командирской должности.

Командир обязан больше думать о благополучии своих людей, чем о собственной безопасности. Выполнение солдатом его задачи имеет жизненно важное значение, ибо из правильно решенных частных задач складываются результаты действия частей и соединений. Жизни всех людей равны па поле боя, и погибший стрелок перед лицом бога такая же большая потеря, как и погибший генерал.

Пока 5-я армия все еще продвигалась к Риму, приближая капитуляцию Италии, 82-я дивизия морем была переброшена из Неаполя в Англию. Отправив из Италии последних солдат споен дивизии, я сам вылетел в Англию. Над Северной Африкой мы пролетели ночью. Из Касабланки наши четырехмоторные самолеты следовали в южную часть Англии по маршруту вдоль побережья Франции, и три или четыре самолета пропали без вести. Мы так и не узнали, в чем причина. Высказывалось предположение, что немецкие истребители дальнего действия, действуя с баз во Франции, перехватили и сбили их. В связи с этим маршрут самолетов пришлось изменить. Теперь они углублялись далеко в Атлантику, почти до Исландии, а затем поворачивали на восток, в Ирландию.

Это был длинный и утомительный перелет. Самолет, на борту которого находился я, был переполнен людьми. Сначала я сидел, пока у меня не начало сводить ноги, а затем опустился на пол и попытался заснуть. Это было нелегко, потому что всю ночь напролет солдаты ходили в хвостовую часть самолета, где находилась уборная, и ни один из них, помнится, не отказал себе в удовольствии наступить мне на голову. На рассвете какой-то француз, располагавшийся рядом со мной, встал и приступил к типично французскому туалету: достав бутылку дешевого одеколона, он вылил его на руки и вытер одеколоном лицо. Все вокруг пропиталось отвратительно въедливым запахом. К счастью, самолет шел плавно и все чувствовали себя хорошо, однако свежий воздух никогда не казался мне таким сладким, когда я, наконец, вдохнул его, выйдя из самолёта на аэродроме в Престуике (Шотландия). Оттуда я немедленно направился в Белфаст (Ирландия).

Как только дивизия прибыла, мы начали усиленную подготовку, которая продолжалась до середины февраля. За это время ничего особенного не произошло, хотя я всегда буду с любовью вспоминать о веселых, остроумных, очаровательных людях, которые принимали нас с истинно ирландским гостеприимством. Помню я и одну отважную старую женщину, которая проявила невероятную прыть, гоняясь за шиллингом. Однажды я со своим адъютантом Доном Фейсом отправился инспектировать зенитную батарею, установленную недалеко от так называемой Дорожки исполинов. Находясь там, мы поддались искушению осмотреть этот грандиозный природный феномен. Подход к Дорожке был загорожен воротами из колючей пцоволокн и каменной оградой, но мы перелезли через ограду и пошли по этой тропе. Метрах в 60 внизу под нами, па берегу, какая-то старуха собирала устриц. Увидев нас, она бросила свое ведро и стала карабкаться вверх по скалам. Мы уже вернулись к воротам и взобрались на них, когда женщина подбежала к нам и потребовала от каждого по три пенса за осмотр Дорожки. Мы с удовольствием заплатили, восхищаясь выносливостью старой женщины. Она могла бы стать превосходным парашютистом.

Вспоминается еще один забавный случай. На озерах Северной Ирландии масса диких лебедей, И всякий раз, когда я видел этих больших гордых птиц, у меня текли слюнки. Поинтересовавшись правилами охоты, я узнал, что лебеди — собственность королевской фамилии и каждый, кто тронет их, будет оштрафован. Но меня так и подмывало поохотиться, и я решил, что если командир американской дивизии потихоньку подстрелит одну птицу, то ничего с ним не сделают. И вот Док Итон и я одолжили два дробовика у наших ирландских друзей, пошли к озеру и сделали по одному выстрелу, но лебеди даже не вздрогнули: дробь отскочила от их густых перьев, как град от железной крыши. Тогда я сходил за карабином и метров с двухсот подстрелил одного лебедя. Убитую птицу я торжественно принес в столовую. Лебедь выглядел чрезвычайно аппетитно, когда его ощипали и выпотрошили, — почти двенадцать килограммов прекрасного плотного розового мяса. К сожалению, в тот день, когда нас должны были угостить жареным лебедем, меня неожиданно вызвали в Лондон. Вернувшись, я был поражен кислым видом офицеров моего штаба. Выглядел лебедь прекрасно, но так отдавал рыбой, что есть его было невозможно. После этого лебеди его величества не нуждались в защите от охотников 82-й дивизии.

В Ирландии мы усиленно занимались подготовкой к новой операции, используя каждый час коротких зимних дней. В середине февраля дивизия была переброшена в центральные графства Англии — в районы городов Лестер, Ноттингем и Маркет-Харборо. Я заранее съездил туда, чтобы познакомиться с местностью, и положение там несколько встревожило меня. Из американских войск в этом районе находились только обслуживающие части, в большинстве своем негритянские. Они уже успели установить добрые отношения с дружественным народом Англии. У многих из них ужо были связи с молодыми женщинами, живущими в городах, и я мог ожидать осложнений, когда прибудут парашютисты 82-й дивизии. Мои опасения оправдались. В ту же ночь, когда прибыла одна из наших боевых частей, мой парашютист был ранен ножом в драке с солдатом из состава войск обслуживания. Парашютист остался жив, но в дивизии распространился слух о его смерти. Нужно было немедленно принимать энергичные меры, чтобы предотвратить серьезное столкновение. Я безотлагательно объехал все части, расположившиеся в новом районе. Собрав офицеров, я изложил им правила, которых они должны строго придерживаться. Я сказал, что солдаты, находящиеся там, носят такую же форму, как и мы, и разместились в этом районе по приказу компетентных властей. Их задачи не менее важны, чем наши. Хотя вопрос цвета кожи является, может быть, одной из серьезнейших проблем нашего народа, однако не нам решать эту проблему здесь, в 4000 километрах от дома, в самый разгар войны. После этого я созвал местных официальных лиц и заверил их, что мы всеми силами будем поддерживать мир и порядок в их районе. Чтобы придать вес своим обещаниям, я удвоил патрули военной полиции и лично ездил и ходил по улицам, проверяя, как выполняются мои приказы.

Случаев насилия больше не было. Когда после боев в Нормандии мы вернулись сюда на отдых и доукомплектование, местное население преподнесло мне два прекрасных маленьких старинных подноса из ирландского серебра, а всей дивизии — большой серебряный поднос в знак признательности за дружеские отношения между солдатами и жителями Лестера и Ноттингема.

В Англии в это время находилось четыре хорошо обученных парашютных полка, не входивших в состав дивизии. Я взял два полка — 507-й и 508-й, 501-й и 502-й полки были включены в состав 101-й дивизии, которой командовал генерал Уильям Ли. Таким образом, у меня теперь было четыре парашютных полка, один из которых — 501-й — все еще находился в Италии, и одно планерное подразделение. Это значительно больше штатной численности.

Если в Италии и Сицилии я потратил много времени и энергии, чтобы не допустить использования дивизии в нецелесообразных, на мой взгляд, боевых действиях, то в Англии я вел борьбу за использование дивизии. Траффорд Ли-Меллори был уверен, что 82-я и 101-я дивизии будут уничтожены, прежде чем им удастся выброситься, или во время самой выброски. Генерал Брэдли к я неустанно доказывали, что, несмотря на опасности, в которых мы отдавали себе отчет, дивизии смогут решить поставленные перед ними задачи.

Надеясь на лучшее, мы готовились и к самому худшему. Пока парашютисты проводили совместные тренировки с экипажами транспортных самолетов, офицеры штабов воздушно-десантных частей встретились в Бри-столе с командирами частей морского десанта. Там мы провели штабную игру в предвидении той сложной обстановки, которая, по нашему мнению, могла сложиться в Нормандии. Задача решалась в двух вариантах. Первый — все пойдет хорошо, а может быть, даже лучше, чем мы ожидаем, и второй — все пойдет прахом. Командирам было предложено высказаться, как бы они стали действовать при различных условиях. Помню, я выразил уверенность, что, использовав элемент внезапности, 52-е транспортно-десантное авиационное крыло сможет доставить нас в район выброски без потерь, избежав столкновения с истребителями противника и проскочив зону обстрела зенитной артиллерии. А на земле мы бы уж сами позаботились о себе. Конечно, если мы потеряем много самолетов прежде чем они достигнут района выброски, то тем немногим, кто останется в живых и доберется до своих объектов, останется только сражаться до последнего патрона или сдаться в плен. Но я не думал, что мы понесем в воздухе такие большие потери, а на это особый упор делал Ли-Меллори.

После штабной игры фельдмаршал Монтгомери провел в Лондоне последнее совещание, в котором приняли участие представители всех трех видов вооруженных сил — армии, флота и авиации. Это была окончательная проверка перед тем, как мы двинулись к портам и аэродромам отправки. Я уехал с совещания, уверенный в успехе операции. Меня заверили, что во время перелета нам не будет грозить опасность попасть под огонь своей артиллерии и что трагедия 501-го полка не повторится. По-видимому, меры обеспечения безопасности были достаточно эффективны. В частях нашей дивизии даже командиры самых небольших подразделений не знали о месте пашей выброски до тех пор, пока дивизия не сосредоточилась в своих исходных районах. Когда до отправки в Нормандию осталось всего несколько часов, командиры взводов на картах и ящиках с песком показали своим солдатам, куда они направляются, по каким объектам должны нанести удар и каковы задачи соседних частей. Это была крупнейшая и сложнейшая воздушно-десантная операция из всех, которые когда-либо планировались, однако я не думаю, чтобы немецкая разведка имела о ней хоть какое-нибудь представление.

Немцы узнали о ней только тогда, когда первый парашютист опустился на землю Франции.

Перелет, выброска и бои, которые вела 82-я дивизия в Нормандии, я уже описал достаточно подробно и хочу остановиться лишь на двух деталях. Когда в Нормандии начал функционировать мой штаб, я попросил начальника штаба рекомендовать друзьям наших раненых солдат, эвакуированных в тыл, как можно чаще, во время каждой передышки в боях отправлять им письма. Сознание того, что люди, с которыми они делили опасности войны, помнят о них, поднимает настроение раненых и вызывает у них желание скорее вернуться обратно, к своим товарищам. Опытней солдат, возвратившийся в свою часть, стоит двух — трех НОВИЧКОВ, которым предстоит не только научиться воевать, но и усвоить боевые традиции части.

То же самое я попробовал сделать в Корее, и моя попытка увенчалась успехом. Посещая госпиталь, я всегда собирал сестер и врачей и объяснял им, как важно поддерживать в людях гордость за свою часть, ибо это качество делает людей хорошими солдатами.

— Когда вы разговариваете с ранеными, — говорил я сестрам, — не жалейте их, а старайтесь оживить, встряхнуть. Не допускайте, чтобы и они сами себя жалели. Внушайте им желание снова вернуться в свои части.

Оба эти приема — письма от солдат с поля боя и воздействие сестер и врачей — оказывали огромное влияние на молодых. Даже солдаты, раненные два или три раза, стремились вернуться в свою старую часть.

Я помню слова одного солдата, сказанные им в разгар боя в Нормандии. Разговаривая со своим помощником начальника штаба по тылу, раненным в переносицу, я вдруг услышал, как солдат, лежавший рядом с ним на полу, с грубоватым дружелюбием спросил меня:

— Все еще топаете, генерал?

Эти слова запомнились мне на долгие годы. В них нет ничего неуважительного. Mire хочется думать, что они свидетельствуют о братских чувствах одного солдата к другому, который прошел такие же испытания. Люди, вместе вынесшие тяготы боя, всегда испытывают друг к другу теплые чувства, несмотря на различие в рангах.

Говоря об этом чувстве фронтового товарищества, я хотел бы коротко сказать о двух типах людей из небоевого состава, которые вполне усвоили его, —о медицинских работниках и священниках. Страницы истории второй мировой войны полны яркими примерами замечательных подвигов врачей и санитаров. Не имея оружия, они смело бросались в самые горячие места боя, чтобы оказать помощь раненым. Так же самоотверженно вели себя и священники, и их влияние было очень сильным.

В первое воскресенье нашего пребывания в Нормандии капеллан дивизии Джордж Ридл служил мессу в яблоневом саду. Мы уселись под деревьями, чтобы укрыться от вражеской авиации. Ни в одном соборе мира никогда еще не собирались столь искренне верующие люди. Ибо великие истины христианской веры имеют реальное и глубокое значение для человека, который знает, что он сам через час может сойти в сень, куда уже отправились легионы его товарищей.

Дивизионные капелланы были отважными людьми. Они прыгали вместе с парашютистами, летали на планерах и без всяких жалоб разделяли с солдатами все превратности фронтовой жизни. Рассказывают, что один капеллан 505-го полка, спускаясь с парашютом, в разгар боя играл на полевом органе «Ближе, господь мой, к тебе». Я несколько сомневаюсь r достоверности этого рассказа, хотя и не удивился бы, если бы этот случай действительно произошел.

ГЛАВА 9 ВОЙНА В ГОЛЛАНДИИ

Выполнив свою задачу, 82-я дивизия вернулась в Англию. Раньше пас в английские госпитали было отправлено более двух, тысяч раненых. А между живыми изгородями Нормандии тысячи белых крестов отмечали могилы убитых.

Совместные фронтовые испытания сближают людей, но зато они разъединяют фронтовиков с теми, кто не бывал в боях или только косвенно принимал в них участие. Парашютисты без особого почтения относятся к солдатам других родов войск — пехотинцам, танкистам или артиллеристам, которые не испытали своеобразных радостей и переживаний, вызываемых прыжком с самолета. С еще меньшим уважением относятся они к людям, совсем не видавшим войны.

Как и в период нашей подготовки к высадке в Нормандии, Мидленд [21] был переполнен совершенно распустившимися солдатами тыловых частей. С подобным явлением в частях корпуса нам удалось справиться путем суровых наставлений и повышения требовательности к солдатам. Мы убеждали каждого из упрямых, задиристых парашютистов, что какими бы отважными солдатами они ни были, все равно им никто не дает права разбивать носы другим солдатам. Как это нередко бывает с частями, чьи воинские заслуги сверкают особенно ярко, мы замечали у наших солдат стремление по обращать внимания на форму одежды и правила поведения, соблюдение которых в гарнизоне считается основным показателем хорошей дисциплины. Солдаты стали небрежно одеваться, нарушать правила движения автотранспорта, постоянно ввязываться в драку. Это так встревожило военную полицию района, что она перешла от парных патрулей к патрулированию четверками.

Я отлично понимал естественное стремление солдат — фронтовиков забыть на время о строгой дисциплине, «ослабить ганки» — словом, хоть немного пожить в свое удовольствие. Но мне было ясно, что если подобное расслабление зайдет слишком далеко, оно может подорвать моральное состояние дивизии, и мы начали быстро натягивать поводья. В специальном приказе я строго обязал солдат быть аккуратными в одежде, отдавать честь, соблюдать дисциплину как при исполнении служебных обязанностей, так и во внеслужебное время. «Никакая отвага и никакие успехи в боях не могут оправдать нарушение этих важных правил, — указывал я. — Вы заслужили право гордиться своим боевым прошлым. Но теперь о вас будут судить по одежде и поведению. Мне хотелось бы, так же как, я уверен, и вам самим, чтобы вашу славную боевую репутацию каждый солдат охранял и вне боевых действий. Пи один человек из нашей дивизии не должен забывать, что тот почет, которым пользуется он, оставшийся в живых, в значительной мере завоеван теми, кто погиб в жестоких боях».

Мои парашютисты восприняли это обращение как превосходные солдаты, какими они и были на самом деле. Когда я расставался с ними, чтобы принять командование корпусом, они были такими же замечательными и мужественными солдатами, как и все другие в пашей армии.

Я горжусь солдатами своей дивизии и глубоко удовлетворен теми успехами, которых я добился за два года командования ими. В течение всей войны я боролся за установление такого же денежного довольствия для планерных войск, какое было у парашютистов. Деталь как будто незначительная, по па самом деле оказывающая исключительно серьезное влияние на боевой дух дивизии. Благодаря вмешательству генерала Маршалла эта глупая несправедливость была устранена.

Я постоянно настаивал на том, чтобы воздушноде-сантные войска применялись в условиях, позволяющих использовать их легкое вооружение. По-моему, этой точки зрения придерживалось и высшее командование. Создание воздушно-десаитпой армии само по себе являлось признанием воздушно-десантной дивизии как неотъемлемой составной части высшей — боевой организации. Поэтому применять их нужно целыми соединениями, а не дробить на отдельные части.

Одна из основных трудностей до создания первой поз душно-десантной армии союзников заключалась в том, что воздушно-десантные части и соединения находились в двойном подчинении. Только верховный главнокомандующий войсками союзников генерал Эйзенхауэр осуществлял контроль и над транспортно-десантными авиационными частями и над воздушно-десантными дивизиями, которые перебрасывались транспортными самолетами в район боевых действий. Создание воздушно-десантной армии под командованием генерала Брсретона разрешило эту проблему. Теперь транспортные самолеты и парашютные части моего J8-ro корпуса и английского воздушно-десантного корпуса, а также французские и польские парашютные части находились под единым командованием.

Я убежден, что пн у кого нс было частей лучше тех, которые получил я. За последний период войны в моем корпусе побывало двадцать две дивизии. В их число входили самые замечательные дивизии американской и английской армий — такие, как 1 — я пехотная, 82-я воздушно-десантная и 3-я бронетанковая дивизии армии США, английские б-я воздушно-десантная дивизия, бригада «Командос» и б-я гвардейская бронетанковая бригада.

Когда была создана 1-я воздушно-десантная армия, мы начали получать директивы о подготовке планов операций для оказания поддержки 12-й группе армий генерала Брэдли И 21-й группе армии фельдмаршала Монтгомери, которые в то время стремительно наступали в самое сердце Германии. Составление этих планов было бесполезным занятием. После прорыва фронта противника под Сент-Ло и введения в образовавшуюся брешь 3-й армии генерала Паттона наступление союзных армий стало настолько стремительным, что к тому времени, когда мы заканчивали составление плана выброски десантов впереди наступающих войск, они уже оставили позади себя намеченные нами районы. Но в глубине Бельгии наступательный порыв армий иссяк. Тогда возник смелый план: английские армии должны были выйти к заливу Зейдер-Зе и окружить немецкие войска в Голландии, в то время как главные силы будут продолжать наступление на Германию. Чтобы ускорить осуществление этого плана, 1-я воздушно-десантная армия должна была высадиться впереди наземных войск методом «ковра»[22]. Задача заключалась в том, чтобы захватить и удержать важнейшие переправы через крупные реки, которые лежали на пути наступления английских войск.

В это время 1-я воздушно-десантная армия союзников состояла из двух основных соединений: моего 18-го корпуса (82-я дивизия Гейвина, 101-я Макса Тэйлора и 17-я Бада Майли) и английского воздушно-десантного корпуса под командованием генерала Браунинга (в корпусе была только одна дивизия).

Я до сих пор помню, какое горькое разочарование вызвало у меня известие, что командовать этой операцией генерал Бреретои назначил Браунинга, Я не ожидал такого решения. Мы направляли для участия операции две дивизии, англичане только одну. Мы заслужили шпоры в трех битвах: на Сицилии, в Италии и во Франции. Я чувствовал, что мы руководили бы этой операцией лучше кого-либо другого. В частных беседах я с большим жаром высказывал эту точку зрения, по никакого официального протеста не заявил, так как не смог бы убедительно обосновать свои доводы. Генерал Браунинг был испытанным и храбрым солдатом, а Бреретон имел полное право назначить командиром кого ему было угодно.

В дерзком, блестящем замысле выброски воздушно-десантных войск «ковром» был один крупный недостаток — этот ил ап страдал неопределенностью. Воздушно-десантные дивизии — одна английская и две американские (82-я и 101-я) — должны были выбрасываться последовательно с востока на запад. Английская дивизия десантировалась дальше других, чтобы захватить переправы через р. Рейн, 82-я — в середине ковра, чтобы овладеть переправами через реки Ваал и Маас. 101-я дивизия сбрасывалась ближе всех к своим войскам. Как предполагалось в плане, после захвата этих переправ английские армии быстро отрежут Голландию и окружат немцев.

Что воздушно-десантные части смогут захватить и удержать переправы, в этом нс было никакого сомнения. Но возможность запереть немецкие войска в Голландии целиком зависела от скорости, с которой будут продвигаться наземные войска. А двигались они, как оказалось, недостаточно быстро. В воскресное утро воздушиоде-саитиые войска поднялись с английских аэродромов. Провожая 82-ю дивизию, я глубоко сожалел о том, что эта отважная дивизия впервые идет в бой без меня. Впрочем, ничто нс мешало мне лететь хотя бы в качестве наблюдателя. Не говоря уж о том, что меня волновала судьба моих солдат, эта операция представляла огромный технический интерес для профессионального десантника. Она должна была стать крупнейшей выброской десанта в диевхюе время, возможной только благодаря фактическому уничтожению немецкой авиации.

Я летел на В-17, который шел метрах в 60 над транс портными самолетами. Помню, я думал о том, как медленно мы летим и какую прекрасную цель, видимо, представляем собою. Ясным солнечным утром мы приблизились к Голландии. Здесь огонь зенитной артиллерии стал усиливаться, и несколько наших самолетов было сбито. Мой пилот прекрасно понимал всю опасность нашего положения. Он был одним из тех храбрых, чистосердечных людей, которые «всегда приветствуют с восторгом и солнца свет, и грома громыханье». Я слышал, как он обратился к экипажу по самолетному переговорному устройству:

— Ребята, вам приходилось видеть что-нибудь подобное? Раньше я никогда и не слышал о таком плотном огне. Будет о чем порассказать внукам!

Его беспокойство было понятно, так как обычно он летал на высоте около 6000 метров. А этот полет на малой скорости, всего метрах в 250 над землей и неприятная болтанка были новы для него Я горячо пожелал, чтобы он остался цел и смог рассказать своим внукам об этом полете.

Выброска десанта была совершена превосходно, лучше, чем когда-либо. Несмотря на потери от огня зенитной артиллерии, замечательные пилоты 52-го транспортно-десантного авиационного крыла четко держали построение и выбросили десант в предусмотренных планом операции районах. Делая широкие круги над тысячами разноцветных парашютов, мы с интересом рассматривали улицы небольших деревушек, заполненные народом. Люди были одеты в лучшую воскресную одежду и, но отрываясь, смотрели, как мимо проносится огромный небесный поезд длиною в несколько сот километров. Все маленькие домики были невредимы, и я почувствовал угрызения совести. Эти мирные голландцы даже не подозревают, какая трагедия разыграется здесь в недалеком будущем. До сих пор немецкая оккупация принесла в этот тихий край мало разрушений, но я-то знал, что теперь немцы будут реагировать быстро и жестоко.

Ночевать в тот вечер я вернулся в Англию, а рано утром на следующий день вылетел на транспортном самолете С-47 в Антверпен, чтобы оттуда на виллисе догнать парашютные дивизии. Погода стояла отвратительная, и мы не смогли приземлиться, но на следующий день нам все же удалось сесть, хотя аэродром нахрдился под обстрелом немецкой артиллерии. Вместе с генералом Бререгсном я поехал на виллисе в Эйндховен — довольно большой город, еще не тронутый войной. Он был переполнен английскими автомашинами, количество которых непрерывно увеличивалось, и только в сумерки нам удалось пробиться к центру города. Площадь была забита самыми разнообразными машинами: бензозаправщиками, грузовиками с боеприпасами, бронетранспортерами.

В меркнущем свете дня промелькнул самолет и сбросил две осветительные ракеты. Я сказал генералу Бре-рстону:

— Луи, мне это не нравится, черт возьми! Давайте выбираться отсюда, пока не поздно.

Мы снова вскочили в свои виллисы и помчались. Не успели мы проехать и двух кварталов, как раздался такой грохот, словно весь мир взлетел на воздух. Группа немецких бомбардировщиков, ориентируясь по осветительным ракетам, терзала несчастный город. В небольшом парке мы выскочили из виллисов и бросились на землю. Луи, ползая в своей красивой форме по земле, разыскивал выпавший у него пистолет. В темноте мы потеряли друг друга, и позднее, когда бомбардировка окончилась и я вернулся к машине, чтобы ехать дальше, я нс смог разыскать Бреретона. Так я и не узнал, что с ним тогда случилось и как он вернулся в Англию.

Вскоре обнаружилось, что все дороги забиты. Везде полыхали пожары, горели бензозаправщики, взрывались грузовики с боеприпасами. Улицы были завалены обломками разбитых домов. Запертый со всех сторон, словно в ловушке, я подъехал к кювету, забрался в свой спальный мешок и заснул.

Рано утром я, мой адъгбтапт капитан Фейс, мой телохранитель сержант Кейси и водитель сержант Фармер снова отправились в путь. При свете зари мы пробрались мимо развалин домов и остовов сгоревших грузов виков и вскоре выехали из города.

В нескольких милях от Эйндховена мы встретили передовые подразделения английских бронетанковых частей. Меня остановил младший офицер и сказал, что да<чыие ехать нельзя, так как дорога простреливается ружейным и пулеметным огнем. Мы решили посмотреть, как паши добрые английские друзья сломят сопротивление противника. Стволы орудий их танков были направлены вдоль дороги в том направлении, где предполагались немцы, но не сделали ни одного выстрела. Подобное проявление осторожности было крайне необычно для английских ветеранов, солдат храбрых и решительных. Впрочем, мне уже приходилось сталкиваться с такими случаями, когда мои парашютисты проходили свое первое боевое испытание в битве за Сицилию.

Не принимая участия в руководстве операцией, я не мог приказать командиру бронетанковой части продвинуться дальше по дороге. Минут сорок простояли мы на дороге, не заметив у танкистов ни малейшей попытки обойти с фланга встретившийся им очаг сопротивления противника. Наконец, я приказал Фармеру оставаться на месте и ждать моих указаний. Направив Фейса по одной стороне дороги, я сам с Кейси спустился в кювет на другой ее стороне. В напряженном ожидании мы прошли вдоль дороги, вероятно, около двух с половиной километров, по в нас никто не стрелял. Для меня это было очень кстати. Дело в том, что, выпрыгнув накануне из виллиса и к тому же проспав ночь на сырой земле, я — растревожил свой позвоночник, поврежденный еще в Уэст-Пойнте. Спина моя словно одеревенела, и если бы теперь мне пришлось броситься на землю, то встать бы я уже не смог.

Мы продвигались до тех пор, пока не достигли командного пункта командира 101-й дивизии генерала Макса Тэйлора. Я послал за виллисом и проехал еще километра три, пока не нашел генерала Гейвина и его 52-ю дивизию. Пока обе дивизии были вполне боеспособны, но до подхода наземных частей им еще предстояли тяжёлые бои.

Я чувствовал тогда и теперь думаю точно так же, его наземные войска в этой операции действовали непростительно вяло. Если бы высшее руководство действо-зало более энергично, оно бы выдвинуло вперед бронетанковые части. Из-за отсутствия же такого руководства 1-я английская воздушно-десантная дивизия, сброшенная за Рейном, была почти полностью уничтожена. Ее сопротивление под Арнемом было не только памятником античной доблести, по и свидетельством человеческой слабости, неспособности нанести удар решительно и смело. Основные цели операции достигнуты не были. Отрезать главные силы немцев в Голландии не удалось, и их фронт стабилизировался.

82-я и 101-я воздушно-десантные дивизии оставались за передовых позициях до конца ноября, когда они были этведены с фронта и вернулись под мое командование. В бою они находились 58 дней и потеряли 658 человек убитыми, 1796 ранеными и 80 пропавшими без вести. Для отдыха и пополнения они были переброшены во Францию — в район Шампани, Мурмелон-ле-Грана, Еюипа и Реймса.

В то время мой штаб был разделен. Передовой командный пункт находился во Франции при 82-й и 101-й тивизиях, а главный командный пункт — в Англии, где троходила боевую подготовку 17-я воздушно-десантная цивизия. И вот 18 декабря в два часа ночи в своем штабе в Мидленде я получил сообщение по телефону из Франция о том, что немцы большими силами прорвались з Арденнах. Началось сражение за так называемый «Арденнский выступ».

ГЛАВА 10 ТАНКИ В АРДЕННАХ

Это сообщение было получено с командного пункта 1-й армии генерала Ходжеса. В нем говорилось лишь с том, что генерал Эйзенхауэр вывел 18-й корпус из резерва и что 82-я и 101-я дивизии должны с максимальной быстротой следовать в район Бастони, Там они получат дальнейшие указания.

Получив это известие, я собрал офицеров транспортно-десантной авиационной группы и приказал им приготовить все самолеты С-47. Ранним утром на 55 транспортных самолетах мы вылетели во Францию. Со мной следовала и та часть моего штаба, которая до сих пор оставалась в Англии, — я хотел, чтобы теперь весь штаб находился в районе расположения моих войск. Мы уже давно пристально наблюдали за ходом событий, и я понимал, что это не просто вспышка военных действий или демонстрация. Это было что-то покрупнее. 17-ю воздушно-десантную дивизию Бада Майли я оставил в Англии с приказом как можно скорее следовать за нами.

Мы действовали быстро, и нам повезло. Когда взлетели наши самолеты, с Ла-Манша начал надвигаться густой туман. За последующие двое суток ни один самолет не смог подняться с английских аэродромов. В этом тумане мы летели через Францию к Реймсу. К счастью, самолет вел замечательный летчик, мой личный пилот полковник Дж. Браун. Каким-то чудом, или благодаря шестому чувству, или еще чему-то, он сумел точно выйти к Реймсу, хотя у нас не было ни связи с землей, ни радионаведения. Город лежал внизу, под покровом низких облаков, и когда мы пробились сквозь них, я увидел в окно быстро промелькнувший шпиль церкви. Самолет шел значительно ниже его верхушки.

Мы приземлились на заброшенном поле, и я немедленно направился на автомашине на свой передовой командный пункт. Офицеры были в замешательстве главным образом, я думаю, из-за потока срочных бумаг от вышестоящих штабов, которые настаивали на скорейшей переброске двух американских воздушно-десантных дивизий к бреши, пробитой немцами в линии нашего фронта. Едва я вошел в помещение командного пункта, мой начальник штаба Д. Итон передал мне телефонную трубку. На проводе был начальник штаба 1-й армии генерал Кин. Он передал устные указания генерала Ходжеса, который предложил мне сделать все возможное, чтобы быстро ввести мои дивизии в бой.

Во исполнение этих указаний я отдал несколько распоряжений. Однако мысли мои занимал один вопрос. Во всей этой суматохе, поднятой вокруг немецкого наступления и наших оборонительных мероприятий, самой необходимой, на мой взгляд, была подготовка плана нанесения сильного контрудара к тому моменту, когда прорыв немцев будет ликвидирован. В то тяжелое время едва ли кто-нибудь думал о наступлении. Однако мои соображения были просты: если человек неожиданным ударом сбивает вас с ног, вы должны немедленно вскочить и перейти в контрнаступление — иначе вы побеждены.

Как только мок приказы были разосланы, я отправился в районы расположения 101-й и 82-й дивизий. 82-я дивизия уже выступила, а последние подразделения 101-й дивизии покидали свой район. Выждав, когда отправился последний батальон, я выехал сам. Поездка была не из приятных. Нам удалось добыть несколько древних крытых грузовиков военного образца. Сквозь моросящий холодный дождь и густой туман, плотный, как дым, ничего не было видно. В любую минуту мы могли наткнуться на немецкий патруль.

Впрочем, нам угрожала еще большая опасность, чем встреча с немцами, — опасность самим наскочить на тяжелые грузовики дивизии, двигавшиеся по той же дороге. Обычно я чувствую себя в машине довольно спокойно, но после того как мы несколько раз чуть не врезались в то и дело останавливавшиеся грузовики, мне стало немного не по себе.

— Что с тобой, сынок? — спросил я водителя. — Ты плохо водишь?

— Да, генерал, неважно, — ответил он.

Поменявшись с ним местом, я сам сел за руль, и мы поползли дальше сквозь туман и дождь.

К сумеркам мы добрались до командного пункта командира 8-го корпуса генерала Мидлтона. Обстановка в его шгабе была еще мрачнее, чем туман на улице. Но в этом ни в коем случае нельзя винить генерала Мидлтона — прекрасного солдата, отлично показавшего себя в двух войнах. Во время войны тревожнее всего полное отсутствие сведений об обстановке. Генерал Мидлтон знал, что часть его подразделений смята и что немцы пробили на его участке фронта большую брешь. Но так как связь штаба с передовыми частями была почти полностью прервана, генерал понятия не имел, где находятся его войска, где немецкие и откуда надо ждать нового удара.

Разговор с Мидлтоном мы закончили глубокой ночью. Поскольку в лесу были немцы, я решил, что до рассвета не имеет смысла продвигаться вперед. Развернув на полу затемненного командного пункта свой спальный мешок, я забрался в него и заснул. Проснулся я задолго до рассвета и, проходя через темный коридор умываться, наткнулся на группу людей. Впервые за всю войну я услышал разговора подобного которому мне еще не доводилось слышать. Кто-то произнес с тревогой в голосе:

— Черт возьми, пора выбираться отсюда!

— Не выйдет, — ответил другой — ведь они окружили нас.

Испуганный, возбужденный тон этих голосов поразил меня сильнее самих слов. Я был настроен иначе: парашютисты привыкли сражаться в окружении. Спокойно почистив зубы и побрившись, я почувствовал уверенность, что мы преодолеем любые опасности, какие бы ни принес этот холодный серый день.

Я собрал свою небольшую группу, и вскоре мы выехали, продвигаясь вслепую все на тех же проклятых грузовиках.

Когда мы уже отправлялись, я получил приказание перебросить 101-ю дивизию к Бастони. 82-я дивизия должна была продолжать движение к Вербомону. Я передал это распоряжение генералу Тони Мак-Одиффу, который временно командовал 101-й дивизией, так как генерал Тэйлор по моему указанию выехал в США для переговоров с генералом Маршаллом по ряду вопросов, касавшихся воздушно-десантных войск.

Читая приказание, я испытывал горькое сожаление. По-видимому, то же самое чувствовал и Тони. Ведь 82-я и 101-я дивизии уже давно сроднились: плечом к плечу сражались они в Нормандии, великолепно знали и глубоко уважали друг друга. Теперь они должны были расстаться: 101-я дивизия примет участие в славных боях за Бастонь, 82-я — в боях менее известных, но столь же ожесточенных.

На дороге мы вскоре наткнулись на пробку, созданную длинной колонной десятитонных грузовиков 101-й дивизии. Отыскивая другой путь, мы обнаружили, что можем ехать по одной из двух проселочных дорог, ведущих к Вербомону. Я выбрал ту, которая шла через Марш. Само провидение заставило меня выбрать именно ее. Оказывается, другая дорога была занята большими ситами немцев, и если бы мы двинулись по ней, нашему каравану из двух «седанов» пришлось бы пробиваться через две немецкие дивизии.

Гейвина я нашел в Вербомоне, который оказался вовсе не городом, а небольшой фермой с единственным двухэтажным домиком на заброшенном перекрестке дорог. К этому времени сюда подошел только один батальон 82-й дивизии. Остальные ее части и подразделения мучились на дорогах, продвигаясь настолько быстро, насколько позволяли туман и грязь. С присущей ему инициативой Гейвин выслал вперед дозоры, чтобы определить положение противника, который, как нам было известно, наступал где-то в стороне.

Постепенно начали прибывать другие части дивизии. Свой передовой командный пункт я расположил в фермерском доме, откуда и руководил боем в течение последующих пяти-шести дней. Сомневаюсь, чтобы какой-нибудь другой командный пункт корпуса действовал в пределах столь ограниченной территории, но другого выхода у мае не было.

82-я дивизия прибывала батальон за батальоном, и каждое подразделение сразу вступало в бой. Нам предстояло одной этой дивизией закрыть брешь на фронте протяжением свыше 20 километров, и я очень обрадовался, когда для ликвидации прорыва мне было придано такое отличное соединение, как 3-я бронетанковая дивизия. Она была еще далеко, и проходили только ее отдельные части. Крайне нуждаясь в немедленном установлении связи с передовыми подразделениями этой дивизии, я решил ночью выехать на поиски их и быстро добрался до Тьё — довольно большого бельгийского городка. Он казался вымершим. Когда я бродил по его темным улицам, чтобы у кого-нибудь расспросить о дороге, я заметил полоску света, пробивавшуюся сквозь щель в двери. Я осторожно подошел к ней, допуская, что могу наткнуться на немцев, но, к своей радости, обнаружил шесть американских солдат с треугольными нашивками 3-й бронетанковой дивизии.

Они были из взвода разведки, заблудились и теперь сами старались определить свое местонахождение по карте. Но они знали дорогу, по которой двигалась их дивизия, и помогли мне найти одно из боевых командований[23] дивизии.

Командиром дивизии был генерал Морис Роуз — один из самых отважных солдат, каких я когда-либо встречал. Позднее он погиб в бою. Рассказывают, что этот храбрый офицер на своем виллисе вырвался далеко вперед и наскочил на колонну немецких танков. Как нам сообщили, он был коварно убит немцами. Позднее немцы утверждали, что они приказали ему поднять руки вверх, и когда он уже готов был подчиниться, один из водителей, решив, что он потянулся за пистолетом, в упор застрелил его.

Постепенно вводя в бой все новые и новые части, мы, наконец, сумели заткнуть широкую брешь на своем участке фронта, и мало-помалу стремительное продвижение немцев стало замедляться. Сражение происходило в очень трудных условиях. Температура воздуха упала до 23–26° ниже нуля по Цельсию. Эти бои уже стали достоянием истории, и я не хочу сейчас углубляться в их детали. Скажу лишь, что тяжелые бои не прекращались в течение шести недель, и одно время под моим командованием находилось шесть дивизий, насчитывавших 97 тысяч солдат.

Мне хотелось бы рассказать здесь о нескольких случаях, которые произошли со мной во время этих боев.

Однажды я был в расположении 30-й дивизии в районе Мальмеди в холмистой местности, покрытой лесом Снег был по колено на ровных местах и по пояс в ложбинах. Дивизия наступала. Один из ее батальонов встретил упорное сопротивление противника Наступление приостановилось, и я направился посмотреть, что нужно сделать для его возобновления. Я шел через лес к одному из взводов, где, как мне сказали, находился командир батальона. Вдруг я услышал страшный грохот и всего метрах в 15 за своей спиной увидел что-то вроде легкого танка с большой черной свастикой на боку. Я был один, мой ординарец куда-то пропал, Действовать нужно немедленно и решительно, иначе через две секунды я буду мертв. Быстро повернувшись, я выпустил из своего Спрингфильда[24] пять пуль прямо в свастику. Танк прошел еще метров 15, как-то странно дернулся и остановился. Тут только я разглядел, что это не танк, а немецкое самоходное орудие. Бросившись в снег, я быстро пополз в сторону, благодаря бога за то, что догадался зарядить свой Сприигфильд бронебойными патронами. Вероятно, Сприигфильд старомоден, но я люблю его. С ним я вырос и всегда ношу его с собой — ведь Спрингфильдом я могу действовать почти автоматически, а с новым М-1 я как-то не уверен в себе. Сприигфильд я могу разобрать и собрать в темноте и везде чувствую себя с ним как дома.

Я полз до тех нор, пока не нашел нужный мне взвод, наткнувшись на солдата с реактивным противотанковым ружьем базука. Он укрывался за небольшой насыпью.

— Иди сюда! — крикнул я ему. — Смотри, вон твоя добыча!

И я рассказал ему о самоходном немецком орудии, которое осталось в лесу совсем рядом с нами.

Он посмотрел на свою базуку и сказал;

— Я не могу. Эта… эта штука полна снега.

— Так возьми палку и вычисти этот… снег.

Он не сдвинулся с места, безучастный, с тупым, бессмысленным взглядом, Но у меня больше не было времени. Вернувшись гуда на следующий день, я отыскал немецкое орудие на том же самом месте. Наши солдаты вытащили из него мертвый экипаж. Мои старый Спринг-фильд сослужил мне хорошую службу.

В этих же боях, несколько позднее, я встретил другого умудренного и утомленного войной солдата. Это был минометчик, который сидел со своим минометом в окопе и не стрелял.

— Эй! — закричал я. — Поработай-ка своим минометом! Немцы как раз там. Поддай им жару! Выбей их оттуда!

Он угрюмо посмотрел на меня.

— Генерал, — ответил, наконец, он, — как только мы начинаем стрелять, эти сукины дети немедленно отвечают.

— Черт с ними, — ответил я, — не оставляй без дела свой миномет.

Он прицелился в гребень холма, и миномет с грохотом и дымом выбросил мину. Наш снаряд едва успел взорваться, как в нескольких метрах слева от нас раздался оглушительный взрыв, и между деревьями завизжали осколки. Оглушенный грохотом и отброшенный взрывной волной, я с трудом поднялся на ноги. Минометчик осторожно выглядывал из своего окопа.

— Ну что, поняли теперь? — спросил он.

Некоторые солдаты, целые подразделения и части во время битвы за Арденнский выступ достигли таких высот героизма, какие редки в истории войн. Но на войне всякое бывает: одни солдаты и даже части не выдержали морозов, а другие в постоянно менявшейся боевой обстановке лишились уверенности в своих силах. Я пришел к убеждению, что таких солдат и такие части следует выводить из боя. Я хотел бы разобрать здесь причины, которые заставили меня сделать этот вывод, ибо в них заключается вся моя военная философия.

Впервые мне пришлось снять с должности одного старшего офицера в самом начале Арденнской битвы/ Начальник артиллерии моего корпуса годом позже меня окончил Уэст-Пойнт, и я хорошо его знал. У него был великолепный послужной список, и я относился к нему не только с расположением, но и с глубоким восхищением и уважением. Он служил в корпусе еще в Штатах, до отплытия в Англию. Когда я узнал, что меня назначили командиром корпуса, я тотчас же запросил список офицеров, занимавших руководящие посты в штабе корпуса, и произвел много изменений. Из 82-й дивизии с собой я взял своего начальника штаба Д. Итона, начальника отдела кадров полковника Шельхамсра, начальника разведывательного отдела полковника Джека и начальника связи дивизии полковника Мурмана. В Вашингтоне я написал, что был бы очень благодарен, если бы соответствующие должности для этих офицеров были освобождены до отъезда штаба корпуса из Штатов. Я подчеркнул, что без хорошо подготовленных штабных офицеров, знакомых с воздушнодссаитными операциями, рискованно вести боевые действия совершенно особого характера.

Начальника артиллерии корпуса я оставил на его должности, во-первых, потому, что у меня в 82-й дивизии не было никого подходящего на этот пост, а во-вторых, потому, — что я очень уважал его. Но ужо через несколько недель мне пришлось убедиться в том, что в наших взглядах очень мало общего. Может быть, все дело было в моем методе работы, но я никак не мог добиться от него быстрых и действительно цепных предложений, а умение быстро принимать решения я считаю важнейшим качеством офицера при планировании операций. Не склонный к резким мерам, я не предпринимал ничего до тех пор, пока корпус не был направлен в Арденны. Тогда мне стало совершенно ясно, что начальника артиллерии нужно немедленно заменить, так как иначе я не смогу полностью использовать мощь такого необходимого для боя рода войск, как артиллерия. Его место занял генерал Л. Мэтыосон, который до этого был заместителем начальника артиллерии 7-го корпуса генерала Коллинза. Мэтыосон явился ко мне через несколько часов после вызова, и я поразился невероятным изменениям, происшедшим в артиллерии корпуса. Центральный пункт управления огнем корпусной артиллерии в Вербомоне находился на сеновале рядом с фермерским домом, где был расположен мой штаб. Через 24 часа после вступления Мэтью-сона в должность пункт начал работать очень четко и быстро реагировал на все запросы войск. Во время Арденнской битвы под ведомом Мэтьюсона было 19 дивизионов корпусной артиллерии.

Снимать с должности офицеров мне пришлось еще два раза. При первом же натиске немцев 106-я и 28-я дивизии понесли тяжелые потери и были рассеяны. В районе Сан-Вита 7-я бронетанковая дивизия под командованием генерала Хасбрука оказала противнику героическое сопротивление. Хасбрук собрал вокруг себя остатки разбитых и рассеянных немцами дивизий, и в его подчинении оказались вся его 7-я бронетанковая дивизия, боевое командование «В» 9-й бронетанковой дивизии во главе с генералом Ходжем, вся артиллерия и один пехотный полк 28-й дивизии, а также полк 106-й дивизии.

Окруженные с трех сторон, ослабленные тяжелыми потерями, эти войска упорно сбивались в течение пяти дней, пока две дивизии — 82-я воздушно-десантная и 3-я бронетанковая, — пополненные в тылу, в Вербомоне и Тьё, выступили оттуда и встретились с ними, пройдя через узкий коридор, который еще не был перерезан немцами. 22 декабря во второй половине дня я вместе с генералом Хасбруком пробрался в окруженный немцами район и встретился со старшими офицерами блокированных войск. Там, на поле боя, слушая их голоса и всматриваясь в их лица, я старался понять, как они сами оценивают положение, В моем представлении сложилась мрачная картина. На переднем крае находилось боевое командование «В» 9-й бронетанковой дивизии, которой командовал генерал Ходж. Его части были расположены на самом опасном участке фронта. В случае отхода им пришлось бы принять на себя всю тяжесть арьергардных боев.

Я знал Билла Ходжа еще в Уэст-Пойнте. Он запомнился мне как невозмутимо спокойный, мужественный парень. Его ничто не могло вывести из равновесия, и поэтому мне хотелось поговорить прежде всего с ним, узнать, как он «чувствует» обстановку.

Сначала я установил с ним контакт по радио. Так как немцам был известен наш шифр, я обратился к нему открытым текстом в иносказательных выражениях, принятых, бывало, в Уэст-Пошгге в наших футбольных матчах. Убедившись, что Ходж узнал меня, я передал ему координаты фермы, где хотел бы с ним встретиться. Он прибыл ко мне в тот же вечер с последними лучами солнца. Я отвел его в сторону, чтобы нас не слышал никто из присутствовавших там командиров.

— Билл, — сказал я ему, — теперь мы установили с вами контакт. Позиции 9-й дивизии сильно выдвинуты вперед, и их не удержать. Оставаться там нельзя, иначе противник постепенно раскрошит твои части. Я собираюсь отвести отсюда 7-ю бронетанковую дивизию и все приданные корпусу части, включая и твои. Отвод войск я предполагаю начать сегодня ночью. Вы тоже будете отведены отсюда.

— Но это невозможно! — воскликнул он.

Одна эта фраза значила для меня больше, чем длинные речи других командиров или целые пачки донесений, так как к этому человеку я питал абсолютное, безотчетное доверие, доверие к его личному мужеству, к его профессиональным знаниям военного, к твердости его характера.

— Мы можем это сделать и сделаем, Билл, — ответил я.

И я оставил его подготавливать отход войск. В полной темноте, в жестокий мороз, пробиваясь сквозь снег, я приехал на виллисе на командный пункт 106-й пехотной дивизии, находившейся глубоко в тылу. Командир дивизии был там. По сути дела его дивизия была разгромлена и рассеяна немцами. Однако много солдат его дивизии все еще сражалось в окружении, и он, командир дивизии, должен был находиться именно там, с этой группой. Я прошел в его-комнату. Командир произвел на меня странное впечатление своим равнодушием ко всему происходящему. Его не заинтересовало даже то, что в эту ночь мы собирались приступить к выводу его войск из западни.

Поговорив с ним несколько минут, я выслал из комнаты всех, кроме генералов и полковника Квнлла — заместителя моего начальника штаба. По моему указанию Квилл написал на клочке бумаги приказ об освобождении этого офицера от командования дивизией. Затем я подчинил все его части командиру 7-й бронетанковой дивизии Хасбруку, хотя он был чином ниже снятого мною с должности генерала.

В ту же ночь генерал Хасбрук начал вывод войск из окружения. Мы вывели их, не потеряв ни одного человека и сохранив все вооружение. Нам удалось вывезти даже несколько 203-мм гаубиц, которые были брошены частями, уже вышедшими из окружения.

Когда мы еще продолжали вести тяжелые бои в Арденнах, я счел необходимым снять с должности другого старшего офицера. Я приехал в штаб командира дивизии, находившейся в очень тяжелом положении. Разговор с командиром более или менее удовлетворил меня. Перед уходом я спросил генерала, чем штаб корпуса мог бы помочь дивизии.

— Разве что помолиться за меня, — ответил он.

Как всякий религиозный человек, я глубоко верю в силу молитвы, но тон этого ответа поразил меня. Он выдал неуверенность генерала в себе, отсутствие того воинственного духа, который особенно необходим в минуту опасности. Наедине с командиром дивизии я попытался объяснить ему, что его слова могли деморализующе подействовать на подчиненных. Хотя этот генерал был моим добрым другом и я глубоко уважал его, я был вынужден отдать приказ о снятии его с должности.

Я хотел бы пояснить, что смена командиров — дело не простое. Во время первой мировой войны старших офицеров часто снимали с должностей поспешно, по незначительным, как мне казалось, причинам. Еще в самом начале своей карьеры я решил, что если когда-нибудь стану большим начальником, я никогда не буду повинен в подобных действиях. Смена командиров серьезно отражается на подчиненных им частях и может навсегда испортить карьеру прекрасного офицера. Прежде всего надо думать не о личном благополучии того или иного офицера, а о жизни его подчиненных. В случаях, описанных выше, я был уверен, что командиры были не в состоянии руководить своими частями.

Во время боя, когда исход сражения еще не ясен, каждый, кто носит звезды на плечах, не должен допускать ни малейших признаков слабости, нерешительности, пассивности, ибо один струсивший может заразить паникой целую часть.

Помню, однажды я стоял около дороги, которая через сосновый лес вела к узлу дорог в Мангсе, где шел жаркий бой. Все сражение в Арденнах было борьбой за узлы дорог, потому что в этой занесенной глубоким снегом лесистой местности войска не могли двигаться вне дорог. Немцы всеми силами стремились захватить перекресток дорог в Мангее, чтобы поддержать темп своего наступления, а мы отчаянно дрались, сдерживая их атаки. Мой командный пункт находился рядом, и я пришел сюда, чтобы в случае необходимости немедленно оказать помощь на этом решающем участке сражения. Когда я стоял у дороги, лейтенант и с ним около двенадцати солдат вышли из леса и направились в тыл. Я остановил их и спросил, куда и с какой целью они идут. Лейтенант доложил мне, что он и его солдаты были посланы выяснить силы немецких частей, достигших Мангея, но, наткнувшись на сильный пулеметный огонь, не выдержали и теперь возвращаются обратно.

Тут же, на месте, я отстранил его от должности. Я сказал лейтенанту, что он опозорил родину, уронил честь своего мундира и что мне, да и солдатам его дозора, стыдно за него. Затем я спросил солдат, кто из них хочет повести дозор обратно в бой. Вперед вышел сержант и заявил, что он поведет дозор в бой и выполнит задачу.

В другой раз на том же самом месте произошел другой инцидент, о котором я вспоминаю с большим состраданием. В ожесточенных боях город несколько раз переходил из рук в руки. Немцы подтянули артиллерию и начали обстрел нашей части. Вокруг засвистели осколки. Одним из них ранило в ногу артиллерийского наблюдателя, стоявшего рядом со мной, а другим пробило бензобак на его виллисе. При разрыве снаряда у одного пехотного сержанта началась истерика. Он бросился в кювет, начал кричать и биться в судорогах. Я подошел к сержанту и попытался успокоить его, но ничего не добился. Он продолжал биться в судорогах, в ужасе издавая дикие вопли. Тогда я подозвал своего шофера Фармера, приказал ему взять карабин и отвести этого человека в тыл, на ближайший пост военной полиции, а если он попытается убежать, без колебаний пристрелить его. Жалкая трусость сержанта произвела на всех солдат угнетающее впечатление. Узнав имя и часть сержанта я написал письмо его командиру, но мне не представилось случая проследить, какие меры были приняты по этому делу.

С подобными фактами мне приходилось сталкиваться неоднократно. Неприятно видеть, как человек в бою теряет самообладание. Это еще хуже, чем быть свидетелем смерти, потому что здесь происходит нечто большее, чем гибель тела, В этом случае умирает человеческий дух, его гордость, все то, что составляет смысл и значение жизни. В Нормандии я наблюдал, как несколько парашютистов, попав под сильный огонь противника, потеряли власть над собою и поддались влиянию животного ужаса. Однако подобные случаи мне довелось наблюдать всего три-четыре раза, и происходили они с единицами из сотен и тысяч людей, которых я видел в бою.

То, что некоторые не выдерживают потрясений боя, вполне понятно. Все же я предпочитаю вспоминать о других людях, которые не впадали в истерику, — а стойко сражались и умирали. Какое качество заставляло их сохранять твердость, я не знаю. Вероятнее всего, это не бесстрашие: ведь в бою ни один нормальный человек не гарантирован от чувства страха. Возможно, они просто не хотели покрыть позором своих товарищей и самих себя.

ГЛАВА 11 «ЗВЕРЬ, КОТОРОГО МЫ ДОЛЖНЫ УБИТЬ»

Военные специалисты еще долго будут с различных точек зрения изучать Арденнскую битву. Самые серьезные споры ведутся вокруг одного простого вопроса: было ли высшее американское командование захвачено врасплох внезапным ударом фон Рундштедта?

На этот вопрос можно ответить только так: и «да» и «нет». Мы ясно отдавали себе отчет, что немцы обладают достаточной мощью для наступления крупного масштаба. Мы ожидали, что это скоро произойдет, но не могли точно определить места удара. Что это случится в Арденнах, мы не предполагали. Скорее ожидали удара через Кельнскую долину, севернее Арденн, между плотинами Рура и нижним течением р. Рур, где она впадает в р. Маас. Этот район находился в глубине сектора генерала Монтгомери.

Я лично не сомневался, что, приближаясь к своей территории, немецкие войска предпримут решительное контрнаступление крупного масштаба. 9 декабря на своем главном командном пункте в Англии я продиктовал проект рождественского послания частям 18-го корпуса. В пятом пункте этого послания была следующая фраза: «Скоро они предпримут еще одну отчаянную, но безнадежную попытку бросить против нас все те силы, которые у них остались».

Это послание, кажется, так и не было передано войскам. Оно вышло из штаба датированным 16 декабря, а к этому времени дивизии корпуса уже двинулись в бой с танками фон Рундштедта.

Прежде чем закончить рассказ о сражении в Арденнах и перейти к великой битве на «линии Зигфрида», я считаю необходимым затронуть некоторые детали поездки генерала Тэйлора в Вашингтон. Он пробыл в США недолго и вернулся, чтобы возглавить свою дивизию в боях под Бастонью. Как я уже говорил, эта поездка, предпринятая им по моему указанию, имела громадное значение для воздушно-десантных войск.

Уже в первые дни организации воздушно-десантных дивизий я убедился в серьезных недостатках штатной организации этого нового рода войск. Операция на Сицилии подтвердила обоснованность моих опасений.

По мысли генерального штаба, численность воздушно-десантной дивизии не должна была превышать 8 800 человек. Эта установка поразила меня сразу же, но особенно сильно — в дальнейшем, когда мы начали активно применять этот род войск. Наши возможности с такими силами сравнимы лишь с теми, как если бы очень высокому человеку сказали; «Вот два метра материала. Сшейте из него костюм». Другими словами, задачи, возлагаемые на воздушно-десантные дивизии, не могли быть выполнены с такими силами. Нельзя создать дивизию необходимой боевой мощности, ограничив численность ее личного состава 8 800 человек.

Очевидно, единственно правильным было бы пренебречь этими ограничениями. Так мы и делали. Наши дивизии намного превосходили официально установленные штатные нормы. Во время Нормандской воздушно-десантной операции 82-я и 101-я дивизии корпуса с включенными в них планерно-посадочными полками и тыловыми подразделениями, которые перебрасывались морем, имели в своем составе около 15 тысяч человек каждая.

Мы не раз указывали высшему командованию: если уж воздушно-десантные дивизии введены в бой, вывести их можно только через труп командира корпуса или командующего армией. Высшие командиры знают, что в их распоряжении нет лучших войск, чем воздушно-десантные дивизии, и независимо от тактической обстановки и трудности вывода их из боя будут стараться как можно дольше удержать их у себя. Это значит, что воздушно-десантным дивизиям, необходима такая мощь, которая позволяла бы им выдерживать напряжение боя и наносить противнику сильные удары. Осуществлено же это может быть только при значительном увеличении штатной численности личного состава дивизии. Мои попытки добиться утверждения новых штатов неоднократно оканчивались неудачей. Я посылал своих офицеров в Вашингтон. Они обращались к офицерам оперативного управления, возглавлявшегося в то время генералом Мак-Нерни, — больше некуда было обращаться. Во всех случаях ответом было непреклонное «нет».

В начале декабря, еще в Англии, я решил предпринять последнюю попытку, так как чувствовал, что если мне удастся поставить этот вопрос на личное рассмотрение генерала Маршалла, который был тогда начальником генерального штаба, ответ может быть иным. В конце концов, действуя через различные каналы, я добился у генерала Беделла Смита разрешения послать в Вашингтон выделенного мною офицера или генерала с очередным ходатайством по этому вопросу. Я знал, что необходимость увеличения штатов дивизии не сумеет доказать никто лучше человека, который руководил ею в боях. Поэтому я остановил свой выбор на генерале Тэйлоре. Генерал Маршалл хорошо знал и высоко ценил его, и я верил, что он примет и внимательно выслушает Тэйлора.

Генерал Маршалл действительно принял Тэйлора, рассмотрел наше представление и выразил согласие на существенное увеличение штатной численности воздушно-десантных дивизий. С тех пор мы уже не сталкивались с этой проблемой.

По иронии судьбы Тэйлор находился в Вашингтоне как раз в тот момент, когда его доблестная 101-я дивизия была брошена в бой для отражения немецкого наступления. Она сражалась в легендарном сражении в Басюки под командованием генерала Мак-Олиффа — заместителя командира дивизии. Тэйлор вылетел из Вашингтона немедленно, как только до него дошло известие о наступлении немцев, и тотчас же вернулся к своей дивизии. Подробности его посещения Вашингтона, объяснения, представленные им Маршаллу, громадная важность, приданная этому делу, — все это, насколько я знаю, не описано до сих пор. Значение его миссии в Вашингтоне для воз-душнодесантных войск невозможно переоценить.

Если бы генерал Маршалл проявил к этому делу иное отношение, я был бы чрезвычайно удивлен. У солдат-фронтовиков никогда не было лучшего и более отзывчивого друга, чем генерал Маршалл. Неся на своих плечах всю тяжесть войны, он никогда не забывал о человеке с винтовкой, человеке, который должен убивать и умирать.

ГЛАВА 12 ПРОРЫВ «ЛИНИИ ЗИГФРИДА»

В тяжелых боях, продолжавшихся шесть недель, — наступление немецких войск было остановлено. Фон Рундштедт начал большую игру и проиграл. Наступило время для нанесения контрудара с целью уничтожения последних остатков немецких войск в «Арденнском выступе» и прорыва «линии Зигфрида».

Операция должна была начаться наступлением 5-го корпуса генерала Джероу на пашем левом фланге и 7-го корпуса генерала Коллинза — на правом. В моем 18-м корпусе было тогда четыре дивизии, все пехотные Командующий армией запросил меня, не нужны ли мне танковые части сверх тех отдельных танковых батальонов, которые уже были приданы моим пехотным дивизиям. Я ответил отказом. Слишком глубоки были снега, особенно в низинах, а дорог не хватало, и я решил, что танки едва ли смогут быть полезными в этих условиях.

Боевой порядок корпуса я решил построить в два эшелона: две пехотные дивизии в первом эшелоне и две во втором. Если первые две будут остановлены противником, я рассчитывал провести через их боевые порядки дивизии второго эшелона и, не останавливаясь, продолжить наступление. В первый эшелон я выделил 1-ю и 82-ю дивизии. Не думаю, чтобы какому-нибудь командиру когда-либо посчастливилось наблюдать, как две замечательные дивизии — ветераны боев — с таким подъемом бок о бок идут в наступление. Радостно было смотреть на них. Это зрелище напоминало соревнование двух скаковых лошадей, идущих к финишу ухо 3 ухо. Я намеревался дать войскам выйти вперед, а затем помочь им всеми средствами, имеющимися в распоряжении корпуса и полученными от армии. Вот как это происходило.

На одном из этапов наступления 82-я дивизия оказалась в очень трудном положении. Она попала под сильнейший огонь, который немцы вели из деревни, расположенной в полосе наступления этой дивизии, но очень близко к наступавшей рядом 1-й дивизии. Тогда части 1-й дивизии перешли разграничительную линию, очистили деревню от противника и преподнесли, ete в подарок 82-й дивизии. Естественно, это раззадорило части 82-й дивизии, Им не понравилось, что на их участке фронта кто-то помогает им. На следующий день они без разрешения захватили деревню в полосе наступления l-й дивизии и теперь сами преподнесли ей подарок, Самолюбие той и другой дивизии было удовлетворено.

Я предполагал, что войскам будет очень трудно продвигаться и обе наступающие дивизии выдохнутся, выйдя к первому доту на «линии Зигфрида». В нашей полосе наступления «линия Зигфрида» состояла из двух полос сильнейших укреплений — железобетонных дотов, проволочных заграждений и противотанковых препятствий в виде так называемых «зубов дракона». Я намечал остановить 82-ю и 1-ю дивизии у первого рубежа укреплений, ввести в бон 30-ю дивизию генерала Гоббса и 84-ю генерала Боллинга и прорвать внешние укрепления «линии Зигфрида». Но все решилось иным путем. 1-я дивизия генерала Эндрюса и 82-я генерала Гейвина наступали такими темпами, что, прорвав первый рубеж, глубоко вклинились в оборону противника. Тут они были остановлены, но не противником, а командующим 1-й армией.

Когда мы наносили первые удары по «линии Зигфрида», генералы Эйзенхауэр, Брэдли и Ходжес приехали навестить меня. Они сообщили мне, что вскоре мой корпус будет выведен отсюда и направлен примерно на сто километров северо-восточнее с задачей оказать поддержку 9-й армии в се наступлении с целью захвата плотины на р. Рур. Справимся ли мы с этой задачей? — спросили они меня.

Конечно, я ответил утвердительно, но в глубине души считал, что едва ли такое крупное соединение, как мой корпус, когда-нибудь попадало в подобное положение. Участвуя в большом наступлении на один из наиболее укрепленных районов во всей Европе, мы уже имели приказ в конце марта принять участие в другой крупной операции — помочь 2-й английской армии переправиться через Нижний-Рейн. Теперь мы должны были двигаться на север, чтобы наступать на Рур. Однако и там, как мне сказали, мы пробудем недолго. Как только плотины будут захвачены, нас снимут оттуда для оказания поддержки 3-й армии генерала Паттона в ее наступлении через Рейн. Итак, мы еще вели тяжелые бои, а командование уже планировало наше участие в двух новых больших операциях. Я считал, что вряд ли соединение масштаба корпуса когда-нибудь выполняло в столь короткие сроки так много задач на отдаленных друг от друга участках фронта, и сомневался, чтобы любое другое соединение, кроме 18-го корпуса, могло справиться с этим. Вероятно, это была просто солдатская гордость за свое соединение, но именно так я думал тогда.

Так кончилась для нас битва за «Арденнский выступ» и наше контрнаступление, последовавшее за ней. Начавшись во мраке и смятении, под мрачной тенью смертельной опасности, эта битва окончилась нашим триумфом, которым мы обязаны прежде всего мобильности американской армии, а также смелости и решительности американского солдата[25]. Никому из участников сражения никогда не забыть тех вьюжных дней и ночей, когда вокруг нас грохотали немецкие танки. Как ни странно, самое яркое воспоминание об этих днях связано у меня не с боями, а с одним второстепенным событием, которое произошло в момент затишья. Я запомнил его; наверное, потому, что беззаботный смех — редчайшее явление на поле боя, а это был один из самых забавных случаев за всю войну.

Произошел он в самом начале наших боев за «Выступ», когда повсюду были немцы и ни один солдат не мог быть уверен, что они не укрываются за ближайшими деревьями. Однажды я выехал на разведку и ло дороге наткнулся на один из пехотных взводов, который окапывался в снегу. Когда я ехал в своем виллисе обратно, за нами шел броневик, чтобы прикрыть нас, если мы попадем в беду.

Мы двигались с небольшой скоростью по узкой, извилистой, неровной дороге. Заметив впереди узкий каменный мост с металлической оградой, мы замедлили ход, чтобы проехать через него. По обеим сторонам моста я увидел несколько наших противотанковых мин. Предохранители из них были вынуты и при первом прикосновении мины могли взорваться.

Рядом с мостом расположилась рота саперов. Они стояли вокруг небольшого костра и пили кофе. Когда мы поравнялись с ними, раздался оглушительный взрыв, и я успел подумать, что это броневик, забуксовав, дотронулся до одной, из мин.

А саперы подумали, что на них напали немцы, и, побросав жестянки с кофе, помчались за ближайший холм. Их расстегнутые шипели торчали сзади, как щиты. Я не представлял себе, что с места можно развить такую бешеную скорость.

Удивительнее всего, что никто не был серьезно ранен. Броневик сбросило с моста ка отмель, метров на пять вниз по течению реки. О камни разбилось ветровое стекло нашего виллиса, и через тяжелое зимнее обмундирование острым осколком порезало спину моему шоферу Фармеру. Никто из саперов не был ранен, пострадала только их честь. Они выглядывали из-за камней и деревьев метрах в ста от моста, где начинались холмы. Про-шло немало времени, прежде чем они, дрожащие, пристыженные, глуповато посмеиваясь, вернулись назад. Но Фармер и я не посмеивались. Мы хохотали. В своей жизни я не видел ничего смешнее этих саперов, когда они с развевающимися по ветру шинелями разбегались по лесу,

ГЛАВА 13 ПРЫЖОК ЧЕРЕЗ РЕЙН

По приказу командующего 1-й армией я с глубоким сожалением прекратил боевые действия корпуса на «линии Зигфрида». Мы прорвали первую полосу оборонительных сооружений и были твердо уверены, что темп наступления, взятый корпусом, даст ему возможность преодолеть всю систему обороны противника. За внутренним валом оборонительных сооружений лежал Рейн, находилось сердце Германии.

Но судьбы высшей стратегии неисповедимы, как неисповедимы пути господни. Верховный главнокомандующий решил остановить наступление на «линии Зигфрида» и перебросить часть сил на север. И вот, чувствуя себя, словно свора гончих собак, которых отогнали в тот момент, когда они уже готовы были растерзать медведя, корпус двинулся на север и был включен в состав 9-й армии генерала Симпсона. Вместе с 7-м корпусом мы должны были захватить Рурские плотины. Это было второе наступление союзников с целью захвата громадных водохранилищ, представлявших смертельную угрозу для наших войск. Если бы немцы спустили из них воду, это могло бы окончиться катастрофой для наших войск, наступавших вдоль р. Рур. Как известно, поздней осенью 1944 года мы в первый раз атаковали громадную плотину Шмидта — одно из самых крупных бетонных сооружений. Захватить плотину Шмидта должна была 28-я пехотная дивизия, и это доблестное соединение с честью выполнило поставленную перед ним задачу. А затем дивизия совершила ошибку, которую могут допустить и самые закаленные войска. Когда наступление закончилось и немцы были отброшены, в дивизии ослабили охранение, забыли о разведке, не позаботились об обороне своих позиций.

И когда немцы крупными силами стремительно контратаковали, 28-я дивизия была застигнута врасплох, понесла тяжелые потери и была выбита со своих позиций. Потерянную тогда территорию нам не удалось вернуть.

Как только корпус прибыл на отведенный ему участок фронта, я сам отправился на рекогносцировку покрытых густым лесом долин, где была разгромлена 28-я дивизия. Это было военное кладбище, безлюдная пустыня, населенная призраками. Мы нашли здесь остатки вооружения 28-й дивизии. Танки и грузовики были брошены на такой обрывистой, неровной местности, что их, видимо, и не следовало там использовать. С первыми теплыми весенними днями зимние снега стали таять, и из-под снега начали появляться тела убитых солдат 28-й дивизии. Раскинутые в самых разнообразных позах, они лежали в одиночку и целыми группами — так, как упали несколько месяцев назад.

Помню, когда я ехал обратно через это кладбище не погребенных мертвецов, один из моих наиболее опытных командиров посоветовал мне в предстоящем наступлении ни в коем случае нс направлять через этот район новые части, только что приданные корпусу. Здесь должны наступать бывалые солдаты, которые не раз встречали смерть на поле боя и не отпрянут назад, увидев это мрачное зрелище. По его мнению, новички были бы потрясены видом такого множества погибших американских солдат. В первом бою не следовало подвергать их сильному испытанию.

Однако мне не пришлось воспользоваться этим разумным предложением. Сильные весенние дожди переполнили водой реки, и половодье, сопряженное с угрозой взрыва немцами плотины, заставило отсрочить наступление 9-й армии. Приказом верховного командования корпус был выведен с этого участка фронта и направлен в провинцию Шампань для оказания помощи 2-й английской армии в ее переправе через Рейн у Везеля.

Это была операция небольшого масштаба, несложная, требовавшая правильной организации взаимодействия войск. Корпус должен был действовать в составе двух воздушно-десантных дивизий — 6-й английской под командованием генерала Болса и 17-й американской под командованием моего старого друга Бада Манли, который испытал меня как парашютиста в первом моем прыжке два года назад в Форт-Бениинге.

В 10 часов утра 24 марта мы сбросили эти дивизии прямо на огневые позиции немецкой артиллерии, прикрывавшей переправы. Попав под прицельный огонь немецких орудий, дивизии оказались в весьма неприятном положении.

Солнце уже взошло, но в лесах и низинах еще стоял туман. Волна за волной в полной тишине проносились над самой землей самолеты. На это время 2-я английская армия прекратила огонь из всех орудий, чтобы случайно не попасть в свои самолеты. Молчала и артиллерия противника.

Но за Рейном немецкие зенитные орудия открыли бешеный огонь, и мы понесли значительные потери. Особенно пострадал 513-й парашютный полк, которым командовал полковник Коутс. Тогда нам еще не хватало старых рабочих лошадок — самолетов С-47, которыми мы обычно пользовались для выброски парашютистов. 513-й полк, поддерживающие его саперы и парашютная артиллерия летели на 72 самолетах С-46, приспособленных для доставки больших грузов. Из этих 72 самолетов 22 мы потеряли от зенитного огня, причем 14 из них загорелось в воздухе после первого же попадания.

Это был единственный случай, когда мы потеряли так много самолетов. С божьей помощью большая часть парашютистов успела выпрыгнуть, так как в каждом самолете имелся звонок, который подавал сигналы для оставления самолета. Они как попало выбрасывались из двери и, насколько мне известно, ни один парашютист нс упал вниз вместе с горящим самолетом. Все же многие отважные парашютисты погибли, так как, оставаясь в го-рящих машинах до тех пор, пока не выпрыгнут все их товарищи, сами они не успели спастись.

После этой трагедии я отдал приказ ни при каких обстоятельствах-больше не использовать самолеты С-46 для выброски парашютистов. Эта машина становилась огненной ловушкой, если снарядом пробивало бензобак. Горючее стекало на фюзеляж, и всю машину охватывало пламенем.

Предметы снабжения доставлялись вслед за парашютиста ми. Для этого использовались большие четырехмоторные самолеты В-24 «Либерейтор». Но и они понесли большие потери. Хотя они шли очень низко и зенитные орудия не могли вести прицельный огонь, зато солдаты буквально изрешетили их, стреляя из винтовок и автоматов. Поэтому мы больше не пытались использовать и В-24. По существу форсирование Рейна было последней крупной воздушно-десангной операцией второй мировой войны. Мы многому научились в этой операции, но опыт обошелся нам дорого.

Я переправился через Рейн на английском «Аллигаторе» — гусеничной машине-амфибии, вооруженной пулеметом. Приближаясь к противоположному берегу, мы стреляли из пулемета по каждой копне сена или заросли кустов, за которыми могли скрываться немцы. Было ли что-нибудь за ними, мы, конечно, не знали. По-видимому, там все же никто не скрывался, так как мы не вызвали ответного огня.

Как обычно, со мной была личная охрана из трех солдат и адъютанта. Простившись, с нашими английскими друзьями, мы через густой лее Дирфортерсвальд отправились на поиски Бада Майли и его частей. Едва мы успели войта в лес, как я увидел за поворотом тропинки, метрах в пятнадцати впереди себя, немецкого солдата, голова и плечи которого высовывались из окопа. Похолодев, я остановился как вкопанный и с изумлением рассматривал его, а немец пристально смотрел на^1 меня. И вдруг я понял, что его открытые глаза ничего не видели. Он был мертв. Почему голова его не падала на грудь — нс понимаю, но это было именно так.

Тяжело дыша после этой неожиданной встречи, мы двинулись дальше. В глубине леса послышался шум, а затем тяжелый топот. Я махнул рукой, и мы спрятались… Выглянув из кустов, я увидел одно из самых странных зрелиш, которое когда-либо наблюдал на войне. По узкой тропинке тяжело ступала большая крестьянская лошадь. На ней восседал американский парашютист. На голове у него красовалась высокая шелковая шляпа, винтовка висела за спиной, а лицо сияло самым безоблачным счастьем. Я вышел из укрытия. Увидев две звезды на моих плечах, солдат чуть не свалился с лошади. Он не знал, то ли отдавать честь, приложив руку к этой шляпе, то ли соскочить и взять на караул, то ли, черт возьми, сделать еще что-нибудь! С минуту он ерзал на спине-лошади, но затем, увидев, что я буквально умираю со смеху, уселся плотнее. Улыбаясь, он рассказал мне, что нашел эту лошадь в сарае, а шляпу — в фермерском доме.

Этот случай показателен для американского солдата. Я уверен, что солдат любой другой армии не выкинул бы такого фокуса. Немецкий солдат, например, не сделал бы этого хотя бы потому, что ему грозил бы расстрел за неуважение к военной форме своей родины. Но этот человек был типичный американский парашютист, сильный и смелый, готовый сокрушить все вокруг себя. Будь я немцем, при встрече с этим солдатом мне было бы не до смеху. Парашютист в шелковой шляпе мигом соскочил бы с лошади со сверкающим карабином в руках.

Вскоре я нашёл командный пункт генерала Майли. У Бада было много забот. 513-й парашютный пехотный полк, которым командовал полковник Коутс — командир смелый и опытный, понес потери не только в воздухе, но я на земле. Один из его батальонов опустился прямо на огневые позиции немецкой артиллерии, и немцы с расстояния не больше ста метров открыли по нему ураганный огонь. Многие солдаты погибли, даже не успев снять свои парашюты.

Стемнело, но мы все еще не получили никаких сведений от другой английской воздушно-десантной дивизии — 6-й дивизии генерала Болса. В полной темноте генерал Майли и я пробирались на виллисе по лесу. За нами на другом виллисе ехала охрана, вооруженная 12,7-мм пулеметом. Продвигаясь по лесной дороге, мы наткнулись на сгоревший огромный немецкий грузовик. Он загораживал дорогу, и нам пришлось сделать небольшой объезд через лес.

Мы долго плутали, разыскивая командный пункт генерала Болса. Повсюду раздавались выстрелы. Тактическая обстановка по-прежнему оставалась совершенно не ясной, что было вполне естественно при высадке воздушного десанта. Мы не знали, где находятся наши войска, и совсем не представляли, где был противник. Поэтому вперед мы продвигались медленно и осторожно. Около И часов ночи мы, наконец, нашли командный пункт генерала Болса. По-видимому, он был очень рад видеть своего командира, корпуса и командира братской дивизии генерала Майли. Боле и Майли разложили карты, разобрались, насколько эго было возможно, в обстановке и согласовали планы дальнейших боевых действий, учитывая, что я помогу им всеми средствами, имеющимися в моем распоряжении.

Расстались мы около полуночи. Ярко сиял месяц, освещая лес на сотню метров вглубь. Отовсюду доносилась стрельба из 12,7-мм пулеметов. Вскоре в лунном свете мы увидели неясные очертания сгоревшего грузовика. Когда мы подъехали к грузовику и стали, как и в первый раз, объезжать его, метрах в двадцати от нас внезапно появились какие-то люди. Оказывается, мы наткнулись на немецкий патруль. Я выскочил из виллиса и, не целясь, стал стрелять из своего Спрингфилда. Один из немцев вскрикнул и свалился на землю. Затем и немцы и мы залегли и открыли огонь. Раздавались проклятия на английском и немецком языках. Мы стреляли из всего нашего оружия. Молчал только пулемет. «Какого черта он не стреляет?» — удивлялся я. Как выяснилось позже, пулеметчики просто побоялись стрелять, потому что не могли отличить своих солдат от вражеских. Пожалуй, в той обстановке это было разумно.

Не целясь, так как расстояние было слишком невелико, я выпустил все пять патронов из своего Спрингфилда. Вытаскивая обойму из подсумка, чтобы перезарядить винтовку, я опустился на землю и перевернулся на бок. Голова моя оказалась как раз у правого переднего колеса моего виллиса. Вдруг рядом со мной раздался взрыв, и я почувствовал, что мне обожгло плечо. Видимо, кто-то из немцев бросил гранату. Она взорвалась вероятно, всего в одном метре от моей головы. Благодарение богу, между мной и гранатой оказалось колесо машины, и лишь небольшой осколок ударил меня в плечо. Другим осколком пробило бензобак, и все горючее вылилось на землю.

После взрыва гранаты неожиданно наступила полная, тишина. Я слышал даже, как дышали вокруг меня люди, но в кромешной тьме никто не решался стрелять, не зная где друзья, а где враги. Затем я уловил легкое движение справа за канавкой, совсем рядом с собой, и увидел в низком ивняке голову и плечи человека. Невозможно было разглядеть, наш это солдат или немец. На всякий случай я прицелился в него и крикнул:

— Руки вверх, сукин сын!

Немедленно последовал дружеский ответ в американском духе:

— Заткнись, браток! — И я снял палец со спускового крючка.

Никто больше не стрелял. Немцы исчезли за деревьями, и мы вернулись обратно, толкая перед собой наш искалеченный виллис.

Этот незначительный случай характеризует одно обстоятельство, которое я считаю очень важным, а именно: правило парашютистов не открывать огонь, пока они точно не узнают, кто перед ними. Человек, находившийся в ивняке, легко мог убить меня, так же как и я его, если бы мы вовремя не опознали друг друга. Парашютист никогда не стреляет ради одного удовольствия нажать на спусковой крючок. В окружении он привык воевать в одиночку, не зная, где находятся его друзья, а тем более — враги. Поэтому он не спешит открывать огонь, он должен твердо знать, в кого стреляет. Это естественно, иначе парашютный батальон, сбрасываемый ночью, может сам себя уничтожить. На войне часто случается, что войска вступают в жаркий бой со своими же войсками. В такое положение нетрудно попасть, но я думаю, что подобных инцидентов среди парашютных подразделений происходит значительно меньше, чем в других частях сухопутных войск.

ГЛАВА 14 ОЧИСТКА РУРСКОГО КОТЛА

Бой корпуса в районе Безеля был недолгим, но напряженным. К вечеру первого дня наступления мы взяли в плен четыре тысячи человек и захватили позиции немецкой артиллерии. Части наземных войск, быстро продвигаясь от реки, вошли в соприкосновение с парашютистами, сброшенными в глубине расположения противника. Мы находились в боях в течение шести дней, и все это время обе воздушно-десантные дивизии сражались плечом к плечу. На третий день наступления корпусу была придана 6-я английская гвардейская бронетанковая бригада. Солдаты 513-го парашютно-пехотного полка взобрались на английские танки, и наступление продолжалось б-я английская и 17-я американская воздушно-десантные дивизии, наступавшие слева в пешем строю, не отставали от них. Через пять дней после выброски десанта мы захватили два дефиле — у Хальтерна и Дюльмена. Через них в северо-восточном направлении проследовала 2-я бронетанковая дивизия, которая должка была окружить Рур. Одновременно 3-я бронетанковая дивизия совершила обходное движение на юг и восток — на соединение со 2-й бронетанковой дивизией, чтобы завершить окружение противника в знаменитом Рурском котле.

На шестой день операции штаб корпуса был переброшен в тыл, а обе воздушно десантные дивизии продолжали выполнять свои задачи. Это была операция небольшого масштаба, но она дала возможность 2-й английской армии переправиться через Рейн, не останавливаясь, выйти к Балтийскому морю и соединиться с русскими. Таким образом, эта операция способствовала окончанию войны в Западной Европе.

По прибытии в свой прежний тыловой район во Франции, вблизи Эперне, корпус получил новую задачу — очистить Рурский котел от немецких войск. Две мощные бронетанковые дивизии железными тисками уже охватили этот огромный промышленный район. Эту задачу предполагалось осуществить, наступая тремя клиньями: 18-й корпус с юга, 3-й корпус Ваи-Флита с востока и 9-я армия с севера.

Мой корпус состоял тогда из четырех дивизий: 86-й, 8-й, 78-й и 97-й. Это была операция-мясорубка. Загнанные в ловушку, немцы были обречены на гибель, но продолжали драться с большим мастерством и упорством.

Как всегда перед началом операции, я предварительно ознакомился С местностью. Пробыв у себя в штабе в Эперне всего несколько часов, я получил приказ немедленно явиться к командующему 1-й армией генералу Ходжесу, находившемуся далеко за Рейном. Я вылетел сначала на его тыловой командный пункт, но оказалось, что штаб уже переместился вперед. Вдвоем со своим адъютантом я пересел на чей-то виллис и отправился на поиски штаба. Девять часов колесили мы по долине Рейна, разыскивая Ходжеса. Наступила ночь, опустился густой туман, и шофер, пробираясь по лесу, то и дело чуть не задевал за наваленные на дороге деревья, пока, наконец, я не пересадил его назад я сам не взялся за руль. Кое-где на перекрестке вырисовывалась в тумане фигура военного полицейского, и тогда мы спрашивали дорогу. Полицейские извинялись: они даже отдаленно не представляли, где можно найти генерала Ходжеса.

Наконец, около часу ночи с божьей помощью и благодаря нескольким счастливым случайностям я нашел командный пункт генерала Ходжеса, и он поставил передо мной задачу, о которой я уже говорил.

В первые же дни стало совершенно ясно, что немцы уже не могут оказать сколько-нибудь значительного сопротивления. Менее чем в трех километрах впереди нас находился штаб фельдмаршала Модели — командующего немецкой группой армии «Б». Положение его было безнадежно, и я уверен, что такой опытный солдат, как Модель, отдавал себе отчет, что у него нет никаких шансов на благоприятный исход. Пожалуй, представилась возможность сласти тысячи драгоценных человеческих жизней. Я вызвал одного из своих личных адъютантов — капитана Брандштеттера, свободою говорившего по-немецки». дал ему указания и с белым флагом направил его к Моделю. Вторoe послание было очень несложным. Я предупреждал Модели, что он в безвыходном положении и что дальнейшее сопротивление вызовет совершенно бесполезное кровопролитие.

Брандштеттер вернулся с одним из офицеров штаба Модели, передавшим нам ответ своего командующего. В ответе говорилось, что генерал не может принять предложение о сдаче, Он связан личной присягой Гитлеру сражаться до конца и считает оскорбительным мое предложение о сдаче.

Я решил сделать еще одну попытку и написал личное письмо фельдмаршалу Моделю. Полагаю, что отрывок из этого письма было бы интересно привести здесь. Оно датировано 15 апреля 1945 года.

«В военной истории не было более благородной натуры, более замечательного полководца, человека, более преданного интересам своего государства, чем генерал американской армии Роберт Ли. Восемьдесят лег назад, в этот же самый месяц, его войска понесли серьезные потери, лишились средств для успешной борьбы и оказались в окружения превосходящих сил противника. И тогда Ли выбрал почетную капитуляцию.

Теперь такой же выбор стоит перед Вами. Во имя чести солдата, во имя сохранения славного имени немецкого офицерского корпуса, для спасения будущего Вашей родины — сложите оружие, жизни немцев, которые Вы этим сохраните, необходимы для восстановления Вашим народом принадлежащего ему в мире места. Германские города, которые Вы сохраните, необходимы для благосостояния Вашего народа».

Брандштеттер доставил это письмо и вернулся вместе с начальником штаба Модели. Модель снова решительно отказался рассматривать какие-либо предложения. Больше я уже ничего нс мог предпринять. С этого момента ответственность за кровопролитие падала на Модели. Начальник его штаба оказался умнее. Я сказал ему, что он может вернуться к себе и пережить вместе с другими катастрофу, которая неизбежно совершится, или же остаться под нашей охраной как военнопленный. Он недолго раздумывал над моим предложением и остался у нас. Модель выбрал исход, соответствовавший его упрямому, ограниченному понятию о чести, — покончил жизнь самоубийством.

Нам сообщили, что в Рурском котле примерно 150 тысяч немцев. Но союзные войска захватили в плен более 300 тысяч. Из этого числа 18-й корпус взял 160 тысяч пленных, в том числе 25 генералов. Мы захватили около 13 тысяч квадратных километро-в территории Германии, освободили из немецкого рабства свыше 200 тысяч «перемещенных» лиц, 5639 военнопленных союзных войск. Наше наступление началось 10 апреля. Впереди пехоты шла недавно приданная мне 13-я бронетанковая дивизия. Закончилось сражение днем 18 апреля, когда последнее сопротивление немцев в Рурском котле было подавлено.

Я надеялся, что после этого мы получим короткую передышку. В течение трех месяцев корпус почти не выходил из боев — шестьдесят дней в Арденнах, неделя при форсировании 2-й армией Рейна, десять дней в Рурском котле. Корпусной командный пункт — это высокий штаб, и обычно он работает в достаточно удобных условиях. Но все это время мы передвигались так быстро и так часто перебрасывались с участка на участок, что моим кровом почти всегда оказывались неудобные, грязные помещения, Я спал в сараях, в заброшенных домах, а несколько ночей провел, завернувшись в свой спальный мешок. Теперь я мечтал хоть немного пожить в сухом, чистом, приличном помещении, чтобы отдохнуть перед новой большой дракой.

Поэтому я послал Фейса на легком самолете найти нам дом где-нибудь в живописной Вестфалии, расположенной в южной части промышленного Рура. Он облетел всю эту красивую холмистую местность, покрытую лесами и пересеченную речушками, пока, наконец, не нашел идеальное местечко. Это был прекрасный дом относительно современной архитектуры, построенный около тридцати лет назад и меблированный вполне комфортабельно. Я въехал в него со своим штабом, и целых два дня мы блаженствовали в уютном, чистом помещении, среди живописных гор. Изящно отделанная столовая пропорциональных размеров была одной из самых красивых комнат, какие я когда-либо видел. Восхитительна была и библиотека, В первую же ночь я заметил там над диваном великолепный темно-красный бухарский ковер, подобного которому я никогда не видел. Помню, я тогда подумал, что этот ковер наверняка кого-нибудь совратит с пути истинного.

Через сорок восемь часов после того как я въехал в этот чудесный дом, я получил приказ явиться к фельдмаршалу Монтгомери, находившемуся в 400 километрах от меня по направлению к Ютландскому полуострову. Это было самое утомительное путешествие из всех, какие я когда-либо совершал. Я пробыл в пути только 26 часов, но за это время проделал на виллисе 800 километров. Когда я вернулся, ковер уже исчез.

Мы снова двинулись вперед, на этот раз к северу, чтобы прикрыть правый фланг 2-й английской армии, которая, продвигаясь к побережью Балтийского моря, должна была отрезать Ютландский полуостров. Теперь в моем подчинении находились: моя прежняя 8£-я и 6-я английская воздушно-десантные дивизии, которые в составе моего корпуса были сброшены при переправе через Рейн; 7-я бронетанковая дивизия генерала Хасбрука, сражавшаяся под моим командованием в Арденнах, и, наконец, 8-я американская пехотная дивизия генерала Мура, действовавшая со мною ранее, ко-гда мы занимались очисткой Рурского котла.

Мне очень нс хотелось покидать свой комфортабельный приют в Вестфалии, но нужно было смотреть вперед и готовиться к новым операциям. Монтгомери я нашел в гуще леса. Обычно он оставлял свой главный командный пункт в распоряжении начальника штаба, а сам с небольшим числом офицеров устраивался на вынесенном вперед командном пункте, где без всякой помехи мог обдумывать свои планы. Я уже встречался с ним раньше: перед вторжением в Нормандию, а затем в Арденнах, когда мой корпус некоторое время был у него в подчинении. Поэтому Монтгомери знал меня достаточно хорошо.

Очевидно, фельдмаршал вполне доверял мне, так как он дал мне такие указания, о каких мог только мечтать боевой командир. В общих чертах рассказав мне о моей задаче, Монтгомери затем сказал:

— Немного дальше по дороге находится Демпси. Вы оба когда-то работали вместе. Отправляйтесь к нему и согласуйте все между собой. Потом возвращайтесь сюда, я устрою вас на ночевку.

Встретившись со своим старым другом генералом Демпси, 2-ю армию которого я поддерживал при форсировании Рейна, я согласовал с ним штаны предстоящей операции. Мой корпус должен был прикрывать фланг армии Демпси, когда она будет наступать к Ютландскому полуострову.

Я расстался с Демпси не без сожаления, так как полагал, что за сервированным им столом можно будет согреться после моего путешествия под дождем и снегом. Насколько мне было известно, Монтгомери — любитель чая и избегает алкоголя во всех его видах.

К моему великому удивлению, когда я сел за стол у фельдмаршала Монтгомери в его небольшой полевой палатке, он спросил меня, не хочу ли я вина. Разумеется, я не отказался. Его предложение не означало, однако, что сам он нарушил зарок воздержания — от спиртных напитков — фельдмаршал не прикоснулся к вину. А вино было превосходное.

Не мешкая, мы готовились к наступлению на север. Все чувствовали, что конец войны близок и паше наступление может оказаться последней боевой операцией в этой войне. Рано утром я сел на самолет с небольшой группой офицеров. Затем я пересел на виллис, чтобы изучить местность, по которой должен был наступать мой корпус. Мы были на южном берегу Эльбы. За рекой находились немцы, разбитые в тяжелых сражениях, но еще не оставившие мысль о сопротивлении.

Во второй половине дня я спустился на берег реки осмотреть местность. Маскировался я не слишком тщательно, но огня на себя не привлек. По ту сторону широкой реки было все спокойно.

В пустой ферме на берегу мы нашли громадную корзину со свежими яйцами. Я с опаской взял несколько яиц — с опаской потому, что недавно добродушные, но бережливые голландцы подняли скандал, обвиняя парашютистов 82-й дивизии в грабеже и насилии. Я расследовал этот случай и установил, что голландцы кипятились из-за сущей ерунды: голодные парашютисты забрали из небольшого курятника, принадлежавшего голландцам, цыплят и яйца. Парашютисты сообразили также, что бегущих немцев быстрее и легче преследовать на велосипедах, и поэтому реквизировали несколько велосипедов. Это послужило причиной громкого скандала, й я отнюдь не хотел раздувать нового пожара из-за каких-то яиц. Но я не пробовал свежих яиц с тех пор, как уехал из Англии, и считал их вполне законным трофеем войны. К тому же, если яйца хранить слишком долго, они портятся, и тогда ими можно разве что бросаться. И мы съели эти яйца с большим удовольствием. После разведки, во время которой мы «старались не привлекать внимания противника, я начал серьезно обдумывать положение Мне казалось, что здесь мы сможем сделать стремительный бросок и захватить за рекой плацдарм шириной около 400 метров до того, как немцы организуют сопротивление. В это время с нами еще не было боевых частей, но я знал, что один батальон 82-й дивизии генерала Гейвина должен подойти сюда с наступлением темноты. Мы дали бы ему отдохнуть до рассвета, а затем перебросили через реку на штурмовых десантных средствах. Так мы и сделали. Батальон беспрепятственно переправился через реку и тут же стал наводить понтонный мост, по которому должны были перейти остальные части.

Мост нужно было построить как можно скорее, потому что один батальон нс мог бы долго удержаться за рекой, в случае если бы немцы энергично контр атаковали его.

Наводили мост два необстрелянных саперных подразделения. Вероятно, одно из них участвовало с бою в первый раз. Начали саперы хорошо, но когда немцы с того берега открыли — по береговому плацдарму артиллерийский огонь, работа замедлилась. Начавшись с редких, случайных выстрелов, огонь становился все сильнее и сильнее. Тому, кто еще никогда не был под огнем, это нс могло понравиться. Саперы попрятались, и работа приостановилась.

Это меня разочаровало. Я подошел к уже законченной части моста и обнаружил, что снаряды падали в реку и взрывались под водой — даже осколки нс долетали до берега. Грохот стоял страшный, но опасность оказалась ничтожной. Вернувшись назад, я позвал к себе командира саперного батальона и нескольких офицеров и серьезно поговорил с ними.

— Несправедливо, что саперы прячутся от опасности, которой подвергаются пехотинцы, — сказал я им. — Подумайте, сколько пехотинцев будет здесь убито, если мы не закончим мост. Вот что, вы-водите-ка своих ребят из-под деревьев, вытаскивайте их из канав и продолжайте работу. Нужно немедленно навести мост.

И что же? Это оказало действие. Саперные офицеры быстро собрали своих людей, и мост длиной в 360 метров был построен за 15 часов. Такой отличной работы под огнем я еще никогда не видел.

По первоначальному распоряжению, мой корпус должен был переправляться севернее, в полосе наступления английских войск, а после переправы выдвинуться в отведенный ему район и начать наступление оттуда. Теперь, когда у нас был свой мост, я уже не видел в этом смысла и в вежливом письме командиру 8-го корпуса генералу Баркеру сообщил, что мы будем переправляться по своему мосту и не станем беспокоить его.

Здесь у нас произошел один комичный случай. 6-я английская воздушно-десантная дивизия, входившая в состав моего корпуса, все-таки переправилась в английской зоне боевых действий. Командир английского корпуса установил очередность переправы по своему мосту. Сначала он пропускал танки, а так как он недолюбливал воздушно-десантные части, то запретил им приближаться к береговому плацдарму, прежде чем не перейдут танкисты. Это возмутило моих парашютистов, и несколько смышленых солдат пошли на хитрость. Солдаты воздушно-десантных частей носили красные береты с черной полосой, а танкисты — черные береты. Десантники вывернули свои береты наизнанку и, замаскировавшись под танкистов, переправились под носом у постов военной, полиции. Так они перешли на южный берег, где и присоединились к нам. Это было ловко сделано.

Корпус — крупное соединение. Вместе со всеми частями поддержки, приданными пехотным дивизиям, — танковыми, артиллерийскими, саперными и подразделениями связи — общая численность личного состава корпуса может достигать 150 тысяч человек, и передвигать ИХ не так просто, как фигуры на шахматной доске. В этой операции воздушно-десантные части 18-корпуса установили, вероятно, рекорды по быстроте передвижения. Менее чем за неделю мы сделали на грузовых машинах и виллисах около 500 километров из Рурского бассейна к южному берегу Эльбы и переправились через эту широкую, полноводную реку. На протяжении почти 100 километров мы наступали на дезорганизованные немецкие войска, идя на соединение с русскими, и выполнили это ма 48 часов раньше, чем было намечено планом. По-моему, никогда в военных действиях фактор времени нс использовался так эффективно и никогда еще части американской и английской армий не действовали так согласованно.

Примером этого тесного взаимодействия может служить следующий факт. В самом начале операции меня посетил генерал Демпси, который, как и я, отлично понимал, что наш удар должен сокрушить немцев, находящихся между нашими армиями и войсками русских. Для престижа Британской империи очень важно, сказал он мне, чтобы по моему плану наступления 6-я английская воздушно-десантная дивизия, входившая в мой корпус, первой встретилась с русскими войсками.

Я всегда испытывал глубокое уважение к Демпси — великолепному солдату, под руководством которого я когда-то служил. Но это требование сорвало бы мои планы наступления. Я уже наметил выбросить вперед 7-ю бронетанковую дивизию генерала Хасбрука. На юге с такой же быстротой должна была двигаться 82-я дизнзия, которая уже привыкла к стремительным переброскам. Позволить 6-й воздушно-десантной дивизии первой установить контакт с русскими означало бы, что ей придется перерезать по диагонали полосу наступления 7-й бронетанковой дивизии, а это могло бы вызвать невероятную путаницу на дорогах. Все это я объяснил Демпси, и он согласился со мной.

Но возвратившись к себе в корпус, я снова начал продумывать этот вопрос. Я вспомнил, в каких тяжелых боях участвовали англичане, вспомнил катастрофу в Дюнкерке, спокойное мужество английского народа во время бомбардировок немецкой авиации. И я пересмотрел свой план наступления, разрешив командиру 6-й английской воздушно десантной дивизии генералу Болсу действовать более свободно. С изумительной быстротой англичане продвинулись вперед и соединились с русскими всего через час после того, как 82-я дивизия встретила передовые подразделения красных. Вероятно, Демпси высоко оценил наш поступок. Вскоре я получил от него любезное письмо, в котором он горячо благодарил меня.

Я хорошо помню одну очень тонко составленную директиву англичан, которая устанавливала правила отношения английских солдат к русским. С нашими русскими союзниками следует обращаться учтиво, гласила эта директива, но не допускать чрезмерных излияний дружбы. Такое отношение англичан, указывалось далее, русские восприняли бы, как свидетельство военного превосходства советских солдат над англичанами, но это не оскорбляло бы достоинства англичан, так как в то время пи американские, ни английские солдаты не имели основания считать себя хуже каких-либо солдат в мире.

Достижениями корпуса на этом пути к победе гордится каждый из нас, участвовавший в наступлении. Мы прошли почти 100 километров в глубь Германии, захватив свыше 3000 квадратных километров ее территории. Мы взяли 359 790 пленных, в том числе 50 германских генералов, уничтожили и захватили громадное количество танков, орудий и самого различного военного имущества. Мы прошли на 50 километров восточнее той линии, которая была предварительно намечена для встречи союзных войск с русскими. Затем по приказу Монтгомери я крепко зацепился за эту «Висмарскую подушку», так как она могла быть использована для переговоров. Мы взяли ее силой оружия, но уступили позднее русским. Дипломаты и политики решили отнять ее у солдат. Вероятно, для это-го были веские основания, но я очень сожалел, что нам пришлось расстаться с живописным Мекленбургом. Солдату всегда обидно отдавать землю, которую он завоевал, хотя бы даже союзникам.

Мы встретились с русскими на берегу Балтийского моря 2 мая. Днем позже я впервые у-видел русского генерала. Интересно отметить, что, нанося официальный визит своему союзнику, он прибыл в сопровождении взвода личной охраны, вооруженной автоматами. Штаб генерала Гейвина, где состоялась эта встреча, находился в громадном дворце, совершенно нетронутом войной. Странно было видеть, как вооруженные русские, подозрительно оглядываясь, ходят по огромным залам, где герцоги Мекленбург-Шверинские когда-то устраивали грандиозные балы и празднества.

Пять дней спустя война в Европе закончилась, кровопролитие прекратилось. Зверь, который заставил пролить столько крови и слез и восстановил против себя весь мир, лежал, наконец, поверженный в прах.

ГЛАВА 15 ВСТРЕЧА С РУССКИМИ

Мы видели немецкого солдата в бою и, несмотря на все презрение к вдохновляющей его идеологии, уважали его как солдата. После окончания войны нам удалось разобраться в мыслях и чувствах немецкого населения, и мы не могли не испытать чувства ужаса и отвращения к тем страшным злодеяниям, которые безропотно терпели и прощали эти люди.

Мой штаб расположился в небольшом городке Гагенау, земля Мекленбург. Там был концентрационный лагерь, конечно, уступавший Дахау и Бухеивальду по размерам, но не менее страшный. Об ужасах всех этих лагерей сказано достаточно много, и мне нет надобности повторять, что мы увидели там. Но мне хочется сказать, что к подобным зрелищам солдата не могут подготовить никакие сцены смерти на поле боя. Никто не мог бы смотреть на штабеля страшных трупов и на ряды живых скелетов без глубочайшего сострадания и отчаяния — сострадания к жертвам и отчаяния, что люди, сотворенные по образу и подобию божию, причинили столько зла своим собратьям.

Через два дня после окончания войны в Европе мы собрали всех представителей местных властей и всех жителей Гагенау, которых нам удалось разыскать, и повели их туда, где лежали тела двухсот несчастных, подготовленные нами к подобающим похоронам.

Когда немцы пришли на кладбище, мы провели их вдоль могил, чтобы они сами могли посмотреть на дело рук своих. Затем мой начальник гражданской администрации полковник Гарри Кейн, впоследствии сенатор от штата Вашингтон, обратился к немецкому населению с речью.

Из всех речей, которые мне довелось когда-либо слышать, его речь, по-моему, была самой сильной, и я хотел бы воспроизвести здесь отрывки из того, что он сказал флегматичным, равнодушным немцам, стоявшим у могил убитых ими голландцев, поляков, чехов, бельгийцев и французов.

Здесь лежат трупы людей, замученных, заморенных голодом и, наконец, убитых для того, чтобы удовлетворить дьявольскую жажду вашей военной машины. Когда люди больше не хотели или не могли ни работать, ни сопротивляться, ни жить, их либо мучили до смерти, либо обрекали на медленную смерть. Мы содрогаемся при мысли, что ваше руководство могло запятнать себя такими преступлениями. Цивилизованный мир потрясен столь низким падением части человеческого общества. Цивилизованный мир не может поверить, что вес, что сейчас наполняет наши сердца ужасом, было делом рук только небольшой кучки немецких бандитов, маньяков и фанатиков. Цивилизованный мир не может не считать немецкий народ ответственным за то, что произошло в его стране.

Время покажет, насколько немецкий народ осознал всю чудовищность своих преступлений» всю огромную ответственность, которая лежит на Германии за причиненный ею ущерб. Каким бы ни было поведение немцев в будущем, им вряд ли удастся изгладить из памяти людей воспоминания о содеянном. Если у немецкой нации есть совесть, пусть она заговорит сейчас, чтобы повторение подобных злодеяний стало невозможным. Если у немецкой нации нет совести. — она обречена, ей не на что надеяться.

По воле божьей мы хороним этих людей, и над ними сейчас произносятся слова протестантской, католической и еврейской молитв. Поело смерти союзники воздают им то, что требует порядочность и гуманность, то, в чем при жизни им было отказано немцами. Слушая эти слова, давайте все — и союзники, и немцы — помолимся, чтобы Германия вновь обрела совесть, без которой она не сможет жить.

Сейчас, много лет спустя, мы все еще изыскиваем способы, которые бы дали возможность объединенной Германии занять свое место среди уважаемых народов мира. Эта задача, безусловно, стала еще труднее из-за непримиримости русских.[26]

Свою подозрительность, упрямство и грубость во взаимоотношениях с нами русские проявили почти с самого начала. После окончания войны командиры союзных и русских войск наносили друг другу обычные в таких случаях визиты вежливости. По принятой у русских организации их так называемый корпус по своим размерам соответствовал скорее одной нашей дивизии. Поэтому в полосе одного моего корпуса находилось целых три русских корпуса, и мне пришлось принимать у себя трех русских командиров и делать им ответные визиты. Один из них, Смирнов, был невысокий, коренастый мужчина. Он привел с собой офицера — неуклюжего верзилу саженного роста и громадных размеров в ширину. Мне показалось, что этого человека привезли на прием с единственной целью — запугать меня. Он ни разу не улыбнулся, никому не пожал руки и, стоя рядом со своим командиром, бросал на меня хмурые взгляды. По внешности и комплекции он был самым грозным существом, которое я когда-либо видел. Я не мог не подумать, что он представлял бы собой отличную мишень для моего Спрингфилда, но, разумеется, я постарался скрыть свои чувства.

Сам Смирнов был гораздо приятнее своего спутника. Во время нашей первой встречи его явно мучила боль в руке, которую он повредил при аварии автомобиля. Я заметил это и любезно предложил ему показать руку нашему корпусному хирургу. Хирург дал ему что-то для облегчения боли и предложил взять с собой какие-то болеутоляющие таблетки. Поэтому при нашей встрече он был настроен очень сердечно и прибыл без своего грозного товарища, которого я с тех пор ни разу больше не видел.

Русские предпринимали весьма грубые попытки перехитрить американцев, застигнуть их врасплох. Когда мы у них обедали, я заметил, что Смирнов произносит тост, выпивает со мной рюмку водки, а затем, отходя в сторону, подставляет мне другого офицера, чтобы он тоже выпил со мной. Сам Смирнов пил далеко не после каждого тоста. Я взял его под руку и сказал через переводчика:

— Ладно, если уж пить, так пить вместе, без всяких хитростей.

После этого каждый раз, когда произносили тост, я смотрел ему в глаза, и он вынужден был пить. Так что к концу вечера мы оба были одинаково хороши.

Затем мы дали обед в честь Смирнова и его офицеров, обед, лучше которого трудно себе представить. Я послал свою личную охрану в один из замечательных Мекленбургских заповедников, где охота была запрещена уже несколько столетий. Солдаты возвратились с оленем, гусями, утками и рыбой, и обед получился на славу. Водки у нас не было. Подавалось бурбонское виски, которое немного крепче водки, и было любопытно наблюдать, как русские обращались с этим напитком. Сначала они отнеслись к нему с подозрением, как и к нам самим, но мы не старались перехитрить их и не навязывали им тостов, как это делали они.

В конце вечера мы показали русским несколько военных фильмов о боевых действиях воздушно-десантных войск, и это произвело на них, по-видимому, глубокое впечатление. Впоследствии я даже слышал, будто один молодой русский офицер выпрыгнул из окна третьего этажа, желая доказать, что русские крепки и не нуждаются ни в каких парашютах.

Мы установили с русскими осторожные, но весьма приятные официальные и личные взаимоотношения. Мне без труда удалось договориться с ними относительно всех деталей военного характера. Мы определили буферную зону, порядок в которой поддерживали обе стороны (занимать ее не могла ни одна из них), и все у нас шло гладко. Трения начались позже, когда на смену боевым командирам пришли политические комиссары.

Но к тому времени я уже возвратился в штаб верховного главнокомандующего. Там я попросил генерала Эйзенхауэра отпустить меня на пять дней домой, и он любезно удовлетворил мою просьбу. Когда мой личный пилот Биль Вильямс, чудесный парень из Хидсборо, штат Техас, узнал, что я отправляюсь в Соединенные Штаты, он не захотел и слышать о том, чтобы я летел на одном из наших больших четырехмоторных самолетов. В самолете С-47, которым я часто пользовался во время войны, он установил несколько запасных баков, и мы полетели на нем.

В Европу я собрался вернуться скоро, так как до меня дошел слух, что меня хотят назначить комендантом американского сектора Берлина, Этого назначения я ожидал без особого энтузиазма.

Но когда я приехал в Вашингтон и явился засвидетельствовать своё почтение генералу Маршаллу, он предложил мне более приятное и, с моей точки зрения, более интересное назначение. Мы тогда собирали силы для нашей последней крупной кампании на Японских островах, и, как сказал Маршалл, мой корпус в числе пяти других перебрасывался в район Тихого океана.

Когда штаб корпуса прибыл в Бостон, я встретил там офицеров, и мы выехали в лагерь Кемпбелл, штат Кентукки. Наконец, был получен приказ, и мы отправились на запад навстречу новой войне против нового и не менее жестокого противника. Мой самолет находился над Сан-Франциско, когда по радио было получено сообщение о капитуляции Японии. Я послал пилоту записку, предлагая ему развернуться и лететь назад, домой. Он вежливо отказался, и я не возражал. Война окончилась. На земле, наконец, установился мир. Я уселся поудобнее и заснул.

ГЛАВА 16 ТИХИЙ ОКЕАН И СНОВА ИТАЛИЯ

Прибыв на Тихоокеанский театр военных действий, я устроил себе нечто вроде туристской поездки, посетив места знаменитых битв, особенно тех, в которых принимали участие воздушно-десантные войска. В Маниле я сначала представился генералу Макартуру, случайно встретив его в зале, когда я уже направлялся к нему в кабинет. Он с искренней теплотой и сердечностью приветствовал меня, даже назвал по имени. Мы очень мило побеседовали, вспомнив те дни, когда я возглавлял кафедру физической подготовки в Уэст-Пойпте, а он был начальником этого училища. Он выглядел таким же молодым и энергичным, как и десять лет назад. Долгие годы войны, по-видимому, совсем не отразились на нем. Положив руку мне из плечо, он улыбнулся, затем извинился и быстро побежал по лестнице в свой кабинет, чтобы заняться разработкой многочисленных деталей предстоящей оккупации Японии. Позднее, во время затянувшегося завтрака, он задал мне тысячу вопросов о войне в Европе.

Когда я высказал мысль, что после окончания войны на Тихом океане мне со своим корпусом можно отправляться домой, Макартур не согласился со мной. Оккупация Японии, по его мнению, могла вызвать немало трудностей, и моему корпусу нужно было быть готовым к любым неожиданностям.

Генерал поручил мне командовать войсками в районе Лусона. Это было не такое уж сложное дело, и у меня оставалась масса свободного времени, которое я использовал для встречи с товарищами, сражавшимися здесь, когда я был в Европе. Мне было очень приятно снова поездить по знакомым местам, но большинство этих мест, особенно г. Манила, подверглись во время войны таким разрушениям, что я с трудом ориентировался.

Побывал я и на острове Коррегидор, где в последние дни войны совершил свою блестящую выброску 503-й парашютный полк. В этот район меня влекли, во-первых, причины личного порядка: 11-й воздушно-десантной дивизией, в состав которой входил 503-й полк, командовал мой старый друг, бывший начальник артиллерии 82-й дивизии Джо Суинг, совершивший в Форт-Бениинге свой первый прыжок вместе со мной. Во-вторых, меня обуревало чисто профессиональное любопытство. Из всех случаев выброски воздушных десантов американскими войсками эта выброска была, пожалуй, самой беспорядочной, а с технической точки зрений наиболее трудной. Скала возвышается над Манильским заливом примерно на 180 метров, а выброска производилась в феврале, когда там дуют особенно сильные ветры. Участок, на который выбрасывался десант, был небольшой, а местность сильно пересечена и буквально кишела японцами. В таких условиях трудно совершить даже учебный прыжок. Как мне сказали, нескольких парашютистов снесло со 180-метрового утеса в Южно-Китайское море.

Обойдя изрытую снарядами площадку на скале, я направился вниз к входу в тоннель Малинта. Японцы превратили тоннель в свой последний оплот на Коррегидоре. Их убивали там, как крыс, и даже сейчас, через несколько месяцев после окончания боев, из тоннеля шел удушливый запах.

Я посетил горный район, где тяжелые бои пришлось вести 38-й американской дивизии, В этом бою дивизией командовал генерал Фред Ирвинг, который в Уэст-Пойнте учился со мной в одном классе. Он показал мне местность и описал ход боевых действий. Свой виллис мы остановили прямо на грязной узкой дороге, «Фред показывал мне, где происходили бои. Вдруг в каких-нибудь пятнадцати метрах от нас из окопа выскочили два японских солдата и бросились удирать, стремясь укрыться в высокой, более двух метров, траве. Я направил вдогонку за ними солдата, и он без труда настиг японцев. Это были самые изнуренные существа, каких только можно себе представить. Бои здесь закончились по меньшей мере две недели назад, и с тех пор у этих японцев, очевидно, не было во рту ни крошки. Фред пошутил, заметив, что не успел я приехать из Европы, как собственноручно захватил в плен пару японских солдат. На самом деле я их вовсе не захватывал: сержант выловил их, как кроликов, и доставил к машине. Японцы, к нашему счастью, были безоружны.

Подготовка официального акта капитуляции подходила к концу, и мне было совершенно нечего делать. Меня пригласили в Токио присутствовать на церемонии подписания акта о капитуляции на борту линкора «Миссури». Мне очень xoтелось поехать туда, чтобы быть очевидцем этого исторического события. Однако места на «Миссури» было очень мало, и на церемонию не могли попасть сотни офицеров даже из числа тех, кто сражался на Тихом океане в течение всей войны. Считая, что любой из них больше меня заслужил право присутствовать на церемонии, я отклонил приглашение.

Поскольку в тот период у меня не было никаких дел, требовавших внимания генерал-лейтенанта, я попросил у генерала Макартура отпуск. Отпуск был разрешен, а\ я отправился на аэродром в Маниле, чтобы каким-нибудь самолетом вылететь в США. Однако получить билет на самолет оказалось очень трудно, так как желающих лететь в США было больше, чем мест. Эту линию обслуживали некомфортабельные, с неудобными ковшеобразными сиденьями самолеты, и меня не прельщала перспектива утомительного перелета на такой машине через весь Тихий океан. Однако больше лететь было не на чем, и я, наконец, получил место на старом, потрепанном бомбардировщике В-24. Уже сев в самолет, я разговорился с членами экипажа и узнал, что у них нет никаких спасательных средств, даже обыкновенной надувной резиновой лодки. И я вежливо распрощался с ними, решив лучше подождать.

Затем мне предложили место на старой развалине С-54, направлявшейся в США для ремонта после тяжелой службы в районе Китая и Бирмы. Пилот жаловался, что и моторы никуда не годятся, и радиосвязь ненадежна, однако рассчитывал благополучно доставить старушку до места. Что же, и на этот раз я решил не спешить. Поблагодарив пилота и забрав свой дорожный мешок, я слез с самолета. В конце концов лететь мне пришлось все-таки на одном из стареньких бомбардировщиков типа 8-24, до отказа набитом людьми. До Гавайских островов мы добрались благополучно, но были совершенно измотаны.

В Гонолулу вслед за нами приземлился самолет, на котором прилетели шесть или семь генералов, освобожденных из японского плена, и я обедал вместе с ними. Некоторых из них я знал еще до войны и, глядя то на того, то на другого, удивлялся, насколько по-разному отразилось на характере каждого длительное заключение. Некоторые почти совсем не изменились. Они, как и прежде, смеялись, шутили, рассказывали забавные истории. Человека два выглядели совершенно по-иному: они сидели молча, не произнося почти ни слова. Внешне многие из жизнерадостных выглядели хуже, чем угрюмые, страдавшие духовно.

Помню, я вновь почувствовал глубокую благодарность к провидению, которое много лет назад побудило меня отказаться от должности командира полкана Филиппинах. Если бы тогда я принял полк, то меня уже не было бы в живых или, в лучшем случае, я находился бы в числе этих изможденных, больных людей.

Приехав в Вашингтон, я зашел к генералу Маршаллу, После первых же слов он задал мне вопрос, поразивший меня как гром.

— Вы не хотели бы стать послом? — спросил он.

Я ответил, что мне никогда не приходилось задумываться над этим, но что само предложение заинтересовало меня.

Тогда Маршалл объяснил, что правительство намерено назначить на ряд важных дипломатических постов в различных странах некоторых крупных военачальников. Меня он собирался послать в Аргентину.

Он послал меня к Дину Ачесону переговорить с ним самим и кое с кем из его помощников, в том числе со Спруиллом Браденом, ведавшим латиноамериканскими странами. Беседовали мы очень долго, я, помню, я особенно коснулся вопроса об оплате: мне было известно о громадных расходах, связанных с обязанностями посла, и армейского денежного содержания не хватило бы.

Ачесон прекрасно это понимал и заверил меня, что из различных фондов я буду дополнительно получать около сорока тысяч долларов в год. Мне, солдату, такая сумма показалась громадной, и, таким образом, эта сторона вопроса была решена. Затем нас принял президент Трумэн, которому я откровенно высказал свое мнение.

— Я не хочу, чтобы меня принимали за кого-то другого, — сказал я. — Я только солдат и нс собираюсь выдавать себя за дипломата.

Президент рассмеялся.

— Не могу себе представить, генерал, — возразил он, — чтобы вы заработали три генеральские звезды, не обладая хоть в какой-то мере дипломатическими способностями. А нам как раз и нужен здравомыслящий человек. Когда же дело дойдет до различных тонкостей; например, до экономики и других подобных вещей, вам помогут советники. А хороших советников, надеюсь, вы подобрать сумеете.

Разговаривая с Ачесоном и Браденом, я обнаружил, что их взгляды на характер дипломатических отношений с Аргентиной диаметрально противоположны моим собственным, и поэтому червь сомнения упорно точил меня. Я считал, что в латиноамериканских странах, правительства которых находились под «ильным влиянием военных, нам необходимо было поддерживать самую тесную связь с их войсками, флотом и авиацией. Нам следовало обеспечить их необходимой боевой техникой, направлять к ним свой личный состав, который учил бы их применению этой техники в бою и руководил бы боевой подготовкой их войск. Но нам нужно было всячески избегать вмешательства во внутренние дела латиноамериканских стран, так как это неизбежно привело бы к ухудшению наших взаимоотношений с ними. Больше того, они могли бы попасть под влияние некоторых других государств, возможно, наших вероятных противников, подобно тому как до войны Аргентина пошла на сближение с Германией, занимавшейся обучением ее войск. Однако деятели государственного департамента, разбиравшиеся в таких вопросах лучше меня, думали иначе. По их словам, подобная политика привела бы к укреплению власти диктаторов, предоставив им хорошо обученные войска для нападения на соседние государства.

Приятный и непринужденный разговор с Трумэном, несмотря на все его ободряющие замечания, обеспокоил меня. Я начал бояться, не зашел ли я слишком далеко, не связал ли себя обещаниями.

После бессонной ночи, проведенной в размышлениях над этим вопросом, я снова направился к человеку, мнение которого для меня было превыше всего, — к генералу Маршаллу. Я попросил его откровенно выразить свое мнение. Желает ли он, чтобы я пошел на подобную работу? Если да, то я немедленно дам свое согласие, несмотря на вес дурные предчувствия. Если же я вправе принять решение сам, то я отклоню это предложение. Генерал посоветовал мне действовать по собственному усмотрению. Итак, я мог решать сам.

Послом я так и не стал, но считаю, что поступил совершенно правильно. В то время я наверняка разошелся бы во мнениях с рядом руководящих деятелей государственного департамента, поскольку по аргентинскому вопросу, как я уже отмечал, их точка зрения была диаметрально противоположна моей. Действуя по их указаниям, я не смог бы добиться решения такой неотложной проблемы, как улучшение отношений между США и Аргентиной, хотя в то время я считал эту задачу выполнимой. Если бы я стал послом в Аргентине, вся моя последующая карьера сложилась бы совсем по-иному.

Отказавшись от назначения, я несколько дней был свободен, пока, наконец, генерал Маршалл, всегда вдумчивый и внимательный, не вызвал меня к себе.

— Итак, вы отказались, — сказал он. — Ну что ж, я предложу вам другую должность. Хотите снова вернуться в Европу и командовать войсками на Средиземноморском театре военных действий?

— О, сэр, эту должность я принимаю без всяких колебаний, — ответил я, — так как она связана, с командованием войсками. Лучшего назначения мне не нужно.

В Италию я летел со всеми удобствами, один, на недавно переоборудованном самолете В-17, заказанном моим предшественником генералом Мак-Норпи для своего штаба. Летели мы по южному маршруту через Бермудские и Азорские острова, затем через Касабланку. Лишь приземлившись на конечном пункте, я узнал, что мы причинили немало беспокойства обслуживающему персоналу на земле во время перелета по одному из участков нашего маршрута. У нас вышла из строя радиостанция, и мы не могли сообщать о ходе нашего перелета. Поэтому нас начали было считать без вести пропавшими и собирались послать самолеты на розыск.

Штаб находился в Казерте, севернее Неаполя. Он расположился здесь вскоре после того, как моя 82-я воздушно-десантная дивизия заняла этот тихий городок. Верховным главнокомандующим союзными силами на Средиземном море был английский генерал сэр Вильям Морган, и я стал не только командующим американскими войсками на Средиземноморском театре, но я его заместителем. Это было очень приятно. Вскоре я полюбил Вильяма Моргана, и между нами завязались тесные дружеские отношения.

Вскоре мне пришлось заняться неблагодарным делом — сокращением наших грандиозных вооруженных сил. В Соединенных Штатах все настойчивее стало звучать требование «вернуть ребят на родину», и мы, не долго думая, приступили к безрассудной демобилизации одной из величайших армий мира — американской армии, сделавшей все для того, чтобы поставить на колени немецкую, итальянскую и японскую армии. За эту позорную демобилизацию нам пришлось расплачиваться дорогой ценой в послевоенные годы, и последствия такого необдуманного поступка еще долго будут сказываться.

Право на демобилизацию определялось, конечно, по количеству очков. Если у военнослужащего набиралось достаточно много очков — за службу за океаном, за участие в боях, за награды, за число иждивенцев, — он подлежал отправке на родину на основании прямого приказа из Вашингтона. Как бы остро ни нуждалась в таком — военнослужащем его часть, командир вынужден был освобождать его от должности и направлять домой.

Одним из результатов подобной демобилизации оказалась утрата различного имущества па целые сотни миллионов долларов просто из-за отсутствия личного состава для охраны. Для обнищавших итальянцев любой предмет представлял определенную ценность, и бороться с воровством было невозможно. Итальянцы воровали даже мешочки с пороховыми зарядами для крупнокалиберных артиллерийских систем, высыпали из них порох, а из шелковой ткани шили рубашки.

Главной моей задачей в то время было не только охранять государственное имущество, по и заботиться о поддержании дисциплины и боевого духа, которые с каждым днем падали все ниже и ниже после ухода из армии костяка личного состава. Командовать людьми стало очень тяжело. Домой уезжали закаленные в боях солдаты, а на смену им прибывали немногочисленные пополнения, состоявшие из людей совсем иного склада. Воевать они начали поздно. «Очков» у них не было, и за океан их отправили дослуживать свой срок. Им тоже хотелось поскорей сбросить с себя военную форму и вернуться к гражданской жизни. Поэтому служба их мало интересовала.

Во время инспекторских смотров я обнаружил, что новые командиры сделали жизнь солдат невыносимой: повсюду грязь, питание организовано плохо, мыться негде, — словом, полное пренебрежение к тем нормам солдатской жизни, которыми всегда гордилась американская армия. Целыми днями я разъезжал по Италии, посещая различные части, подстегивая командиров, снимая неспособных и заменяя их такими, которые могли бы взять личный состав в руки и снова навести порядок в частях.

Много хлопот доставили мне медицинские сестры.

В госпиталях, обслуживавших войска на подчиненном мне театре, их насчитывалось человек 320 и все они были нужны на работе. Однако по очкам они тоже подлежали отправке на родину, так как большинство из них честно служило в военные годы. Безусловно, нельзя было разрешить им сразу же бросить работу, и я своей властью, на собственный страх и риск, отказался отпустить их до прибытия замены. Хорошо понимая всю несправедливость этого решения, я обратился за помощью к своему старому другу главному хирургу армии США генерал-майору Норману Кирку, и он обещал как можно скорее прислать замену медицинским сестрам. Я надеялся, что если все пойдет так, как я рассчитывал, новые сестры прибудут в начале декабря, а сестры, подлежащие отправке в Штаты, успеют попасть домой к рождеству.

Мне очень хотелось устроить вое именно так, но вначале это казалось почти невозможным: не было кораблей. К счастью, военно-морскими силами на моем театре командовал превосходный человек вице-адмирал Глас-форд, а в Неаполе как раз стоял авианосец, командир которого — ныне контр-адмирал Пири — тоже оказался любезнейшим человеком. Вдвоем они откопали в «Морском уставе» какой-то весьма туманный параграф, согласно которому — правда, при весьма произвольном его толковании — якобы не возбранялось перевозить женщин на боевых кораблях. После этого офицеры авианосца по рыцарски предоставили свои каюты девушкам.

Все это потребовало немалых усилий, и, помню, однажды я даже возмутился. Авианосец стоял у причала в Неапольском порту, и после того как девушки поднялись на борт, я сам отправился туда. Вызвав старшую сестру, я попросил ее предупредить девушек, чтобы они должным образом оделись и дали мне возможность лично проверить, как они разместились. Когда мое распоряжение было исполнено, я вошел в одну из кают, которую заняли четыре или пять девушек. Я разъяснил им, что каюты предоставлены им исключительно благодаря любезности командира корабля Пири и что они несравненно лучше тех помещений, в которых приходилось размещаться мне, плавая на военных транспортах в бытность младшим офицером.

По-моему, девушки успели вернуться домой к праздникам, так как авианосец прибыл в Норфолк дня за два — за три до рождества.

Б той же Неапольской бухте мне пришлось рассердиться еще по одному поводу. Во время своей инспекционной поездки я увидел, что у знаменитого причала № I, построенного Муссолини, стоит один из наших крупнейших авианосцев, а вокруг него на якорях много других военных кораблей. Как раз против причала находился военный транспорт типа «Виктори», разгружавший боеприпасы, главным образом крупнокалиберные авиабомбы. Я разыскал начальника порта и приказал ему немедленно убрать отсюда корабль. Он сказал, что это невозможно, так как корабль не под парами.

— Не под парами? — возмутился я. — Так вызовите буксиры и немедленно отбуксируйте его, а впредь корабли с боеприпасами сюда не ставьте!

Если бы произошел взрыв, мы лишились бы и авианосца, и стоявших рядом кораблей, и сотен или даже тысяч людей.

Иногда возникали различные проблемы политического характера. У англичан неважно шли дела в Греции, и кое-кто из их представителей неоднократно намекал мне, что правительство Великобритании было бы весьма признательно, если бы американцы ввели туда свои войска. В таких случаях я каждый раз давал совершенно ясно понять, что не собираюсь выступать за ввод американских войск в Грецию. Греческие острова были вне сферы моей компетенции, да и у меня самого было немало участков, вызывавших опасения. К их числу принадлежал Триест — самое беспокойное место, где политические страсти в любой момент могли перерасти в беспорядки. Там американским войскам нужен был командир, на которого я бы мог полностью положиться, — человек волевой, решительный, незаурядных способностей. Вместе с тем в случае внезапного обострения обстановки он должен был уметь оставаться невозмутимо спокойным.

Мне рекомендовали ряд офицеров, но ни один из них, на мой взгляд, не удовлетворял этим требованиям. Наконец, я написал в военное министерство и заявил, что мне нужен лучший в американской армии командир дивизии. К письму я приложил список подходящих командиров, в самом начале которого значился генерал-майор Брайант Мур. В моем 18-м корпусе он командовал 8-й пехотной дивизией во время ликвидации рурской группировки немецких войск и последнего броска от Эльбы до Балтийского моря. Хорошо зная Мура, я считал, что по своему характеру он лучше всех остальных подходит для этой работы. Его направили ко мне, и с тех пор я уже не беспокоился о Триесте. Со всеми своими обязанностями Мур справлялся превосходно.

Затем он стал начальником военного училища в Уэст-Пойнте, где работал очень хорошо. Впоследствии, когда мне потребовался опытный командир в Корее, я снова попросил прислать генерала Мура. Он принял 9-й корпус и со свойственным ему талантом командовал им, пока смерть внезапно не прервала его карьеру. Это случилось так. Мур полетел на вертолете в район Хан, чтобы лично проверить, как идут дела на переправе. Внезапно его машина врезалась в воздушный кабель, не замеченный пилотом. Вертолет свалился в ледяную воду, и хотя генералу Муру удалось выбраться невредимым, нервное потрясение и холод вызвали у него сердечный приступ. Через тридцать минут после выхода на берег он умер.

Количество крупных военачальников, испытавших сердечные приступы вскоре после войны, свидетельствует о том, что военные годы незаметно, но серьезно у многих из нас подорвали здоровье.

Помню, я был застигнут врасплох, когда этот зловещий невидимый убийца постучал ко мне в дверь. Я прибыл в Триест инспектировать гарнизон и провел ночь в старинном Мирамарском дворце, где размещался штаб английского командующего сэра Джона Хардинга. На другой день рано утром я поехал в бухту, где для меня уже приготовили катер. Когда я сошел, с причала на катер, у меня вдруг помутилось в глазах. Не помню, как я упал, но лежа на палубе катера, я еще был в сознании, хотя меня охватила страшная слабость. Затем все кануло во мрак, и очнулся я только в английском военном госпитале. Мне сказали, что у меня сердечный приступ и что из Неаполя ко мне вылетел доктор Дюпюи. Прибыл он на другой день. Сейчас этот чудесный человек — видный специалист по сердечным болезням в Новом Орлеане. Тщательно осмотрев меня и проведя множество анализов, он заявил, что дело действительно в сердце.

— Вам остается только просить о переводе в США, — сказал он, — а затем уйти в отставку.

— Ни в коем случае! — возразил я. — Даже на консультацию в США я проситься не буду — ведь это конец службе. Стоит только начать, а там уже ничего не задержать, ни, тем более, отвратить будет нельзя Нет, я останусь здесь и буду продолжать работать.

Ему это не очень понравилось, но все же через несколько дней он позволил мне вернуться в Неаполь, и вскоре я опять почувствовал себя нормально. Но доктора не оставили меня в покое. Несмотря на тщательные исследования, в сердце ничего Подозрительного обнаружено нс было. По-моему, они так и не пришли к единодушному мнению относительно характера моей болезни, а в заключении было указано, что лопнул какой-то маленький сосудик и я временно потерял сознание. Случилось это осенью 1945 года, к с тех пор ничего подобного не повторялось, хотя работал я очень напряженно.

Любопытно, как все-таки любят врачи толкать людей на путь, с которого пет возврата. Если &ь\ я послушался их и ушел в отставку десять лет назад, многое для меня оказалось бы упущенным: война в Корее, назначение главнокомандующим на Дальнем Востоке и в Европе, два года службы в качестве начальника штаба армии, то есть все самое интересное, хотя и наиболее трудное в моей служебной карьере. Я не хочу сказать, что все люди, страдающие от подобных недугов, должны поступать, как я. Но я не обратил внимания на сердечный приступ, — если, конечно, это действительно был сердечный приступ, — и ничего со мной не случилось.

Иногда меня одолевали мысли о близкой смерти или инвалидности, и я начинал размышлять о том, как под неожиданными ударами судьбы человеческая жизнь вдруг обрывается или совершенно меняется. Во время службы на Средиземном море я услышал о трагической гибели генерала Паттона, машина которого столкнулась в Германии с грузовиком. Эта смерть потрясла меня. Многие считали Паттона противоречивым человеком, но я хорошо знал его, а зная Паттона, нельзя не восхищаться им. Это был выдающийся, одареннейший боевой командир, крупный военачальник. Находясь у него в подчинении, я питал к нему искреннее уважение, и известие о его смерти, тем более такой бессмысленной, глубоко опечалило меня.

Жизнь человека дорога нс только для пего самого, но и для общества. Поэтому из всех задач, стоявших передо мной как командующим на Средиземноморском театре, самой трудной оказалась та, решение которой возлагало на меня ответственность за жизнь человека. Немецкий командир корпуса генерал-лейтенант Антон Достлер после войны был осужден военным трибуналом за незаконный расстрел военнопленных. Его приговорили к смертной казни. Дело это рассматривалось после моего прибытия и поступило ко мне на окончательное решение. Если бы я встретил генерала Достлер а в бою, я бы, не колеблясь, убил его, как и он меня. Но сейчас все обстояло иначе. Этот вопрос заслуживал глубочайшего внимания и тщательного изучения. Им я занимался в течение нескольких дней, а тем временем и сам генерал Достлер, и его адвокат донимали меня многочисленными апелляциями. Я решил, что приговор должен быть оставлен в силе и приведен в исполнение. За двадцать четыре часа до казни генерал. Достлер передал через меня апелляцию его святейшеству папе Пию XIT. Я послал апелляцию в Ватикан с офицером связи, приказав ему немедленно сообщить мне о ее вручении папе. За несколько часов до казни ответ папы римского был получен. Он выражал уверенность, что дело находится в надежных руках, и не желал в него вмешиваться. Генерал Достлер был расстрелян.

1 января 1946 года мне сообщили, что я назначен представителем генерала Эйзенхауэра (он был тогда начальником штаба армии) в Военно-штабном комитете Организации Объединенных Наций, который через месяц должен был собраться в Лондоне., Эго было весьма приятной неожиданностью, хотя у меня оставалось мало времени для передачи своих обязанностей генерал-лейтенанту Ли, назначенному на мое место. Несмотря на недостаток времени, я все же успел немного познакомиться с положением наших войск в Европе. После окончания войны в Европе я не смог побывать в Берлине и теперь по пути в Лондон сделал там остановку. Сутки, проведенные мною в Берлине в обществе нашего верховного комиссара генерала Клея и его советника старого, опытного дипломата Мерфи, были для меня очень поучительны. Затем я вылетел в Лондон, куда уже прибыл государственный секретарь Стеттиниус с американской делегацией. Со своими коллегами генералом ВВС Кенни и адмиралом Тернером я оказался в обществе таких выдающихся людей, как сенаторы Ванденберг и Коннели, Джон Фостер Даллес, Эдлай Стивенсон, г-жа Рузвельт и Ральф Банч, входившие в состав американской делегации.

Я считал для себя большой честью работать вместе с такими высокопоставленными американцами и служить делу, ради которого была создана наша группа, — изыскивать способы сохранения мира с помощью силы. Я до сих пор помню, как собравшиеся на улицах люди приветствовали трех глав делегаций, прибывших на первое заседание в Лондоне. На лицах людей можно было прочесть горячую надежду, что уставшим от войны народам совещание укажет путь к сохранению мира.

ГЛАВА 17 СОЛДАТЫ МИРА

О Военно-штабном комитете обычно говорилось, что о его работе известно очень мало, так как «он занимается совершенно секретной бездеятельностью». Такая оценка в основном правильна, однако прежде чем говорить о своей работе в комитете и анализировать причины всех постигших его неудач, мне хотелось бы сделать небольшое отступление и еще раз коснуться такого позорного факта, как роспуск американских вооруженных сил в первые послевоенные годы. В результате поголовной демобилизации мы лишились силы, которая подкрепила бы и сделала более веским наш голос на заседаниях Организации Объединенных Наций.

В сентябре 1945 года военный министр США Г. Стимсон сделал следующее заявление:

«Соединенные Штаты сейчас не только достигли вершины своей военной мощи, но и добились беспрецедентного влияния на все другие государства. Достигнув такого положения, мы должны быть уверены, что сохраним его и используем в борьбе за дело мира и справедливости во всем мире.

Я считаю, что сохранение этого влияния зависит от двух факторов. Во-первых, от того, согласится ли наш народ на поддержание вооруженных сил, необходимых для сохранения руководящего положения США в нынешнем мире. Государственному департаменту будет все труднее и труднее говорить уверенным тоном на совещаниях с другими государствами, если наш народ и наше правительство при теперешнем шатком положении не пойдут на ряд неудобств, а может быть и жертв, чтобы сохранить свое руководство мировой политикой.

Состояние наших вооруженных сил должно быть предметом постоянной заботы не только правительства, но и всего нашего народа. Нужно всегда иметь в виду, что, как бы нам это-го ни хотелось, нельзя создать никакой системы, не обеспечив силы, необходимой нам при существующей международной обстановке».

Мы предпочли оставить без внимания слова этого мудрого государственного деятеля, прозорливость которого сослужила нам хорошую службу в военные годы.

Мне никогда не забыть гнева и отвращения, охвативших меня, когда, прибыв в Лондон для-работы в Военно-штабном комитете, я впервые стал очевидцем постыдных поступков американских военнослужащих, которые прямо в военной форме своей страны собирались на площадях города и открыто протестовали против того, что их задерживают на военной службе и оставляют в Европе. У тысяч других преданных нашей армии людей, как и у меня, это вызвало горькое чувство стыда и досады.

В войсках Средиземноморского театра военных действий вплоть до моего отъезда оттуда таких постыдных явлений не было, и, помшо, я еще подумал, что будь я командующим на этом театре, я бы немедленно положил конец подобным безобразиям.

Так как я был уверен, что необходимо срочно принять какие-то меры, я сел и написал следующее письмо начальнику штаба армии генералу Эйзенхауэру:

«Командуя войсками на Средиземноморском театре, я предвидел возможность такой проблемы и думал, как предотвратить ее возникновение у себя в войсках. Сейчас я стал очевидцем демонстраций в Лондоне. По-моему, проблема вышла из тех рамок, в пределах которых с ней может самостоятельно справиться командир.

Мне эта проблема кажется настолько существенной, настолько жизненно важной, что я бы отнес ее к числу принципиальных военно-социологических проблем. Мне кажется целесообразным, чтобы президент поручил какому-нибудь гражданскому органу, возможно, даже одному из известных американских университетов, детально изучить все этапы ее возникновения, а для этого необходимо провести исследовательскую работу в войсках на наших основных театрах военных действий».

Генерал Эйзенхауэр ответил на это письмо 15 марта 1946 года. Он любезно сообщил мне, что военный министр вместе с ним собирается создать комитет из двух бывших рядовых или сержантов, двух бывших командиров рот или старших офицеров и двух генералов, не состоящих на действительной службе. Комитет этот будет изучать главным образом взаимоотношения между офицерским и сержантско-рядовым составом, но, по мнению генерала Эйзенхауэра, он мог бы также решить вопросы, затронутые в моем письме.

По-моему, это и положило начало так называемому Комитету Дулитла. Лично я считаю, как считал и тогда, когда впервые прочитал доклад комитета, что подобная затея, какова бы ни была ее цель, серьезно подорвала то самое ценное, что из поколения в поколение укреплялось в армии, — отношения между офицерами и рядовыми, основанные на взаимном уважении. В последующие годы большая часть этого доклада была отвергнута, а его роль стала трактоваться по-иному после того, как практика доказала непригодность содержащихся в нем рекомендаций. Целью доклада было, конечно, создать более «демократическую» армию. На самом же деле он подорвал дисциплину.

ГЛАВА 18 COБАKA ИЩЕТ СЛЕД

Я приступил к исполнению своих обязанностей в Военно-штабном комитете в январе 1946 года. В конце октября того же года мне пришлось писать генералу Маршаллу письмо, в котором я сообщал, что, по-моему, этот комитет почти ничего не сделал.

«Словно собака, — писал я, — рыщущая по пыльной сельской дороге, обнюхивая каждый кустик, мы метались, пытаясь напасть на какой-то след, который привел бы нас к взаимопониманию и согласию. За девять месяцев нашего существования мы заложили твердую и потенциально полезную основу сердечных личных взаимоотношений, на которой можно строить будущее. Это существенное достижение, а в остальном результаты очень скудные. Не виноват в этом ни сам комитет, ни, по нашему мнению, даже члены русской военной делегации.

Последние три месяца наша работа заключалась в том, что мы исполняли роль консультантов мистера Баруха — американского члена Комиссии по атомной энергии ООН. Комиссия поставила перед нами много неисследованных вопросов. Пришлось поразмыслить над ними, и это пошло нам па пользу. На некоторые вопросы мы пока не смогли ответить. Не претендуя на безупречность данных нами ответов, мы все же убеждены в правильности своих выводов и твердо верим в возможность успеха при условии, конечно, что нам удастся привить русским такую же готовность добиваться успешного их решения».

После организационного совещания в Лондоне Военно-штабной комитет перенес свою деятельность в штаб-квартиру ООН в Нью-Йорке. Членами Военно-штабного комитета были представители сухопутных, военно-воздушных и военно-морских сил пяти великих держав — Соединенных Штатов, Великобритании, Франции, Китая и Советской России.

В общих чертах наша задача заключалась в том, чтобы консультировать Совет Безопасности и помогать ему во всех военных вопросах, относящихся к его деятельности в области сохранения международного мира и безопасности, руководить силами, предоставленными в распоряжение Совета, заниматься регулированием вооружений и изучать возможности разоружения.

Основная трудность заключалась в определении численности и характера вооруженных сил, которые каждая из пяти великих держав должна была предоставить в распоряжение Совета Безопасности для выполнения задач, возложенных на него Уставом ООН. Эта проблема вскоре стала для нас камнем преткновения. Мы обсуждали ее два с половиной года, пока я служил в Военно-штабном комитете, да и сегодня, спустя почти десять лег, она все еще стоит на повестке дня и, насколько мне известно, по-прежнему далека от разрешения.

Главным препятствием к соглашению был вопрос о составе вооруженных сил. Западные державы отстаивали принцип относительной сравнимости вооруженных сил каждой страны по численности и составу. Ясно, что русские и китайцы не могли бы поставлять бомбардировщики дальнего действия и авианосцы. С другой стороны, западные державы не могли бы дать столько солдат, сколько были в состоянии выделить Советский Союз и Китайская республика.

Поэтому мы всегда считали, что эти силы должны быть лишь приблизительно сравнимы. Русские же с самого начала настаивали на принципе полного равенства этих сил, то есть орудие за орудие, корабль за корабль, самолет за самолет. Это означало, что выделенные Организации Объединенных Наций силы состояли бы в основном из сухопутных войск, а в этой области положение Советского Союза было доминирующим. Так начала вырисовываться общая Картина советской политики в военной области. Ниже я остановлюсь па этом.

В самом начале обсуждения представитель военно-воздушных сил США генерал Кенни предложил, чтобы США выделили исключительно авиацию. Точнее, он даже предлагал всем пяти великим державам выделить только авиацию, а командующим этими первыми международными военно-воздушными силами назначить представителя Соединенных Штатов. Я в корне не был согласен с доводами Кении и энергично протестовал против этого предложения. Приехав в Вашингтон, я сразу же доложил свои соображения генералу Эйзенхауэру и заручился его полной поддержкой… Он заверил меня, что хотя у генерала Кении четыре звезды, а у меня три, я в качестве личного представителя начальника штаба армии США пользуюсь в Комитете таким же статутом, как и представитель военно-воздушных сил. Я возвратился в Нью-Йорк и продолжал энергично выступать против этого предложения. В конечном счете оно не было принято.

Помню, в разговоре с генералом Эйзенхауэром я доказывал, что ввиду большого преимущества России в людских силах контроль над выделяемыми в распоряжение ООН сухопутными войсками имеет первоочередное значение. В ответ генерал Эйзенхауэр сказал, что он не предвидел ситуации, которая потребовала бы назначения командующего для каждого вида вооруженных сил, совместно предоставленных пятью великими державами, — военно-воздушных, военно-морских и сухопутных. Он больше думал о региональных соглашениях, по которым весь мир был бы разделен на зоны с выделением страны или стран, обязанных поддерживать сохранение мира в каждой зоне. Конечно, потребовалось бы избрать командующего объединенными силами пяти великих держав. И он признавал, что необходимо заранее назначить такого командующего, подобрать ему штаб и разработать планы использования сил, подчиненных Совету Безопасности.

Конечно, Эйзенхауэр хорошо понимал, что могут возникнуть трудности, если командующий попросит предоставить ему право инспектировать подчиненные ему контингенты других стран.

В Военно-штабном комитете я бился над неразрешенной проблемой численности сил, которые каждая страна должна выделить для международной армии. А в качестве консультанта при Барухе в Комитете по атомной энергии ООН я наблюдал за тактикой русских в другой области. Здесь наши умы занимала не менее трудная проблема — контроль над атомным оружием.

Первые заседания Комитета происходили в атмосфере таких же радужных надежд, какие мы питали на первых заседаниях Военно-штабного комитета. Но как только русские дали ответ на сенсационный план Баруха, предусматривавший наблюдение и контроль, во всем мире над установками атомной энергии, стало ясно, что мы зашли в новый тупик. Русские с самого начала потребовали полного запрещения производства атомного оружия и уничтожения всех наличных запасов. Задачи советской военной политики сводились попросту к следующему: уничтожить всякую способность Запада, в особенности Соединенных Штатов, предпринять нападение на Россию и низвести военные силы западного мира до положения, при котором они целиком оказались бы во власти русских.

Наблюдая за поведением русских в Военно-штабном комитете и в Комиссии по атомной энергии ООН, я пришел к выводам, которые решил зафиксировать в письменной форме. С одобрения генерала Эйзенхауэра я потом довел эти выводы до сведения моих начальников в высших инстанциях, полагая, что они сочтут их полезными для оценки русской политики.

Я ссылался на основные факты троякого рода. Во-первых, русские непреклонны в своем требовании заключить международную конвенцию о запрещении использования атомной энергии для военных целей и об уничтожении всех запасов атомного оружия, но в то же время отказываются принять предложения США об эффективном наблюдении за производством атомной энергии. Во-вторых, СССР внес резолюцию о разоружении и настаивает на том, чтобы она была принята Организацией Объединенных Наций. И, наконец, в-третьих, СССР помешал достижению соглашения относительно численности вооруженных сил, выделяемых для Совета Безопасности, настаивая на своем абсурдном предложении о равенстве сил — самолет за самолет, орудие за орудие и солдат за солдата.

Затем я дал оценку этим основным фактам. Несомненно, Россия предпринимала усилия для того, чтобы:

1) заставить США пойти на запрещение применения любых видов атомного оружия для военных целей;

2) запретить применение и всякого другого оружия мае сового поражения, включая стратегическую авиацию, управляемые снаряды и другие боевые средства, состоящие на вооружении военно-морского флота; 3) сократить силы, выделяемые для ООН, до уровня сил, которые могла бы предоставить сама Россия, ц сократить вооружения всего мира до уровня вооружений, выделяемых для ООН; 4) использовать давление общественного мнения во всем мире и в США в том числе, чтобы достигнуть соглашения по этим задачам. А между тем Россия тайно создавала свои собственные атомные сооружения и содержала крупные сухопутные и военно-воздушные силы.

На основании всех этих фактов и данной мною оценки я сделал следующий вывод: если мы уступим требованиям русских, мы лишимся атомного оружия. Мы откажемся от нашего сложного вооружения и сильно повысим роль людских сил как решающего фактора войны, а это даст русским большое преимущество. Как только будет проведено сокращение тех сил, в которых мы пользуемся решающим превосходством, СССР начнет наступление на наш превосходящий промышленный потенциал. В нашу промышленную структуру проникнут советские агенты, и СССР получит возможность парализовать у нас транспорт, производство топлива и средства связи. Если это случится, мы не сможем вовремя реализовать наше техническое превосходство, чтобы остановить продвижение русских армий, значительно превосходящих наши армии по численности.

Короче говоря, русские вынашивали планы одностороннего разоружения Соединенных Штатов, маскируясь призывами к общему регулированию и сокращению во-оружений. Этот план был направлен на то, чтобы лишить нас превосходства в области науки и техники и поднять СССР до положения доминирующей военной державы в мировом масштабе[27].

Я предоставил этот доклад своему непосредственному начальнику генералу Эйзенхауэру, а он через министра армии Паттерсона передал его государственному секретарю генералу Маршаллу. Маршалл одобрил мой доклад. Позднее Эйзенхауэр сообщил мне, а заместитель государственного секретаря Дин Ачесон подтвердил, что этот доклад был использован при разработке новой политики США.

ГЛАВА 19 ТРУДНЫЙ РАЗГОВОР С НЕПРЕКЛОННЫМИ РУССКИМИ

Когда я работал в Военно-штабном комитете и в Комиссии по атомной энергии ООН, на меня были возложены дополнительные обязанности, к которым я считал себя более подготовленным. Я был назначен председателем Межамериканского совета обороны — военного органа Панамериканского союза (теперь этот союз называют Организацией американских государств).

Этот орган призван был претворять в жизнь Чапультепекский пакт[28] — соглашение между США и нашими латиноамериканскими соседями об общей обороне Западного полушария. Основные положения плана были изложены в пакте, по пакт не имел силы, пока не был заключен договор. В основу договора следовало положить пакт о взаимной обороне. Наше государство должно было оказывать латиноамериканским странам помощь в обучении личного состава их армии, флота и авиации, осуществлять ремонт их техники, а при определенных обстоятельствах поставлять им некоторые виды вооружения, боеприпасы и военное имущество. Выступая по этому вопросу на заседании комиссии по иностранным делам палаты представителей в 1947 году, я высказался за принятие необходимых для заключения этого договора законоположений.

Принятие законопроекта, заявлял я, весьма облегчило бы военное сотрудничество между американскими государствами и значительно укрепило бы межамериканскую систему обороны. Тем самым мы содействовали бы сохранению международного мира и безопасности. Отвергнув же этот законопроект, мы ослабим межамериканскую систему и вместе с ней способность применять объединенные вооруженные силы в защиту нашей общей цели, тогда как такая способность в современном мире пока еще имеет решающее значение. Сегодня мы признаем, сказал я, что политика, военная сила и экономика неотделимы друг от друга. Поэтому мы должны прилагать не меньше усилия для укрепления военных элементов в этой единственной в своем роде системе, создание которой потребовало от нас непрерывных усилий в течение 125 лет. Ни одно мероприятие не может сильнее укрепить систему межамериканской обороны, чем принятие этого законопроекта. Если мы не примем его, то пакт о взаимной обороне будет неэффективен, когда сложатся чрезвычайные обстоятельства.

Но многие эксперты государственного департамента по латиноамериканским странам придерживались тогда иного мнения, а именно: они считали, что военная помощь содействовала бы укреплению диктатуры в странах Латинской Америки и увеличила бы опасность войны между ними. Поэтому соглашение о взаимной безопасности для обороны Западного полушария, предусматривавшее поставку оружия и оказание экономической помоши, было заключено между США и Бразилией, Чили, Кубой, Колумбией, Доминиканской республикой, Эквадором, Гондурасом, Никарагуа, Перу и Уругваем только в 1952 году. Мексика и Аргентина не подписали этого соглашения.

Но через несколько месяцев после моего выступления в конгрессе был сделан большой шаг вперед: США и 19 латиноамериканских стран подписали Межамериканский договор о взаимной помощи, неофициально известный под названием «Пакт Рио»[29]. В основе этого пакта лежало соглашение о взаимной обороне от внешнего нападения, но каждая страна оставляла за собой право не давать согласия на использование ее собственных вооруженных сил.

Я полагаю, что, несмотря на все свои ограничения, «Пакт Рио» был и остается одной из крупных вех на пути развития межамериканской системы обороны. По существу он представляет собой образец, по которому потом был составлен Североатлантический договор, — формулировки обоих документов почти одинаковы.

Одним из больших достоинств этого пакта было то, что он установил согласие между Аргентиной и соседними с ней республиками, так как одно время Аргентина как будто намеревалась сорвать переговоры. По-моему, для предотвращения этой катастрофы никто не сделал больше, чем покойный сенатор Артур Ваидснберг. Его проницательный анализ, его умение бесстрашно и без обиняков излагать взгляды нашей страны оказали огромное влияние на заключение этого пакта. Он говорил напрямик. Его слова действовали на людей ободряюще, произносились ли они с трибуны или в частной беседе. Он не верил в круглые и цветистые фразы. Однажды утром, после особенно бурного заседания, начавшегося накануне днем и затянувшегося до поздней ночи, один из латиноамериканских делегатов подошел к сенатору и осведомился, как он себя чувствует.

— Великолепно, — ответил сенатор. — Должно быть, и вы чувствуете себя хорошо. Я еще не встречал оратора, который говорил бы так много и сказал бы так мало, как вы в своем вчерашнем выступлении.

Б другой раз один из делегатов пожаловался, что журналисты раздражают его своими вопросами. На это Ванденберг возразил своим громовым голосом:

— Что же вы не скажете им попросту: «Не желаю отвечать»? Правда, мне потребовалось двадцать пять лет, чтобы понять одну элементарную вещь: если не хочешь — не отвечай на неприятный вопрос.

На бомбардировщике В-29 я отправился в Рио-де-Жанейро со своими коллегами по флоту и авиации. Сначала мы полетели в Рэми Филд (Пуэрто-Рико), где заправились горючим, собираясь оттуда без посадки добраться до Рио-де-Жанейро. Поднявшись с аэродрома в Пуэрто-Рико около десяти часов вечера, мы летели несколько часов подряд. В небольшом отсеке хвостовой части самолета нас было человек пять или шесть, Я уже несколько лет летал над Южной Америкой и очень хорошо знал географию этого района. На рассвете, когда я стал различать местность, мне стало ясно, что мы находимся еще очень далеко от Рио-де-Жапейро. Я поинтересовался, хватит ли у нас горючего. Как я и подозревал, его осталось мало, так как пилот ответил, что мы идем на посадку на аэродром Каравелас, за несколько сот километров от Рио-дс-Жаиейро.

Мы помогали строить этот аэродром в начале войны в соответствии с соглашениями, заключенными во время поездки генерала Маршалла в Бразилию, о чем я писал выше. Взлетно-посадочная полоса, очень короткая, с легким покрытием, была не рассчитана на такие самолеты, как В-29. Мы крепко привязались ремнями и, затаив дыхание, ждали приземления. Вдруг бомбардировщик зароется в землю? К счастью, этого не случилось. Но на этом паши злоключения не закончились. Дело в том, что все горючее на аэродроме хранилось в бочках по пятидесяти галлонов[30] и нам пришлось ждать, пока в крыльевые баки не перекачают 1500 галлонов. Тем временем метеорологическая служба сообщила, что над Рио-де-Жанейро сгущается туман и, следовательно, лететь туда на В-29 нельзя. Поэтому из Рио-де-Жанейро за нами прислали С-47, на котором мы и долетели. Обратный полет на В-29 прошел благополучно, но мы крайне утомились, покрыв целых восемь тысяч километров от Рио-де-Жанейро до Вашингтона.

ГЛАВА 20 МЯТЕЖ В БОГОТЕ

Ранней весной моя жена Пенни и я летели в Боготу, Для нас это было своего рода свадебное путешествие, первое из многих предстоявших нам совместных поездок. Был конец марта, цвела вишня. На всем пути от Вашингтона до Панамы было тепло и ясно. В Панаме мы сделали короткую остановку и нанесли визит командующему вооруженными силами в зоне Карибского моря генералу Гриттенбергу. Оттуда наш путь лежал через северную часть Анд. Незадолго до полудня перед нами должен был открыться вид па горы с заснеженными вершинами. Но увидеть их нам не пришлось. Когда наш самолет находился на высоте около 4500 метров, мы попали в сильную бурю. Оба мы спали, когда раздался удар. Мы почувствовали резкий толчок, словно самолет ударился о вершину дерева. Вздрогнув, я подумал, что сейчас последует еще более сильный удар. Но ничего не случилось. Когда мы приземлились в Боготе, пилот сказал мне, что в наш самолет ударила молния.

Сначала мы остановились в старой гостинице «Мэджестик», на главной площади делового квартала. Жить там было довольно неудобно, потому что большие французские окна нашего номера выходили на улицу, возвышаясь над мостовой меньше чем на полтора метра. А с улицы, как это обычно бывает в латиноамериканских городах, доносился неумолчный говор прохожих и громкие гудки автомашин.

При первой возможности мы переехали в другую, более спокойную гостиницу, находившуюся на холме, метрах в четырехстах от центра города. Наше счастье, что мы догадались Это сделать. Однажды, когда после утреннего заседания я приехал в гостиницу на обед, ко мне подошел сержант Кук и, волнуясь, сообщил, что сейчас был убит Гайтан. Что ж, очень жаль. Но я был настолько поглощен своими обязанностями, связанными с военным сотрудничеством между американскими странами, что не уделял большого внимания биографиям местных политических лидеров и поэтому не имел ни малейшего понятия, кто такой Гайтан.

Итак, я, нс торопясь, позавтракал, и сержант Кук повез меня на машине обратно на службу. Мы с трудом ехали по улицам, переполненным возбужденными толпами. Войдя в кабинет, я приступил к диктовке, но с улицы па шестой этаж доносился такой сильный шум, что вскоре Кук уже нс слышал меня. Мы подошли к окну и увидели фантастическое зрелище. Оно напомнило мне рассказы и картины о французской революции, когда ревущие толпы народа вылезали из сточных тоннелей Сен-Антуана, чтобы штурмовать парижские улицы. И вот теперь на улицах под нами ревела такая же толпа, Я видел, как голыми руками люди сорвали железные решетки с витрин магазина металлических изделий, ворвались туда, а затем выходили, размахивая всевозможным оружием — от ружей до кухонных ножей. Затем толпа атаковала винные магазины, и вскоре по улицам разлилась волна взбунтовавшейся пьяной черни, вооруженной и стреляющей куда попало. Людей охватило неудержимое бешенство. Они переворачивали автомобили, били в них стекла, разрезали покрышки, а затем поджигали. Толпой никто не руководил. Ослепленная яростью, она стихийно катилась по улице, громя и грабя магазины.

Мне необходимо было как-нибудь добраться до гостиницы к своей жене. Я был в штатском, и единственным моим оружием было знание испанского языка. Выйдя на улицу, я стал проталкиваться сквозь толпу» пока не встретил человека, который показался мне вожаком, во всяком случае, в руках у него был красный флаг. Я спросил его, свободен ли путь к гостинице и как мне туда дойти. Человек с флагом ответил, что лучше бы мне убраться с улицы и не показываться никому на глаза. На одно мгновение я задумался над этим советом, но затем выругался и продолжал пробираться к жене. Я продвигался, нс обращая внимания на крики толпы; меня окружали со всех сторон, но приставать ко мне, по-видимому, никто не собирался. Когда я пришел в гостиницу, жена стояла у окна и смотрела на дикие сцены, разыгравшиеся на улице. Нс понимая всей опасности положения, она без всякого страха, с детской беззаботностью наблюдала за происходящим. В центре города уже начались пожары, и я понимал, что коммунальные предприятия города скоро перестанут действовать. Поэтому я вызвал посыльного и приказал ему закупить как можно больше свечей.

Весь день на улицах бушевала толпа. Вдруг из вестибюля донесся звон разбиваемого стекла, крики, брань и пистолетные выстрелы.

Пожалуй, пора было подумать о мерах самообороны. Я по-прежнему был безоружен, но в комнате стояли маленькие, довольно прочные столики. Перевернув один из них, я выдернул из него две ножки. Одну я дал Пешни, другую оставил себе.

— А теперь, — сказал я, — мы размозжим голову первому же сукину сыну, который посмеет сунуться сюда! Куда деть труп, видно будет. Полезут они по одному, и уж первому-то несдобровать!

И мы стали ждать, прислушиваясь к шагам на лестнице. Но все было тихо. Потом я узнал, что произошло. Оказывается, навстречу ворвавшимся смело вышел директор. Он провел их в подвал, где хранилось вино. Напившись до бесчувствия, они больше никуда не полезли, а в городе толпа продолжала бушевать.

В ту ночь мы, конечно, не сомкнули глаз, а на следующее утро перед нами предстали сцены разрушения, напомнившие мне вторую мировую войну. Целые кварталы выглядели, словно после бомбежки. Дело в том, что дома строятся там почти без стальных конструкций — из камня в деревянных каркасах. Обгорая, они совсем разваливаются.

В то же утро благодаря исключительной любезности моего друга мексиканского посла Квинтанилла мы с женой беспрепятственно добрались до американского посольства. Если бы Квинтанилла не пустил в ход свои дипломатические способности, нам пришлось бы туго. Из здания посольства я связался с возглавлявшим нашу делегацию государственным секретарем генералом Маршаллом. Он сказал, что многие делегаты со своими женами укрылись в казармах батальона личной охраны президента. С одобрения участников конференции генерал поручил мне доставить этих людей в более безопасное место. На помощь мне было выделено еще четыре военных участника конференции — колумбиец, бразилец, аргентинец и парагваец. Приказание я получил около четырех часов дня, и до наступления темноты оставалось всего около двух часов. Нужно было отправляться как можно скорее, потому что в темном, охваченном беспорядками городе действовать ночью было бы чрезвычайно трудно.

Прежде всего ну ясно было организовать вооруженную охрану, которая смогла бы обеспечить нашу безопасность в той части города, где шла стрельба. Я немедленно отправился к командующему колумбийскими войсками и попросил его о помощи. Он обещал мне оказать любую необходимую поддержку. Я знал, что Соединенные Штаты передали правительству Колумбии несколько легких танков. Одного из них было бы достаточно для охраны нашего автобуса на пути к казармам, где укрывались делегаты.

Мне с большим трудом удалось заставить этот танк двинуться с места. Уже темнело, а командир танка продолжал придумывать различные отговорки. Сначала он не мог собрать экипажа, потом экипаж собрался, но у танка якобы разрядились аккумуляторы. Прошел еще час, сумерки сгущались, а терпение мое иссякало. Если бы это г командир танка служил в нашей армии, я бы немедленно снял его, но на колумбийского офицера моя власть не распространялась. Пришлось собрать остатки терпения и придержать язык.

Наконец, танк двинулся, а за ним автобус, в который уселись мы впятером. Радиосвязи с танком у нас не было. Приходилось полагаться на визуальную связь, но в темноте мы различали лишь вспышки у выхлопной грубы, а танк несся с такой скоростью, что не оставалось никаких сомнений относительно намерений командира: он с радостью оторвался бы от нас, если бы мог. Мы добрались до казарм без единого выстрела, посадили обрадованных узников в автобус и благополучно развезли их по загородным домам.

Поздно ночью, когда я уже собирался благодарить свою счастливую звезду, что все кончилось так хорошо, мне снова пришлось ехать к казармам. Оказывается, как мне сообщили, некоторые высокопоставленные лица не сели в автобус >и теперь умоляют вывезти их.

Я сказал своим товарищам и мрачному командиру танка, что нам придется еще раз совершить пятикило-мстровую прогулку. Командир танка выслушал это сообщение без всякого энтузиазма. Но вот к нему подошел один из ею солдат, что-то сказал ему, и его лицо прояснилось.

— Сейчас ехать невозможно, — заявил он, — в баках нет горючего.

Терпение мое почти иссякло, и я мог бы натворить таких дел, что наши отношения с колумбийскими друзьями совсем испортились бы. К счастью, я привык следовать старому правилу ведения боя — сначала проверить донесение, а потом уж принимать меры. Я проверил баки: горючего в них действительно не было. Тогда я решил проворить, правда ли, что в казармах остались люди. Целых 45 минут дозванивался я до казарм. К счастью, там никого нс оказалось — мы вьгвезли всех за первый рейс.

Так окончилось мое маленькое приключение. Я бы не хотел, чтобы подобная история когда-нибудь повторилась. Каким беспомощным чувствовал я себя, очутившись без оружия среди мятежников, пьяных, истерически возбужденных, вооруженных до зубов и жаждущих крови. Если мне снова придется присутствовать на мирной конференции в этой стране, я обязательно захвачу с собой револьвер.

Большой зал, где происходили заседания конференции, был сильно поврежден. Делегаты единогласно приняли мужественное решение перенести дальнейшие заседания в частный дом на окраине города. Было бы очень жаль, если бы они решили иначе: ведь мятеж в Боготе имел скорее всего местный характер. Он не был направлен против конференции, на которой собрались представители двадцати одного американского государства. Итак, конференция продолжалась, и на ней был подписан Боготсжий пакт, который значительно укрепил систему межамериканского сотрудничества, заложив основы Организации американских государств.

В середине апреля мы возвращались в Вашингтон. Туда меня вызвал мой старый друг генерал Брэдли, вступавший в должность начальника штаба. Он спросил меня, какое новое назначение я хотел бы получить. Так как Военно-штабной комитет признан недостаточно действенным, сказал он, решено значительно сократить в нем число членов от армии. Кроме того, работая в ООН, я уже отбыл полный срок службы и теперь подлежал смене. Генерал Брэдли сказал мне, что я могу рассчитывать либо на пост командующего континентальной армией, либо на пост командующего вооруженными силами в районе Карибского моря. Я выбрал второе, ибо вот уже 30 лет был тесно связан с нашими латиноамериканскими друзьями. Мой выбор оказался самым удачным за всю мою военную службу — я нс могу припомнить более приятной и спокойной служебной командировки.

ГЛАВА 21 ПАНАМСКАЯ ИДИЛЛИЯ

Карибское мора — один из важнейших в стратегическом отношении районов мира, имеющий жизненно важное значение для безопасности Соединенных Штатов. В течение многих лет оно было и до сих пор остается мирным и спокойным районом в значительной степени благодаря тем мероприятиям, которые мы проводили в течение более 120 лет, терпеливо преодолевая всевозможные затруднения, чтобы создать основы взаимопонимания между нами и нашими соседями. Американский народ не должен забывать, что район Карибского моря продолжает оставаться чрезвычайно важным для обороны нашей страны. Этот полукруг — наша внутренняя крепость, где мы совместно с двадцать одной латиноамериканской республикой и с доминионом Канадой можем мирно сосуществовать и обороняться против наших врагов, пока нас связывают общие цели. Но — если в новой мировой войне хотя бы некоторые из этих американских республик выступят против нас или будут сохранять нейтралитет, мы окажемся в очень опасном положении. Трудно переоценить значение гармонического сотрудничества между нами и этими республиками, сотрудничества, основанного на доверии, взаимопонимании и уважении.

Наши вооруженные силы в районе Карибского моря немногочисленны. Там дислоцируется всего лишь один полк пехоты, немного зенитной артиллерии в зоне Панамского канала и небольшой гарнизон в Пуэрто-Рико. Но значение этих сил несравнимо с их численностью. Командующий вооруженными силами района Карибского моря и командиры подчиненных ему родов войск и служб оказывают огромное влияние на вооруженные силы, а следовательно, и на политический строй латиноамериканских республик. Наша военная организация, наша армия служат образцом для армий большинства латиноамериканских республик. А ведь именно армии латиноамериканских стран могли бы оказать решающее влияние на свои правительства.

Месяцы, проведенные мною в Панаме в качестве командующего вооруженными силами района Карибского моря, были поистине идиллическими и надолго сохранятся в моей памяти. После физического и умственного напряжения военных лет и службы в Военно-штабном комитете мне было необходимо отдохнуть.

Вернувшись домой в начале 1946 года, я обнаружил, что мои прежние брачные узы не выдержали испытания долгих лет разлуки. Единственны выходом был развод. В декабре 1947 года я женился вторично. В моей жизни еще не было события, которое вызвало бы у меня такое огромное воодушевление и такую глубокую благодарность господу богу. Только женитьба на моей любимой Пенни открыла мне истинное богатство жизни. Мне никогда не забыть и того душевного успокоения, которое принесло мне общение с пастором церкви св. Варфоломея в Нью-Йорке, преподобным Полем Сарджентом, благословившим наш брак. Для меня было большой честью приглашение вступить в совет церкви ев. Варфоломея. Здесь я получил счастливую возможность узнать высокие душевные качества этого замечательного христианина, джентльмена и патриота.

Через семь месяцев со дня нашей свадьбы мы отправились в Панаму, где поселились в восхитительном старом доме, прохладном, удобном, окруженном большой крытой верандой. Уже много лет этот дом был официальной резиденцией командующего американскими войсками в зоне канала.

Вид у него был достаточно дряхлый из-за разрушительного действия климата и прожорливых термитов. Впоследствии, когда я стал начальником штаба армии, мне удалось получить разрешение на замену его тяжелых деревянных конструкций стальными, и теперь он переживет еще не один десяток лет тропического климата. Пенни мужественно встретила вызов, который судьба часто бросает всем женам военных, и принялась за устройство нового домашнего очага. Столь же мужественно встречала она в последующие годы и более серьезные превратности судьбы.

Самым большим событием в нашей жизни было появление на свет маленького Мэтти. Старые солдаты и маленькие дети просыпаются очень рано. Когда Мэтти был совсем крошечным, я, бывало, вставал на рассвете, пока Пенни еще спала, брал сына из кроватки и прогуливался с ним по веранде.

С нами были и добрые друзья: мой замечательный начальник штаба генерал Брайен, возглавлявший администрацию зоны канала, губернатор Ньюкамер, командующий сухопутными войсками генерал-майор Портер, начальник морской пограничной охраны вице-адмирал Дэн Барби и генерал-майор Уиллис Хейл — старый товарищ, с которым мы много лет вместе служили. Послом США в Панаме был Монет Дейвис — любезнейший, очаровательный человек. Мы с женой провели немало приятных вечеров в обществе этих выдающихся людей и их жен.

Чудесные дни проводили мы и на свежем воздухе. Слово «Панама» на языке местных жителей означает «страна, изобилующая рыбой». Пении, разделявшая мою страсть к рыбной ловле, вскоре убедилась, что это название соответствует истине.

Лучшая рыбная ловля и самые изумительные виды были на островах Галапагос, где наше правительство все еще держало небольшую авиационную часть на аэродроме, построенном во время воины для самолетов, которые патрулировали в море на западных подступах к Панамскому каналу.

Мне не приходилось встречать другого подобного места на земном шаре. На этих островах оказываешься словно в прошлой геологической эре. Мир птиц и рыб на Галапагосе фантастичен как по размерам, так и по обилию видов. Из моря выступают огромные конусы древних потухших вулканов. На их скалистых утесах, покрытых тощей, высохшей растительностью, гнездятся мириады птиц. Они так мало знают человека, что не испытывают перед ним никакого страха.

Мы пробыли там пятьдесят два часа и, вероятно, со рок восемь из них посвятили рыбной ловле.

В этих водах водились крупные рыбы-парусники. За неделю до нашего приезда рыбаки поймали рыбу весом в 96 килограммов. Мы не пробовали ловить парусников, но поймали много золотистых макрелей, быстрых и энергичных рыб, отличающихся великолепной окраской, а в готовом виде — чудесным ароматом. Для рыбаков Галапагоса акулы были так же опасны, как для старого рыбака из повести Хэмингуэя. Однажды я насчитал в радиусе около 50 метров вокруг нашего катера 47 акул, лениво плавающих у самой поверхности воды. У меня был с собой карабин, и мы по очереди стреляли в них, но это как будто не очень беспокоило хищников. Когда пуля ударяла в воду, они начинали двигаться немного быстрее, по потом опять замедляли движение и продолжали так же лениво описывать круги.

Но, конечно, не все время я проводил в увеселительных прогулках. Когда я принял командование на Карибском море, там еще находились небольшие части всех трех видов вооруженных сил. У нас был отряд подводных лодок, базировавшийся на острове Коко-Соло, и трупа истребителей F-80, которые в то время были самыми современными истребителями, базировавшимися в зоне канала. Однако период финансовых ограничений еще не кончился, и министр обороны Льюис Джонсон продолжал, как он выражался, «срезать жир» с военного ведомства. По вместе с жиром он срезал и мышцы. Вскоре у нас отобрали и подводные лодки и истребите ли, что было, на мой взгляд, крайне неразумно.

Наша панамская идиллия прервалась неожиданно. Я принял командование па Панаме в июне 1948 года. В начале сентября 1919 года, когда мы с женой выехали с официальным визитом в Венесуэлу, я получил сообщение из Пентагона. Генерал Брэдли с должности начальника штаба армии был перемещен па должность председателя объединенного комитета начальников штабов. Генерал Джозеф Лоутон Коллинз должен был принять обязанности начальника штаба армии и предлагал мне пост заместителя начальника штаба по оперативным и административным вопросам. Все эти перемещения спутали наши планы. Мы с женой получили приглашение посетить Бразилию, которую моя жена еще не видела и где у меня было много близких друзей. Совершить это путешествие так и нс удалось, потому что в Панаме меня ждала еще одна телеграмма, требовавшая моей незамедлительной явки в Вашингтон. Я тут же решил, приняв некоторые меры предосторожности, лететь на бомбардировщике В-17, переоборудованном в пассажирский самолет.

Едва мы закончили последние приготовления, как с печальным выражением лица ко мне зашел полковник Итон — мой начальник строевого отдела. Я уже знал, что это предвещает неприятные новости:.

— Ну, Док, в чем дело? — спросил я, уверенный, что случилась какая-то неприятность.

Он протянул мне бумагу.

— Я не хотел вам показывать, — сказал он, — она уже несколько дней у меня.

И я прочитал директиву министра обороны Джонсона, категорически запрещающую перевозку, семей военнослужащих по воздуху.

Это известие крайне разочаровало меня, потому что, прилетев домой на самолете, я еще имел бы время ненадолго съездить в Сан-Диего повидаться с матерью, представить ей Пении, показать нового внука. Теперь я лишился этой возможности.

Итак, нам пришлось изменить все свои планы. Благодаря любезности администрации зоны канала мы полу-чили отдельную каюту на пароходе, который должен был отойти довольноскоро. Нельзя сказать, чтобы меня обрадовала такая перемена, но все же я нс очень расстроился. За свою мггоголегнюю службу в армии я привык ко всяким неожиданностям и в военное, и в мирное время.

Пении спокойно встретила эту новость. На мой взгляд, одной из самых замечательных сторон нашей армейской семейной жизни является та легкость, с какой жены и дети военных воспринимают превратности судьбы. В девяти случаях из десяти па долю жен приходится больше неприятностей и хлопот, чем на долю мужей. Приходится отрывать детей от занятий среди учебного года и везти через всю страну, а то и на другой континент, в новое, совершенно незнакомое им место. Надо в кратчайший срок упаковать и погрузить на пароход обстановку и каждый раз занозо устраивать домашнее хозяйство в самых отдаленных уголках света. Дорогие сердцу сувениры, которые так любят собирать семьи военных, теряются и ломаются при перевозке (старая армейская поговорка говорит, что три переезда приносят больше ущерба, чем пожар). Такая цыганская жизнь Требует особого склада характера. Наши жены и дети мужественно и бодро переносят все трудности, и это — одна из самых светлых сторон армейской семейной жизни. Особенно хорошо приспосабливаются дети. Мой сын Матти в свои шесть с половиной лет успел сменить дюжину домов и гостиниц в Панаме, Соединенных Штатах, Японии и Франции. Няни учили его болтать по-японски, пр-фрапцузски, по-немецки; все эти языки он быстро схватывал и так же быстро забывал). И все же он не страдал от неожиданных переездов, выпадавших на его долю. Наоборот, он даже немного гордился тем, что так много ездит. Не так давно в Вашингтоне, когда он возвращался в гостиницу с прогулки, лифтер спросил его:

— Эй, малыш, где ты был?

— Я? — отвечал Мэтти. — О, я был везде.

Мы прибыли в Нью-Йорк 34 сентября и поездом отправились в Вашингтон. В тот же день я явился в Пентагон. Меня немедленно усадили за работу — таков уж мой несчастный удел, особенно когда дело касается службы в Вашингтоне. И более пяти лет, вплоть до моей отставки в июне прошлого года, я работал, не зная отдыха.

ГЛАВА 22 ВОЙНА В КОРЕЕ

Возвратившись из Панамы, я почти девять месяцев, не разгибаясь, работал в Пентагоне. Как раз в это время военные деятели испытывали серьезное беспокойство в связи с тем, что после окончания второй мировой войны широко распространилось следующее убеждение — в армиях будущего пехота займет второстепенное место. Это убеждение складывалось под влиянием двух факторов: горячего желания сократить военные расходы страны и ошибочного мнения, что атомная бомба может решить исход войны.

Эти взгляды сильно отразились на размещении наших войск во всем мире и особенно на Дальнем Востоке, где наши контингенты были крайне ограничены. По распоряжению свыше мы по существу искалечили свои сухопутные силы Они несли там чисто оккупационную службу, действуя главным образом в роли полицейских, а не солдат. Даже боевой подготовкой они не занимались, так как она помешала бы им выполнять полицейские функции. Они не были подготовлены к войне ни духовно, ни физически, за исключением немногих кадровых офицеров и сержантов, которые в душе всегда готовы к бою.

Проводя навязанный нам министром обороны Льюисом Джонсоном режим экономии, мы сократили количество батальонов в пехотных полках с трех до двух. Количество огневых батарей в артиллерийских дивизионах также было сокращено с трех до двух. «Из пехотных полков и дивизий были изъяты и поставлены па консервацию все средние танки — отчасти потому, что они не требовались для несения полицейской службы, но в основном из-за того, что при передвижении по японским дорогам они ломали мосты. И вот, когда разразилась Корейская война, она застала нас врасплох. Трудно найти оправдание- столь позорной небрежности.

Именно горький урок, полученный нами в Корее и стоивший нам столько крови и такого ущерба национальному престижу, впоследствии заставил меня на посту начальника штаба армии страстно протестовать против «экономии», которая могла вновь привести нашу армию в то же полу беспомощное состояние. Когда от меня потребовали урезать штаты воинских частей в Корее, я послал Вилтону письменное донесение, в котором заявил, что любое сокращение такою рода будет сделано только после получения непосредственного приказа от компетентных властей.

Начало этой войны было для меня полной неожиданностью, так же как и для всех наших военнослужащих от Сеула до Вашингтона. 21 июня я впервые оторвался от письменного стола и, взяв с собой жену, отправился в инспекционную поездку по штату Пенсильвания. Я прекрасно освежился, проведя весь день в поле с войсками, а вечер в обществе губернатора Даффа и офицеров 28-й дивизии национальной гвардии штата Пенсильвания. Обедали мы в Гаррисберге и вернулись довольно поздно, часов около одиннадцати.

Часа в два ночи, а то и позже, меня разбудили настойчивые телефонные звонки. Начальник разведывательного отдела сообщал мне из Вашингтона, что северокорейцы только что пересекли 38-ю параллель.[31] Я выяснил кое-какие подробности, которые он мог мне сообщить, повесил трубку и повернулся к жене.

— Ну, вот и кончился наш спокойный и радостный отдых, — сказал я.

В эту ночь мы больше не уснули. Уложив вещи, мы выпили по чашке кофе и, едва начало светать, были уже на пути в Вашингтон.

Когда я услышал о Корее, у меня, конечно, сразу промелькнула мысль, что это начало третьей мировой войны. Несколько месяцев назад был подписан китайско-советский договор, и мне казалось, что начинается новый Армагедан — последнее великое сражение между Востоком и Западом.

Утром я прибыл в Вашингтон. От генерала Макартура непрерывно поступали донесения, а к нему от Объединенного комитета начальников штабов шел обратный поток телеграмм. Помню, как я переживал, узнав, что в высших кругах надеялись с помощью одной только авиации и флота остановить дальнейшее развитие событий. Я стоял рядом с генералом Брэдли у телеграфного аппарата, когда была отправлена директива, санкционирующая использование военно-воздушных и военно-морских сил для Прикрытия эвакуации американских граждан из районов Сеула и Инчхона, и спросил его, умышленно ли исключается участие сухопутных войск в корейских событиях. Он ответил утвердительно.

Но так продолжалось недолго. Вскоре пришлось прибегнуть к единственному средству — ввести в действие полки неполного состава, расположенные в Японии, эти полицейские войска, совершенно не подготовленные к боевым действиям.

Этот факт тоже следует внести в книгу истории, где навечно запечатлеваются ошибки людей. Вся новейшая военная история полна записей q подобных неудачах, вызываемых тем, что страна возлагает все надежды на один род оружия и слишком поздно начинает понимать свою ошибку. Смысл этого печального урока ясен, но мы его еще до сих пор не усвоили, ибо многие политические лидеры и даже военные тщетно надеются обеспечить оборону наиболее легкими и дешевыми путями.

Неудачи и успехи первых Дней корейского Конфликта до сих пор не изгладились из моей памяти. Мы отходили медленно, с упорными боями, но в конце концов занимаемый нами на всем полуострове район так сократился, что на военной карте его можно было закрыть ладонью. Нельзя забыть и блестящий прорыв, и высадку морского десанта, сокрушившего северокорейские армии и отбросившего их к р. Ялуцзян. Я более детально, чем рядовой читатель газет, представляю себе начальный период Корейской войны, поскольку все донесения о боевых действиях проходили через мой стол в Пентагоне. Свое повествование я начну с более позднего времени, с декабря, когда, победив одного врага, мы встретились с другими — с красными китайцами.

Помню один субботний декабрьский день 1950 года. Это было тревожное время, когда обстановка в Корее быстро и резко менялась. Я поехал в Филадельфию па футбольный матч между командами армии и флота, надеясь, что это увлекательное спортивное зрелище сможет хоть на час-другой отвлечь меня от глубокой тревоги. Чрбы даже там не терять связи с Пентагоном (я был заместителем начальника штаба по оперативным вопросам, и через меня проходили все донесения из Кореи), я приказал под своим сиденьем на стадионе установить телефон.

Когда я растворился в толпе, медленно двигавшейся в огромной чаше стадиона, меня захватило величествен ное спортивное зрелище, и я забыл все свои заботы. Но это продолжалось недолго. Когда я входил на стадион, на глаза мне попался генерал-майор Боллинг — начальник разведывательного управления штаба армии. Он передал мне донесение, которое подействовало на меня самым угнетающим образом. В нем сообщалось о разгроме в Корее 2-й дивизии генерала Кайзера. Я служил в этой дивизии в период между первой и второй мировыми войнами. В обеих войнах она прошла блестящий боевой путь. Во второй мировой войне она не заслужила такой громкой славы, как 1-я дивизия, но в глазах военных историков, которые оценивают боевые действия не по газетным заголовкам, она поистине оправдала свой гордый девиз: «Вторая по номеру, но первая по заслугам». В период между войнами она была нашей единственной лабораторией, где офицеры в полевых условиях овладевали современными методами управления дивизией, и каждый из тех, кто учился в ее рядах азбуке высшего командования, чрезвычайно гордился этой службой.

Известие о том, что эта мощная, полностью укомплектованная восемнадцатитысячная дивизия целиком разгромлена, было для меня тяжелым ударом. По своему телефону я немедленно связался с Пентагоном, чтобы выяснить дальнейшие подробности, но эти сведения оказались секретными, и мне не могли сообщить их по Телефону.

Как удивительно переплетаются в жизни радости и огорчения! В том году мы проиграли футбольный матч команде флота, хотя твердо надеялись — побить ее. При других обстоятельствах я испытал бы горькое разочарование. Теперь же я ничего не чувствовал. Мои глаза следили за игрой на поле, по мысли были далеко — с остатками разгромленной, некогда могучей боевой дивизии, откатывавшейся к югу.

Так начались дни упорного труда и глубокой тревоги. Час за часом следили мы за скупыми донесениями, говорившими о доблестных действиях 1-й дивизии морской пехоты под командованием генерал-майора Оливера Смита, с боем пробивавшейся от Ченчжикского водохранилища к морю. Мне казалось, что здесь, в тылу, на расстоянии 15 тысяч километров от поля боя, мы испытывали более глубокую душевную боль и тревогу, чем те, кто был на фронте. Оставаясь в тылу, мы старались предусмотреть нужды солдат и обеспечить людей всем необходимым. Когда находишься в бою, нет времени предаваться размышлениям об отдельных опасностях — так глубоко поглощает солдата бой.

День за днем мы наблюдали за угрожающим развитием событий. Была дана директива перегруппировать силы, эвакуировать район Хыннам-Хзмхын, отойти на юг и там начать подготовку к наступлению из Пусана, Ма-сана и Тэгу. Угроза больших потерь, наконец, миновала, войска оторвались от противника и отступали по суше и морю. Мы понесли серьезный урон, но катастрофа, которая угрожала американскому оружию в гораздо большей степени, чем до Сих пор представляет себе наш народ, была предотвращена.

Я не имел ни малейшего представления о том, что готовит мне судьба. Но в то же время где-то в глубине души едва слышный голос нашептывал мне, что я должен быть готов ко всяким неожиданностям. В один серый воскресный день, ничего не сказав Пенни, я проскользнул на чердак и собрал свои вещи: сапоги, мешковатое полевое обмундирование и боевое снаряжение, которое после окончания войны в Европе я убрал, как я тогда надеялся, навсегда.

ГЛАВА 23 «8-Я АРМИЯ — ВАША»

Около полуночи в пятницу 22 декабря 1950 года, за три дня до рождества, в гостиной наших старых друзей Джейнов было шумно от веселого смеха и болтовни расходившихся по домам гостей. Вечер прошел прекрасно. В тот день я проработал не меньше четырнадцати часов и, отдохнув в компании, на время отвлекся от забот. Последнее донесение, полученное, в тот день, принесло добрые вести. Отступление наших войск в Корее проходило организованно. Впервые с тех пор, как было получено сообщение о вступлении в войну китайцев, я почувствовал некоторое облегчение.

Среди гула голосов я едва расслышал, что меня просят к телефону, У аппарата был Джо Коллинз, начальник штаба армии. Он спокойно произнес:.

— Мэт, я должен огорчить тебя: Джогши Уокер погиб при автомобильной катастрофе в Корее. Прошу собрать вещи и выехать туда как можно скорее.

Хотя это сообщение имело прямое отношение к моей дальнейшей судьбе, скорбь, которую вызвало у меня сообщение о смерти генерала Уокера, затмила все. Я много лет знал командующего 8-й армией, сурового непреклонного солдата, и восхищался его боевыми качествами.

Мы еще немного поговорили, и я снова присоединился к компании. В другом углу комнаты я увидел Пенни и прочитал в ее глазах номой вопрос. Я улыбнулся, пожал плечами и отрицательно покачал головой, решив не портить ей сон в эту ночь — последнюю ночь, которую нам предстояло провести вместе. Утро наступит слишком быстро, и я еще успею сообщить ей эту неприятную новость.

Если бы те легкомысленные критики, которые приписывают профессиональным военным любовь к войне, хоть раз испытали бы что-нибудь подобное, они бы не стали больше повторять своих обвинений. Приближалось рождество. В субботу я собирался украсить елку для нашего маленького сына, которому уже минуло двадцать месяцев, и поднести подарки; в горячке последних нескольких недель я еще не успел купить их. Но теперь придется уехать, не дождавшись рождества.

Пентагон был почти пуст, когда я задолго до восьми часов прибыл туда, но мой верный секретарь Мак-Клири уже пришел, так же как и полковники Бейшлайн и Мурман, и в мирное, и в военное время всегда готовые к любым неожиданностям.

С их помощью дела пошли быстро. Я проверил свое завещание, дал полномочия адвокату, оформил аттестат для семьи, посовещался с генералом Коллинзом, заме-стителем начальника штаба генералом Хейслипом и начальником штаба военно-морских сил адмиралом Шерманом.

Поздно вечером мой самолет поднялся над аэропортом и взял курс на запад. Внизу сиял огнями купол Капитолия.

Вскоре огни исчезли, и теперь мы летели в полной темноте. Окна самолета побелели от мороза, но в сердце моем было тепло и радостно. Многие старые товарищи, прервав свой рождественский праздник, приехали проводить меня, а мои уважаемые бывшие начальники генералы Фрэнк Маккой и Маршалл прислали мне напутственные телеграммы.

В обычной предотъездной суете мне некогда было и подумать о своих новых обязанностях. Но теперь, в полной темноте, под равномерный гул моторов воспоминания о прошлом, мысли о семье, доме, о штабной службе уступили место размышлениям о предстоящем ходе боевых действий и той огромной ответственности, которая ляжет на мои плечи, как только я ступлю на корейскую землю.

Затем я снопа мысленно вернулся к своей службе. И мне показалось, что моя новая задача, за исключением отдельных частностей, мало отличается от тех задач, с которыми мне приходилось сталкиваться за годы службы сначала в пехотной школе, потом в штабном колледже и позднее в бою. Все обучение офицера направлено на достижение одной цели — воспитания в нем способности в критический момент принять на себя руководство боем. В пехотной школе передо мной много раз ставили такую задачу. Мне показывали карту и говорили: «Вы находитесь здесь, а противник там. Тактическая обстановка такая-то (она всегда была неблагоприятной). Ваш командир батальона убит. Вы приняли командование. Ваше решение?». И я старался как можно скорее обдумать положение, методично разрабатывая в уме каждый конкретный шаг и основывая свои решения на известных мне сведениях о расположении противника, его силе и возможностях, а также о силе и возможностях моего подразделения.

И теперь, спустя много лет, я снова был в такой же обстановке, но на этот раз — вполне реальной. Командующий армией в самом деле погиб. Тактическая обстановка действительно была тяжелой. Я вступил в командование и от моего ответа на вопрос «Ваше решение?» зависело нечто гораздо более важное, чем отметка в журнале преподавателя. Это был вопрос победы или поражения.

Я быстро повторил про себя все, что мне было известно об обстановке. Поскольку я был заместителем начальника штаба армии по оперативным вопросам, я знал карту Кореи как свои пять пальцев. Я знал, в чем паша сила и слабость, был лично знаком со всеми старшими командирами 8-й армии, кроме генерала Оливера Смита — командира 1-й дивизии морской пехоты, но потому, что мне было о нем известно, на него вполне можно было положиться.

Вооруженный этими общими знаниями, я должен был решать, что делать. В моей голове быстро сложился примерный план действий. Прежде всего я представлюсь генералу Макартуру, ознакомлюсь с его оценкой обстановки и получу общие указания. Затем я приму командование, и это, как я понимал, должно быть сделано в форме простого, краткого и искреннего заявления, которое должно донести до 8-й армии мою твердую уверенность в ее способности преодолеть кризис, смело встретить и разбить китайские войска, внезапно нагрянувшие из-за р. Ялуцзяи. После этого я встречусь с офицерами штаба 8-й армии и заслушаю их оценку обстановки. Затем побываю у каждого командира на его боевом участке, всмотрюсь в лица солдат и офицеров и создам свое мнение о том, обладают ли они достаточной твердостью и решительностью или же им не хватает этих качеств. Когда все это будет сделано, я смогу приступить к планированию и принять принципиальное решение: удерживать занимаемые рубежи или перейти в наступление.

Из Вашингтона мы вылетели ночью, ночью же если в Та коме, и было все еще совсем темно/ когда мы пролетали над заливом Пьюджет-Саунд.

На следующую стоянку — на острове Адах — мы прибывали в воскресенье.

За час до прибытия на Адах сквозь тучи пробилось солнце, облака рассеялись, и я увидел внизу остроконечные черные скалы Алеутских островов, покрытые снеговыми шапками, а со стороны Берингова моря опоясанные белой пеной прибоя. Мы приземлились при ослепительном солнечном свете. Дул сильный соленый ветер, термометр показывал немного ниже пуля.

Отдохнув в уютном, красивом доме начальника американской базы морской авиации капитана Гамильтона, я слова вылетел в путь во всем великолепии этого на редкость солнечного дня. Чс-рез двенадцать часов, почти в полночь, мы опустились в аэропорту Ханеда недалеко от Токио.

Старые друзья провожали меня в Вашингтоне, и старые друзья приветствовали здесь — Д. Хики, Р. Аллен, О. Уэйленд и другие. С аэродрома я поехал вместе с Хики и получил от него первые достоверные сведения о том, что происходит в Корее. Я работал до часу ночи, а затем ушел в спальню, где на туалетном столике меня ждали кофе и бутерброды.

Вета-в в семь часов утра, я в одиночестве позавтракал у горящего камина. В девять утра я встретился с генералом Макартуром. Кратко и точно он осветил все вопросы, которые я собирался ему задать. Вставая перед уходом, я задал ему один вопрос.

— Генерал, — спросил я, — если я, прибыв на место, найду, что обстановка требует перехода в наступление, должен ли я получить на это вашу санкцию?

На лице старика появилась широкая улыбка.

— Поступайте так, как сочтете нужным, — сказал он, — 8-я армия — ваша.

Такие приказы поднимают дух солдата. Теперь я был не просто уполномоченным высшего командования, по нес безраздельную ответственность за командование армией до тех пор, пока богу и моим начальникам будет угодно держать меня на этой должности.

ГЛАВА 24 ЗДЕСЬ СТОЯТЬ!

Оставалось каких-нибудь два часа до отлета в Корею, За это время я собрал необходимые сведения у генерала Хики и его помощников, у командующего военно-воздушными силами генерала Стреитмейсра и командующего военно-морскими силами на Дальнем Востоке вице-адмирала Тернера Джоя.

Мы вылетели в полдень при сильном встречном ветре, с тем же отличным экипажем, с которым я летел на последнем участке пути до Токио. Когда я завтракал, под нами проплыла гора Фудзияма. Южный склон Фудзиямы был покрыт снегом, с запада ее окутывали облака, а на вершине, как плюмаж, тянулось по ветру перистое облако. Это облако предвещало неприятности. Едва я успел сделать наброски речи, которую намеревался произнести при вступлении в командование, как мы попали в грозу. Сквозь облака и дождь мы продолжали лететь к Тэгу. Когда мы приземлились в Корее, небо было затянуто облаками и холод пронизывал до костей.

Старые друзья тепло и приветливо встретили меня па аэродроме. Среди них был Лайон Аллен, начальник штаба 8-й армии. Впрочем, во встречу, не было ничего парадного. Улыбка, рукопожатие — и мы уже неслись в виллисе, подпрыгивая на разбитой дороге. Повсюду я видел картины, так хорошо знакомые каждому солдату: палатки, грузовики, солдаты в полевой форме, запыленный военный скарб. Здесь, среди зловония и шума, столь характерных для восточного города, трудно было поверить, что всего три дня назад по телефонному вызову Коллинза я оставил веселую компанию в Вашингтоне.

Уже наступала ночь, когда я прибыл в штаб, где встретил! много старых друзей. Мы беседовали до позднего вечера. Затем я распаковал свой багаж и достал полевое обмундирование — поношенную, покрытую пятнами полевую форму, которую я носил в Европе. На рассвете следующего дня я вылетел на передовой командный пункт, находившийся в 300 километрах к северу, под Сеулом. Я летел на В-17 — старом ветеране авиации, известном мне еще с 1936 года, когда я летал на одном из первых самолетов этого типа. Я пролез в маленькую дверцу, пробрался через бомбовый отсек, на четвереньках прополз к месту бомбардира в носу и уселся там, испытывая прилив теплого чувства к этому самому прочному и изящному из всех наших бомбардировщиков.

Ничто не может заменить личную разведку. Поэтому я приказал лететь кружным путем. Около ста километров самолет шел над неровной гористой местностью. Глядя вниз с высоты в тысячу метров, я отмечал на карте линии хребтов, где впоследствии могла бы закрепиться и вести бой реорганизованная 8-я армия. Вид этой местности был мало утешительным для командующего механизированной армией. Гранитные вершины возвышались на две тысячи метров, хребты были острые, как ножи, склоны крутые, а узкие долины извивались, словно змеи. Дорогами служили тропинки, невысокие холмы были покрыты низкорослыми дубами и соснами, которые могли бы стать прекрасным укрытием для одиночных солдат, умеющих маскироваться. Эта местность была идеальной для партизанских действий северокорейцев и пеших китайских стрелков, но никак не для наших механизированных войск, привязанных к дорогам.

Однако сражения происходят там, где встречаются армии, и богу было угодно, чтобы мы встретили противника именно здесь. Оставалось только как можно лучше подготовиться к этой встрече.

Я прилетел в Сеул на передовой командный пункт, но, к своему великому удивлению, нашел там лишь кучку офицеров. Остальные были в Тэгу, в 300 километрах от линии фронта. Я был намерен немедленно изменить это положение. Сначала я посетил нашего посла, а затем вместе с ним нанес визит его превосходительству президенту Ли Сын Ману.

— Генерал, я счастлив вас видеть, — любезно приветствовал оп меня.

— Господин президент, — отвечал я, — я рад, что прибыл сюда, и намерен здесь оставаться.

В этом заявлении не было хвастовства. Я говорил от чистого сердца. Перед нами стояла альтернатива: выстоять, перейти в наступление и победить — или нас сбросят в море. О последней возможности я не хотел и думать.

В течение трех дней я объезжал фронт и беседовал с командирами частей, непосредственно соприкасавшихся с противником за р. Ханган. Я ездил в открытом виллисе и не разрешил бы пн одной машине с поднятым тентом появиться в районе передовых позиций. Езда в закрытой машине по району боевых действий вызывает ложное ощущение безопасности. Кроме того, я придерживался, может быть, старомодного мнения, что боевой дух солдат поднимается, когда они видят рядом с собой «старика», который в снег, дождь и грязь делит с ними тяготы солдатской жизни. Во время поездки я чертовски продрог. На голове у меня была только легкая, без наушников и меховой подкладки, фуражка, которую я носил в Европе, а на руках обычные штатские перчатки. Наконец, один сердобольный майор где-то раскопал для меня меховую шапку и пару теплых рукавиц. Я не могу сейчас вспомнить фамилии майора, но никогда не забуду его любезности.

Должен откровенно признаться, что состояние боевого духа 8-й армии вызвало у меня глубокое беспокойство. Неуверенность, нервозность, склонность к мрачным предчувствиям и опасениям за будущее сразу бросилась мне в глаза. Многие солдаты на все смотрели косо. Для этого имелись достаточные основания. К моему приезду на передовых позициях было только три из семи американских дивизий. 24-я и 25-н, укомплектованные примерно на две трети, находились в соприкосновении с противником. 1-я кавалерийская дивизия[32], тоже далеко не полного состава, прикрывала тыл. 2-я дивизия, все еще небоеспособная, реорганизовывалась и пополнялась на самом юге полуострова. 1-я дивизия морской пехоты только что прибыла на южное побережье, в район Масана, а 3-я и 7-я дивизии, потрепанные на севере, все еще двигались на юг морским путем.

Сначала я побывал в дивизиях, занимавших оборону за Ханганом. И моей первой задачей было внушить их командирам ту уверенность, которую испытывал я сам. В глубине души я был убежден, что нам надо только взять себя в руки, учесть свои возможности и полностью использовать их. Если нам это удастся, то мы сможем резко изменить ход войны и разгромить азиатские орды. Вступив в командование, я сразу же почувствовал, что наши войска потеряли уверенность в своих силах. Я читал это в глазах солдат и офицеров, в самой их походке. Командиры были молчаливы, разговаривали неохотно, и мне приходилось буквально вытягивать у них необходимые мне сведения. Совершенно не чувствовалось той живости, того наступательного порыва, которые свойственны войскам, обладающим высоким боевым духом.

Утратив свой наступательный порыв, лишившись своего боевого духа, они, казалось, забыли и о многих основных и неизменных принципах ведения войны. Войсковая разведка работала из рук вон плохо. Сведения о расположении и силах противника были совершенно недостаточными. Есть два вида съедений, без которых не может обойтись ни один командир. Это сведения о противнике, доставляемые войсковой разведкой, и сведения о местности. Я говорил командирам, что, еще изучая азы военного дела, я усвоил, как, вероятно, и они сами, что первым правилом ведения военных действий является установление соприкосновения с противником. Раз такое соприкосновение установлено, его нельзя терять. Надо держаться за противника бульдожьей хваткой. В данном случае противник располагался непосредственно против нас, но мы не знали пи его численности, ни его точного расположения.

Я приказал немедленно организовать энергичную и активную разведку вдоль всей нашей линии обороны, растянувшейся на 2\5 километров. Мы должны искать противника и энергично воздействовать на него до тех пор, пока он не обнаружит свои позиции и силы. В то же время я приказал всем частям приложить максимум усилий, чтобы убить или взять в плен хотя бы нескольких красных разведчиков, которые каждую ночь прокрадывались через наши позиции.

Второй вид важных для боя сведений — это сведения о местности. Я сказал командирам, что мне надоело на вопрос к солдатам «Где дорога?» каждый раз слышать ответ «Не знаю». Они обязаны знать, что находится передними, какая растительность может быть использована для маскировки, где проходят дороги и как текут ручьи, могут ли действовать на этой местности танки. Подчас безразличие солдат и командиров изумляло меня и приводило в бешенство. Например, один пехотный командир заявил мне, что он не может установить связь с соседней ротой: у него, видите ли, не работает рация. Пришлось напомнить ему, что индейцы умели устанавливать связь на открытой местности на расстоянии многих километров задолго до того, как возникло само представление о радио. Если же машина не пройдет через эти холмы, то её с божьей помощью можно заменить парой крепких ног.

Особое внимание я обращал также па использование огневых средств. Прибыв в Корею, я немедленно отправил телеграмму в Пентагон с просьбой срочно отправить в мое распоряжение еще десять дивизионов полевой артиллерии. Скоро эти орудия должны были прибыть, и я хотел, чтобы они нашли себе применение. Мне неоднократно приходилось слышать и в военных школах, и на маневрах, и много раз во время войны в Европе, как некоторые командиры взывали о помощи, а от половины до четверти их огневых средств бездействовало. Я сказал командирам, что нс буду слушать никакие просьбы о помаши, если они не сумеют доказать мне, что используют в бою каждую винтовку, каждый пулемет, каждую гаубицу, зенитную пушку и танк.

Затем я говорил с командирами о снабжении. Каждый предмет взамен пришедшего в негодность должен доставляться за 15 тысяч километров. Это требует времени и стоит немалых денег. И я не желаю больше слышать о потерях дорогостоящего имущества. Каждый солдат, который потеряет, бросит или без надобности испортит что-либо из снаряжения или имущества, будет предан военному суду.

Пришлось поговорить с командирами и о руководстве боем. Наши предки перевернулись бы в гробу, — сказал я, — если бы услышали рассказы о поведении некоторых командиров в бою. В бою место командира там, где происходят решающие действия. Я требовал, чтобы во время боя командиры дивизий находились с передовыми батальонами, а командиры корпусов — в тех полках, которые ведут самые активные действия. А если им нужно писать бумаги, пусть выполняют эту работу ночью. Днем их место там, где стреляют.

Сейчас на карту поставлено могущество и престиж Америки, и чтобы спастись от разгрома, потребуются и пушки и мужество. О — пушках позабочусь я. Остальное зависит от командиров, от их боевых качеств, военного опыта, спокойствия, рассудительности и смелости.

Однако я понимал, что от всех моих призывов будет мало толку, если не подкрепить их делами. Прежде чем начать какие бы то ни было боевые действия, надо подготовить местность. В первый же день я попросил Ли Сын Мана выделить нам 30 тысяч местных жителей для работы. К рассвету следующего дня первые 10 тысяч человек прибыли. Мы вооружили их кирками, лопатами и тенорами, и они начали копать и опутывать колючей проволокой позиции, с которых мы должны будем отражать атаки противника.

Вот примерно то, что я говорил и делал в первые три дня своего пребывания в Корее. В этом не было ничего исключительного. — Просто самые необходимые распоряжения, которые отдал бы в подобной обстановке всякий опытный командир.

Еще один серьезный вопрос тревожил войска, и он и мел решающее значение. Это вопрос: почему мы вообще воюем? Какого черта делаем мы здесь, в этой забытой богом стране? В Штатах какой-то комментатор заявил, что мы ведем не ту войну, не в том месте и не с тем противником. Это произвело глубокое впечатление на солдат 8-й армии. Я понимал, что должен искренне, с твердой верой в правоту нашего дела ответить солдатам на волнующий их вопрос. И нот однажды ночью я написал:

«Ответ на вопрос: «Почему мы находимся здесь?» прост к окончателен. Мы находимся здесь по решению уполномоченных нашим правительством людей. Как сказал командующий войсками Объединенных Нации генерал армии Дуглас Макартур, «командование намерено сохранять военное положение в Корее До тех пор, пока Организация Объединенных Наций будет считать это не-обходимым». Ответ прост и не требует дальнейших комментариев. Ответ окончателен, ибо присяга исключает возможность каких бы то ни было сомнений в правильности приказов.

Не было еще армии, солдаты которой имели бы столь великое призвание или большую возможность прославить себя, свой народ и воспитавших нас храбрых полководцев».

Я чувствовал, что день нашего испытания приближается. В конце старого года, как я полагал, должно было начаться генеральное наступление по всему фронту, к которому китайцы, по всем данным, уже давно готовились. Я пробыл в Корее около недели. За этот короткий срок мною было сделано все возможное,» чтобы подготовить войска к отражению наступления. Мы увеличили глубину обороны, силами местного населения подготовили мощные оборонительные позиции севернее и южнее Хан г а на. План действий на случай отхода под давлением противника был тщательно согласован между корпусами, особенно между 1-м и 9-м, действовавшими на главном направлении. 10-й корпус все еще сосредоточивался в Пусане после искусно проведенной эвакуации из Хыннама, и его части по мере высадки па берег срочно направлялись на север, в район боевых действий. 2-я дивизия приводила себя в порядок и доукомплектовывалась и $ыла уже почти готова двинуться на фронт.

Все разведывательные данные ясно указывали вероятное направление главного удара. Мы считали, что китайцы будут наступать строго на юг по испытанному веками пути вторжения от Ыйчжонбу на Сеул. Мощный вспомогательный удар северокорейских войск по узлу дорог у Чхунчхона ожидался из района Хвачхона.

Командир обязан предвидеть, на каком участке фронта разыграется решающий бой, и быть во время боя в этом месте. Только тогда он может своими глазами наблюдать за ходом боя и иметь правильное представление о действиях подчиненных командиров и их частей. Б воскресное утро 31 декабря я сказал своему начальнику штаба, что еду на свой передовой командный пункт в Сеуле, так как наступление могло начаться в канун Нового Года. Если оно не начнется ко 2 января, я вернусь обратно. Тем временем я приказал ему самым решительном образом форсировать переброску всех наличных частей с юга в район боевых действий.

В половине двенадцатого я приземлился на Сеульском аэродроме и около полудня прибыл в город. Наспех позавтракав, я отправился на командные пункты 1-го и 9-го американских корпусов, оборонявших участок фронта на направлении вероятного наступления противника. В тот день я в течение двух часов объезжал линию обороны, останавливаясь, чтобы побеседовать с командирами частей. Это была сильно пересеченная местность, живописная, но пустынная и дикая, поглощавшая пехоту, словно губка влагу. На участке английской бригады я встретил одного замечательного английского лейтенанта; который руководил оборудованием оборонительной позиции на гребне высоты. Он четко отрапортовал мне и весело улыбнулся. — Я спросил, не могу ли чем-нибудь помочь ему. Он ответил, что ему ничего не нужно.

— Вы считаете, что у вас все в порядке? - спросил я.

— Так точно, сэр, — отвечал он. Затем, немного подумав, добавил: — Правда, солдат маловато.

Он был прав. Солдат на его участке действительно было не густо. С горсткой солдат он должен был прикрывать 900 метров фронта. Но тут ничем нельзя было помочь. Другие части на этом рубеже были вытянуты в такую же тонкую линию. День уже угасал, когда я вернулся в Сеул.

Через два часа, с наступлением полной темноты, китайцы нанесли удар. Они продвигались в том самом направлении, которое мы предвидели. В течение всей ночи на мой командный пункт в Сеуле поступали отрывочные донесения о том, что многие тысячи китайцев штурмуют наши позиции. К утру китайцы глубоко вклинились в наши позиции на десятикилометровом фронте в полосе обороны 1-й и 7-й корейских дивизий[33] и на участке 19-го американского пехотного полка на левом фланге 24-й дивизии. Корейцы дрогнули и обратились в бегство.

На рассвете я отправился на передовые позиции, обороняемые корейцами, — здесь противник вклинился особенно глубоко. Всего в нескольких километрах к северу от Сеула я столкнулся с бегущей армией. До сих пор мне нс довелось видеть ничего Подобного, и я молю бога, чтобы мне не пришлось снова стать свидетелем такого зрелища. По дороге мчались грузовики, битком набитые стоящими солдатами. Солдаты побросали тяжелую артиллерию, пулеметы, минометы. Лишь немногие сохранили винтовки. Все они думали об одном — как можно скорее убежать, оторваться от страшного противника, преследующего их по пяткам.

Я выскочил из виллиса и встал посредине дороги, жестами пытаясь остановить машины. С таким же успехом я мог бы попытаться остановить течение Хянгана. Я не умел говорить по-корейски, а со многие было переводчика. Мне не удалюсь найди ни одного корейского офицера, который говорил бы по-английски. Оставался один выход: позволить им бежать дальше, а глубоко в тылу поставить заградительные посты, остановить машины, направить их в район сосредоточения, успокоить солдат, доукомплектовать части и вновь повернуть их на противника. Я немедленно поехал обратно, чтобы отдать распоряжение об организации этих заградительных постов. Эти посты сыграли свою роль. Отступающие в панике войска были остановлены дороживши заграждениями, установленными военной полицией. Солдат накормили и теперь приводили в порядок.

Надо — помнить, что эти войска с самого начала испытали разгром, какой за всю историю войн выпадал на долю немногих армий. За первые месяцы Корейской войны они были практически уничтожены. Командиры их были убиты или взяты в плен, а офицеры, которые теперь, в последние дни старого года, командовали дивизиями, по своему боевому опыту стояли па уровне командиров рот, если не ниже.

Командующий армией должен решать все вопросы. Одной рукой он должен направлять командиров корпусов, ведущих в бой свои дивизии, а другой — руководить обширным комплексом тыловых вопросов, от которых зависит снабжение солдат в бою. За два дня и две ночи, пока мы сражались севернее Хангана., я объехал на виллисе и осмотрел с самолета передовые позиции, побывав в каждой участвовавшей в бою дивизии. Наше положение стало очень опасным. Перед нами был обстрелянный, решительный противник, а позади — широкая, полузамерзшая река, в своем нижнем течении забитая льдом, который то замерзал, то снова ломался под влиянием приливов и отливов с моря. Единственный путь отхода лежал через два пятидесятитонных понтонных моста, наведенных через Ханган у Сеула.

Если у китайцев большие силы, мы долго не продержимся. Поэтому наша задача — вести упорные сдерживающие бои, уничтожая как можно больше живой силы противника, а затем, если не удастся выдержать дальнейшего нажима, выйти из боя и быстро отойти за Ханган на новые оборонительные позиции, которые уже» были подготовлены в 20 километрах к югу.

В конце дня 2 января я в последний раз совершил поездку по фронту. На открытом виллисе я побывал на командных пунктах командиров всех корпусов и дивизий и заслушал их оценку обстановки. Давление противника возрастало. Пора было отходить. На следующее утро я, скрепя сердце отдал приказ отступать к югу за Ханган и еше раз отдать в руки противника Древнюю столицу Кореи — Сеул.

ГЛАВА 25 ЛЕД НА РЕКЕ ХАНГАН

Ханган в предместьях Сеула так же широк и глубок, как Потомак ниже Вашингтона. В этот жестокий январский мороз лед на реке достигал 10–13 сантиметров толщины, образуя крепко замерзшую сплошную массу повсюду, кроме мест, прилегавших к понтонным мостам. Там солдаты в резиновых лодках, вооруженные длинными шестами, боролись со льдинами, отталкивая их от понтонов. Это зрелище напоминало картину, изображающую переправу Джорджа Вашингтона через р. Делавэр. От этих легких плавучих мостов зависела судьба нашей армии. По ту сторону реки находилось около 100 000 солдат и оставалась все тяжелые орудия и танки. И все это должно было пройти через мосты или погибнуть.

Мосты были жизненно необходимы 1-му и 9-му корпусам, и поэтому я назначил комендантом переправы бригадного генерала Пальмера из 1-й кавалерийской дивизии, предоставив ему право действовать от моего имени и возложив на него личную ответственность за сохранность мостов и регулирование движения по ним.

Покинув свой командный пункт в городе, я поехал к реке. По прогибающимся от тяжести мостам сплошным потоком катились грузовики. Вслед за ними пошли тяжелые 203-мм гаубицы и танки, выдерживая дистанцию около 70 метров, потому что по мосту могла пройти только одна такая единица вооружения.

Я простоял там дотемна, наблюдая, как оседают и снова поднимаются понтоны, и моля бога, чтобы мосты выдержали.

Давно уже спустилась темнота, а я все стоял на берегу. В 18-градусный мороз, под ветром, обжигавшим лицо, словно пылающий факел, бесконечным потоком непрерывно двигались солдаты, орудия, танки и автомашины. Тот, кто был свидетелем этого зрелища, запомнит его на всю жизнь.

На берегу Хангана я оставался до тех пор, пока не убедился, что мы успешно осуществили отход наших войск под сильным нажимом противника. Мы сделали г все возможное. Позади йас была река, и мы, стараясь как можно дольше сдерживать противника, нанести ему тяжелые потери. Большая часть 8-й армии была спасена, и как ни горько сожалел я о необходимости отступления, это утешило меня.

ГЛАВА 26 8-Я АРМИЯ

Мы отходили быстро, но не толпой, а как организованная боевая армия, сохраняя твердое желание сражаться и унося с собой раненых и оружие. В пятнадцати километрах южнее р. Ханган, на рубеже горных цепей, отмеченных мною на карте во время первого полета в Сеул, наши два корпуса остановились и повернулись лицом к противнику. Теперь мы смотрели в лицо врагу не из узких окопчиков, а занимая глубоко эшелонированную оборону, с широкой сетью огневых точек и деревоземляных сооружений. Здесь, зарывшись в землю и подготовившись мы ждали, но так и нс дождались наступления противника.

Заняв оборону, мы немедленно выслали разведывательные группы в сторону дорог, по которым мы пришли. Надо было найти врага и схватить его за горло. Количество и состав этих групп по моему приказу постоянно увеличивались. Сначала они высылались силою до взвода — слабые щупальцы, исследовавшие безлюдную местность. Потом эти группы были увеличены до роты. Затем мы начали прочесывать местность пехотными батальонами, которым придавались танки и артиллерия, а к 15 января — полковыми боевыми группами, действовавшими перед фронтом каждой дивизии. Впоследствии от каждого корпуса выделялась одна дивизия, которая действовала на большом удалении от основных сил.

И снова нам мешало отсутствие сведений о противнике. Разведывательные группы достигали пустынных сопок, вызывали на себя огонь противника и, возвращаясь, докладывали о малочисленности противника в одном месте и более значительных силах — и другом. Но самое большее, что смогла сделать разведка, — это по-, мочь нанести на мою карту большой эллипс, внутри которого силы противника по-прежнему оценивались в 174 000 человек. Как командующий я должен был решать, соответствует ли действительности такая оценка сил противника. 24 января на двухместном учебном самолете, пилотируемом командующим 5-й воздушной армией генерал-лейтенантом Партриджем, я пролетел над занятой противником территорией, на 30 километров углубившись в его тыл, В течение двух часов мы летели над безлюдной местностью, почти касаясь горных хребтов, спускаясь в долины и кружась над маленькими, словно вымершими деревушками. На всем этом, заснеженном пространстве мы не видели никаких признаков жизни или движения. Ни одного дымка не вилось из труб, а на дорогах не было видно ни людей, ни животных. И только в маленькой деревеньке, затерянной водной из долин, я действительно заметил едва различимые признаки присутствия войск. От беспорядочно разбросанных домиков с соломенными крышами едва заметные следы повозок вели в густой сосновый лес, покрывавший склоны соседних сапок. Было ясно, что в этой нарезке противник располагался на ночь, а перед рассветом уходил в лес, так как днем деревни могли подвергнуться нападению наших бомбардировщиков, которые охотились за целями, словно голодные соколы за мышами. Размышляя об увиденном, мы полетели обратно в штаб. Данные нашей рекогносцировки были не очень благоприятные. Но все же теперь, отдавая приказ о начале наступления, я буду знать, что 8-я армия не попадет в ловушку. Наступление двух наших корпусов по всему фронту началось па рассвете 25 января и не прекращалось до тех пор, пока противник не был отброшен за 38-ю параллель. Это были непрерывные, кровавые бои, так как оказало-сь, что в заснеженных деревнях, выглядевших с воздуха такими пустынными, скрывались тысячи китайских солдат.

Наступление продолжалось до начала февраля. В середине февраля отступавшие к востоку китайцы перешли в контрнаступление. Удар приняла на себя 2-я дизизия. Однако мы быстро остановили противника, ликвидировали прорыв, и после этого темп нашего наступления больше не снижался. Когда мы в конце марта пересекли 38-ю параллель, боевой дух 8-й армии никогда, еще не был таким высоким.

Невозможно описать изумительную боеспособность и неистовый наступательный порыв нашей армии, снова перешедшей к активным действиям. Я сам был свидетелем этого во время высадки последнего парашютного десанта в долине У Мунсанни — деревни, которая по случайному стечению обстоятельств впоследствии стала местом первых переговоров о перемирии. Это было 24 марта 1954 года, в прекрасный, безоблачный день. По нашему плану одна полковая боевая группа должна была десантироваться в тыл противника. Затем в том же направлении вдоль дорог наносили удар танки. Таким образом, мы должны были захватить китайцев в тиски и уничтожить их. Как старый парашютист, я очень хотел выброситься вместе с десантной группой, но командующий армией не мог так поступить. Мне было 56 лет, и с тех пор как я прыгал с парашютом в Нормандии, мои кости стали более хрупкими, а суставы — менее гибкими. Я мог бы легко сломать ногу или порвать связки коленного сустава, и тогда мне пришлось бы отказаться от командования 8-й армией.

Чтобы наблюдать за ходом боевых действий, я решил вместе с парашютистами долететь до места выброски десанта на легком самолете, который мог бы совершить гам посадку. Моим пилотом был Джордж Линч — старый боевой пехотинец, перешедший в авиацию и ставший самым умелым, храбрым и хладнокровным из всех известных мне пилотов легкой авиации.

Мы вылетели очень рано, без прикрытия, чтобы на своем тихоходном самолете достичь места высадки раньше прибытия туда транспортных самолетов с первыми эшелонами десанта. На высоте около 1000 метров мы были недосягаемы для огня стрелкового оружия. Долетев до места, наш самолет начал кружиться над районом выброски как раз в тот момент, когда подошли первые эшелоны десанта. Выброска была произведена успешно. Со времени второй мировой войны наше мастерство заметно повысилось. Теперь на больших грузовых парашютах мы сбрасывали виллисы и 105-мм гаубицы — более тяжелые орудия, чем те, которые когда-то сбрасывали в Европе.

Когда десант приземлился и начался бой, я приказал Линчу вести самолет на посадку. Джордж выбрал узкую грунтовую дорогу и снизился, чтобы осмотреть ее. Мы вполне могли наскочить на зарытую мину, а такого желания у нас, разумеется, не было. Но ни на дороге, ни на обочинах не было никаких признаков мин, и мы стали делать последний круг для захода на посадку. К этому времени дорогу заполнили парашютисты, с любопытством разглядывавшие нас. Снизившись, мы жестами попросили их убираться с дороги, но они не уходили. Мы сделали еще один заход, ругая парашютистов на чем свет стоит, но они только весело махали нам в ответ. После пяти заходов я разозлился не на шутку. Наконец, кто-то догадался, что мы собираемся приземлиться, дорогу освободили, и мы пошли на посадку. Коснувшись земли, самолет покатился по неширокой дороге с выпуклой проезжей частью и узкими обочинами, за которыми проходила водоотводная груба. Й вылез из самолета и приказал Линчу найти где-нибудь место для машины.

Вскоре около меня стали падать редкие мины, и я вернулся на дорогу. А Линч чувствовал себя, как на охоте. Он рвался в бой и радовался ему, как и Уолтер Уинтон — мой доблестный адъютант, приземлившийся неподалеку на другом легком самолете. То там, то здесь вспыхивала стрельба. Я и сейчас по-мню тот подъем духа, то внезапное обострение всех чувств, которые приходят к человеку в разгаре боя. Приятно было снова оказаться в деле, в гуще атакующих десантников. И Линч, и я испытывали одинаковый восторг, когда раздался первый винтовочный выстрел, а потом стали приближаться разрывы мин, — до тех пор, конечно, пока они не приблизились вплотную.

Спустя много месяцев, когда в Мунсанни начались переговоры о перемирии, моя палатка оказалась около дороги, на которую мы с Линчем приземлились в день высадки десанта.

Во время нашего наступления на север произошел один случай, о котором мне хотелось бы рассказать. В начале марта я находился в передовом батальоне 1-й дивизии морской пехоты и, стоя на заснеженной насыпи у грязной, размокшей дороги, смотрел на колонну, двигавшуюся на север, к полю боя. Как раз подо мной устало плелся изможденный моряк с радиостанцией на спине.

Шнурок одного ботинка у него развязался и тащился по снегу. Другой ногой он наступал на шнурок и на каждом шагу, спотыкался. Я видел, что если он наклонится завязать ботинок, то уже не сможет подняться. Моряк остановился и что-то сказал. Позже мне говорили, что он обратился к своим товарищам со словами: «Эй, кто из вас, сукины дети, завяжет мне ботинок?»

Я не разобрал его слов, да если бы и разобрал, мое намерение не изменилось бы, так как в корпусе морской пехоты такое обращение является признаком дружеского расположения. Я понял только одно: ему необходима помощь. Моя нерешительность продолжалась одно мгновенье, а затем я съехал с насыпи к его ногам, встал на колени и завязал ему ботинок. Позже, когда об этом случае сообщили в Штаты, нашлись люди, которые восприняли мои поступок как театральный жест. Но это было совсем не так: я искренне хотел помочь солдату-фронтовику попавшему в беду. Кроме того, обо мне говорили, что гранаты на перевязи у груди я носил только ради рекламы, как генерал Паттон — пистолеты с покрытыми перламутром рукоятками. Но и в этом не было ни крупицы правды. Я носил гранаты исключительно для самозащиты, ибо еще в Европе убедился, что человек с гранатой в руке всегда может найти выход из самого трудного положения. В Корее я тоже твердо решил, что если вовремя разъездов по линии фронта я попаду в опасное положение, то не сдамся без боя.

Никогда еще американский флаг не развевался над армией более гордой и крепкой, более смелой и боеспособной; чем 8-я. Она была великолепной боевой единицей, способной выполнить любую задачу, которую перед ней поставят. Как военные, так и государственные деятели еще долго будут спорить о том, мудро ли было останавливать наступление этой славной армии при первых слухах, что красные готовы запросить мира. По-моему, теперь бесполезно гадать о том, что произошло бы, если бы наступление продолжалось. Будь у нас в то время приказ выйти к р. Ялуцзян, мы бы его выполнили, если бы правительство согласилось заплатить за это новыми убитыми и ранеными. С чисто военной точки зрения такая операция, по-моему, стоила этих жертв, так как наступлением до рубежа рек Ялуцзян и Тумыньцзян удалось бы очистить от китайцев всю Корею. Правда, значительные силы их продолжали бы стоять перед нами за этими реками. Прижав противника к его главным базам снабжения в Маньчжурии, можно было значительно укоротить его коммуникации, но одновременно нам пришлось бы намного удлинить спои пути подвоза и увеличить протяженность своего фронта со 180 до 670 километров. Согласился ли бы наш народ содержать армию, необходимую для такого расширенйя фронта? Одобрил ли бы он паше наступление в глубь Маньчжурии — в сердце великого азиатского материка, в эту бездонную яму, куда можно поместить все армии свободного мира и где их легко рассеять и уничтожить? Я сомневаюсь в этом.

Я не знал о решениях «совещаний, которые происходили в то время в США, но ясно понимал, что политическая выгода, которую мы получили, отогнав китайцев в их логово, нс стоит нашей крови. Этот вывод я считал совершенно правильным.

Мы продвигались на север с полумиллионной армией! Китайцы, лихорадочно подбрасывавшие подкрепления споим отходящим на север войскам, к моменту перемирия превосходили наши по численности, по-видимому, на три четверти миллиона. Зная, как высок боевой дух кашей армии, я был твердо убежден, что мы могли бы гнать китайцев и дальше на север, вплоть до перешейка полуострова. Вместо этого мы остановились на самой, как считаю, выгодной линии фронта, линии, которую, я уверен, армия Корейской республики [34] сможет теперь удержать самостоятельно.

Однако ненастным вечером 11 апреля 1951 года мне и в голову не приходила мысль о возможности перемирия и мирных переговоров. В это время я вместе с министром армии Фрэнком Пэйсом, совершавшим инспекционную поездку, был в передовых частях. Шел снег. Один журналист — имени его я не помню, но его лицо еще живо в моей памяти — подошел ко мне и протянул руку.

— Ну, генерал, — сказал он, — полагаю, вас можно поздравить.

— С чем?

Теперь настала его очередь удивляться.

— Вы хотите сказать, что ничего не знаете? — спросил он.

— Чего не знаю? О чем вы говорите?

Журналист не ответил, а молча повернулся и отошел. Я взглянул на Пэйса, но тот не подал вида, что слышал наш разговор. Поздно ночью па своем КП я получил срочную телеграмму. В ней сообщалось, что президент Трумэн освободил генерала Макартура от командования и назначил меня на его место. В течение нескольких часов и был главнокомандующим, даже<не подозревая об этом.

ГЛАВА 27 ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ ВООРУЖЁННЫМИ СИЛАМИ ОНИ НА ДАЛЬНЕМ ВОСТОКЕ

Покидая 8-ю армию, чтобы приступить к споим новым обязанностям в Токио, я испытывал чувство гордости за ее замечательных солдат, которые на грани поражения Сумели превратить эту армию в одну из самых стойких, опытных, боеспособных и храбрых в мире.

26 декабря 1951 года, по случаю своего вступления в должность главнокомандующего, я обратился к войскам с кратким посланием.

Суровые испытания выпали на их долю вскоре после моего нового назначения, и 8-я армия стойко перенесла их. Командиры всех степеней — от взводных до корпус ных — с честью выполнили свой долг. И бог vie оставил 8-ю армию, когда она под командованием генерала Ван-Флита сражалась так же храбро, как и под моим командованием.

Моя новая должность была чрезвычайно ответственной. Как командующий 8-й армией я отвечал лишь за успешные действия войск союзников в Корейской войне. А теперь, став главнокомандующим союзными войсками ООН, я нес ответственность за один из величайших ба стонов свободного мира. Мне нужно было охватить колоссальный театр военных действий, раскинувшийся громадной дугой от Алеутских островов до Формозы.

Являясь командующим 8-й армией, я должен был руководить передвижением боевых соединений по мере изменения ритма боя. О потенциальной угрозе со стороны Советского Союза тогда думали люди, занимавшие более высокие посты, чем я. Была вероятность, что Россия нападет на Японию через северную часть острова Хоккайдо, лежавшего в радиусе действия авиации русских. Здесь сопротивление им могла оказать только 45-я американская дивизия. Па юге Хонсю стояла наготове 40-я дивизия, но на всей равнине Капто американских войск не было.

Считали также возможным, что русские, решив начать войну, могут сбросить атомную бомбу на корейские порты Пусан и Инчхон, через которые нашим войскам доставлялось пять шестых всех грузов.

Решение всех этих вопросов, в том числе и щекотливого вопроса о Формозе, откуда войска Чан Кай-ши угрожающе смотрели на красный Китай, предоставлялось раньше генералу Макартуру, а теперь ответственность за них перешла ко мне.

В полдень 12 апреля я вылетел в Токио для предварительного обсуждения всех вопросов с генералом Макар-туром. Прямо с Канадского аэродрома я направился к нему в штаб. Макартур немедленно и чрезвычайно учтиво принял меня. Я испытывал естественное человеческое любопытство и хотел посмотреть, как на генерала подействовало неожиданное отстранение от высокого поста. Он был такой же, как всегда, — спокойный, сдержанный, дружелюбный, готовый помочь человеку, который Должен сменить его. Правда, он несколько раз упомянул, что сменили его очень неожиданно, по в его тоне я не почувствовал ни горечи, ни озлобления. Выдержка этого выдающегося человека, так спокойно принявшего столь ошеломляющий удар, поразила меня.

Вопрос о том, чье мнение об этой войне было правильным, а кто ошибался, несомненно, будет предметом горячих дебатов до тех пор, пока будет вестись летопись истории. Я уже высказал свою точку зрения по основному спорному вопросу — о целесообразности преследования китайцев до р. Ялуцзяп. Я солдат и потому не подвергаю сомнению право президента как верховного главнокомандующего сместить любого офицера, с чьим мнением он не согласен, хотя искренне считаю, что отставку Макартура можно было осуществить с большим тактом.

За несколько часов мы с генералом Макартуром обсудили все вопросы, связанные с кругом моих новых обязанностей. После этой встречи я отправился обратно в Корею, чтобы покончить там со своими делами и передать командование. Мы летели туда ночью на самолете типа «Констиллейшен», принадлежавшему министру армии Пейсу. Это была машина с гораздо большей скоростью и удобствами, чем мой видавший виды В-17. Во время полета я по привычке занимался своими бумагами. Вскоре после полуночи внизу показались посадочные огни. Перед вылетом я приказал доставить меня на аэродром К-2 — главный аэродром около Тэгу. Уставший и полусонный, я был очень рад возвращению домой после долгого и трудного дня. Застегнув привязные ремни, я откинулся на спинку кресла и стал мечтать об удобной постели. Вскоре я с удовлетворением почувствовал, что мы коснулись земли, как вдруг самолет резко накренился и внутри все затрещало. Завизжали колеса, и по крыльям самолета, словно пистолетные выстрелы, застучал гравий.

Командир экипажа вышел из кабины с каким-то растерянным выражением лица.

— Вам нужен К-37, генерал? — спросил он.

— Нет, — ответил я, — мне нужен К-2.

Нс знаю, что случилось, — сказал он, показав головой, — но это К-37.

А случилось вот что. Пилот установил связь с оперативным дежурным па К-2 и получил разрешение на посадку. До этого он ни разу не был на аэродроме К-2 и, увидев в темноте К-37, принял его за К-2. Аэродром К-37 представлял собой посадочную полосу для легких самолетов, которую только недавно удлинили для приема двухмоторных С-47 и которая нс предназначалась для посадки больших четырехмоторных машин. Этот аэродром находился в той же долине, что и К-2, но километрах в восьми от него, около склонов большой горы. Даже для С-47 посадка на нем была сопряжена с риском. Позже пилот рассказывал, что он не видел этой горы и даже не знал о ее существовании. Теперь я был вынужден темной ночью трястись в Тэгу на виллисе и сообщить Пейсу, что его чудесный «Констеллейшен» оказался в ловушке на крошечном аэродроме. «Констеллейшен» вскоре благополучно взлетел, но я уверен, что его пилот надолго стал предметом шуток.

Прошло всего двое суток после моего назначения главнокомандующим, а из Вашингтона уже прибил Джон Фостер Даллес. Он прилетел — да он и не скрывал этого — взглянуть на меня и лично убедиться, что горячий боевой солдат не окажется слоном в посудной лавке. Даллес был автором мирного договора с Японией, и в то время уже шла подготовка к его подписанию.

Меня не смутила эта проверка. Я знал, в каком трудном положении я оказался, сменив прославленного генерала и дипломата, который находился в контакте с японским правительством с момента капитуляции Японии. Я не боялся проверки, так как не собирался преувеличивать свои способности, а хотел только умело воспользоваться умом, который отпущен мне богом. Будущее покажет, на что я способен, но я был совершенно уверен, что, если у меня будет возможность всесторонне рассматривать вопросы, я решу их правильно.

Прежде всего, мне предстояло решить нелегкую проблему о том, как быть с первомайской демонстрацией, организуемой вновь созданными профсоюзами Японии. Профсоюзные лидеры собирались созвать митинг на Императорской площади перед дворцом микадо. Японское же правительство, зная, что в профсоюзах активно действуют коммунисты, и боясь бунта, соглашалось на проведение митинга в другом месте. Мои советники нашли ситуацию очень сложной. Они говорили, что если я не поддержу японское правительство, то это будет плохим началом моей дальнейшей деятельности. С другой стороны, если я не разрешу провести митинг на Императорской площади, лидеры английских тред-юнионов и американских профсоюзов будут оскорблены и воспримут это как удар по так называемым интересам трудящихся… Но для меня выбор не представлял трудности. Японское правительство заявило, что митинга на Императорской площади не будет, и я согласился с этим. Митинг не состоялся, и я не получил ни единого слова протеста ни от тред-юнионов Англии, ни от профсоюзов Америки.

Большую помощь оказал мне Даллес, который дважды прилетал в Токио, пока я был там. Даллес прекрасно разбирался в японской проблеме, и поэтому его зрелые суждения были очень полезны для формирования моих взглядов. Во время своего второго приезда, через несколько недель после моего вступления в должность главнокомандующего союзными войсками, он сказал мне, что удивлен тем, как быстро я сумел завоевать доверие японского правительства.

Заслужить это доверие помог мне сам Даллес, а также готовый к сотрудничеству с нами премьер-министр Иосида. Премьер-министр и я, кажется, с самого начала нашли общий язык. Он был со мной честен, не заискивал, словом, заслуживал полного доверия. Иосида не раз приходил ко мне, и мы подолгу сидели одни, беседуя по-английски без переводчика. Я излагал ему мнения и пожелания своего правительства, о которых меня информировали из Вашингтона, а он откровенно говорил о том, как японский народ будет их воспринимать. Иосида никогда ничего не записывал, но у пего была феноменальная память, и он со скрупулезной аккуратностью выполнял все мои просьбы. Но Иосида всегда мужественно отстаивал то, на что, но его мнению, японцы имели право. Важнейшей проблемой был тогда, пожалуй, вопрос о воссоздании японских вооруженных сил. Оба наших правительства были твердо убеждены, что надо воспрепятствовать возрождению японского милитаризма. Однако для обороны Америки и для ее бюджета было весьма важно, чтобы японцы воссоздали и содержали вооруженные силы, достаточные для обороны их островов от нападения русских[35]. Прежде всего следовало создать японскую сухопутную армию, чтобы как можно скорее отвести паши войска из Японии. Кроме того, Японии необходимы военно-воздушные и военно-морские силы, хотя бы в минимальной степени обеспечивающие сс нужды. Тогда американские ВВС и ВМС остались бы резервом, к которому мы прибегли бы лишь в крайнем случае.

Решая этот вопрос, мы скоро столкнулись с тяжелым финансовым положением Японии. Война сильно подорвала экономику страны. Многие ее заводы были превращены в груды развалин, она потеряла свой емкий рынок в Китае, а потому и без дополнительного бремени военных, расходов экономическое положение Японии было катастрофическим. В беседах с Иосида я, как мог, старался убедить его, что японцы должны взять в свои руки оборону страны.

В результате этих бесед мы пришли к определенным соглашениям, но так как Иосида вскоре вышел из парламента, они не были осуществлены, по крайней мере в той степени, на которую мы рассчитывали. Так, мы в основном согласились, что к 1954 году японцы создадут сухопутную армию численностью в 350 тысяч человек, однако к концу 1955 года под ружьем у них было меньше 120 тысяч. Воссоздание ВВС и ВМС также отставало от плана.

Как прежде, так и теперь я считаю, что как ни слаба экономика Японии, она может выдержать значительно большие военные расходы, чем те, которые были предусмотрены политическими деятелями. До подписания мирного договора мы не могли ожидать, что японцы пойдут на многое. Пока мы держали па их островах крупные сухопутные, военно-воздушные и военно-морские силы, они не видели основания для больших затрат на оборону. Теперь, когда мирный договор подписан и мы уже не являемся оккупирующей державой, мы не можем оказывать давление на страну, суверенитет которой восстановлен [36].

С императором у меня установились отличные отношения. Вскоре после своего вступления в должность я известил микадо, что буду счастлив примять его в любое удобное для него время (мне советовали ни при каких обстоятельствах не наносить ему визита первым). Император посетил меня в один из ясных майских дней. Мой штаб размешался тогда на втором этаже здания, находившегося у подножья горы, рядом с домом посла. Император приехал со своим переводчиком — неким Мацуи. Посол Сиболд, который был моим политическим советником, встретил императора в дверях. Через переводчика я сказал ему, что считаю для себя большой честью и удовольствием приветствовать его в своем временном доме, и выразил надежду, что вскоре буду иметь возможность принимать его в здании самого посольства, которое тогда ремонтировалось. Император тоже выразил удовольствие по поводу встречи со мной, и мы сели. Вначале он как будто чувствовал себя несколько связанно и неловко, но когда я перешел к обсуждению войны в Корее, он ужо держался гораздо свободнее и с большим интересом поддерживал разговор. При беседе присутствовал только его переводчик, и я, пользуясь заранее подготовленной картой, подробно описал императору положение дел на Корейском полуострове. Я рассказал ему о расположении наших войск и войск противника и сообщил наше мнение о степени готовности красных к наступательным действиям в будущем, а также о наших возможностях.

В ходе беседы микадо задал мне мне: о вопросов, судя по которым, он прекрасно понимал меня. По словам императора, его глубоко радует моя уверенность в благоприятном исходе Корейской войны. Он выразил надежду, что взаимоотношения между Японией и Корейской республикой будут успешно развиваться.

Император был удовлетворен моим решением о пересмотре введенных нами и действовавших тогда директив, согласно которым японцам, проявлявшим большую ак-тивость в японском правительстве военною времени, запрещалось участвовать в политической жизни страны. Он поблагодарил меня за то, что я поддержал японское правительство при запрещении первомайского митинга па Императорской площади. Император был доволен — и посылкой американских войск на север Хоккайдо для обороны этого острова. Безопасность Японии, ответил я на это, имеет непосредственное о г ношение к безопасности США, и потому сотрудничество Японии и Америки является одним из основных принципов нашей политики.

Затем император сказал, что, насколько ему известно, ко мне вскоре приедет миссис Риджуэй с нашим маленьким сыном. Эго замечание было мне очень приятно, и я спросил императора, не хочет ли он взглянуть па их фотографии. Ои учтиво согласился, и в течение нескольких минут мы рассматривали эти сугубо семейные снимки.

Такой была моя первая встреча с императором. С каждой новой встречей он чувствовал себя все свободное. Скоро и я стал относиться с большим дружелюбием к этому невысокому вежливому человеку, прилагавшему много усилий, чтобы вести себя с достоинством в трудном для него положении. Я считал, что Хирохито нашел правильный тон во взаимоотношениях с представителями нации, которая победила его страну.

После этого мы часто виделись с императором, а когда приехала миссис Риджуэй, стали встречаться пе только в официальной обстановке, но и на светских вечерах. Однажды император и императрица пригласили нас на завтрак в свой дворец. Изысканные блюда, приготовленные искусным поваром-французом, подавались в западном стиле. На завтраке присутствовали только члены императорской фамилии. Это была очень приятная неофициальная встреча, которая чрезвычайно понравилась миссис Риджуэй и мне. После подписания мирного договора, накануне нашего отъезда в Соединенные Штаты, мы снова были приглашены па семейный обед, устроенный в нашу честь… И когда мы покидали императорский дворец, у нас было такое чувство, словно мы прощались со старыми друзьями. В моем доме в Питсбурге стоят четыре великолепные японские вазы, две из которых сделаны из серебра и кованого золота. Эти вазы были выбраны для миссис Риджуэй личным экспертом императора по изделиям японского искусства.

Подписание мирного договора с Японией поставило меня перед проблемой жилища. Так как Япония снова становилась суверенной страной, мы, естественно, должны были прислать сюда своего посла, а единственным подходящим местом для его резиденции было чудесное мраморное здание американского посольства, в котором размешались наши дипломаты еще до войны.

Поэтому с прибытием посла мы должны были переехать в другое помещение. Это беспокоило меня, так как предстояло заново меблировать и отделать другой дом. Прилетев в Токио в первый раз после отставки Макар-тура, я заявил нашим официальным лицам, что не хочу устраивать свою резиденцию в помещении посольства. Генерал Макартур известен всему миру, он старый, заслуженный кадровый офицер, а я, как офицер с гораздо более скромным именем и опытом, прекрасно могу поместиться в другом месте. Сначала члены моей официальной свиты и даже сам генерал Макартур согласились со мной, но когда я через два дня вернулся в Токио, чтобы занять свой пост, их мнение изменилось. Они заявили, что речь идет о престиже Соединенных Штатов и я ни в коем случае не должен жить в другом месте.

Итак, я поселился в посольстве, где с трудом поворачивался среди старой мебели и ветхих безделушек. Семья Макартура, естественно, увезла с собой все чудесные вещи, приобретенные сю за годы жизни за границей, и мне осталась только тяжелая мебель, которая находилась там еще до войны.

Через несколько месяцев, захватив с собой нашу собственную обстановку, приехала миссис Риджуэй, и вскоре заново отремонтированный дом не только приобрел жилой вид, но и был великолепно обставлен и украшен с изысканным вкусом.

Подписание мирного договора означало, что всю эту работу придется повторить. Мы переехали в прекрасный дом барона Мейда, который заново отремонтировали и меблировали и где опять начали создавать домашний уют.

Наши дни в Токио скрашивались постоянными наездами туда высоких гостей из Соединенных Штатов. Одни из них останавливались у нас, другие предпочитали располагаться в чудесных комнатах американского посольства. Среди первых были генерал Маршалл и Даллес, приезжавшие на короткое время по служебным делам. Другие же, например, сенаторы Смит и Спаркмэн с женами, вице-президент Баркли и его жена, губернатор Калифорнии Уоррен (теперь он председатель верховного суда), имея больше свободного времени, успевали осматривать достопримечательности Японии. Тех, у кого было такое желание (а Оно было у большинства), мы отправляли на машинах в Никко и Пара, близ Токио, где находятся знаменитые храмы. Все дамы проявляли большой интерес к цветам и к сложной японской церемонии чаепития. Все они были восхищены японскими шелками и парчой. Японские дельцы получали немало выгод от наездов наших гостей.

Мы прожили в доме барона ровно тридцать дней. Как раз к тому времени, когда перестановка мебели была закончена и для каждой веши было найдено место, я получил приказ прибыть п Париж. Генерал Эйзенхауэр возвратился в Соединенные Штаты, где он был выдвинут кандидатом на пост президента, а я должен был заменить его в должности верховного главнокомандующего вооруженными силами НАТО.

Многие солдаты с ожесточением дравшиеся с японцами в бассейне Тихого океана, за дни оккупации прониклись к ним симпатией и с сожалением покидали эти чудесные острова и своих новых друзей. Миссис Риджуэй и я уезжали из Японии с теми же чувствами: Премьер-министр Иосида дал в нашу честь прощальный обед, на который был приглашен узкий круг лиц — всего двадцать четыре человека. В конце обеда он встал и произнес любезную речь, в которой коснулся нашей совместной работы. В его речи чувствовалось душевное волнение, столь необычное для представителя расы, гордившейся своим умением скрывать истинные чувства. На минуту мне даже показалось, что от волнения он не может продолжать свою речь. Да и у меня, когда я сам встал для ответного тоста, к горлу подступил комок. Мы много работали вместе над вопросами большой важности, и я стал испытывать к нему большую теплоту и привязанность, как к старому, дорогому другу. Очень трогательным было также прощание с японским персоналом, обслуживавшим наш дом и оказавшимся весьма преданным нам. Все слуги выстроились, чтобы официально попрощаться с нами, но когда мы если в машину, они через окно старались пожать нам руки и потом долго бежали рядом с машиной.

Из Токио в Париж мы отправились нс прямым, а кружным путем — через Соединенные Штаты. Это меня устраивало, так как перед вылетом в Вашингтон, я мог бы заехать в Сан-Диего и повидаться с матерью. Кр&ме того, мне было предложено выступить на обьедиг ней ной сессии конгресса, и это очень волновало меня. Пока мы летели над Тихим океаном, я набрасывал заметки и, прибьщ в Саи-Диего, продиктовал окончательный вариант своего выступления. Мои советники прочли и остались недовольны. Я попросил их подготовить что-нибудь лучшее, и они принялись за работу. Но то, что написали они, понравилось мне еще меньше, чем мой вариант им, и поэтому я решил воспользоваться своим текстом.

Вес сошло хорошо. Прибыв на объединенную сессию, я, к счастью, почти не волновался. Все казалось мне необычным. Жертву, то есть меня, пропустили в помещение спикера, затем ввели в зал и но длинному центральному проходу подвели к трибуне спикера. Когда мы шли по залу, мои спутники отметили, что я выгляжу значительно спокойнее своего предшественника.

— А кто это был? — спросил я.

— Королева Нидерландов Юлиана.

Должно быть, я все-таки волновался больше, чем мне тогда казалось, потому что сейчас, хоть убейте, не могу вспомнить ни имени, ни лица господина, который сказал м не это.

Когда мы летели через океан, с нами произошел случай, который несколько пощекотал мои нервы. По плану полета, составленному еще в Токио, мы должны были сделать посадку на острове Мидуэй для заправки горючим. По вот ночью ко мне зашел пилот и сказал, что все идет великолепно, ветер благоприятный, горючего еще много, и поэтому можно лететь прямо п Гонолулу без посадки для заправки. Па это я-ответил, что он волен поступать как считает нужным.

На следующее утро мы пролетали над каким-то островом. Мне объявили, что это один из Гавайских островов и что через 45 минут мы будем в Гонолулу. Я немного знаю расположение Гавайских островов, и мне показалось, что это какой-то другой остров. Достав карту, я убедился в своей правоте. К этому времени мы находились в воздухе уже часов 14–15, и я понимал, что горючего у нас оставалось очень мало. Впереди было еще три аэродрома: аэродром ВМФ па мысе Барберс-Пойнт, аэродром корпуса морской пехоты в Эва и большой аэрод ом Хикам, где мы и предполагали совершить посадку. Необходимо было сразу же принять решение: или постараться дотянуть до Хикама, или сесть на одном из ближайших аэродромов. Я поговорил с борт-инженером и увидел по его лицу, что он озабочен. Потом я спросил пилота, придется ли делать круг перед посадкой. Он сказал, что в этом нет необходимости, гак как ветер благоприятный и можно будет сразу идти на посадку. И я принял решение лететь иа. Хикам. Туда мы и прибыли, причем все четыре мотора работали па такой обедненной смеси, что давали перебои. Мы пролетели без посадки почти 16 часов и сели, когда горючего в баках оставалось всего иа 15 минут полета. Я бы не сказал, что это происшествие развеселило меня, особенно если учесть, что со мной была жена с ребенком. Правда, у всех были парашюты, но прыжок с парашютом над океаном или над горами острова Оаху вовсе не казался мне выходом из положения.

ГЛАВА 23 ВЕРХОВНЫЙ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ ВООРУЖЕННЫМИ СТРАН НАТО

Полет из Гонолулу в Вашингтон — один из наиболее длинных на мировых авиалиниях беспосадочных перелетов над водой — мы проделали без приключений. На аэродроме в Вашингтоне меня встречал генерал Брэдли. Отправив Пенни и Мэтти в отель, я поехал прямо в Белый дом на совещание с президентом Трумэном. Президент был крайне озабочен вопросом, который непосредственно относится и ко мне, — восстаниями военнопленных, вспыхнувшими в Корее. Он потребовал доложить об этих восстаниях, и я сообщил ему о всех принятых нами мерах. Я объяснил, что не поддающиеся убеждению коммунисты в лагерях военнопленных держали себя все более и более вызывающе и никому не подчинялись. Это неподчинение дошло до того, что комендант лагерей военнопленных генерал Додд, который пытался вести переговоры с военнопленными в лагере па острове Коч-жедо, был схвачен ими и теперь задерживается там в качестве заложника.

Это произошло как раз за несколько дней до моего отъезда с Дальнего Востока, Генерал Кларк уже прибыл в Корею, чтобы сменить меня, и для меня самым простым было бы передать ему все дела и сказать: «Вот, Кларк, теперь это твоя забота».

Но мне не хотелось передавать такое тяжелое наследство своему старому другу, которого назначили на должность совершенно неожиданно для него. Поэтому, получив известие о захвате генерала Додда, я вылетел с генералом Кларком в Корею, чтобы на месте обсудить этот вопрос с командующим 8-й армией генералом Ван-Флитом.

Как выяснилось на совещании с генералом Ван-Фли-том, он собирался начать переговоры с военнопленными об освобождении генерала Додда. Эта процедура заняла бы около сорока восьми часов, и такой выход меня не устраивал. Но любой наш шаг мог помешать мирным переговорам в Паньмыньчжоие. Нужно было узнать мнение адмирала Тернера Джоя — нашего представителя на переговорах. Вместе с Кларком и Ван-Флитом я полетел в Сеул к адмиралу Джою. Он согласился, что мы должны требовать немедленного освобождения Додда и поддержать это требование силой.

Тогда я письменно приказа;! Ван-Флиту немедленно навести порядок в лагерях военнопленных и поддерживать его, используя для этого необходимые силы. Чтобы Выполнить мой приказ, пришлось с севера перебросить на остров Кочжедо танковый батальон 3-й дивизии. 320 километров ои прошел своим ходом, а затем на танкодесантных транспортах был доставлен к острову, где находились лагери военнопленных. Я решил, что если красные военнопленные попытаются оказать сопротивление или затянуть выполнение наших требований, мы будем стрелять, и хотел, имея наготове смертоносное оружие, с толком использовать его. Но применить силу не пришлось. Когда коммунистам стало ясно, чго мы твердо решилподдержать наши требования силой, генерал Додд был освобожден, и положение нормализовалось.

По-моему, вопрос о военнопленных в Корее вообще неправильно решался ответственными за него офицерами. Наиболее враждебно настроенные красные держали себя в лагерях вызывающе и с самого начала не подчинялись, делая все, чтобы спровоцировать нас: ночи напролет они пели перми, собирались толпой у изгороди и оскорбляли охрану. Нужно было немедленно пресечь это. В Пекине подняли бы звериный вой, но зато мы избавились бы от многих неприятностей и затруднений в будущем.

Трумэн выслушал мой подробный доклад очень внимательно и сказал, что он полностью одобряет принятые мною меры. Когда официальные вопросы были обсуждены, президент предложил генералу Брэдли и мне пройтись по вновь перестроенному Белому дому. С гордостью владельца, показывающего свое новое жилище, он рассказал нам о всех изменениях, которые были сделаны там. В конце моего визита он любезно пригласил меня и миссис Риджуэй поехать с ним в Уэст-Пойнт, где через несколько дней он должен был выступить по случаю 150-летнего юбилея военного училища.

Я с радостью согласился. По своей инициативе Трумэн представил меня к награде второй медалью «За отличную службу». Короткая церемония вручения награды состоялась перед десятью тысячами людей, включая кадетов, собравшихся на юбилейные торжества в Уэст-Пойнте. Благородный жест Трумэна очень тронул меня.

Когда я был в Вашингтоне, министр обороны Роберт Лопетт дал в мою честь завтрак в столовой министерства обороны в Пентагоне, на котором присутствовали все высшие чипы министерства и представители госдепартамента, в том числе Ачесон. Беседа носила общий характер и затрагивала мировые проблемы. Обсуждались вопросы, стоящие как перед военными, так и перед дипломатами. Меня очень тронуло, что Ловетт в краткой речи с одобрением отозвался о моей деятельности в Корее и на Дальнем Востоке и выразил уверенность в моей способности успешно справиться с новыми обязанностями в Европе.

Я глубоко уважал Ловетта, считая его идеалом государственного деятеля. Я знал его, когда он был заместителем министра обороны, и еще ближе познакомился с ним после его назначения заместителем государственного секретаря генерала Маршалла. Чем ближе я узнавал Ловетта, тем больше восхищался его способностью к анализу. Он умел быстро вскрыть сущность любого сложного вопроса.

Впоследствии, когда я, будучи начальником штаба армии США, сталкивался с неприятностями, трудностями и даже срывами (на пих я еще остановлюсь), мне много раз приходило в голову, что мне было бы намного легче, да и сам ход истории был бы несколько иным, если бы министром обороны был Ловетт, а ас Вильсон. Боба Ловетта, как генерала Маршалла и Генри Стимсона, я считал образцом государственною деятеля. — Этот человек умеет преодолевать личные симпатии и антипатии и быть абсолютно объективным. Я не Repio, чтобы кто-нибудь мог повлиять на Боба Ловетта, заставив его по политическим мотивам принять решение, от которого пострадала бы безопасность его страны. Я не могу представить себе, чтобы и Ловетт когда-нибудь попытался повлиять на офицера или генерала и заставить его изменить свое решение в угоду какой-либо «политической линии». История не всегда оценивает людей по их заслугам, но Ловетт, несомненно, займет почетное место в летописи истории.

Незадолго до моего отъезда в Париж для выполнения новых обязанностей верховного главнокомандующего вооруженными силами НАТО в Европе госдепартамент сообщил мне, что французские коммунисты готовят демонстрацию протеста против моего приезда.

Мне намекали, что следует, пожалуй, на несколько дней отложить отъезд, сорвать таким образом их планы и избежать неприятного инцидента. Я ответил, что ответственность за это целиком лежит на французском правительстве, которое, как я глубоко убежден, в состоянии предотвратить любой инцидент. Словом, я не намерен был пи на минуту менять время своего отъезда. Если американское правительство желает изменить его, оно должно само распорядиться об этом.

Итак, мы вылетели в Париж строго но расписанию и прибыли туда прекрасным, солнечным утром, часов около 11. На аэродроме нас встречали генерал Эйзенхауэр, его заместитель фельдмаршал Монтгомери и многие другие известные лица. Был выстроен почетный караул. Когда Пенни и я, а за нами Мэтти вышли из самолета, к нам направился генерал Эйзенхауэр со своей обычной приветливой улыбкой. Можно было предполагать, что, несмотря на свой возраст, Мэтти узнает американскую форму па самом знаменитом солдате Америки, но он протопал мимо генерала Эйзенхауэра и протянул ручонку Монтгомери. Это очень понравилось фельдмаршалу и вызвало у присутствовавших веселый смех.

Даже если у коммунистов и были планы устроить мне шумный прием, они вынуждены были отказаться от них. Впереди нас ехал внушительный эскорт мотоциклистов столичной полиции, и по дороге в Париж произошел только один неприятный инцидент. Какой-то человек прорвался через кордон полиции и направился к моей машине, крича что-то невразумительное, но его быстро схватили за шиворот. В последующие недели мы часто видели на стенах надписи; «Риджуэй, убирайся домой!»

Один человек с ведерком краски может привлечь много внимания, но я предпочитаю помнить гостеприимство, которое миссис Риджуэй и я встречали, путешествуя по Франции без эскорта.

Я прибыл в Париж 26 мая и на следующий день поехал па виллу Сен-Пьер, в резиденцию генерала Эйзенхауэра, чтобы обсудить с ним основные вопросы, стоявшие тогда перед НАТО. После отъезда Эйзенхауэра и его жены в Штаты мы с миссис Риджуэй переехали в этот дом. Для солдата это было, пожалуй, слишком роскошное жилище. Французское правительство украсило его произведениями искусства, взятыми из музеев. Помню, как я боялся, что четырехлетний Мэтти, который проявлял большую склонность к исследованию всего окружающего, может разбить какую-нибудь ценную безделушку и этим вызвать международный конфликт.

У генерала Эйзенхауэра сильно болели глаза, и свет раздражал его, поэтому он принял меня в затемненной спальне. В темных очках он лежал в постели, опершись на подушку, но в движениях его ничто не выдавало болезни. Он был предупредителен, дружелюбен и готов оказать мне всяческую помощь.

Разговор касался, конечно, основных вопросов, которые теперь предстояло разрешать мне. Они относились главным образом к организации верховного командования НАТО, а также к проблеме территориального включения в НАТО Греции и Турции и о взаимоотношении адмирала Кэрни, командовавшего с 6-м флотом США, с главнокомандующим вооруженными силами южной зоны лордом Маунтбэттеиом, которому предстояло принять командование вооруженными силами Средиземноморского театра военных действий.

Я должен бил принять окончательное решение о командовании вооруженными силами центральной зоны Европы, структура которого в тех условиях казалась мне ненадежной. В то время главнокомандующие вооруженными силами назначались отдельно в северную и в южную зоны Европы. Кроме того, в районе обороны Франции (а Франция — это ключ ко всей нашей позиции в Европе) было три отдельных командующих: генерал /Кюэн, француз, командовал сухопутными войсками, генерал Норстэд, американец, командовал ВВС и адмирал.

Жужар, француз, отвечал за оборону по Рейну — водной артерии, очень важной для пашей безопасности.

Я сразу же поднял вопрос о нецелесообразности такой организации, ибо она казалась мне громоздкой и неуклюжей. Зачем нужен был этот триумвират, когда все командование вооруженными силами в центральной зоне Европы можно было возложить на одного человека?

Генерал Эйзенхауэр, конечно, видел этот недостаток в организации командования НАТО. Она была создана в первые дни существования НАТО, и в ней нашли отражение как политические соображения, так и национальное недоверие и национальная гордость. Эйзенхауэр сказал мне, что руководство вооруженными силами НАТО требует не только знания военного дела, но и большого дипломатического искусства и такта при решении щекотливых вопросов, корни которых уходят далеко в глубь истории Европы и вызваны вековой враждой между ее народами.

Поэтому мы обсудили деловые качества военных и государственных деятелей, с которыми мне придется иметь дело. Мастерскими штрихами Эйзенхауэр коротко описал характер^1 и взгляды каждого из них и назвал мне тех, кому я мог и кому не должен был доверять. Эта беседа в последующие месяцы оказалась для меня весьма полезной. И только относительно одного человека Эйзенхауэр ошибся. Одного французского государственного деятеля он считал не заслуживающим доверия, во всех случаях, когда мне приходилось иметь с ним дело, он проявлял себя как человек прямой, честный и преданный.

Во время этой длинной неофициальной беседы я познакомился со взглядами генерала Эйзенхауэра и сообщил ему свои. На мои плечи ложится бремя тяжелых забот, но зато теперь я знал, что меня ждет.

Эйзенхауэр передал мне командование через десять дней; Эта церемонии произвела па меня приятное впечатление, хотя она выглядела очень просто. Был прекрасный солнечный день. У штаба НАТО развевались на ветру расположенные большим полукругом флаги всех Л1 стран — членов НАТО, а солдаты, матросы и летчики стран-союзниц выстроились в почетном карауле. Я принял командование союзными войсками в Европе со смешанным чувством гордости и смирения, Я знал что трудности, связанные с должностью верховного главнокомандующего, неизмеримо больше всех тех, с которыми я когда-либо сталкивался. Да это и немудрено, ибо моей задачей было преодолеть или по крайней мере как-то сгладить вековое недоверие и ненависть, существовавшие в Европе много тысяч лет, и слить воедино армии 13 стран (Исландия не имела армии) в одну великую организацию для защиты свободы.

Прежде всего мне нужно было решить вопрос о структуре союзного командования, а также о Том, должен ли верховный главнокомандующий союзными войсками, который был американцем, одновременно быть главнокомандующим американскими вооруженными силами в Европе или на эти два поста следует назначать разных лиц.

В начале июня я заявил объединенному комитету начальников штабов, что эти два ответственных поста следует занимать одному лицу. Назначение на эти два поста одного человека устранило бы необходимость «координации действий», которая часто порождает бюрократизм и волокиту. Верховный главнокомандующий союзными войсками, будучи одновременно главнокомандующим войсками США в Европе, мог бы непосредственно отдавать боевые приказы всем командирам сухопутных войск, ВМФ и ВВС, находящихся на европейском континенте.

Мое предложение было одобрено. Подобная организация существует и по сей день, хотя выдвигались и выдвигаются основательные аргументы в пользу разделения этих двух обязанностей.

Мне пришлось решить вопрос и о географическом размещении органов командования. Как я уже сказал, у пас было три главнокомандующих вооруженными силами — в северной, южной и центральной зонах Европы. Главнокомандующий вооруженными силами центральной зоны Европы был также верховным главнокомандующим вооруженными силами НАТО. С принятием в НАТО Греции и Турции наш фронт растянулся на 6 500 километров от мыса Нордкап в Норвегии до Кавказа, где проходит граница между Турцией и Советским Союзом. Эта территория была слишком огромна, чтобы ее могло охватить одно командование, Я порекомендовал освободить командующего вооруженными силами южной зоны, штаб которого находился в Италии, от ответственности за Грецию и Турцию. Зги две страны следовало передать в ведение главнокомандующего в чипе генерал-лейтенанта и в одной из них разместить его штаб. Тогда возникла новая проблема. Турки и греки — гордые нации, и ни одна из них не питала особой любви к другой. Никто из них не хотел, — чтобы штаб главнокомандующего размещался в другой стране. Тщательно обдумав положение, я выбрал Измир, находящийся в юго-западной части Турции на берегу Адриатического моря. В качестве главнокомандующего вооруженными силами юго-восточной зоны в Измир был направлен генерал-лейтенант Вайман, Для успокоения греков было решето, что в случае войны в Салониках будет создан передовой командный пункт.

Гораздо сложнее обстояло дело со щекотливой проблемой командования в центральной зоне Европы. Поскольку верховным главнокомандующим был американец, этот пост должен был занимать француз или англичанин. Но французы не одобрили бы назначения главнокомандующим англичанина, а англичанам совсем не улыбалось видеть на этом посту француза. Я потратил больше года, чтобы разрешить этот вопрос, и в конце концов добился согласия англичан на назначение французского маршала Жюэна на пост главнокомандующего вооруженными силами в центральной зоне.

Нелегко было решить и проблему единого командования Военно-воздушными силами НАТО. Много доводов было в пользу одного командующего всеми ВВС в Европе. Указывалось, в частности, что ценность авиации в ее мобильности, а дробление ВВС по отдельным зонам снизило бы эту мобильность. Однако этот довод не убедил меня. Я знал, что пресловутая мобильность существует только в теории, а на практике использовать все ее преимущества или трудно, или совсем невозможно. Попробуйте, например, перебросить турецкую эскадрилью в Норвегию или норвежскую в Турцию, если в Европе начнется война. Кроме того, я не мог себе представить современную полевую армию, которая не имела бы тактической авиации, готовой в любую минуту оказать ей непосредственную поддержку с воздуха.

Я решил, что у каждого главнокомандующего — в северной, южной и центральной зонах Европы — должны быть в подчинении авиационные части, которые он мог бы немедленно использовать в случае необходимости.

На себя я принял обязанности главнокомандующего всеми ВВС НАТО. При мне находился небольшой штат исключительно способных авиационных советников.

К тому времени, когда я вступил и командование вооруженными силами НАТО, характер проблем, стоящих перед верховным главнокомандующим, коренным образом изменился. Перед генералом Эйзенхауэром стояли главным образом политические задачи, а передо мной — военные. Он должен был все свое обаяние и силу убеждения использовать для того, чтобы объединить страны свободной Европы в коалицию для совместной обороны и заставить их согласиться на единый план действий. Моей же задачей было заставить их выполнить то, что они обещали. Уместно сравнить Эйзенхауэра с красноречивым торговцем, убеждающим хозяйку подписаться на дешевые иллюстрированные журналы, а меня — с личностью в котелке и с сигарой, которая в первых числах каждого месяца является за долгами.

Генерал Эйзенхауэр приехал в Париж в то время, когда во многих странах и особенно в США нс без оснований беспокоились, что Корейская война может оказаться прелюдией к третьей мировой войне. Все страны Запада ясно увидели, как плохо нам придется, если корейский конфликт перерастет в мировую войну. Поэтому генерал Эйзенхауэр решил созвать совещание глав правительств стран — участниц НАТО — и убедить их в необходимости заполнения громадного военного вакуума, который возник в результате опрометчивой демобилизации и поспешного ухода наших войск из Европы после скончания второй мировой войны.

Эйзенхауэр великолепно выполнил эту задачу. Он зажег воображение участников совещания, заставил их осознать опасность, стоящую перед ними, а также трагические последствия, которые явились бы результатом военного вторжения русских. На совещании было выработано соглашение по ряду до сих пор не решенных вопросов. Эйзенхауэр сумел добиться от представителей стран — участниц НАТО — обещания действовать.

Мне теперь нужно было напомнить им об их обещаниях, так сказать, долговых расписках, по которым они обязались представить для создания европейских вооруженных сил людей, оружие, самолеты, танки и деньги. Когда генерал Эйзенхауэр прибыл в Европу, он фактически один представлял все НАТО, так как верховного политического органа, которому он подчинялся бы или от которого бы получал руководящие директивы, не существовало. Но в феврале 1952 года, то есть за три месяца до моего приезда, страны-участницы создали Совет НАТО — его верховный политический орган. Итак, когда я вступил па пост верховного главнокомандующего вооруженными силами НАТО, обстановка в корне изменилась. Теперь имелся политический орган, и командующие войсками занимались своим прямым делом — военными вопросами.

К моему приезду энтузиазм, вызванный деятельностью Эйзенхауэра, несколько остыл. Время шло. Появилась надежда на заключение перемирия в Корее. Угроза мировой войны теперь не казалась такой реальной. Страны НАТО стали осознавать всю ответственность взятых па себя обязательств, и у них зародилось сомнение, не слишком ли опрометчиво они поступили, купив облигации на столь крупную сумму. Может быть, им и не стоило покупать облигации, на которые они подписались с такой охотой, а можег быть, этот долг был им не по средствам?

С самого начала службы в НАТО моей основной обязанностью было убеждать страны-участницы, что они поступили отнюдь нс опрометчиво, что до сих пор жизненно необходимо заполнить военный вакуум в наиболее важной зоне, центральной Европы, где Франция по своему географическому положению являлась краеугольным камнем обороны.

Мы добились больших успехов, всего за несколько лет создав огромные коллективные силы в Европе. Когда генерал Эйзенхауэр приехал в штаб НАТО в I960 году, фактически не было сил, которые могли бы противостоять продвижению Советов к Ла-Маншу. В 1952 году, когда я прибыл в Европу, наша армия существовала лишь в зародыше. На европейском континенте находились три механизированные разведывательные части, которые, даже вместе взятые, нс могли составить бронетанковой дивизии, а также 1-я дивизия. Эти силы поддерживались небольшими контингентами английских и французских войск и совершенно недостаточным количеством авиации и флота. А через три года, к моему отъезду, у пас уже было под ружьем 15 действующих дивизий, укомплектованных солдатами, только что призванными на военную службу, и, кроме того, значительные резервы с разной степенью боевой готовности. Когда к своим обязанностям в НАТО приступил генерал Грюнтер, Североатлантический союз имел уже около 17 дивизий, в том числе. 6 американских, 5 французских, 4 английских и 2 бельгийских. Все они, кроме английских и канадских частей, имели первоклассное американские оружие, в том числе и атомное. Теперь в 7-и американской армии, входящей в состав вооруженных сил НАТО, имеется несколько батарей 280-мм атомных пушок (всего около 30 пушек), а также дивизионы реактивных неуправляемых снарядов «Оност Джон» и управляемых реактивных снарядов «Капрал». Все эти части готовы к применению атомного оружия.

Такие силы и с качественной, и с количественной точек зрения гораздо меньше тех, которые нам необходимы, и все-таки это значительная потенциальная сила, способная сорвать агрессивные замыслы Советов. Сухопутные силы могут оказать противнику упорное сопротивление, а флот и авиация — нанести ему серьезный урон. Недавно французы сочли необходимым перебросить несколько дивизий в Северную Африку, чем, конечно, значительно ослабили нашу боевую мощь в центральной зоне Европы.

Слабость потенциально мощной союзной армии заключается главным образом в большой протяженности обороняемого фронта, а также в том, что солдат у нас гораздо меньше, чем в русской армии. Но простое увеличение численности армии и количества вооружения не являлось моей главной задачей, когда я принял командование войсками НАТО. Первое, что нам: надо было сделать — я говорю «нам», так как требовалось общее и совместное напряжение сил всех стран НАТО, — это создать широкую и сложную систему снабжения и подвоза, необходимую для наших армий в случае войны. Прежде всего нужны были аэродромы, склады боеприпасов и военного имущества, бензопроводы для снабжения горючим и сеть линий связи, то есть все то, что связывает в один эффективный боевой организм разнообразные элементы, составляющие войска.

И в этой области мы неуклонно добивались успехов. На мой взгляд, значительно выросло и взаимопонимание между военными штабами правительств стран НАТО. Для нас стали яснее наши общие проблемы, общие цели, общие трудности. Мы стали отчетливее понимать, в чем наша слабость и в чем наша сила. Так, мы заметили, что у некоторых политических лидеров уже с самого начала стало появляться определенное стремление ослабить усилия и снизить темп подготовки, на котором настаивали военные ведомства.

Несмотря на эту тенденцию к снижению темпов, я был удовлетворен положением дел к концу своей службы в НАТО. Мы положили начало единой сложной военной организации в рамках политической коалиции — величайшей коалиции стран Запада, которая когда-либо объединяла усилия для создания военной организации, способной перенести вес тяготы войны.

В заключительном докладе Совету НАТО я постарался проанализировать возможности этой военной организации и дать ей объективную оценку.

Я указал в докладе, что задачей вооруженных сил НАТО является оборона всей Западной Европы и стран — участниц НАТО от нападения Востока, откуда бы и когда бы оно ни началось. Мы не знали, когда оно начнется, и нельзя было рассчитывать, что у нас останется время для подготовки. Армии, находившиеся в нашем распоряжении, в любой момент должны быть боеспособными вооруженными, обученными и оснащенными для немедленных действий.

Здесь же мне хотелось бы упомянуть, что все наши дивизии были и остаются сейчас первоклассными боевыми соединениями. Чтобы разбить их, русским, если бы они наступали только в одном районе, пришлось бы сосредоточивать значительные силы, тем самым ставя себя под удар атомного оружия, к которому мы, несомненно, прибегли бы. Но если бы красные начали наступление по всему фронту от Норвегии до Кавказа, мы оказались бы в тяжелом положении. Мы смогли бы нанести им большие потери обычными, не атомными средствами борьбы, но если учесть громадные резервы русских, им, несомненно, удалось бы в нескольких местах прорвать нашу оборону. А позади частей первой линии у нас очень мало резервов.

Я прекрасно понимаю, говорил я в своем докладе, что расходы на военные нужды НАТО вызывают политические, экономические, финансовые и социальные трудности у стран-участниц, но им на эти трудности придется пойти, если они хотят достичь главной цели НАТО — держать готовой к бою армию, достаточно сильную для того, чтобы её боялся агрессор.

Я сказал и о нашем военном активе, то есть о значительном улучшении структуры командовании, планирования операций и в боевой подготовки войск. Налажена также доставка горючего для реактивных самолетов и высокооктанового бензина для поршневой авиации, бензина и другого топлива дли танков, бронетранспортеров и самоходных установок. Мы можем ожидать дальнейшего улучшения в этих областях. Весьма отрадным явлением был также некоторый, хотя и недостаточный рост численности сухопутных войск. Правительства стран НАТО сознают необходимость единой обороны, против общей опасности и в своей официальной политике исходят именно из этого.

Теперь о неблагоприятных для нас обстоятельствах. К ним прежде всего относится качественный, хотя и не количественный рост мощи Советов. Вооружение их наземных войск модернизировано, аэродромы удлинены и улучшены, а многие авиационные части оснащены реактивными самолетами. Военно-воздушные силы НАТО были самым слабым звеном в нашей обороне. Несмотря па некоторый прогресс, паша авиация пока не может должным образом выполнять свои задачи. Поэтому странам НАТО следует уделять больше внимания усилению авиации. В системе наших резервов тоже большие недостатки. Оперативные резервы сухопутных войск нс были достаточно подготовлены главным образом из-за короткого срока службы в армии, существующего в некоторых странах НАТО. Необходимо пересмотреть нашу систему подготовки резервов и обеспечить себя частями, достаточно подготовленными для успешной борьбы против профессиональных солдат противника.

Таковы были в то время мои соображения, и они в значительной степени относятся к сегодняшнему дню. Как военный руководитель я имел цель: во-первых, сделать армию достаточно сильной, чтобы устрашить потенциальных агрессоров, и, во-вторых, успешно защитить страны НАТО, в случае если мир будет нарушен. Армии НАТО до сих пор удавалось предотвратить агрессию, и это способствовало уменьшению страха и тревоги у многих стран. Ряд стран начал менять военные программы: вместо быстрого перевооружения они переходили к планированию па длительный срок, причем на это толкали, к несчастью, действия нашего собственного правительства.

Это очень опасно, говорил я в докладе. Уже само ослабление наших совместных усилий могло открыть путь агрессору. Строительство вооруженных сил НАТО за два прошлых года привело лишь к относительному улучшению военного потенциала НАТО по сравнению с военным потенциалом Советов. И этот все еще существующий разрыв в уровнях военных потенциалов свидетельствовал о слабости объединенных войск союзников в Европе. Они нс смогли бы выполнить свою задачу в случае нападения всей армии Советов. В пашей обороне все еще было много брешей, которые нужно было ликвидировать как можно скорее. Пока существуют эти бреши, странам НАТО всегда будет угрожать опасность полного военного разгрома со всеми его катастрофическими последствиями.

В своих выводах я указал, что нам следует усилить паши сухопутные войска, уделить больше внимания военно-воздушным силам, улучшить снабжение вооруженным сил всеми видами военного довольствия. Нужно улучшить и боевую подготовку. Это очень существенно, ибо самые храбрые в мире солдаты, с самым лучшим вооружением и оснащением ничего не стоят, если они плохо обучены. И, наконец, нам необходимо квалифицированное, верящее в свое дело руководство, так как оно является краеугольным камнем всего военного здания.

Если бы мне как американскому гражданину пришлось критически оценивать военный потенциал НАТО сегодня, через два года после того, как мною были сделаны приведенные выше выводы, я бы добавил следующее.

В Западной Европе — районе, жизненно важном для Соединенных Штатов, —нашей опорой должна оставаться коллективная оборона, осуществляемая всеми вооруженными силами НАТО. Если на каком-либо участке этого района вспыхнет война, сражаться, и сражаться единым фронтом, должны армии всех стран — участниц НATO.

Этот «единый фронт» чрезвычайно раздроблен, и для отражения советского наступления армиям НАТО придется сражаться на различных его участках: в северной Норвегии, в Дании, на просторах Северо-Германской низменности, в северной Италии, в греческой Македонии и Фракии, в турецкой Фракии и в самом сердце Турции — на Анатолийском плато.

Все эти районы грядущих боев необходимо оборонять, ибо с ними связаны надежды стран НАТО. Оборона каждого из них важна для выполнения общей задачи — обороны территории стран НАТО в Европе не только с чисто тактической точки зрения, но и в равной степени по серьезным политическим, психологическим и экономическим соображениям. Крупные успехи противника в любом из фланговых районов, то есть в Скандинавии или в греко-турецком районе, соответственно затруднили бы оборону жизненно важных районов в центре — на территории, включающей Францию и Нидерланды.

Это самая длинная линия фронта в мире, и каждая нация в отдельности не сможет защитить ее своими силами. Одна авиация тоже — не в состоянии защитить ее. С помощью одного атомного оружия или только живой силой организовать оборону этого радона невозможно. Чтобы отразить угрозу, следует соединить все эти средства, причем в достаточном количестве. Если бы при теперешнем состоянии международных отношений мы забыли об этом и ослабили нашу боеготовность, железный занавес опустился бы над всей Европой, и этот великий оплот свободного мира был бы потерян. Примером ослабления нашей боеготовности являлся, по моему мнению, отвод наших войск из Австрии. Этот шаг нисколько не затронул русских, но чрезвычайно ослабил нас.

ГЛАВА 29 МОНТГОМЕРИ, ЧЕРЧИЛЛЬ И КОРОЛЕВА

В качестве верховного главнокомандующего вооруженными силами НАТО мне приходилось сталкиваться главным образом с военными проблемами, но все они, как я скоро обнаружил, имели сильный политический привкус. Вскоре после прибытия в Европу я нанес официальные служебные визиты главам государств, премьер-министрам, министрам обороны и начальникам штабов вооруженных сил всех стран — участниц НАТО. Во время переговоров с ними чисто военные проблемы всегда неразрывно переплетались с политическими, экономическими и психологическими факторами, причем некоторые из них выходили за рамки моей компетенции солдата.

Однако я должен был изучить, проанализировать и понять их как можно лучше, ибо в современной войне все эти факторы нельзя игнорировать. Они вставали в каждом разговоре с руководителями НАТО. Мы тщательно и откровенно обсуждали их, а когда затрагивались политические проблемы, я принимал решения с помощью своих советников из государственного департамента.

Во время службы в штабе верховного главнокомандующего вооруженными силами НАТО в Европе мне необыкновенно везло в том отношении, что моими политическими советниками работали чрезвычайно способные люди. Первым был Дуглас Макартур — кажется, племянник генерала Макартура. Он превосходно разбирался во всех оттенках чувств, которыми руководствовались европейцы во взаимоотношениях друг с другом и с нами, и я находил его советы очень ценными. Это был преданный и неутомимый работник с необычайными способностями к анализу сложных проблем и к строго логическим заключениям. Когда он был отозван в Вашингтон, чтобы работать с государственным секретарем Даллесом в новом правительстве, его преемником, па мое счастье» стал наш теперешний посол в Индокитае Райнгарт. Оба они были так же преданы мне» как любой армейский офицер, и я широко пользовался их советами на протяжении всей службы на посту верховного главнокомандующего. Находясь в Японии и Корее, я с не меньшим доверием полагался на Сиболда, который сейчас стал заместителем помощника государственного секретаря по Дальнему Востоку.

Кстати, здесь мне хотелось бы разоблачить предвзятое мнение о том, что сотрудник государственного департамента — это праздношатающийся хлыщ в полосатых штанах. Мне приходилось знать многих сотрудников дипломатической службы, и я могу без преувеличения сказать, что они столь же преданные и трудолюбивые государственные служащие, как л все другие.

Мне пришлось работать с сотрудниками государственного департамента еще в то время, когда я был молодым капитаном, и я глубоко уважаю их. С середины 20-х годов в государственном департаменте у меня всегда был какой-нибудь преданный друг, к которому я мог обратиться за советом, и в течение 30 лет я широко пользовался этой возможностью. Я считаю крайне вредной и опасной мысль о том, что существует непроходимая пропасть между дипломатом и военнослужащим, что они говорят на разных языках и поэтому нс понимают друг друга. Мы работали вместе так, как могут сотрудничать только люди, испытывающие друг к другу взаимное уважение.

В Европе я и мои политические советники столкнулись с такой серьезной проблемой, как недоверие, которое многие малые нации испытывали к своим более сильным соседям. Эти подозрения имели глубокие корни в истории, и европейцы выражали их вполне откровенно. Они заявляли совершенно открыто, что у французов пег ии желания, ни материальных ресурсов для обороны соседних небольших стран и что французские войска укроются за Рейном при первых признаках затруднений. Открыто высказывалось мнение о том, что англичане устремятся к портам через Ла-Манш, а американцы удерут за Пиренеи, как только начнется стрельба.

В Голландии и Бельгии — странах, наиболее подверженных опасности агрессии, — особенно укоренилось мнение о том, что мы действительно не собираемся вступать в серьезную борьбу в случае нападения. Пытаясь рассеять эти страхи, я в течение 45 минут выступал перед голландским кабинетом министров па неофициальном заседании, на котором обе стороны говорили без обиняков. Я заявил, что мы полны решимости защищать каждый метр европейской земли, но оборонять неукрепленные позиции до последнего человека не собираемся. Наши людские ресурсы слишком ничтожны для этого. Сражаясь, мы будем отходить под давлением превосходящих сил противника, ибо потерянную территорию можно возвратить, гто потерянных солдат — никогда.

В духе полной откровенности я изложил голландцам, бельгийцам, норвежцам и датчанам наш план действий, указал па наши слабые и сильные стороны и объяснил, какой помощи я требую от них. К моему великому удовлетворению, ни одно из этих чрезвычайно секретных сведений не стало достоянием общественности, хотя на закрытых заседаниях, где они были оглашены, присутствовало много людей. Это убедило меня в том, что европейские государственные деятели лучше умеют держать язык за зубами, чем наши собственные государственные деятели. А может быть, их журналисты просто менее предприимчивы?

Из всех, с кем я беседовал, датчане, по-видимому, чувствовали себя в самом безнадежном положении. Они видели, что войска НАТО находятся слишком далеко и нс смогут прийти к ним на помощь, если русские атакуют их из своей оккупационной зоны Германии. Кроме того, там нет никаких естественных преград, которые задержали бы их продвижение.

Я откровенно признал, что положение датчан действительно опасно, и еще раз заявил о своей решимости всеми имеющимися в моем распоряжении силами защищать любую страну, которая подвергнется нападению. Так же откровенно я указал, что самое лучшее для них — эго приложить все усилия, чтобы самим защитить свои собственные дома. Если они создадут такую силу в пределах своих возможностей, это намного облегчит нашу задачу. Предложенная мною линия поведения была принята как вполне обоснованная, но я думаю, что датчане уже претворили ее в жизнь. Они даже не позволили нам разместить нашу авиационную эскадрилью на датской базе, чтобы в случае необходимости помочь и в обороне. Насколько я знаю, мы еще не получили разрешения разместить там наши самолеты.[37]

Во время моей поездки по странам Европы было много таких срывов. И все же я почему-то в душе не мог порицать этих высокопоставленных лиц, которые в тяжелые послевоенные годы руководили своими народами. Я знал, что они просто выражали страх, апатию и недоверие своих народов, Ко многим из них я стал испытывать чувство глубокой привязанности и искреннего уважения. С Плевепом, например, я вскоре смог работать на основе полного взаимного доверия и понимания. Когда бы ни возникал какой-нибудь вопрос, я немедленно приезжал к нему или он ко мне, и мы наедине с полной откровенностью обсуждали все серьезные проблемы.

Я чувствовал также, что пользуюсь дружбой и поддержкой мистера Черчилля, с которым у меня было несколько неофициальных встреч на Даунинг-Стрит, 10. Первую из них я хорошо помню. Около 11 часов утра меня провели в увешанный прекрасными картинами кабинет, где меня ожидал премьер-министр.

— Добро пожаловать, генерал, — сказал он, протягивая руку. — Угощайтесь виски.

Для виски было рановато, но я не стал отказываться, а Черчилль, стараясь создать непринужденную обстановку, затронул близкий моему сердцу вопрос о воздуш-нодесантиых операциях во время второй Мировой войны. Мы разговаривали на эту тему, вероятно, в течение получаса, и я был поражен тем, как глубоко знает Черчилль операции не только английских, но и американских воздушно-десантных войск.

Последним визит я нанес ему тоже утром, перед отъездом в Соединенные Штаты ввиду назначения меня начальником штаба армии. Он приветствовал меня как и в первый раз. Но теперь я отказался от предложенного им виски, объяснив, что через несколько минут мне нужно будет проститься с ее величеством королевой. Он возразил, что ее величество ничего не будет иметь против. Но все же я отказался.

— Ну что ж, я выпью один, — сказал он и выпил.

Во время нашего разговора он выразил надежду, что я не буду возражать, если во время моей службы в качестве начальника штаба он будет писать непосредственно мне. Я ответил, что это было бы прекрасно, а затем подумал о реакции, которая могла бы последовать, если бы стало известно о частной переписке по военным вопросам американского начальника штаба с английским премьер-министром. Когда я уходил, он проводил меня до двери и снова подня. — цэтот вопрос. Тогда я попросил его проинформировать президента Эйзенхауэра о своем намерении писать мне. Черчилль обещал непременно поставить президента в известность.

Он ни разу не написал мне.

Я всегда буду помнить небольшой ужин на Даунинг-Стрит, 10, на котором я был вместе с женой. На вечере присутствовали фельдмаршал сэр Гарольд Александер с супругой, семья Черчиллей и новозеландский генерал сэр Бернард Фрейиберг, заслуживший блестящую боевую репутацию во время двух войн.

Когда мы уселись за круглым столом, лакей подал премьер-министру блюдо с кормом для собаки. Черчилль поднялся, отнес его к камину и поставил перед своим пуделем.

— Собака всегда должна получать пищу из рук своего хозяина, — сказал он.

Для дам это был довольно скучный вечер, ибо, как вспоминает миссис Риджуэй, которая сидела справа от мистера Черчилля, мужчины, едва сев за стол, начали разговор о войне и продолжали его целый вечер. Мы оба не забыли, с каким глубоким чувством вспоминал премьер-министр о военных годах. Когда он заговорил, го-лос его задрожал и слезы потекли по щекам, розовым и гладким, как у ребенка.

В другой раз я тоже был поражен абсолютной естественностью сэра Уинстона, его способностью постоянно быть самим собою. Однажды меня попросили выступить с речью на ежегодном собрании общества Пилигримов — одной из старейших и почетнейших англо-американских организаций. Мистер Черчилль, который тоже должен был выступать, сидел справа от меня. Когда было подано главное блюдо — насколько я помню, фазан, — премьер-министр взглянул на него и проворчал, повернувшись к лакею:

— Уберите это и принесите мне ростбиф.

На вечере на Даунинг-Стрит, 10 большое впечатление на меня произвел генерал Фрсйнберг, которою я до сих пор не встречал. Он был известен своим спокойствием и прямотой. Здесь я услышал, как резко он осуждал Черчилля за то, что он в свое время нс обратился к войскам с посланием после их мужественных, но безуспешных попыток удержать Крит.

— Мы сделали все, что было в наших силах, — заявил он премьер-министру. — Вы могли бы по крайней мере обратиться ко мне с посланием.

Премьер-министр ничего не ответил.

Пока Фрейнберг говорил, я вспоминал о многих моих старых товарищах из состава английских вооруженных сил — о Монтгомери, Демпси, Браунинге, Болес и Гейле, Все они были великолепными солдатами и обладали ценнейшими качествами откровенности, прямоты, честности. Никому из них не была свойственна та косность и напыщенность, которую карикатуристы так любят приписывать английскому генералитету.

Одна из наиболее деликатных проблем, стоявших передо мной как верховным главнокомандующим вооруженными силами стран НАТО в Европе, состояла в том, чтобы пресекать склонность к откровенным высказываниям моего старого друга и нынешнего моего заместителя фельдмаршала Монтгомери. Я тесно сошелся с фельдмаршалом во время второй мировой войны. Впервые я встретил его накануне вторжения в Нормандию, когда я командовал 82-й воздушно-десантной дивизией. Впоследствии, когда мой корпус дважды переходил в его подчинение, наше знакомство переросло в теплую дружбу. В послевоенные годы мы встретились и возобновили эту дружбу. Во время моей службы в Военно-штабном комитете он приехал в Соединенные Штаты с визитом и был у меня в гостях.

Став верховным главнокомандующим, я попросил фельдмаршала посетить меня. Во время нашей дружеской беседы я сказал ему, что своей новой военном должности я не домогался, но и не имел возможности отказаться от нее. Мне известно, продолжал я, о том высоком положении, которое занимает он как полководец, в о той славной репутации, которой он столь заслуженно пользуется. Поэтому я хорошо понимаю, что ему, вероятно, трудно быть заместителем у офицера значительно моложе его по возрасту и ниже по опыту, к тому же у офицера, который некогда находился в его подчинении. Поскольку Монтгомери знал, с каким уважением и восхищением я относился к нему, я хотел, чтобы между нами было полное взаимопонимание. Его взглядам, заявил я фельдмаршалу, всегда оказывалось должное внимание. Такое внимание будет уделяться им и впредь. Но во главе вооруженных сил НАТО должен стоять один человек, и его решения должны выполняться беспрекословно.

Монгомери ответил, как подобает великому солдату. Он заверил меня в своей лояльности и неоднократно подтверждал ее, пока я был верховным главнокомандующим. Но Монтгомери — человек крайне самоуверенный. Он привык высказывать свои взгляды откровенно, совершенно свободно, независимо от того, каких мнений придерживаются правительственные чиновники, премьер-министры и военачальники. В результате этого иногда возникали затруднения, если мой заместитель с присущей ему дружеской бесцеремонностью выражал взгляды, совершенно противоположные моим.

Вступив на свой пост, я изложил своим главным помощникам несколько основных стратегических принципов. Крайне важной была концепция (о ней я уже говорил), состоящая в том, что мы должны защищать всю территорию европейских стран — участниц НАТО, а не только те районы, которые легко защищать. Многие сотрудники моего штаба считали, что греческую Фракию и Македонию и турецкую Фракию защищать совершенно невозможно. Пусть это так, соглашался я, но расположенные в этих районах части должны оставаться и сражаться там как можно дольше — столько времени, сколько они смогут, не жертвуя собой. В случае нападения они должны всемерно сдерживать противника. Я разъяснял, что в неблагоприятной обстановке войска гораздо дороже недвижимости, но что мы не собираемся без боя дарить противнику пи одного клочка земли.

Греки и турки поняли это и согласились. Но затем Монтгомери отправился туда в инспекционную поездку и сделал несколько бесцеремонных замечаний в том смысле, что войска расположены неверно, а потому необхо-димо отвести их назад, ибо район, в котором они развернуты, защищать невозможно. Это вызвало целую бурю, причем греческое правительство расценило его замечания так, будто греки должны пожертвовать частью своей территории. Подобные истории повторялись не раз, но когда я говорил Монтгомери о влиянии этих необдуманных заявлений, он стоял на своем.

— О, я совершенно ясно дал понять, что это неофициальная точка зрения, — утверждал он. — Я просто выразил свое личное мнение.

Я, бывало, доказывал ему;

— Монти, человек, столь широко известный, как вы, не может высказывать личные взгляды. Вы мой заместитель. Все, сказанное вами, принимается за официальные взгляды верховного командования вооруженными силами НАТО, несмотря на все ваши опровержения.

— Вы правы, Мэт, — соглашался он, — вы совершенно правы.

А затем опять поступал по-старому.

Несмотря па эти мелкие недоразумения, мы отлично сработались. Я мог обсуждать с Монти любые вопросы в духе полного взаимного уважения и дружелюбия. И я уверен, что фельдмаршал, несмотря на склонность выражать свои взгляды независимо от несходства их с моими, всегда был совершенно лоялен.

Юго-восточный район Европы (греческая и турецкая Фракия), представляя собой наш опорный пункт на юге, имел для нас громадное значение со стратегической точки зрения. Я проводил там немало времени, инспектируя наши войска в этом районе и беседуя с премьер-министрами двух государств. Турецкого премьер-министра Мепдсреса я считал человеком здравомыслящим, способным глубоко анализировать европейские дела, а его греческую коллегу Палагоса — чрезвычайно проницательным. Я был приятно поражен, обнаружив, что, по-видимому, ни один из них не разделяет антипатий, владевших их собственными пародами. Во всяком случае, в разговорах со мной они не проявили ни тени глубоко укоренившейся враждебности, которую обычно, как говорят, турок чувствует по отношению к греку и наоборот. Древняя ненависть исчезает не сразу, и я не настолько наивен, чтобы утверждать, что ее больше не существует. Но эта ненависть определенно уменьшилась, когда оба народа признали, что их свободе грозит опасность со стороны более сильного врага — русских. Я молю бога, чтобы эта ненависть не ожила. Однако враждебные чувства по отношению к итальянцам все еще сильны. Мне кажется, было бы совершенно невозможно заставить греческие или турецкие войска служить под командованием итальянца, и я сильно сомневаюсь, чтобы итальянцы согласились служить под командованием грека или турка.

Готовность греков и турок сотрудничать в рамках НАТО проявили и их военные руководители. Во время первой инспекционной поездки по греческой Фракии я осмотрел участок по р. Струма от болгарской границы до границы с Албанией, но в тот раз мне не удалось побывать в небольшом граничащем с Турцией районе греческой Фракии к востоку от г. Кавалла. Я решил, что заеду сюда, когда закончу инспекцию турецких войск. После осмотра турецко-советской границы я спросил командующего турецкими сухопутными войсками генерала Баранселя, не желает ли он отправиться со мной в греческую Фракию, чтобы проинспектировать расположенные там войска. Оп согласился, если разрешит его правительство, а правительство Греции согласится на его приезд. Мы отправили в обе столицы две срочные телеграммы и в тот же вечер получили ответ. На следующее утро мы уже пересекли границу и были встречены генералом Цакалотисом — командующим греческими сухопутными войсками. Следующие два дня мы провели в совместном путешествии по греческой Фракии. Оба командующих сразу понравились друг другу. В первый вечер мы поужинали в Кавалде — очень древнем, славном греческом городке, близ которого родился Филипп Македонский. Ужин в тот вечер прошел великолепно, и дух дружбы наполнил мое сердце отрадой. И греческие, и турецкие офицеры говорили, что на их памяти греческие и турецкие военные впервые сели за ужин вместе.

Возможно, это мелкий факт, но для меня как командующего союзными войсками он приобрел огромное значение. Я умышленно стремился свести этих двух людей: ведь если мне удастся добиться, думал я, что при встрече они согласуют свои планы обороны, то коллективная мощь в этом небольшом, но очень важном районе необычайно возрастет.

Вспоминая о своей службе верховным главнокомандующим вооруженными силами НАТО, я с особенным удовольствием думаю о той теплоте и дружелюбии, которые я встречал повсюду — от крестьянских деревень Греции и Турции до Букингемского дворца в Англии[38].

Я особенно свято чту память о тех днях, когда миссис Риджуэй и я были приняты ее величеством королевой.

Прилетев в Лондон с первым официальным визитом, мы разместились в прекрасных апартаментах в Дорчестер Хауз. После бесконечных официальных визитов в других странах где часто приходилось разговаривать через переводчика, для нас было истинным облегчением снова очутиться среди людей, говорящих по-английски. Это напоминало возвращение домой. Когда мы сошли с самолета в аэропорту и проходили перед строем почетного караула, на меня несколько обескураживающе подействовал один небольшой инцидент, который, как я сейчас понимаю, не имел никакого значения. Какой-то молодой коммунист из толпы через головы почетного караула бросил нам под ноги листовки с надписью «Риджуэй, убирайся домой!» Я этого не заметил, но адъютант, сопровождавший миссис Риджуэй, увидел и сказал мне:

— Ну, теперь-то, я полагаю, вы уже привыкли к подобному отношению.

Как ни горько нам было от этого грубого приема, все неприятные чувства были развеяны той теплотой и благосклонностью, с которой приветствовала нас королева. Разумеется, мы с женой стремились соблюсти при этой встрече весь придворный этикет. За день до нашего визита я попросил одного служащего американского посольства проинструктировать меня, особено подробно расспрашивал относительно реверанса. Он сказал мне, что в этом отношении королева — человек свободных взглядов, и потому, если американка не захочет сделать ревера нс, ее величество не обидится. Однако, добавил он, в знак почтения его нужно сделать. От меня требовалось, разумеется, лишь поклониться. Миссис Риджуэй, несколько раз поупражнявшись перед зеркалом в Дорчестер Хауз, вскоре вполне освоила реверанс. А поклон не представлял затруднений, хотя я вспоминаю, что боялся, как бы на мое несчастье вдруг не случился приступ ишиаса. Было бы крайне неудобно, если бы я не смог поклониться или же, поклонившись, не сумел выпрямиться.

Мы отправились в Букингемский дворец в посольском автомобиле, рассчитывая прибыть туда ровно в 11.30. Помню, нас встретил адъютант в военно-морской форме.

По длинным коридорам он провел нас в приемную королевы, доложил о нас и удалился. Королева, в простом темном платье с длинными рукавами и с несколькими нитками жемчуга на шее, стояла вместе с герцогом перед большим камином. Путь через зал показался мне страшно длинным, и я почувствовал большую признательность к королеве и герцогу за то, что они пошли нам навстречу и встретили пас на полпути.

Мне запомнились легкость и грация, с которой миссис Риджуэй сделала реверанс.

Сначала разговор шел на общие темы, в частности о нашей поездке в европейские страны. Затем ее величество стала расспрашивать о положении в Корее и о ходе корейских переговоров, а миссис Риджуэй по другую сторону камина непринужденно болтала с герцогом, который впервые после выздоровления от желтухи появился на официальном приеме.

Повернувшись к миссис Риджуэй, ее величество спросила:

— Как ваш Мэтти?

Пении, пораженная, как и я, тем, что ее величество знает о нашем маленьком сыне, ответила, что он чувствует себя превосходно и очень доволен своей жизнью во Франции.

— Мне кажется, будто я давно знаю вашего сына, — заметила се величество, — я столько раз видела его фотографии.

Затем она заговорила о принце Чарльзе и принцессе Анне и о том, как они любят, прячась за занавесками, играть в прятки в коридорах дворца.

Потом разговор коснулся НАТО. Королева и герцог, казалось, крайне интересовались стоявшими передо мной проблемами и были хорошо знакомы с ними.

Перед нашим уходом ее величество королева Елизавета сказала, что королева-мать выразила желание видеть нас. И вот, покинув приемную ее величества, мы пошли в апартаменты королевы-матери.

Она приняла нас одна, встретив у самой двери, и у нас с женой мгновенно возникли одни и те же чувства. Редко доводилось встречать нам столь грациозную и очаровательную даму, как королева-мать. Она олицетворяла собой теплоту и внимание. Королева-мать пригласила нас расположиться в се уютных покоях, уставленных множеством цветов, и около получаса мы мило беседовали, обсуждая обычные семейные дела. Я ответил и на ее любезные расспросы о моих служебных обязанностях, которые я так недавно принял.

Коронация должна была состояться через несколько недель после нашего визита во дворец, и ее величество пригласила нас присутствовать на церемонии. Мое место в Вестминистерском аббатстве было рядом с местом генерала Маршалла, а Пенни оказалась на трибуне перед Ланкастер Хауз, откуда было очень удобно любоваться процессией. Мы оба прекрасно видели все это пышное зрелище.

Еще одно счастливое воспоминание о службе в штабе НАТО в Европе связано у меня с посещением района боев в Нормандии, где я когда-то высадился со своей 82-й воздушно-десантной дивизией. Вскоре после прибытия в Париж я получил приглашение присутствовать на церемониях по случаю восьмой годовщины вторжения в Нормандию. К моему удивлению, штаб рекомендовал мне не присутствовать на этих церемониях. Сотрудники штаба заявили, что день выбран неудачно, а сделанные к торжеству приготовления не соответствуют достоинству верховного главнокомандующего союзными войсками. Эти доводы не убедили меня. Вопрос об уважении или о почестях, которые следовало оказать мне, имел в данном случае самое второстепенное значение. Как один из двух командиров соединений, десантировавшихся в Нормандии до начала вторжения, я был обязан и имел право почтить память мужественных людей, которые отдали свои жизни в тех тяжелых боях.

Я рад, что решил действовать по-своему. Рано утром мы отправились из Парижа в бывший район высадки и в сумерках подъехали к Сент-Мэр-Эглизу — городку, который был захвачен моими парашютистами на рассвете в день вторжения. Я заявил сопровождавшему меня французскому эскорту, что мне хотелось бы отправиться за несколько километров на запад от города и попытаться найти то место, где я развернул свой первый командный пункт. У меня было мало надежды найти это место: ведь иногда очень трудно вспомнить, как выглядит местность, которую вы видели только в разгар боя. Но каким-то чудом мы вышли на маленькую просеку, и я сразу узнал ее. В конце этой просеки находились закрытые ворота и небольшое пастбище, окруженное живой изгородью. Заглянув через изгородь на пастбище, я мысленно перенесся в ночь накануне дня вторжения. Я открыл, ворота и вошел, чувствуя, как охватывают меня волнующие воспоминания, столь естественные для старого солдата на полях былых сражений. И честное слово, ко мне вдруг стали подходить коровы. Они остановились метрах в двух и лукаво поглядывали на меня, словно спрашивая: «Ну, где же ты пропадал все эти годы?» Миссис Риджуэй легко следовала за мной по просеке на своих высоких каблучках, и я рассказал ей, с каким чувством отнесся я тогда к этим коровам, ибо их присутствие здесь в ту ночь, восемь лет назад, означало, что поле не заминировано. Пока мы разговаривали, к нам подошел старый фермер, владелец этого участка. И вот мы уже вместе стали вспоминать о том, как на его ферме, превращенной нами в пункт медицинской помощи, наши парашютисты-медики перевязывали раненых.

ГЛАВА 30 НАЧАЛЬНИК ШТАБА АРМИИ США

Первое известие о том, что на пост начальника штаба армии США намечается моя кандидатура, я получил от своего друга Омара Брэдли. Он предложил мне, если у меня есть веские соображения за или против, передать через него свои пожелания. Если бы я захотел остаться на посту верховного главнокомандующего в Европе, эта просьба, несомненно, была бы удовлетворена. Но если бы я пожелал принять пост начальника штаба, Брэдли передал бы мое мнение вышестоящим властям и они приняли бы окончательное решение.

Я, разумеется, много размышлял над этим предложением, посоветовался со своей женой. Мы проанализировали его со всех точек зрения и пришли к заключению, что, если этот пост будет предложен мне, его следует принять.

У меня было несколько важных причин для такого решения, начиная с чисто профессиональных. Назначение на этот пост — высшая честь для армейского офицера. Кроме того, имелись и чисто личные соображения. Мы с Пенни понимали, что в недалеком будущем мне придется проститься с военной карьерой. Через два года, в течение которых, вероятно, продолжалась бы моя служба в качестве начальника штаба, мне исполнится 60 лет, и я смогу уйти в отставку. Мы оба согласуясь, что нельзя игнорировать арифметику лет.

После ухода в отставку я хотел подвизаться в новой области, на каком-нибудь многообещающем гражданском поприще — до тех пор, Пока я здоров. Хотя никто из нас не знал, когда именно окончится моя служба (это зависело в конечном счете ют моих военных и гражданских начальников), мы оба твердо решили, что, достигнув предельного возраста, дающего право на выход в отставку, я не останусь на службе. Чтобы ни случилось, кроме войны, я уйду в отставку в возрасте 60 лет.

Я привожу эти пространные рассуждения со специальной целью. Когда мне исполнилось 60 лет и я действительно ушел в отставку, стали ходить слухи, что меня вынудили уйти в отставку, ибо мои взгляды по военным вопросам часто не совпадали со взглядами моих гражданских начальников. Я отдаю себе отчет, что моя отставка с поста начальника штаба, возможно, была принята ими с чувством облегчения. Но решение об отставке я принял сам, и принял задолго до того, как возникли разногласия между мной и министерством обороны. Право на отставку в любое время давал мне закон.

В Вашингтоне немного замешкались с принятием решения относительно моего будущего. Весной 1953 года Европу посетили министр обороны Вильсон и министр армии Стивенс. Я впервые встретил обоих этих джентльменов и сопровождал их во время поездки по Европе. Начали они с моего штаба в Париже и объехали все места расположения 7-й американской армии, в том числе и американскую зону в Германии. Во время поездки я чувствовал, что оба они внимательно присматриваются ко мне. По-видимому, у них сложилось определенное мнение. Однако если это и было так, они ничем не выдали своего решения, и только в середине мая мне сообщили, что Вильсон и Стивенс наконец-то рекомендовали президенту назначить начальником штаба меня.

Примерно в это же время мне было приказано возвратиться в Соединенные Штаты, чтобы дать некоторые консультации комиссиям конгресса перед принятием законопроекта об оказании помощи иностранным государствам. Незадолго до этого я уже нанес официальные визиты всем 14 членам НАТО, за исключением Канады и Исландии, к теперь, возвращаясь в Европу, решил воспользоваться случаем и засвидетельствовать свое уважение главам правительств этих двух стран. На обратном пути в Париж я навестил своего доброго друга министра обороны Канады Брука Клакстона. О делах НАТО мы переговорили в самой приятной обстановке за рыбной ловлей, километрах в 250 от Оттавы.

Из Оттавы мы вылетели в Исландию. В Рейкьявике я сделал остановку, чтобы нанести визит президенту. Был уже конец мая, погода постоянно менялась, и в течение дня то шел дождь, то снова выглядывало яркое солнце. Президент находился в своем уютном загородном домике, — недалеко от столицы. Мы разговорились об исландской природе.

Я всегда считал Исландию безжизненной страной, но в тог день мне показалось, что она буквально кишит птицами. Водоплавающие птицы были повсюду, особенно зеленоголовые дикие утки, которых мы так хорошо знаем в Соединенных Штатах. Мне говорили, что в ручьях и реках превосходно ловится форель, да и в соленых водах неплохо порыбачить. Однако у нас не было времени ни на одно из этих развлечений. Через три часа после нашей посадки на аэродром в Рейкьявике мы уже были на пути в Париж. Оттуда мне предстояло отправиться с прощальными визитами к друзьям, которых я приобрел в Осло, Копенгагене, Лиссабоне, Брюсселе, Люксембурге и Гааге.

Когда настало время уезжать, мы стали обдумывать, в какой час выехать, чтобы доставить как можно меньше неудобств провожающим и встречающим. Мы не хотели уезжать из Парижа ни вечером в пятницу, ни в субботу, так как французские чиновники обычно покидают Париж в пятницу после полудня и отправляются на отдых за город до понедельника. Да и в Вашингтон нам не хотелось прибывать в воскресенье, когда сотрудники Пентагона также отдыхают. Однако выехать пришлось в субботу. Я попытался убедить моего старого друга французского министра обороны Плевсна, что ни ему, ни его высокопоставленным коллегам не нужно являться на аэродром Орли провожать нас. Но он настоял на своем, и мы сердечно простились с ним и его коллегами.

В день нашего отъезда, как и в день прибытия, Мэтти снова овладел вниманием присутствовавших на аэродроме. Генерал Грюнтер, сменивший меня на посту верховного главнокомандующего, подарил ему игрушечное ружье. И вот, когда мы шли к самолету сквозь строй почетного караула, я заметил, что все кино- и фотоаппараты нацелены на что-то, происходящее позади меня. Обернувшись, я увидел Мэтти, шествующего впереди остальных, Из своего игрушечного ружья он с увлечением «расстреливал» почетный караул, вытянувшийся по стойке смирно. Разумеется, это рассмешило всех.

Мы прибыли в Вашингтон без всяких приключений, если не считать новой выходки Мэтти. Он первый вышел из самолета со своим игрушечным ружьем и немедленно «скосил» пришедшую приветствовать меня группу генералов во главе с Брэдли.

Приятно было снова очутиться дома, зная, что годы странствий остались позади. Здесь, среди старых друзей, в безмятежных окрестностях Форт-Майера, я закончу свою военную карьеру и найду отдых от всех невзгод и огорчений, которые могут ожидать меня в Пентагоне.

ГЛАВА 31 ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ И СОЛДАТ

По специальному распоряжению президента Эйзенхауэра я возвратился в Вашингтон за целый месяц до вступления в свои новые обязанности начальника штаба. То же самое сделал и адмирал Рэдфорд — новый председатель объединенного комитета начальников штабов, — и адмирал Кэрни — цовый начальник штаба военно-морских сил. Президент считал, что за это время мы вместе с будущим начальником штаба ВВС генералом Туайнингом должны тщательно изучить международное положение.

Каждый из нас выполнял до этого важные обязанности: я был верховным главнокомандующим на Дальнем Востоке и в Европе, адмирал Рэдфорд — главнокомандующим Тихоокеанским флотом, а адмирал Кэрни — главнокомандующим вооруженными силами НАТО в южной зоне Европы. По детально мы знали лишь те театры военных действий, на которых служили. Теперь же нам следовало совместно обсудить обстановку в самых широких масштабах и с самых больших высот. Теперь мы не должны были мыслить категориями Дальнего Востока или Европы и масштабами только своего вида вооруженных сил.

Вскоре после моего прибытия президент всех нас вызвал в Белый дом. Эйзенхауэр выглядел бодрым и здоровым. В нем нельзя было заметить ни малейших признаков утомления от трудной предвыборной кампании. Он был так же сердечен и дружелюбен, как Париже, когда передавал мне командование в штабе верховного главнокомандующего вооруженными силами Северо-атлантического союза. Но, разумеется, произошла неуловимая перемена в старых неофициальных отношениях между «Айком» и «Мэтом», установившихся еще в ту пору, когда мы оба были солдатами. Я остался для него «Дуэтом». Но он для меня теперь был «мистером президентом».

Совещание продолжалось около получаса. Президент кратко сообщил нам свои соображения. Он вызвал нас на месяц раньше, заявил он, так как считал, что нам необходимо совместно посетить крупные военные объекты, включая атомные сооружения, и тщательно ознакомиться со всей военной организацией. Располагая всей этой информацией, мы должны были заново оценить военные возможности США в свете наших международных обязательств.

Он подчеркнул, что ему не нужны продолжительные и исчерпывающие обследования. Признавая наш огромный коллективный опыт, он требует, чтобы мы высказали свои личные взгляды честно и без обиняков. При прощании президент спросил каждого из нас, нет ли каких-либо причин, которые помешали бы нам внимательно изучить нашу национальную политику и дать ему свои рекомендации относительно общего характера военной организации, необходимой для обеспечений Этой Политики. Я ответил, что таких причин, конечно, нет.

Мы провели этот месяц в разъездах, иногда все вместе, например, во время продолжительной поездки на запад для осмотра атомных сооружений, иногда по одному, посещая основные учреждения своего вида вооруженных сил. В это время я имел возможность почти в последний раз «ощутить» обстановку на местности, что одинаково ценно для командира и в мирное, и в военное время. Позже, когда мы возглавили свои ведомства и вынуждены были выполнять множество обязанностей, такие поездки стали невозможны.

Разъезжая по всей стране, мы представили себе общую картину всей нашей военной организации и лучше узнали друг друга — в этом была несомненная польза наших путешествий. Адмирала Рэдфорда я встречал несколько раз на Тихом океане, и его высокая репутация це была для меня тайной. Адмирала Кэрни я узнал, когда он был главнокомандующим вооруженными силами южной зоны Европы, а я — верховным главнокомандующим вооруженными силами Североатлантического союза. Мэта Туайнинга я тоже знал и восхищался им еще с тех пор, когда он был курсантом в Уэст-Пойнте. Правда, мне не посчастливилось служить вместе с ним в последующие годы.

Картина международной обстановки, развернувшаяся перед нами в течение этого месяца постоянных разъездов, в общих чертах казалась довольно светлой и только в некоторых деталях мрачноватой.

В Корее было подписано перемирие, и я был глубоко озабочен тем, что окончание военных действий в Корее, по-видимому, принесло с собой многообещающие иллюзии о неизбежном установлении длительного мира. Такое успокоение распространилось не только в США, но и в странах некоторых наших самых стойких союзников. В странах НАТО уже наметилась вполне определенная тенденция растянуть приготовления к обороне на более продолжительный период, чем это было запланировано. Появились признаки того, что растягивание сроков может превратиться в нечто гораздо более опасное — в прямой отказ от обязательств, которые страны НАТО добровольно приняли на себя на Лиссабонской конференции в феврале 1952 года. К несчастью, в Западной Европе паши добрые друзья англичане, уставшие от аскетизма, порожденного тяжелыми военными обязательствами, возглавили этот процесс успокоения, а он, как мне казалось, навлекал катастрофу.

Япония тоже явно не торопилась с выполнением своих обещаний о подготовке к обороне. А на юге маши латиноамериканские соседи, дружба и поддержка которых столь важны для нашей общей безопасности, все более громко заявляли о своем недовольстве нашей политикой. Они чувствовали, что мы обращаем слишком много внимания на другие районы мира, предоставляя помощь своим бывшим врагам и в то же время игнорируя нужды старых друзей.

Целый месяц я изучал международную обстановку, и когда принял обязанности начальника штаба, некоторые факты стали для меня совершенно ясны. Наша национальная политика состояла в том, чтобы обеспечить мир. Для достижений этой цели мы приняли на себя определенные обязательства — разместить по всему миру наши войска или предоставить материальную помощь более чем 50 союзным державам. Эти обязательства требовали от нас определенного количества хорошо подготовленных войск в ключевых районах за морем и в Соединенных Штатах. Чтобы поддерживать эти войска на уровне, обеспечивающем возможность выполнения предстоящих, задач, необходимы финансовые средства.

Все эти оценки и расчеты основывались нс только на моих личных наблюдениях, но и на тщательно продуманных рекомендациях высших армейских офицеров — людей, которые несли громадную ответственность за выполнение возложенных на них задач. Это были честные, откровенные мнения опытных военных, и они базировались исключительно на военных соображениях.

К этому времени у меня сложились и некоторые соображения относительно обязанностей и функций начальника штаба.

На церемонии по случаю принесения присяги в Пентагоне в присутствии министра обороны Вильсона, министра армии Стивенса и сотрудников моего штаба я попытался с кристальной ясностью изложить свою позицию.

Когда президент приказал произвести реорганизацию министерства обороны, начал я, он подчеркнул важность двух основных целей — необходимость сохранения демократических институтов и воспитания у военнослужащих высоких моральных качеств. Первый пункт, заявил я, а именно: подчинение военных гражданским властям [39] — был столь единодушно принят офицерским корпусом, что не потребовалось никаких уточнений. Со времен Джорджа Вашингтона ни один военачальник никогда не забывал, что в первую очередь он гражданин и лишь во вторую — солдат и что подчиненные ему войска являются инструментом народной воли.

Второй пункт — воспитание у военнослужащих высоких моральных качеств — как я чувствовал, нуждался в постоянном разъяснении и для других представителей правительства и для американского народа.

Воспитание у военнослужащих высоких моральных качеств, заявил я, означает, что мы должны располагать офицерским корпусом, обладающим такой репутацией и компетенцией, которые обеспечили бы квалифицированное профессиональное и духовное руководство нашим армиям. Этот принцип предполагает также наличие сержантского корпуса, обучаемого и вдохновляемого офицерским корпусом, заповеди которого являются для него образцом. Эти постоянные профессиональные кадры должны быть достаточно велики и квалифицированы, чтобы служить постоянным источником воспитания преданности долгу, верности родине и профессионального мастерства. Если нам нужен этот источник руководства, добавил я, а без него у нас не будет армии, то он должен действительно отражать жизнь нации, то есть включать лучших людей страны, лучших по характеру, интеллекту, моральному облику и культуре.

Здесь кстати было бы добавить, что я никогда не разделял мнения моряков и летчиков, что они должны получать сливки молодежи страны ввиду большей сложности их боевой техники. Нс может быть никакого сравнения между людьми, связанными с управлением машиной, как бы ни было сложно ее устройство, и руководителями солдат в наземном бою, где человек находится во власти непосредственных реакций, свойственных живой человеческой плоти, и где сама жизнь всех солдат зависит от характера и мастерства их руководителей, Поворот штурвала, указание командира — и машина, будь то корабль или самолет, вступает в бой или немедленно выходит из него. У армейского командира нет такого механического приспособления независимо от того, командует ли он армией или отделением. Он может отдать приказ, но будут ли его подчиненные повиноваться ему, зависит от того влияния, которое он благодаря своему характеру, интеллекту и мастерству в состоянии оказывать на каждого подчиненного ему военнослужащего. Поэтому сержант, который возглавляет пехотное отделение, должен, на мой взгляд, обладать нс менее твердым характером и не меньшим интеллектом и мастерством, чем командир на само лете или на корабельной артиллерийской батарее. Сейчас люди высшего типа нужны всем отраслям военного дела армии в неменьшей степени, чем другим видам вооруженных сил. Наконец, — и это основное — я заявил, что гражданские власти самым щепетильным образом должны уважать неприкосновенность взглядов, интеллектуальную свободу своего офицерского корпуса. Любая попытка, говорил я, навязать единство взглядов, верность какой-либо политике-военной «партийной линии» вопреки честно выраженным воззрениям ответственных офицеров может оказаться пагубной практикой, которая скорее нанесет вред, чем укрепит моральные качества военнослужащих.

Я заявил своим гражданским начальникам, что от офицерского корпуса они могут ожидать бесстрашного и прямого выражения честного, объективного профессионального мнения вплоть до того момента, пока они сами, гражданские начальники, не объявят своих решений. После этого они могут рассчитывать на совершенно лояльное и усердное исполнение этих решений.

Однако лояльность и полное доверие, сказал я, должны быть присущи обеим сторонам. Гражданским властям следует питать к военным властям столь же безоговорочное доверие, которым они сами пользуются. Чтобы глубокая преданность и высокий моральный дух, являющиеся гордыми традициями армии, были постоянно свойственны ей, она должна знать, что пользуется поддержкой, доверием и пониманием народа, которому она служит.

Я довольно подробно остановился на основных пунктах своего выступления с особой целью. В то время я уже знал о некоторых тенденциях в министерстве обороны, которые в случае своего развития могли причинить армии и нации такой ущерб, что его последствия уже поздно было бы исправлять. Я предчувствовал, что моя работа, окажется необычайно трудной: мне придется тратить время па неблагодарную задачу защиты американской, армии от действий ее же начальников, действий, которые, по моему мнению, ослабили бы ее физически и духовно.

У меня имелось также особое мнение относительно взаимоотношений между государственным деятелем и солдатом. К этому вопросу я с пристальным вниманием относился в течение многих лет своей службы. Именно на эту тему я написал несколько меморандумов, сначала в оперативном отделе, когда был еще майором, а затем на посту заместителя начальника штаба.

Отношения между государственным деятелем и солдатом должны быть весьма близкими и основанными на базе взаимного доверия. Почти повседневное сотрудничество, непрерывный обмен мнениями, сочувствие к профессиональным взглядам и к открытому выражению честных мнений — вот основа этих отношений.

Схематично они должны выглядеть примерно так.

Государственный деятель, старший гражданский начальник, говорит солдату (а под «солдатом» я подразумеваю профессиональных военных — представителей армии, военно-морского флота и военно-воздушных сил в лице начальников соответствующих штабов): «Вот наша национальная политика. Вот чего мы хотим или хотели бы добиться. Какие военные средства необходимы для осуществления этой политики?»

Солдат подробно изучает эту политическую проблему.

— Очень хорошо, — наконец, говорит он государственному деятелю. — Вот сколько людей и пушек, кораблей и самолетов потребуется для осуществления нашей политики.

Таков в его простейшем выражении честный и прямой путь, по которому в своей совместной работе должны идти государственный деятель и солдат. Если это честные отношения, основанные на взаимном доверии, то они дают самые высокие результаты в интересах нации. Поэтому профессиональному солдату никогда не следует горячиться. Он не имеет права позволить себе хоть на один момент уклониться от честного высказывания своих взглядов, которые, как подсказывает ему его военный опыт, будут необходимы для выполнения порученной ему работы. Никакие политические побуждения не могли бы извинить, никакая «партийная» или политическая целесообразность не могла бы объяснить такого поступка.

Если цель, которой хочет достичь государственный деятель, обойдется дорого, это солдата не касается. Если цель превышает политические или экономические возможности страны, это не его дело. Решение подобных вопросов — конституционная обязанность гражданских властей. Если, разумеется, расходы являются явно фантастическими, солдат должен открыто сказать об этом. Но в сфере разумных ассигнований — в пределах того, что, по мнению рассудительного человека, может позволить себе страна — солдат должен тщательно избегать высказываний о том, по карману ли государству эти расходы или нет. В этой области он не компетентен.

Если гражданские власти считают, что расходы превышают возможности страны, то нужно или изменить сами цели, или откровенно принять на себя ответственность за возникающий при этом риск. Профессиональный военный ни при каких условиях не должен отказываться от своих взглядов или идти на компромисс, не должен поддаваться никакому давлению, на каких бы мотивах оно ни основывалось, за исключением убедительных чисто военных причин. Поступать иначе — значит стать бесполезным.

Хотя замечания, сделанные мною при церемонии вступления в должность, заслужили явное одобрение моего непосредственного начальника министра армии Стивенса, впоследствии я не заметил почти никаких признаков, показывающих, что к ним прислушался министр обороны Вильсон. Когда я представил Вильсону смету расходов на армию и высказал при этом мнение, что любой меньший бюджет опасно ослабил бы способность армии выполнить обязательства правительства Соединенных Штатов, он не согласился с моим толкованием вопроса о сущности этих обязательств. Позднее мне сообщили, что ассигнования будут урезаны примерно на два миллиарда долларов и соответственно будет сокращен личный состав армии.

В этом рассуждении я не видел никакой логики. Мое замешательство было усилено тем обстоятельством, что в то время как бюджет армии был снижен, экономисты с благословения правительства приветствовали величайший бум в стране, предсказывая в течение ближайших пяти лет повышение стоимости национальной продукции с 360 до 500 миллиардов долларов. Но ведь если это соответствовало истине, то тем более выделение дополнительно двух миллиардов долларов в бюджет армии не могло привести к банкротству страны.

Затем истинная подоплека этого дошла до моего сознания — военный бюджет основывался не столько на военных потребностях или экономических возможностях страны, сколько на политических соображениях.

Тот факт, что 76 процентов предполагаемого сокращения бюджета падало на фонды, представляемые армии, показал мне, что нам снова грозит опасность допустить ту серьезную ошибку, которая столь дорого обошлась нам в борьбе против слабейшего врага в первые несколько месяцев Корейской войны. Нами опять овладела тревожная иллюзия — туманная надежда на авиацию, которая, имея на вооружении атомные и водородные бомбы, якобы могла спасти нас в случае затруднений.

Я не могу представить себе более опасной точки зрения, ибо, разделяя ее, мы приближаемся к войне.

ГЛАВА 32 ИНДОКИТАЙ, КУЭМОЙ И МАЦУ

Против всех действий, которые, на мой взгляд, подрывали силу и моральный дух армии, я протестовал па заседаниях Объединенного комитета начальников штабов, в своих показаниях перед комиссиями конгресса, а также в письменной форме и на личных совещаниях с министром обороны. После каждого обмена мнениями с Вильсоном я убеждался, что или мыслительный процесс у него проходит на гениальном уровне, недосягаемом для меня, или его мышление находится под влиянием соображений, лежащих вне понимания солдата.

Основной пункт разногласий состоял, по-моему, в различном толковании того, как в случае войны должна применяться доктрина «массированного ответного удара». Я считал, что мы должны располагать силами и средствами для нанесения быстрого и сокрушительного ответного удара. Мы должны быть в состоянии наносить выборочные ответные удары и комбинированно применять один, два или все три вида вооруженных сил в такой пропорции и такой численности, каких потребует обстановка. Однако преобладало мнение, что достаточно держать напуганный мир под угрозой применения атомной и водородной бомбы.

Ни один мыслящий солдат не может разделять этого мнения. Ни один честный военный историк не поверит, что одна ядерная бомба и есть ключ к легкой и быстрой победе, тот самый ключ, которого человечество ищет с тех пор, как начались войны.

По иронии судьбы, наши единственные потенциальные противники — русские и китайцы — еще недостаточно «развиты», чтобы быть действительно уязвимыми для ядерной бомбы, хотя один из них, Россия, уже имеет или скоро будет иметь водородную бомбу для нанесения ответного удара. Кроме того, обе эти страны раскинулись па огромных территориях.

На этом гигантском материке настоящей победы можно достичь только путем разгрома вооруженных сил противника, подрыва его веры в победу и его воли к сопротивлению, путем установления контроля над его территорией и народом. Массовое уничтожение индустриальных ресурсов — только одно из средств подавить его способность к ведению войны. Такое уничтожение может не подавить, а лишь усилить его волю к сопротивлению. Первоначально оно может оказать незначительное воздействие на армию противника, но не позволит установить контроль над его территорией.

Кроме того, по моему мнению, массовое уничтожение несовместимо с христианскими идеалами[40]. Оно несовместимо с основной целью, которую свободный мир преследует в войне, — выиграть справедливый и длительный мир. Длительный мир может быть обеспечен только путем превращения разгромленного агрессора в конструктивного члена содружества свободных наций.

Весной 1954 года мы чуть было не оказались втянутыми в кровопролитную войну в джунглях — войну, в которой наши ядерные возможности были бы почти бесполезны.

Это было в то время, когда французский гарнизон, составленный главным образом из солдат Иностранного легиона, ибо правительство Франции без особой охоты призывает французскую молодежь для службы в Индокитае, вел упорные, но безнадежные кровопролитные бои в Дьен-Бьен-Фу. Решение сражаться в Дьен-Бьен-Фу было принято не на основе военных соображений. По своим мотивам это было в основном политическое решение, попытка укрепить пошатнувшийся Лаос, границы которого оказались в опасности в результате продвижения китайцев.

Но какой бы бесплодной ни была эта борьба, мужество упорно сражавшегося французского гарнизона захватило воображение всего человечества. Вскоре меня стало глубоко беспокоить, что отдельные лица, обладавшие громадным влиянием в правительстве и вне его, подняли крик о необходимости именно теперь вмешаться в события, то есть со своими вооруженными силами придти на помощь Франции.

Одновременно была выдвинута все та же старая иллюзорная теория, что легкой и дешевой победы можно добиться путем отправки в Индокитай частей одних только военно-воздушных и военно-морских сил. Для меня эти рассуждения звучали зловещим набатом. Ведь стоит нам ввести в этот район свою авиацию и флот, как в поддержку им придется немедленно послать сухопутные войска.

Я знал, что ни один из защитников такого шага не представлял, сколько крови, денег и национальных усилий потребует эта операция. И я чувствовал, что необходимо как можно полнее информировать о всех этих факторах тех, кто имел влияние на принятие решения по столь важному вопросу. Чтобы подкрепить свои предположения фактами, я послал в Индокитай группу экспертов — представителей всех родов войск и служб: инженеров, специалистов по связи, медиков и опытных командиров, которые знали, как оценить местность с точки зрения боевых действий. Они должны были получить ответы на тысячу вопросов, которые никогда не пришли бы в голову всем тем, кто так легкомысленно рекомендовал нам вступить в войну. Какова глубина воды над баром в Сайгоне? Как оборудованы сангонская гавань и доки? Где хранить многие тонны снаряжения и продовольствия, которые понадобились бы нам для обеспечения войск? Насколько хороша дорожная сеть? Каким образом и в каком количестве можно перебрасывать грузы по мере продвижения наших войск в глубь страны Какой там климат? Как велико количество осадков? Каким тропическим заболеваниям могут подвергнуться солдаты в стране джунглей?

Их отчет был исчерпывающим. Эксперты выяснили, что этот район практически лишен всех тех условий, которые современные войска, подобные нашим, считают необходимыми для ведения войны. Линий связи, шоссейных я железных дорог — того, что обеспечивает действия современных армий на суше, — почти не существовало. Портового оборудования и аэродромов мало, а качество их очень невысокое. Для сооружения их в нужном количестве потребовались бы громадные усилия инженерных войск.

Местность представляла собой рисовые поля и джунгли, особенно пригодные для ведения партизанской войны, в которой китайский солдат является большим мастером. Следовательно, каждый небольшой отряд, каждого отдельного специалиста, который попытался бы передвигаться по этой местности, пришлось бы прикрывать пехотинцами. Каждого телефониста, каждую дорожно-ремонтную команду, санитарную автомашину и тыловой пункт медицинской помощи пришлось бы ставить под охрану вооруженного караула, иначе они были бы перебиты в два счета.

Отправившись в Индокитай, мы были бы вынуждены воевать до победного конца. Нам пришлось бы послать туда экспедиционный корпус, составленный из всех видов вооруженных сил, и прежде всего очень крупные сухопутные силы — целую армию, которая могла бы выдержать не только обычное напряжение боевых действий, но я тяжелые потери от тропической жары, лихорадки и других многочисленных болезней, поражающих белого человека в тропиках. И мы не могли бы позволить себе согласиться ни на что другое, кроме решительной военной победы.

Мы могли бы сражаться в Индокитае. Мы могли бы добиться победы, если бы согласились пойти на те громадные расходы людских и материальных ресурсов, которых потребовала бы такая интервенция. Эти расходы в конечном счете были бы столь же велики или даже больше, чем те, которые мы понесли в Корее. В Корее мы убедились, что одними только военно-воздушными и военно-морскими силами нельзя выиграть войну и что малочисленные наземные силы также не в состоянии добиться победы. Мне казалось невероятным так скоро забыть тот горький урок, а теперь мы были на грани повторения прежней трагической ошибки.

Эта ошибка, слава богу, не повторилась. Как только поступил полный отчет об Индокитае, я, не теряя времени, передал его по инстанции, и он попал к президенту Эйзенхауэру. Для человека с его военным опытом — картина немедленно прояснилась. Мысль об интервенции была оставлена. Я убежден, что анализ, произведенный армейскими специалистами и представленный высшим властям, сыграл значительную, возможно, решающую роль, убедив, наше правительство не пускаться в эту трагическую авантюру.

Легко выдумывать заманчивые тактические схемы. Это приятное развлечение может позволить себе какой-нибудь кадет, ибо для этого требуется очень немного военных знаний, но плохо, когда подобная игра затягивает подчас даже офицеров, прослуживших в армии длительный срок. Недостаточно глубокая разработка оперативного замысла редко удерживает от вступления в вооруженный конфликт. Чаще всего избежать войны помогает хладнокровный анализ упрямых фактов, связанных с перевозками и снабжением войск. Спросите себя: «Как я собираюсь перебросить группу «А» из пункта «Б» в пункт «В», как собираюсь снабжать ее там после переброски?» Это заставит вас поглубже задуматься, ибо всегда есть искушение иметь в виду только ту цель, которой хотят достигнуть, и игнорировать тщательное и всестороннее планирование. Это стремление думать о том, что приятно, преобладало в первые дни обсуждения вопроса об Индокитае, преобладало до тех пор, пока армейские специалисты тщательно не изучили местность, а затем не подвергли кропотливому анализу весь вопрос в целом, выяснив все связанные с ним расходы и его последствия.

Как я уже говорил, когда наступит мое время отчитаться перед творцом в своих действиях, я больше всего буду смиренно гордиться тем, что я, возможно, сумел предотвратить проведение в жизнь безрассудных тактических схем, которые могли бы стоить жизни тысячам людей. К этому списку трагических катастроф, которые, к счастью, не произошли, я добавил бы интервенцию в Индокитае.

Вскоре после того как была оставлена бесплодная мысль о вмешательстве в Индокитае, произошло новое обострение в связи с вопросом об островах Куэмой и Мацу. Опять в высших сферах возникла мысль о вооруженном вмешательстве. И снова у меця возникли разногласия с интервенционистами.

Я тщательна изучил карты. Куэмой и Мацу — два небольших острова, занятых нашими друзьями — китайскими националистами . Они досягаемы для дальнобойной артиллерии красных китайцев. По-моему, эти острова не больше чем посты подслушивания на внешней линии наблюдения. Ценность их как баз для наступления невелика. Мацу был бы совершенно бесполезен в этом отношении, а Куэмой не намного лучше, так как на материке ближе чем на 500 километров от них нет ни одного крупного военного объекта. Если бы нам пришлось вступить в красный Китай своими сухопутными войсками, мы определенно не воспользовались бы островом Куэмой. Точно так же и красные не стали бы использовать Куэмой для вторжения на Формозу. Он расположен на лучшем и кратчайшем пути, но имеется множество других трамплинов.

Я изучил и разведывательные донесения. Таким образом, я располагал не меньшей информацией, чем кто-либо другой, относительно деятельности красных на материке против островов Мацу и Куэмой. По-моему, деятельность китайцев там не давала оснований приходить к заключению, что они планируют нападение на Формозу. Их активность могла носить как оборонительный, так и наступательный характер. Они строили аэродромы и прокладывали железные дороги, по которым могли перебрасывать войска к побережью в случае вторжения с Формозы. Но не было никаких указаний на сосредоточение там наземных войск или организацию группы вторжения.

Эти соображения я и высказал перед комиссиями конгресса по делам вооруженных сил, когда озабоченность по поводу островов Мацу и Куэмой достигла крайнего предела. Конгресс постановил предоставить решение этого вопроса самому президенту. Он должен был решать, когда и где мы применим силу в этом районе, где красный Китай и Китай националистический[41] находятся в непосредственном соприкосновении.

В связи с этим вопрос об островах Куэмой и Мацу временно был снят, но, разумеется, он будет вставать снова и снова. Я не сомневаюсь, что мы вступили быв войну для защиты Формозы или Пескадорских островов, и должны были бы вступить, ибо потеря любого из них пробила бы серьезную брешь в нашей внешней линии обороны на Тихом океане и в то же время заставила бы наших добрых друзей за границей усомниться в решимости Соединенных Штатов. Однако юридический, исторический и географически фон вопроса об островах Куэмой и Мацу совершенно иной. Вступление в войну из-за них казалось мне неоправданным и трагическим шагом.

Я ни на одно мгновенье не собираюсь подвергать сомнению честность всех тех, кто не разделяет этого взгляда. По-видимому, они искренне считали, что лучше было бы встретить угрозу тогда и там, ясно показав красным, что любое покушение на территорию националистического Китая, как бы мала она ни была, означает войну.

Для меня эта концепция совершенно неприемлема.

Я не претендую на роль прорицателя. Один бог знает, что произойдет. Но такие действия было бы почти невозможно локализовать. Ввергнув нас в прямой конфликт с красным Китаем, они переросли бы в самую настоящую тотальную войну с применением всех тех ужасных средств, которыми мы располагаем.

И мы могли бы с помощью всех имеющихся в нашем распоряжений средств завоевать Китай.

Но я оспариваю тезис, гласящий, что уничтожение военной моши красного Китая было бы в наших высших интересах. С помощью военных средств мы могли бы создать там огромный вакуум. Чтобы заполнить этот вакуум, туда пришлось бы ввести сотни тысяч людей, и мы вышли бы на границы с Россией протяженностью свыше 11 тысяч километров. Если бы мы не вступили туда, Россия сама заполнила бы этот вакуум, и угроза нашей собственной безопасности не уменьшилась бы ни на йоту.

По-моему, желание осуществить интервенцию в Индокитае и готовность применить силу в деле с островами Куэмой и Мацу отражают образ мышления, который имеет опасную тенденцию принять доктрину «превентивной войны». На мой взгляд, ничто не могло бы более трагически продемонстрировать наше полное моральное банкротство, чем сознательное развязывание нами «превентивной войны». Как только мы сделали бы этот фатальный шаг, наша цивилизация была бы обречена. С этого времени, чтобы выжить, нам пришлось бы полагаться на завоевания до тех пор, пока наше общество не погибло бы, как погибли империи Александра Македонского и внутренне разложившаяся Римская империя. В истории человечества ни одна цивилизация, основанная на завоеваниях, долго не существовала. Америка не стала бы исключением.

ГЛАВА 33 ДЕНЬ В ПЕНТАГОНЕ

Мой рабочий день в Пентагоне начинался в восемь тридцать утра. Утром у себя па столе я обычно находил кипу радиограмм, уже просмотренных и рассортированных работниками штаба. Радиограммы поступали в течение ночи. В них содержалась самая свежая информация о насущных проблемах, стоящих перед частями и соединениями американской армии, разбросанной по всему миру. Кроме того, здесь же находились резюме основных радиограмм, полученных государственным департаментом в течение последних двенадцати часов и переданных для ознакомления начальникам штабов всех видов вооруженных сил.

Во многих радиограммах ставились вопросы, требовавшие моего решения. Вопросы, затрагиваемые в неко торых из них, могли быть разрешены замечательными работниками моего штаба, а я давал им только основные наметки. Радиограммы, имевшие отношение к оперативным вопросам, направлялись моему заместителю генерал-лейтенанту Мак-Олиффу, а позднее, когда Мак-Олифф был направлен в Европу на должность командующего 7-й армией, с таким же доверием я отнесся к новому заместителю — моему старому преданному другу генерал-лейтенанту Уолтеру Уайблу. Вопросы, связанные с планированием и исследованиями, составляли поле деятельности генерал-лейтенанта Лемпитцера. Финансовые проблемы, имевшие отношение к армии, лежали на ответственности блестящего финансового эксперта генерал-лейтенанта Джорджа Деккера. В разрешении всех вопросов заместитель начальника штаба генерал Джои Хэлл, а позднее генерал Чарльз Болтэ выступали в качестве моего второго «я» и имели право действовать от моего имени. Власть в любой военной инстанции может и должна быть децентрализована, а ответственность — никогда. Поэтому в мои обязанности входило не только принятие моих личных решений, но и ответственность за все действия моих заместителей.

Ознакомившись с утренними радиограммами, я начинал проводить совещания и выслушивать доклады, на основе которых следовало принимать решения. После обсуждения докладов, делавшихся в устной форме с максимальным использованием схем и диаграмм, уже не оставалось никаких неясных вопросов. Доклады составляли способные молодые офицеры из секретариата, отлично разбиравшиеся во всех деталях самых сложных вопросов. «Сэр! — обычно начинали они, переступая порог кабинета. — Разрешите обратиться с вопросом, требующим немедленных мер. После обсуждения вопроса необходимо ваше решение!» Или: «Сэр! Разрешите ознакомить вас с информацией? Вашего решения не требуется». Хотя эти доклады проводились в краткой форме, по окончании их обычно не оставалось никаких неясностей. Если мнение офицеров о наиболее приемлемом варианте было единодушным, вопрос решался на месте, если же, например, начальник инженерных войск имел какие-то возражения, то он обосновывал свое мнение, которое я учитывал.

Основываясь на таких докладах и учитывая свои знания и ттыт 38-летней службы в армии, я принимал решения. Конечно, решения по принципиальным вопросам принимались мной только после совещания с моим непосредственным начальником министром армии Стивенсом. Его кабинет находился рядом с моим. Он часто заходил ко мне, чтобы присутствовать при докладах. Нередко и я приходил в кабинет министра проинформировать его об уже принятых или подготавливаемых к решению вопросах. По крайней мере один раз в день либо он заходил ко мне, либо я к нему, У нас не было секретов друг от друга, и мы работали в духе полного взаимопонимания. Находясь на должности начальника штаба, я чувствовал, что пользуюсь полной поддержкой министра. И я отвечал ему взаимностью.

В таких повседневных заботах и проходила деятельность канцелярии начальника штаба армии. Независимо от того, насколько тщательно распределял я свое рабочее время или насколько хорошо организовывал работу, каждый день, неизбежно приносил свои трудности (работники в Пентагоне называли их «заторами»), которые подчас целиком нарушали весь наш распорядок. Армейские гарнизоны разбросаны по всему земному шару, а наши национальные интересы охватывают весь мир. Полтора миллиона наших военнослужащих и полмиллиона гражданских лиц находятся в разных уголках земли, иявтой или иной степени отвечал за их деятельность и благополучие. Поэтому естественно, что по крайней мере один раз в течение двадцати четырех часов обычно что-нибудь да случалось, следовал срочный запрос из конгресса, от работников прессы или радио или от министра обороны Вильсона, кабинет которого находился этажом выше.

На большую часть этих запросов очень быстро давались ответы. Собрав факты, я немедленно передавал их заинтересованным лицам, поскольку я взял себе за правило — и пользовался в этом полной поддержкой Стивенса, — непрерывно информировать джентльменов из Кэпитол Хилла[42] о всех вопросах, оказывающих влияние на армию. Придерживался я и правила незамедлительно давать для прессы и радио полную информацию по всем вопросам, если она нс подрывает национальную безопасность.

Тем не менее, любой запрос, исходивший от Вильсона, приводил обычно к тому, что вся основная работа канцелярии начальника штаба останавливалась на два, а то и на четыре часа. Как раз во время утренних докладов, когда десятки вопросов требовали срочного решения, Вильсон обычно вызывал меня к себе. Нередко он требовал, чтобы меня сопровождали руководящие работники моего штаба. Зачастую нас даже не ставили в известность о том, по какому вопросу вызывает министр обороны.

Мы поспешно отправлялись наверх, где обычно встречались с нашими коллегами из других видов вооруженных сил, поскольку мистер Вильсон был любителем больших аудиторий и бессвязных обсуждений тем, ничего обшего не имевших с вопросами, ради обсуждения которых нас собирали.

И, наоборот, величайшее наслаждение доставляла работа с его способным заместителем Робертом Андерсоном. Очень умный и выдержанный, он обычно выслушивал, быстро вникал в существо дела и немедленно принимал решение. При этом Андерсон неизменно относился к своему посетителю дружески, с сочувствием и всегда был вежлив.

Продолжительные, но часто бесплодные заседания у Вильсона обычно отнимали половину рабочего дня. Когда я возвращался в свой кабинет, мой стол был завален делами. Все это заставляло меня почти каждый день уезжать домой с портфелем, набитым бумагами. И тем не менее я всегда считал, что человек, работающий ночью после долгого и утомительного дня, не достигает цели. Когда наступает время сна, он не может освободиться от тревожащих его мыслей, ворочается и беспокойно мечется половину ночи, а на следующее утро усталым и разбитым сталкивается с заботами нового дня. Именно по этой причине, за исключением особых случаев, я не разрешал себе работать по ночам. Я предпочитал вставать на рассвете и браться за дела свежим и отдохнувшим.

Мой день начинался обычно в шесть часов утра. Пенни и Мэтти еще спали, а я поднимался наверх в свой небольшой кабинет в Форт-Майере и, все еще в пижаме и халате, принимался за работу. За чашкой черного кофе, который приносил сержант Хэмптон, я спокойно обдумывал наиболее срочные дела, решить которые в служебном кабинете было невозможно из-за многочисленных перерывов. Так я работал до восьми часов. Ровно в восемь часов сержант Хэмптон приносил завтрак, который я съедал по утрам: два яйца всмятку и кусочек поджаренного хлеба с черным кофе. Пять минут на завтрак, еще десять минут на то, чтобы принять душ, побриться и одеться, пять минут на дорогу в Пентагон, и в восемь тридцать я уже сидел в служебном кабинете. Вскоре после полудня я уезжал домой на обед и в ясные дни для освежения мозгов совершал небольшую прогулку по саду. К часу дня я возвращался в Пентагон, чтобы пробыть там до шести тридцати. Разумеется, очень часто я не мог позволить себе этого перерыва в середине дня и, сидя за столом, ограничивался сандвичем. Только в редких случаях я ходил обедать в министерскую столовую в Пентагоне — там всегда продолжались деловые разговоры, не дававшие отвлечься от работы.

Одной из тяжелых обязанностей, ложившихся на плечи высших офицеров Вашингтона, являлась деятельность, которую можно назвать «праздным времяпрепровождением в обществе», В-Вашингтоне находится около шестидесяти дипломатических миссий, и в каждой из них начальник штаба числится в списках регулярно приглашаемых гостей. В добавление к этому у миссис Риджуэй и у меня было много близких друзей, приобретенных во время пребывания в Латинской Америке, на Дальнем Востоке и в Европе. — Они тоже постоянно приглашали нас на коктейли и обеды. Со многими из этих друзей мы искренне хотели повидаться, поскольку они были обаятельными людьми и у них кое-чему можно было научиться. Вскоре, одна ко, мне стало ясно, что я не в состоянии днем выполнять своп официальные обязанности, а каждый вечер ходить на приемы. Разумеется, от многих светских обязанностей по разным причинам просто нельзя отказываться, В конце концов мы были вынуждены уклоняться ст приглашений. Были случаи, когда на один вечер мы получали по два-три приглашения. Если бы нам это нравилось, мы могли бы проводить в гостях все вечера в течение всего года. И вот пришлось установить для себя правило — выезжать в свет не больше двух раз в неделю, но и это было несколько утомительно. Самыми счастливыми вечерами я считал те, когда оставался дома. Только в этом случае я вставал рано уфом свежим, готовым к работе, а затем мог уверенно взяться за решение сложных вопросов и выполнять свои обязанности так, как мне подсказывала совесть.

ГЛАВА 34 ПОД ДАВЛЕНИЕМ

Как я уже говорил в серии статей, помещенных недавно в газете «Сагердей ивнинг пост», не опасные дни сражений являются наиболее суровым испытанием твердости полководца, а дни мира, когда со всех сторон он слышит многочисленные советы, смущающие и дезориентирующие его».

Пока я находился на должности начальника штаба армии, на меня постоянно оказывали давление, заставляя во имя экономии иметь войска на бумаге, а не в действительности. Я хорошо помню одно заседание в кабинете Вильсона, когда обсуждался вопрос о сокращении бюджетных ассигнований на армию. «Почему вы не сократите численность личного состава ваших дивизий? — спросил он меня. — Сократите их на 15 процентов. Почему бы вам не расформировать некоторые части? Просто числите их в составе кадровых».

На мой взгляд, это было бы повторением той трагической политики постепенных уступок, которую проводил бывший министр обороны Льюис Джонсон, когда во времена трумэновской администрации мы до такой степени ослабили наши войска на Дальнем Востоке, что оказались почти беспомощными перед хорошо вооруженными массовыми армиями Северной Кореи, обрушившимися на юг через 38-ю параллель. Министр Вильсон говорил о сокращении армии, а я вспоминал о храбрых солдатах, погибших в первые дни Корейской войны, когда наши полки, с минимальной численностью личного состава, сражались и отходили до тех пор, пока за их спиной не оказалось море. Думая о них, я ответил министру обороны, что пока я нахожусь на должности начальника штаба, я не намерен уменьшать численность личного состава боевых частей на заморских театрах военных действий, ибо они стоят лицом к лицу с потенциальным противником. На эго я не пойду, если только не получу от министра ясного, определенного и прямого приказа провести сокращение.

Тогда-то на меня и было оказано давление. Вильсон заявил, что предложение о сокращении численности наших соединений и частей исходит непосредственно от президента и что он не сомневается в значительном военном опыте президента. Противиться его желаниям было бы равносильно спору с главнокомандующим. «И это ни к чему хорошему не приведет», — резко добавил Вильсон.

Я ответил министру, что глубоко уважаю президента за его большую осведомленность в военных вопросах и надеюсь, что мои взгляды на военные вопросы всегда будут совпадать с его мнениями. К этому я, однако, добавил, что если мое глубокое убеждение вынудит меня занять другую позицию, то я буду отстаивать ее, пока доводы чисто военного порядка не докажут мою неправоту. Меня нельзя будет разубедить тем, что отстаиваемая мною точка зрения политически неприемлема или намечаемые мною расходы превышают те, которые, по мнению правительства, оно может себе позволить.

Еще в первые годы своей военной карьеры я хорошо усвоил, что когда поднимаются принципиальные вопросы, нельзя ограничиваться изложением взглядов в устной форме. Необходимо изложить свои взгляды на бумаге и поставить под ними свою подпись — только тогда они становятся частью исторической летописи.

Учитывая это, я вернулся к себе, составил памятную записку, подписался под нею и направил ее министру обороны через министра армии Стивенса — моего непосредственною начальника. В этой записке я указал, что как на начальника штаба армии и члена объединенного комитета начальников штабов на меня возложена обязанность давать рекомендации по военным вопросам министерству обороны, совету национальной безопасности и президенту. Эти рекомендации должны основываться на моей честной, смелой и объективной оценке того, что необходимо армии для ее служения национальным интересам, но они отнюдь не притязают на то, чтобы оказывать влияние на национальную экономику, внутреннюю и внешнюю политику правительства на любом отрезке времени. При этом я указал, что руководствовался словами президента Эйзенхауэра, который в 1947 году, будучи начальником штаба армии, заявил членам комиссии конгресса по ассигнованиям: «Я пришел к вам только как профессиональный солдат, чтобы дать вам совет, касающийся национальной обороны. Я не имею права, да и не намерен выходить за рамки этого совета. Мой долг довести до вашего сведения, джентльмены, то, что я считаю необходимым для национальной безопасности».

Далее, стремясь быть как можно более объективным, я обосновал перед министром обороны свою точку зрения относительно того, какой должна быть сухопутная армия, необходимая для служения национальным интересам в свете наших глобальных обязательств и возможностей противника. Сокращение к лету 1956 года численности сухопутной армии с полутора миллионов до одного миллиона человек и расходов на армию с 16,2 миллиардов долларов до 8,9, писал я, настолько ослабит армию, что она не сможет выполнять стоящие перед ней задачи. Затем я вновь повторил ранее высказанную мною точку зрения, что я не намерен отдавать приказ о сокращении личного состава и соединений, находящихся в районах возможных военных действий, если не получу на это прямого приказа.

Вильсон имеет полномочия отдавать такие приказы — в этом я нс сомневался. Но я хотел, чтобы и ответственность за последствия подобного приказа тоже легла на его плечи. Пока я находился на должности начальника штаба армии, министерство обороны никогда не страдало отсутствием желания в полной мере пользоваться данной ему властью. Однако оно вовсе не стремилось брать на себя ответственность за принимаемые им меры. Наоборот, мне даже казалось, что министерство обороны делало попытки успокоить и усыпить общественное мнение, перекладывая ответственность на других путем создания ложного впечатления о единодушии гражданских властей и их военных советников по вопросам организации и состояния вооруженных сил.

Как боевой солдат я неоднократно попадал под выстрелы из засад и бомбежки с самолетов, которые ошибочно принимал за свои, — этот опыт не скоро забывается. Я не могу, однако, припомнить, был ли я когда-нибудь потрясен больше, чем в 1954 году, прочитав в ежегодном послании президента Эйзенхауэра народу, что «программа обороны на 1955 год… основывается на полной военной программе, единогласно рекомендованной (подчеркнуто мною. — М. Риджуэй.) объединенным комитетом начальников штабов». Как один из членов этого комитета, упорнее других не соглашавшийся с военной программой на 1955 год в том ее виде, как она была обнародована, я потерял дар речи, увидев это заявление. Все дело в том, что бюджет на 1955 год, так же как и бюджеты на 1956 и 1957 годы, был «спущен сверху». Численность личного состава, предусмотренная каждым из этих трех бюджетов, исходила не из военных потребностей. Она основывалась не на тех решениях, которые в изобилии поступали от объединенного комитета начальников штабов, а была втиснута в рамки между взятой с потолка численностью и лимитами бюджетных ассигнований. Полнейшая инверсия нормального порядка!

Вскоре я понял, что длительное, иногда в течение целого месяца, изучение какого-нибудь вопроса объединенным комитетом начальников штабов было лишь игрой в догадки.

Моим рекомендациям, частично явившимся плодом такого изучения, при принятии решения о численности армии было уделено лишь самое незначительное внимание. Казалось, численность личного состава армии — а в действительности вся система построения вооруженных сил при повой администрации — в общих чертах была определена уже задолго до этого. По моему мнению, которое подкрепляется и недавно появившимися в прессе сообщениями, это предварительное планирование было проведено вскоре после выборов 1952 года, когда, возвращаясь из поездки в Корею, избранный па пост президента Эйзенхауэр встретился на борту «Елены» с некоторыми из своих основных помощников.

Позднее усилия министра обороны и председателя объединенного комитета начальников штабов были направлены на то, чтобы обеспечить согласие всех высших военных руководи гелей страны с этими заранее утвержденными планами. Гак, в журнале «Юнайтед Стейтс «ныос энд Уорлд рипорт» от 3 июня 1955 года было помещено интересное сообщение под таким заголовком: «Новые члены объединенного комитета начальников штабов — единодушное согласие среди высших военных руководителей». Объединенный комитет начальников штабов, говорилось в сообщении, будет составлен из таких спс-циалыпо отобранных военных руководителей, которые по возможности единодушно поддержали бы взгляды администрации на военную политику США теперь, когда президент Эйзенхауэр в середине своего срока пребывания на посту президента осуществил реорганизацию, заблаго-временно спланированную им еще два года назад.

В вашингтонской же газете «Санди Стар» от 3 декабря 1954 года была помещена следующая заметка, в которой делалась ссылка на совещание на борту «Елены» будущих членов правительства Эйзенхауэра с адмиралом Рэдфордом: «Во время этих переговоров на Тихом океане в общих чертах была разработана структура дислоцированных на территории США вооруженных сил, способных наносить мощные удары, обладающих отличной маневренностью и готовых в любое время потушить как большие, так и малые пожары в любом месте, где бы коммунисты ни попытались зажечь их».

Против таких взглядов у меня кет возражений. Но какой из видов вооруженных сил более всего пригоден для того, чтобы «потушить как большие, так и малые пожары в любом месте, где бы коммунисты ни попытались зажечь их»?

Это обязанность пешего солдата, человека с винтовкой. Мощные межконтинентальные бомбардировщики не могут выполнить эту задачу, хотя бы они были вооружены атомными и водородными бомбами. Кто же будет заполнять вакуум хаоса и разрушения, создаваемый атомными бомбардировщиками, и гарантировать, что из пепла не возродится новый преступный заговор? Военно-морской флот не в состоянии выполнить эту задачу, ибо исход современных войн не решается на море или в его глубинах. Человек — земное существо, и живет он па земле, флот же не в состоянии захватывать и контролировать сушу. Несмотря на все новые ужасные орудия убийства, созданные нашим поколением, солдат-пехотинец все еще остается основным орудием войны. До сих пор войны ведутся за небольшие клочки обагренной кровью земли, и они оканчиваются только тогда, когда сломлена воля противника к сопротивлению и вооруженные солдаты победоносно стоят на его земле.

Как нация в целом, мы очень любим успокоительные крылатые фразы. Мистер Джонсон заверил нас, что он лишь «обрезает жирок» с вооруженных сил, и народ верил этим заверениям, пока Корея не показала, как обескровлены наши войска. Мистер Вильсон, судя по заголовкам газет, предлагает нам «на каждый доллар более мощный удар». Под этим, насколько я догадываюсь, подразумевается сосредоточение наших усилий на создании водородных бомб и управляемых снарядов с атомным боевым зарядом. Я целиком одобряю наши усилия в этой области и на посту начальника штаба армии делал все, что зависело от меня, для дальнейшего совершенствования этих видов вооружения, имеющих особое значение для армии. Однако это «еще не доказательство весьма спорной истины. Л ведь именно в таком плане вели дискуссию некоторые мои гражданские начальники, пытаясь доказать, что, поскольку новые виды вооружения сильно увеличили огневую мощь наших частей и соединений, мы можем резко сократить их количество на поле боя.

Прежде всего, если не считать атомного оружия, доставляемого по воздуху, мы располагаем весьма ограниченным количеством этих новых видов вооружения. Теперь, когда я это пишу (январь 1956 года), у нас в Европе — и русским это хорошо известно — имеется только пять дивизионов атомных пушек, что в общей сложности составляет тридцать 280-мм орудий. Мы располагаем ограниченным количеством ракет «Онест Джон» с атомным боевым зарядом и семью дивизионами управляемых снарядов «Капрал», которые тоже недавно были направлены на заморские театры военных действий. Всему миру, вероятно, хорошо известно, что с теми запасами атомного оружия, которыми мы располагаем на всем 600-километровом фронте от Северного моря до Альп, можно создать весьма незначительную плотность поражения атомным оружием. Да и само по себе оно относится к уязвимым видам оружия. Замаскировать его очень трудно, и оно неизбежно явится объектом наиболее интенсивных разведывательных усилий противника. Противник будет стремиться проникнуть на любую глубину, чтобы обнаружить и уничтожить атомную артиллерию, а уничтожение лишь одной пушки образует такую брешь в наших позициях, которую можно заполнить только солдатами.

Приводился и следующий довод: наши резервы скоро достигнут якобы такой численности, что мы сможем позволить себе сократить количество солдат, находящихся на действительной службе. Дело, однако, в том, что у нас просто нет резервов, готовых действовать с быстротой, какой от нас потребует следующая война. В прошлом у нас уходило от десяти до тринадцати месяцев на превращение резервных сил в боеготовные дивизии. Исходя из самых оптимистических подсчетов, в нашем распоряжении едва будет так много времени. Вооруженные силы, которые потребуются Соединенным Штатам на первых этапах следующей войны, скажем, в течение первых шести месяцев, должны быть в полной боспой, готовности ко дню Д[43]. Мне кажутся совершенно неправдоподобными утверждения, что из солдат, прошедших одногодичный или двухгодичный курс обучения и проходящих после этого 48 двухчасовых занятий в год и 15 дней в летних лагерях, можно будет быстро создать эффективную боевую часть. Ни один разумный человек, сколько-нибудь знакомый с порядком подготовки воинской части к боевым действиям, никогда не поверит в такую возможность.

Третье доказательство в пользу сокращения численности армии основывалось на предположении, что скоро будет создана сильная, в полмиллиоиа человек, западногерманская армия, которая вместе с союзниками по НАТО примет участие в обороне Европы. Но где эта армия? Мы были свидетелями того, какие события развертывались вокруг этих немецких вооруженных сил. Только в июле прошлого года, после многолетних усилий, было отдано распоряжение одеть в военную форму первую небольшую группу в шесть тысяч человек. Некоторые из ггих уже приняли присягу, однако, по оценке самих немцев, потребуется еще трехлетний срок, прежде чем будут сформированы все 12 дивизий.

Эти три основные причины, выставлявшиеся в оправдание большого, и быстрого сокращения численности армии, при беспристрастном их рассмотрении не выдерживают никакой критики. Это надуманные доказательства, направленные на то, чтобы скрыть истинные, в значительной своей части политические, причины. Они не могли вселить уверенность в наших союзников, которым мы дали торжественные обещания оказывать военную поддержку во всех районах земного шара.

За те два года, в течение которых я отстаивал свои доводы, основанные па исключительно военных соображениях, и протестовал против доказательств, базировавшихся на чисто политической основе, — за эти два года у меня сложилось одно непоколебимое убеждение: джентльмены, которые занимают большие должности, дающие им большую власть в министерстве обороны, должны быть совершенно не связаны с политикой. Во время своей службы в Пентагоне я много раз говорил об опасной для страны тенденции гражданских министров принимать решения по военным вопросам из соображений политической выгоды. Власть, которой облечены гражданские министры, и особенно министр обороны, настолько огромна, что она может принести непоправимый вред, если будет использоваться в интересах той или иной партии, а не страны в целом. Они должны основывать свои действия только на интересах безопасности Соединенных Штатов, пользуясь данной им богом способностью принимать наилучшис решения, свободные от политических соображений.

Нс должны они полагаться и на помощь одного из начальников штабов — армии, ВМС или ВВС, — каким бы большим опытом он ни обладал. Решения, определяющие судьбу нации, следует принимать только после того, как будут тщательно рассмотрены точки зрения всех членов объединенного комитета начальников штабов. Разумеется, ни в коем случае нельзя принимать решение после консультации только с одним из членов объединенного комитета начальников штабов, будь то председатель комитета или кто-либо другой. Пет человека, который обладал бы достаточными знаниями для детальной разработки и ведения боевых действий на суше, на море и в воздухе и мог бы быть компетентным советником гражданских властей по всем трем видам вооруженных сил.

В большой новой области планирования операций в войне с использованием обеими сторонами ядерного оружия все военные руководители ищут новых решений и сталкиваются с одинаковыми трудностями. Ни один из живущих — на земле людей не имеет опыта ведения ядер-ной войны. Мы сбросили две «маленькие» атомные бомбы на гражданское население, политически не встретив противодействия. Однако массовое и разностороннее использование атомных устройств в качестве основного оружия до сих пор находится в области теории и догадок. Поэтому все военные руководители, каким бы опытом прошлого они ни обладали, стоят на пороге нового и неизвестного, и ни один из них не может ручаться, что ему известна форма, которую примут войны будущего.

Я не касаюсь деловых качеств какого-то определенного должностного лица из канцелярии президента. Наш нынешний президент обладает таким огромным военным опытом, какого не имеет никто другой. Однако в будущем нам может не посчастливиться даже в том случае, если наш главнокомандующий будет обладать его военным опытом и его способностью разбираться в военных вопросах. Даже такой руководитель будет нуждаться в советах — хороших, объективных советах по военным вопросам не одного, а всех членов объединенного комитета начальников штабов.

На протяжении всей моей службы мне было ясно, что если нашей основной задачей является поддержание мира во всем мире и предотвращение агрессий, где бы она ни началась, то я должен создать и иметь в полной боевой готовности эффективные вооруженные силы, действительно способные «потушить большие и малые пожары в любом месте, где бы коммунисты ни попытались зажечь их».

Что же предотвращает агрессию? Прежде всего, сила. Реальная сила, о наличии которой должно быть известно агрессору. Пусть агрессор знает, что в случае войны его будущая жертва готова использовать свою силу.

Какие вооруженные силы необходимы нации, полной решимости вести малые или большие войны в случае агрессии?

Ответ прост. Для этого необходимы должным образом сбалансированные вооруженные силы, развернутые в опасных местах по всему земному шару таким образом, чтобы каждый вид вооруженных сил — армия, флот и авиация — в качестве составной части объединенных вооруженных сил мог с наибольшей эффективностью использовать свою огневую мощь. Они должны быть соответствующим образом обучены и вооружены, должны обладать высокой маневренностью и иметь сильные боевые соединения, готовые без промедления нанести удар в ответ на любое вооруженное нападение. Они нуждаются в отличном командном составе.

Создания таких вооруженных сил я и добивался все время, пока был на посту начальника штаба армии. Именно такие вооруженные силы, по заверениям мистера Вильсона, создавал и он. Как на начальника штаба, на меня пал жребий выполнять его волю — вернее, выражаемую им волю правительства. Душевных мук стоило мне выполнение этой воли. Со всей честностью и искренностью я заявляю, что, исполняя в течение двух лет обязанности начальника штаба армии, я чувствовал, что назначен на эту должность для уничтожения, а не создания армии, в конечном счете решающей составной части должным образом сбалансированных вооруженных сил, на которые народы могли бы возлагать свои надежды на поддержание Мира или, если бы разразилась война, на осуществление их воли в отношении тех, кто нарушил мир.

Я повторяю вновь, что вынужден был проводить политику, которая, если она не будет прекращена, может в конце концов настолько ослабить армию Соединенных Штатов, что она больше не сможет играть роль эффективного инструмента национальной политики. Если проведение такой политики будет продолжаться, армия не сможет выполнять свои обязательства перед миром. Она не сумеет тогда добиться того единственного, для чего и существует любая армия, — победы в войне.

ГЛАВА 35 НАЦИОНАЛЬНАЯ СТРАТЕГИЯ

Есть слова, которые всегда должны быть в сердце каждого солдата и каждого гражданского лица, располагающего в силу занимаемой им должности полнотой власти.

Эти слова — «успех в бою».

Сущность любой армии, основной критерий оценки ее историей сосредоточены в этой фразе. Армия — боевая организация. И каждый элемент, составляющий эту организацию, — от пехотного взвода на передовых позициях до крупных соединений в тылу — должен служить одной цели: достижению победы в войне.

Что же представляет собою победоносная армия?

Это армия, которая знает, что ее командный состав, боевая подготовка и вооружение лучшие из всех, какие только может дать ей страна.

Это армия, уверенная в поддержке народа, из которого она вышла, в своей необходимости, в своей способности встретить любую военную угрозу, откуда бы она ни появилась. Это армия, преданная своим идеалам, армия, которая с негодованием встречает разногласия среди своих руководителей, осуждает и возражает против тенденции лишить военную службу тех неосязаемых вещей, из которых складываются традиции и боевой дух армии.

На протяжении всей моей службы на посту начальника штаба передо мной стояли три важнейшие задачи: во-первых, охранять боевой дух и достоинство армии, которую усилиями сверху постоянно старались поставить в подчиненное положение среди трех видов вооруженных сил, составляющих щит нашей страны; во-вторых, развернуть ее убывающую мощь таким образом, чтобы сухопутные боевые соединения обладали на случай войны максимальной мощью; и, в-третьих, заложить фундамент совершенно иной армии, отличной от всего того, что мы имели до сих пор, — армии, обученной, вооруженной и организованной для победы в атомной войне.

Мол усилия, направленные на выполнение последней задачи, очень часто истолковывались незерно. Я негодовал, когда wife приходилось, и приходится довольно часто, слышать, как выдающиеся американцы, которые должны были бы понимагь это лучше других, делали злобные и нс соответствующие действительности заявления, будто армия готовится участвовать в войне завтрашнего дня оружием и тактикой вчерашнего дня. Подобные утверждения унизительны для военных руководителей нашей армии. Вряд ли можно найти в Соединенных Штатах людей, с более глубокой ответственностью перед богом и страной думающих о жизни своих солдат, чем эти военные руководители. Никто яснее их не видит, что с появлением нового оружия прежняя тактика и организация нашей армии и армии противника устарели. Поэтому обвинять армию и ее руководителей в том, что они основываются только на опыте прошлого. — значит извращать факты. Эти заявления в значительной степени, были вызваны тем, что мы планировали использование крупных наземных армий, заявляли о необходимости для армии будущего большего, а не меньшего, чем прежде, количества солдат.

Можно привести немало вполне обоснованных логических доказательств того, что полевая армия атомного века должна быть крупнее ее предшественниц. Сами по себе сложные новые виды оружия — атомные пушки и управляемые реактивные снаряды — требуют гораздо большего количества солдат для их обслуживания и ухода за ними, чем это требовалось для более простых артиллерийских систем периода второй мировой войны и Кореи. Возможность того, что противник, применив новые виды оружия, может внезапно нанести крупные потери, делает необходимой подготовку большого количества пополнений для замены погибших и создание более широкой сети медицинских учреждений для ухода за больными и ранеными. Да и сам изменяющийся вид поля боя вызывает потребность в большем количестве солдат.

Зоны боевых действий [44] периода второй мировой войны редко достигали глубины более 40 километров. Прорывы бронетанковых и выброска (высадка) воздушно-десантных войск в районах сражения будущего, возможно, будут достигать 300 и более километров в глубину, так как личный состав сухопутных сил в будущей войне сможет выжить только в результате большого рассредоточения.

Чтобы предсказать и проанализировать роль, которую будет играть армия на атомном; поле боя, я привлек к работе лучших военных специалистов. Несколько высших офицеров, обладающих большим опытом и способностями, и целый ряд более молодых талантливых офицеров были освобождены от всех прочих обязанностей и все свое время, все свои мысли должны были посвятить решению одного вопроса: как нужно построить армию будущего.

Ставя перед ними эту задачу, я подчеркнул необходимость отрешиться от старых, привычных понятий и перейти к совершенно новому способу военного мышления. Я подчеркнул, что им следует освободиться от присущего человеку стремления сопротивляться новому. Армия будущего, указывал я, неизбежно должна претерпеть изменения. Старую организацию армии нужно в корне изменить. Исторически сложившаяся тактика тоже должна быть частично пересмотрена. Обязанность военных специалистов состояла в том, чтобы предугадать и предложить ту форму, в которую должны вылиться эти изменения.

Я предостерег их и от другой болезни, одинаково влияющей как на полководца, так и на всякого простого смертного, — от тенденции основывать все свои умозаключения на собственном прошлом опыте. Ведь они первооткрыватели, работающие в области, в которой ни о Дин из живущих сейчас людей не имеет сколько-нибудь ценного опыта. Мы сбросили две атомные бомбы во время войны, впрочем, скорее в мирных условиях. Из этого опыта мы почерпнули очень мало, если не считать изучения результатов атомного взрыва в городах с большой плотностью гражданского населения. А каков будет эффект применения атомного снаряда против армии, широко рассредоточенной, тщательно обученной и частично укрытой под землей? Об этом мы знаем только теоретически, ибо результаты испытаний были строго нормированы, а поэтому неубедительны.

Первая серьезная проблема заключалась в том, как далеко в будущее мы должны попытаться заглянуть. Я наметил десятилетие с I960 по 1970 год. Ограничившись двумя или тремя ближайшими годами, мы вскоре погрязли бы в текущих делах и вынуждены были бы отказаться от смелого и широкого планирования, Кроме того, у пас просто не хватило бы времени на размещение тех громадных ассигнований, на получение которых мы могли бы рассчитывать. Если бы, с другой стороны, мы забежали слишком далеко вперед, то из-за непредвиденных научных открытий в области вооружения, средств транспорта и связи паши планы устарели бы еще до их претворения в жизнь.

Это изучение, начавшееся в 1953 году, продолжается до сих пор и уже принесло большие плоды. В ходе его было поднято много новых и нелегких проблем, ответы на которые все еще не даны. Оно привело также к созданию некоторых новых перспективных теорий, которые сейчас анализируются в военных учебных заведениях и испытываются войсками в полевых условиях.

Мы не думаем, что уже нашли окончательные ответы на все проблемы. Мы также не считаем, что ответы, которыми мы довольствуемся сейчас, будут окончательными для постоянно развивающегося военного искусства. Однако в общих чертах мы уже можем представить себе облик будущего.

Так, армия должна стать высокоподвижной мощной ударной силой, снабженной достаточным количеством са-мых различных видов ядерного и значительно усовершенствованного обычного оружия. Ее боевые соединения, вероятно, будут состоять из небольших «боевых групп», в которых будут представлены все рода войск — пехота, артиллерия, бронетанковые и инженерные войска. Соединения и в меньшей степени сами эти «боевые группы» должны быть полусамостоятельными, способными в течение продолжительного времени действовать в отрыве от основных сил в условиях быстро меняющейся боевой обстановки и к тому же при минимальном руководстве и помощи со стороны высших штабов. «Боевые группы», сведенные в соединения, грубо можно приравнять к отдельным полковым группам наших современных дивизий и к самим дивизиям. Их численность и организацию, а также систему руководства ими все еще необходимо установить.

Все подразделения и части, за исключением тех, которые имеют тяжелое вооружение, должны быть по возможности подготовлены к переброске но воздуху как в пределах театра военных действий, так и между континентами. Их вооружение нужно сделать легким и компактным, а боевые машины, насколько этого можно добиться, — способными к быстрому передвижению по любой местности. Все это, конечно, не должно препятствовать выполнению стоящих перед войсками задач.

Боевые действия на суше по-прежнему будут характеризоваться сочетанием огня и маневра, однако придется, вероятно, отказаться от общепринятой организации боя. Военачальник, руководящий боем, должен будет в более высокой степени, чем раньше, обладать инициативой, уверенностью, отвагой и воображением. Гибкость мышления, физическая выносливость, мужество — таковы основные качества командующего армией будущего.

Ядерное оружие должно использоваться как в наступлении, гак и в обороне. Чтобы оборона устояла, она должна быть глубоко эшелонирована. При этом боевые порядки частей и соединении следует построить так, чтобы в случае атомного удара войска не были уничтожены полностью. Обладая способностью к быстрому передвижению, они должны лишить противника возможности развить первоначальный успех. Маневренность на поле боя необходима и для того, чтобы вынудить противника создать выгодную для нашего ядерного оружия цель.

Начиная наступление, войска и боевую технику нужно быстро перебросить с рассредоточенных позиций па исходный рубеж. Они должны быстро сосредоточиться, а захватив объект, с не меньшей быстротой вновь рассредоточиться, чтобы уйти от ответного удара противника.

Для подавления и уничтожения противника следует использовать не только средства непосредственной поддержки, но и батареи реактивных установок, находящихся па дальних огневых позициях. В район, подвергшийся атомному удару, войска нужно перебрасывать по воздуху с такой быстротой, чтобы находящийся там противник не имел времени прийти в себя и перебросить спои войска из других районов. Наступательные действия наших воздушно-десантных и бронетанковых частей и соединений должны привести противника в замешательство, парализовать его с помощью наводящих ужас коротких ударов, примерно таких, какие в прошлом наносила кавалерия, но гораздо более эффективных.

Для успеха боевых действий будет абсолютно необходимо превосходство в огневой мощи, которым должна обладать вся полевая армия. Основу огневой мощи будут составлять различные виды оружия — как ядерные, так и обычные, способные поразить любую цель в зоне боевых действий независимо от погоды, видимости или контрмер противника. Но превосходство в огневой мощи не будет играть большой роли, если боевые части и соединения нс смогут быстро получать предметы снабжения и средства транспорта. Проводные линии связи будут играть уже менее важную роль, а громадные склады снабжения окажутся слишком уязвимыми для атомных ударов. Авиации в гораздо большей степени, чем раньше, будет средством транспортировки войск и средством снабжения, эвакуации и связи. Система снабжения станет такой гибкой, что ее можно будет легко приспосабливать к быстро меняющейся боевой обстановке.

Совершенно очевидно, что описанная выше армия не имеет почти никакого сходства с массовыми, медленно передвигавшимися армиями периода второй мировой войны. Вооружение, тактика и организация этой армии находятся в процессе непрерывного эволюционного развития. Эта армия стремится вести войны завтрашнего дня оружием завтрашнего дня, а добиться этого можно, только оснастив ее таким оружием. Ни один наш солдат не сомневается, что американский изобретательский гений способен создать новейшую боевую технику.

По армии необходимо не только вооружение. Она нуждается в смелом, талантливом руководстве людей, гордых своей профессией. Ей необходимо достаточное количество отлично обученных, храбрых солдат. В конечном счете именно солдат является основным оружием, ибо от его решимости, смелости, стойкости и умения зависит победа или поражение.

Раз уж я коснулся вопроса о человеке как о бойце, мне хотелось бы сказать кое-что об одной большой проблеме, которая все время тревожила меня, пока я мало-дился на должности начальника штаба армии. Это проблема боевой подготовки американской армии. Американцам, в повседневной жизни привыкшим к покою и роскоши, нс по душе трудности, связанные с боевой подготовкой, и это отношение передается от отца к сыну. Сила, способная обеспечить победу в бою, состоит из трех основных элементов.

Во-первых, это оружие и снаряжение. Американский солдат может быть уверен, что он получит от своей страны все самое лучшее. Ничто так не снижает дух войск, как сознание того, что другая сторона лучше вооружена. Это сознание или, скорее, чувство может быть и неоправданным, но возникнув, оно может нанести большой ущерб. Солдат должен быть уверен в своем оружии.

Второй элемент — по важности он занимает первое место — это руководство. По-моему, такой совершенно невоинствснной нации, как наша, просто повезло в том отношении, что у нас оказались блестящие военные руководители. Их способности делают честь той гражданской среде, из которой они вышли. Кроме того, это дань замечательной системе военных школ, созданных в США за последние десятилетия. Я говорю сейчас не об Уэст-Пойнте, поскольку это училище и не претендует на выпуск законченных армейских офицеров. Я говорю о великолепной системе школ, которые обучают механике войны, технике командования наш офицерский и сержантский состав от рекрута до генерала, от младшего офицера до самого крупного военачальника. Эти школы — основа нашей системы военного обучения, и преподавание в них поставлено превосходно.

Третий элемент — боевая подготовка. Несмотря на высокое качество вооружения и способности военных руководителей, боеспособность войск останется низкой, если простые солдаты не закалены физически и не обладают хорошей боевой подготовкой. Боевая подготовка требует времени для обучения пользованию не одним, а почти всеми видами оружия в бесчисленных комбинациях. Она должна выходить за пределы теоретического обучения. Очень легко собрать в классной комнате командиров батальонов и прочесть им лекцию об огневой мощи и об использовании всех огневых средств в конкретных условиях. Им недостаточно знать, что они могут запросить о поддержке огнем полк, дивизию, корпус, армию, авиацию, а иногда и флот. Во всех деталях получить представление об огневой мощи и ее использовании — значит практически опробовать ее, увидеть ее в действии. А это предполагает проведение маневров, которые должны возможно более реально, разумеется, в пределах благоразумия, воспроизвести действительные боевые условия. Только таким образом можно закалить тело и дух солдата, подготовить его к тем тяготам и лишениям, с которыми он столкнется на поле боя.

А в будущей войне, если она придет, тяготы и лишения неизмеримо возрастут.

На маневрах необходимо использовать боевые снаряды и патроны. Самое лучшее прикрытие — огонь своих войск. Если этот огонь достаточно точный и плотный, если он ведется непрерывно, опытный солдат под его прикрытием может добраться до намеченной цели и вступить с противником в рукопашный бой. Во всяком случае он доберется до того места, где был противник, ибо если огонь достиг своей цели, дело редко доходит до рукопашной. Противник не ждет того момента, когда вопрос будет решаться именно таким путем. Если он еще жив, он уберется восвояси.

На учебных стрельбах с использованием боевых снарядов и патронов жизнь, конечно, подвергается определенному риску. Несмотря на все меры предосторожности, мы иногда теряем солдат во время таких стрельб. Естественно, это приводит к решительным протестам, особенно со стороны матерей, чьи сыновья находятся на военной службе. Я разделяю их глубокое беспокойство, поскольку сам отдаю себе отчет в бесценности человеческой жизни. Армия делает все возможное, чтобы избежать несчастных случаев. Но я уверен, что приближенная к реальным условиям боевая подготовка, в процессе которой может погибнуть один солдат, спасёт тысячи других, когда они подвергнутся испытаниям и опасностям войны. Едва ли сильный, натренированный спортсмен получит серьезные повреждения на боксерском ринге или на футбольном поле. Так же редки случаи, когда опытный охотник может заблудиться в лесу, ранить себя или кого-нибудь другого. То же самое на войне. Нельзя считать хорошо обученным солдатом того, кто погибает в первые минуты боя. Каждый военачальник знает один непреложный факт: чем выше уровень, боевой подготовки, тем меньше процент потерь во время войны. Именно к этой пели мы и стремимся в нашей боевой подготовке.

ГЛАВА 36 РОЛЬ АРМИИ

Когда все мои протесты против сокращения численности армии оказались бесплодными, мне осталось только одно — поддерживать все мероприятия, предписываемые мне высшими гражданскими начальниками, какими бы опасными я: их ни считал.

Как рал накануне рождественских праздников 1953 года я узнал, что министерство обороны приняло окончательное решение о численности личного состава вооруженных сил. 4 января я вылетел из Вашингтона, чтобы посетить командующих шести континентальных армейских округов. Побывав у каждого из них, я предложил им энергично, без всяких проволочек выполнять новую программу. В это же время мой помощник генерал Болтэ вылетел в Европу и на Дальний Восток для передачи подробных инструкций генералам Грюнтеру и Хэллу.

Невероятно трудно было убеждать каждого из этих командующих, что те небольшие по численности силы, которыми мы располагаем, должны быть еще больше сокращены. Все они, как и я, считали, что это сокращение — опасное и ненужное начинание, которое ослабит безопасность нации. Но каждый из них с бесконечной преданностью, характерной для офицерского корпуса армии США, обещал приложить все свои способности и усилия своих подчиненных для выполнения этого решения гражданских властей.

Их глубокое убеждение не расходилось с моим: после сокращения наша армия окажется настолько рассредоточенной, что её уменьшенная численность не позволит нам дислоцировать на заморских театрах такое количество войск, какое после Корейской войны считалось жизненно необходимым для нашей безопасности. Теперь существовало, насколько я видел, два возможных пути — частичный вывод войск из Европы или с Дальнего Востока. Крупный вывод войск из Европы казался мне неприемлемым. Вся сила великой коалиции, какой является НАТО, основывалась на том, что в Европе находились готовые к действию американские вооруженные силы. Кроме того, мы дали обещание нашим союзникам держать их там, пока угроза красной агрессии не уменьшится или не исчезнет совсем. Вывод войск из Европы означал бы отказ от этих торжественных обещаний. Простой намек на проведение такой меры, по всей вероятности, означал бы роспуск НАТО.

Вывод же войск из Японии мог оказать серьезное влияние на неустойчивое перемирие в Корее, и в случае если бы на Дальнем Востоке вновь вспыхнула война, мы оказались бы в очень трудном положении. Мы надеялись, что вслед за подписанием мирного договора Япония быстро создаст сухопутную армию, достаточно сильную для защиты своих островов. Тогда возникла бы возможность перебросить наши войска куда-нибудь в другое место. По мере того как Япония запаздывала с графиком создания своих оборонительных сил, эта надежда становилась все призрачнее и туманнее. До сих пор в этом районе пег достаточных сил прикрытия.

В Корее сложилось несколько иное положение. Мне кажется, мы использовали здесь слишком много войск, если учитывать общую численность американских вооруженных сил и наши обязательства в других районах. Стоит в других частях мира внезапно возникнуть войне большого масштаба, как мы окажемся в очень тяжелом, почти безвыходном положении, вынужденные перебрасывать обученные войска из Кореи на другой театр военных действий. При наличии под ружьем южнокорейской армии в 600 тысяч человек вряд ли можно ожидать нового наступления красных китайцев в случае вывода наших войск. Однако наличие крупных южнокорейских сил — обратная сторона проблемы. Никто не знает, что может предпринять наш старый воинственный друг Ли Сын Ман, если мы не будем сдерживать его решимость прогнать врагов своей страны за р. Ялуцзян. До сих пор не исключена возможность, что президент Ли Сын Ман в любой момент может послать свои ар-мни на север. И никто, насколько мне известно, точно не представляет себе, каковы будут наши действия, если это случится.

Весьма трудное решение по этому вопросу должен будет принять президент, поскольку вспышка новой войны на Дальнем Востоке, весьма вероятно, может оказаться той искрой, которая зажжет пламя войны на всем земном шаре. Нет никакого сомнения в том, что на нас будет оказано сильное давление с целью заставить нас ввязаться в сражение на Корейском полуострове. Уступим ли мы этому давлению, будет зависеть от многих причин, в частности, от того, присоединятся ли к нам опять те государства, которые вместе с нами участвовали в отражении первой агрессии, и вступит ли открыто в эту новую войну Россия. Сейчас большинство понимает, что в наше время ни одна страна не гарантирована от вовлечения в войну. Если по трагическому стечению обстоятельств в Корее возобновятся военные действия, никто нс сможет предсказать размеров этого конфликта и быстроты его распространения. Новая Корея легко может стать прелюдией глобальной войны.

Все дело» том, что Корея — один из тех отмеченных ботом клочков земли, который имеет громадное значение для многих сильных наций. Среди ее холмов японцы, китайцы и русские вели ожесточенные войны за власть. Они все еще придают громадное значение отношению к нам корейского правительства. Поскольку наши интересы на Тихом океане остаются неизменными, таким же образом должны поступать и США. Я верю, что если отношения между Китаем, Японией и СССР будут урегулированы на взаимно приемлемой основе, обе части Кореи естественно сольются в независимое буферное государство, своего рода Швейцарию Дальнего Востока, которое не будут контролировать ни Россия, ни Китай, ни Япония. Однако этого невозможно достигнуть, пока не установится но-вый международный порядок и Япония не будет в силах занять законное место на Далыгем Востоке — день, который сейчас кажется слишком далеким.

Неоднократные сокращения численности вооруженных сил, значительно ослабив пашу мощь, сопровождались также действиями, оказавшими вредное влияние на моральное состояние войск. Обосновывая это необходимостью экономии, армии непрерывно угрожали лишением небольших льгот, поддерживавших уверенность солдата в том, что он пользуется постоянным вниманием родины, что он не Томми Аткинс из песни Киплинга, к которому во время войны относились, как к идолу, но которого в мирное время не замечали и подвергали лишениям.

Гражданские власти осуждали, например, мероприятия командования армии в отношении семей военнослужащих, находившихся на заморских театрах. В послевоенные годы около половины всего личного состава нашей регулярной армии проходит службу вне континентальной части Соединенных Штатов. Если нынешние условия останутся неизменными, можно ожидать, что половина их срока службы в армии пройдет за границей.

Я считаю совершенно нереальным и бессмысленным лишать этих военнослужащих права жить вместе со своими семьями. Мне хорошо известно, какое отрицательное влияние в мирное время оказывает на семейную жизнь разлука военнослужащих с семьями, — она снижает моральные качества солдат, увеличивает количество случайных связей.

Поэтому меня раздражало упорство гражданских джентльменов из министерства обороны, которые расставались со своими семьями только тогда, когда хотели этого, а сами настаивали на такой разлуке для военнослужащих. Разумеется, необходимы большие средства для перевозки, размещения, обеспечения школами, врачами и всем прочим жен и детей военнослужащих за границей. Однако средства эти ничтожны по сравнению с благодарностью и удовлетворением, которые находят свое выражение в процентах повторного добровольного поступления на военную службу. Они бесконечно малы по сравнению со стоимостью войны, возможно, предотвращаемой наличием за границей этих солдат.

Другие проблемы, незначительные сами по себе, тоже оказывали глубокое влияние на дух армии. Непрерывно делались нападки на так называемые «пустяковые привилегии» (закрытые гарнизонные военные магазины, медицинское обслуживание членов семей военнослужащих), способствовавшие сужению разрыва между денежным содержанием солдата и той суммой, которую он смог бы заработать, будучи гражданским человеком. Против этих небольших привилегий выступали, прикрываясь необходимостью экономии. Однако самые сильные нападки, как хорошо известно, исходили от местных торговцев, считавших закрытые военные магазины и лавки своими конкурентами, которых необходимо ликвидировать.

Что же касается сорока службы, то, по мнению военнослужащих, правительство в середине игры нечестно меняет ее правила. Более пожилые офицеры пришли в армию, надеясь, что если они будут служить верой и правдой, то смогут остаться на действительной службе до 64 лет. Они успели бы дать своим детям образование и поставить их на ноги. А к тому временя, когда их дети станут самостоятельными и приблизится срок отставки, они сумеют создать некоторые сбережения.

В 1947 году возрастной ценз для отставки был снижен, и сейчас, когда этот закон уже действует в полную силу, многие опытнейшие кадровые офицеры вынуждены уходить в отставку в возрасте примерно 55 лет. Для них самих это личная катастрофа, армия же теряет в их лице людей с большим опытом и способностью принимать зрелые решения. Резкое и быстрое сокращение численности армии усугубило эту несправедливость. Интересы офицеров резерва, вновь призванных па действительную службу, были ущемлены в еще большей степени. Когда вторая мировая война осталась позади, а впереди как будто был длительный мир, Корейская война вновь заставила призвать их в армию. Многие из офицеров резерва после окончания Корейской войны остались на военной службе, и армия, рассредоточенная по всему миру, остро нуждалась в них. Сейчас же, когда они приспособились к военной службе, их вопреки желанию опять возвращали к гражданской жизни, причем в таком возрасте, когда уже нелегко открыть новое дело или получить профессию.

Все эти мероприятия, ослабляя боевой дух и мощь армии, сопровождались другими, которые сильно уменьшали ее общий потенциал.

Потенциал армии можно определить различными методами. Один из самых простых методов — оценка армии, во-первых, по ее боевым соединениям, во-вторых, по ее резервным компонентам и, в-третьих, по ее мобилизационному потенциалу. Я уже указывал здесь на недостатки и слабые стороны боевых соединений и резервных компонентов. Третий элемент — мобилизационный потенциал — имеет такое же важное значение, и мне кажется он тоже далек от того, каким должен быть.

Мобилизационный потенциал — это способность страны выставить необходимое количество солдат и наладить в нужных размерах производство вооружения и снаряжения. Производство вооружения и снаряжения — одна из сфер промышленности и потому лежит в основном на ответственности гражданского населения.

Во всех наших предыдущих войнах мобилизационная база была камнем преткновения, замедлявшим быстрое развертывание наших вооруженных сил. В течение нескольких месяцев мужчин можно сделать солдатами, однако в прошлом нам требовалось по крайней мере два года на то, чтобы вооружить их. В случае новой войны мы будем лишены такого продолжительного периода подготовки.

Сейчас мы не располагаем готовой мобилизационной базой, которая дала бы нам возможность быстро вступить в войну. У нас нет достаточных запасов остро необходимых материалов. «Стоящие наготове» заводы, которые могли бы быстро переключиться с гражданскою на военное производство, не имеют необходимых мощностей. В шкафах правительственных учреждений лежат пачки покрытых пылью схем, которые показывают, какие промышленные предприятия потребуются в случае внезапной войны. Па самом деле этих предприятий, однако, гораздо меньше, чем нам требуется.

Наша мобилизационная база недостаточна для удовлетворения наших собственных потребностей, а тем более для поддержки в затяжной войне наших союз-ников. Все расчеты должны исходить из предпосылки, что в мировой войне союзники в течение немногих педель могут израсходовать свои запасы орудий, танков, самолетов и боеприпасов. Если это произойдет, могут повториться те несчастные дни, которые мы испытали во время второй мировой войны. Солдаты помнят время, когда все винтовки, находившиеся на складах США, были отправлены в Европу и на Британские острова. Резервные запасы наших собственных вооруженных сил были сведены к нулю. Относится это не только к винтовкам, но и к легкой полевой артиллерии. Во многих наших частях в ходе обучения пришлось использовать макеты орудий. Во время прорыва Роммеля к Каиру мы вынуждены были изъять танки из наших бронетанковых дивизий, занятых боевой подготовкой, и быстро перебросить их к англичанам в Африку. Если завтра разразится война, нам придется поступить точно так же. Может случиться, что через несколько недель после начала войны нашим и союзным войскам в Европе придется воевать таким оружием, как камни, палки и кулаки.

В последние дни моей службы в Пентагоне в высших кругах гражданской власти стало ощущаться другое влияние, более сильное, чем стремление к экономии за счет армии. Я имею в виду так называемое «мирное наступление» — внезапное изменение дипломатической тактики России, которое во время первого совещания в Женеве озарило доверчивый мир лучезарным светом надежды.

Я не придерживаюсь той точки зрения, что мы не должны принимать протянутую нам руку искренней дружбы. Никто больше меня не радовался бы действительному уменьшению нервного напряжения, которое охватило все человечество после второй мировой войны. Только тогда можно было бы надеяться, что человеческое благоразумие одержит верх и человечество начнет, наконец, длинный путь к созданию мира, свободного от страшных бедствий войны. Мы должны были поехать «в Женеву. Мы не могли отказаться от переговоров.

Я уверен, что только присутствие хотя и небольших вооруженных сил НАТО плюс угроза, которую представляет наше стратегическое авиационное командование с его опоясавшими мир базами для бомбардировщиков, так долго сдерживали красных. Роспуск этих вооруженных сил и ликвидация наших баз по-прежнему остаются основной задачей русской дипломатии.

ГЛАВА 37 АРМИЯ В АТОМНЫЙ ВЕК

Позиция, которой я придерживался, находясь на должности начальника штаба армии, основывалась на простом убеждении, что когда человеку дают работу, он имеет право на получение средств для ее выполнения, по крайней мере минимальных.

Как я пытался показать, в течение всей своей службы на должности начальника штаба армии я не чувствовал, чтобы в высших гражданских сферах Пентагона представляли себе реальные потребности армии в солдатах, деньгах, вооружении и снаряжении, необходимые для выполнения задач, стоящих перед армией. Министр армии Стивенс знал об этих потребностях и всегда поддерживал армию. Его замечательные заместители и помощники также понимали их. Но когда министр обороны и его помощники пытались анализировать задачи и потребности всех трех видов вооруженных сил, я ощущал полное непонимание ими роли пехотинца для обеспечения безопасности нашей страны. Не замечал я и сколько нибудь реальных попыток избавиться от этого непонимания.

Особенно извращались мои взгляды на военно-воздушные силы. Мое отношение к ним нисколько не похоже на то недоверие, с каким относится старый пехотинец к новому, более эффективному роду оружия. Ведь, находясь в воздушно-десантных войсках, пехотинцы не могут вступать в бой без авиации. В первые несколько часов одной из воздушно-десантных операций второй мировой войны моя жизнь и жизнь находившихся под моим командованием солдат целиком зависела от огневой поддержки с воздуха и от снабжения по воздуху всеми предметами, необходимыми сухопутным войскам. Находясь в Европе на должности верховного главнокомандующего вооруженными силами НАТО, я непрерывно настаивал на усилении нашей воздушной мощи. Я глубоко верил тогда и до сих пор убежден, что правильно примененный принцип воздушно-десантной войны может стать основой для ведения активных боевых действий в будущем.

Поэтому мои высказывания об авиации ни в коей мере не были направлены против развития военно-воздушных сил. В то же время я протестовал против чрезмерного, на мой взгляд, акцентирования внимания на развитии одной части авиации — бомбардировщиков дальнего действия, так как при этом пренебрегали другими средствами использования такого замечательного оружия, как боевой самолет.

На самом деле все свои доводы я направлял на необходимость более широкого развития нашей воздушной мощи. Как и каждому даже умеренно образованному пехотному офицеру, мне было ясно, что будущность сухопутной армии в значительной степени зависит от авиации. Как я указывал в предыдущей главе, армия будущего должна быть подготовлена для транспортировки по воздуху. Ее способность к быстрому передвижению на большие и малые расстояния должна превосходить все до сих пор известные примеры из прошлых войн. Чтобы вести войну будущего, недостаточно обладать только способностью доставлять ядерную бомбу на большие расстояния и с абсолютной точностью сбрасывать ее на цель. Нужно быть в состоянии поднимать в воздух целые армии, снабженные ядерным оружием, и высаживать их в любой точке земного шара.

Сейчас мы не обладаем такой способностью по той простой причине, что армия и ВВС придерживаются совершенно противоположных точек зрения на количество самолетов различных типов, которые потребуются нам для ведения будущей войны. ВВС направляют свои усилия главным образом на создание бомбардировщиков все большей и большей дальности действия для нанесения так называемого «массированного ответного удара», а также на создание сверхскоростных истребителей, которые смогут защитить нашу страну от межконтинентальных бомбардировщиков противника. Такие самолеты необходимы, по одних их совершенно недостаточно.

Нельзя отрицать, что бомбардировщики дальнего действия способны причинить противнику огромный ущерб. Давайте даже предположим (однако я в это не верю), что бомбардировкой с воздуха мы вызовем такие разрушения, что угроза со стороны противника фактически исчезнет. Но одного этого недостаточно. Военно-воздушным силам необходима поддержка сухопутной армии, хорошо вооруженной, тщательно обученной, готовой к тому, чтобы сыграть свою обычную роль — захватить и удержать вражескую территорию, установив па ней высшую полицейскую власть. Эта армия, во-первых, должна обладать высокой подвижностью как между континентами, так и в пределах театра военных действий, а также быть в состоянии наносить сокрушительные удары с помощью своего, особого, вида авиации. Следовательно, сухопутной армии будущего потребуются транспортные самолеты дальнего действия для межконтинентальных перебросок и целый ряд различных типов специализированных самолетов для использования на поле боя. Для этих самолетов не обязательны большой радиус действия и высокая скорость. Словом, это будут воздушные грузовики и виллисы. С точки же зрения их боевого использования они должны стать летающими орудийными платформами.

Оказалось, что летчиков очень трудно заинтересовать самолетами таких специализированных потребностей. Мы настойчиво и непрерывно одолевали ВВС просьбами создать для нас транспортный самолет, отвечающий намеченным нами спецификациям. Нам были совершенно ясны наши потребности и причины, обусловливающие эти потребности.

Как я уже указывал, сегодняшним нашим основным потенциальным противником является Советский Союз, имеющий самую большую сухопутную армию в мире. И если мы не хотим сражаться с этой армией перед своей парадной дверью, мы должны быть в состоянии перебрасывать свои вооруженные силы морем и по воздуху в любой избранный нами уголок земного шара, чтобы дать отпор агрессии. Мы можем перебрасывать большие силы морем, как делали это всегда, но такие переброски осуществляются недостаточно быстро. Нам нужно найти способы перебрасывать более крупные силы и быстрее, чем это делалось раньше. Для этого нам необходим флот глобальных транспортных самолетов, способных, как на пароме, перебросить армию через половину земного шара и приземлиться на наспех подготовленных аэродромах или на открытой местности, где вообще нет аэродромов, или даже на воду.

Сейчас у нас нет такой воздушной армады, нет и прототипа самолетов, из которых она может быть составлена. Несколько шагов в этом направлении, правда, было сделано. Сейчас в ограниченное производство поступает самолет «Фэйрчайлд» С-123, однако это ни в коей мере не выход из положения. Нам необходим самолет, который может нести тяжелый груз, приземляться на неровном аэродроме или даже не на аэродроме и взлетать после очень короткого разбега. С-123 может приземляться и взлетать после разбега, составляющего лишь небольшую часть расстояния, необходимого для взлета и посадки других самолетов, однако это еще не тот самолет, который нам нужен. Самолет «Локхид»-130, названный «Геркулесом», — тоже транспортный самолет дальнего действия, способный перевозить тяжелые грузы, но и он не отвечает потребностям армии, поскольку он не может сесть на небольшую лужайку. Таким образом, мы еще очень далеки от устранения в армии тех недостатков, которые выявились после второй мировой войны и Кореи. И первое наше требование — создать для армии самолет, способный удовлетворить все ее нужды.

Мы лишились даже тех возможностей, которыми обладали во второй мировой войне. Несмотря на все слабые стороны планеров, мы использовали их для переброски войск в зону боевых действий. Сегодня у нас нет планеров. Не удовлетворяет потребности армии и производство вертолетов. Мы можем теперь взлетать и приземляться вертикально с такими грузами, которые еще несколько лет назад невозможно было поднять, однако мы слишком поздно начали осознавать огромные возможности вертолета. Начинают появляться и конвертопланы — машины, сочетающие качества вертолета и самолета. Они поднимаются в воздух вертикально, а затем переходят в горизонтальный полет и развивают сравнительно высокую скорость. Если конвертоплан должным образом усовершенствовать, он может стать тем боевым самолетом, который будет выполнять для армии многочисленные подсобные функции, не требуя при этом никаких заранее подготовленных аэродромов.

Вполне понятно сопротивление военно-воздушных сил созданию и производству этого типа самолетов, в котором так остро нуждается армия. Вертолет и конвертоплан сейчас не отвечают основным требованиям ВВС. Их производство не предусмотрено и размерами бюджетных ассигнований. Кроме того, молодой летчик не хочет летать на самолетах непосредственной поддержки — пикирующих бомбардировщиках и транспортных самолетах, перевозящих грузы и парашютистов. Он стремится летать на реактивном истребителе, поскольку именно в нем заключено все очарование и слава авиации.

Поэтому армия предусмотрительно старается освободить ВВС от этой нежелательной для них нагрузки. Были разработаны и представлены штаны, в которых намечено создание армией своего собственного специализированного штурмового самолета, а также набор и обучение своих летчиков для такого типа самолетов. До некоторой степени это было осуществлено. Если не принимать во внимание ограничение численности личио-го состава и долларовые ассигнования, то такая идея выполнима. Но поскольку вопросы численности и долларовых ассигнований нельзя не учитывать, перспектива создания армией в ближайшем будущем своей собственной авиации весьма проблематична.

Наверное, все-таки можно найти какой-нибудь приемлемый компромисс. Я настаипаю на следующем соображении: чтобы в кратчайшее время выполнить свои задачи на поле боя и с минимальными потерями занять определенные объекты, армия должна быть обеспечена поддержкой таких самолетов, которые, летая в любую погоду, при любом противодействии противника, могли бы сбросить свой бомбовый груз на цель с точностью артиллерийского орудия.

Если военно-воздушные силы создадут такие самолеты, мы будем глубоко признательны им. Если же они по-прежнему будут игнорировать наши потребности, мы сами должны создать такие самолеты.

В наиболее благоприятных условиях с точки зрения непосредственной поддержки с воздуха, о которой я говорю, Находится Сейчас корпус морской пехоты. Каждая пехотная дивизия корпуса морской пехоты имеет приданную ей авиацию, являющуюся практически ее составной частью. В каждой дивизии морской пехоты более двухсот боевых самолетов используются исключительно для оказания ей поддержки. Даже такое крупное объединение, как полевая армия, не может мечтать о столь щедрой авиационной поддержке.

Острая потребность армии в непосредственной авиационной поддержке и богатство в этом отношении корпуса морской пехоты поставили меня в Корее в щекотливое положение. Вполне естественно, что находившиеся там командиры морской пехоты хотели использовать все самолеты морской пехоты для оказания поддержки своим войскам. Я мог только говорить им: «Джентльмены, у нас здесь девять американских дивизий, из них восемь пехотных и одна дивизия морской пехоты. Перед ними стоит одна и та же цель. Все они сражаются против общего врага и подвергаются одинаковым опасностям. Я знаю, вы ни одной минуты не будете настаивать, чтобы авиационное крыло морской пехоты обслуживало только дивизию морской пехоты».

Командиры морской пехоты были достаточно разумными людьми и открыто никогда не возражали. Прекрасные летчики морской пехоты обслуживали все дивизии, напрягая вес свои силы для выполнения наших общих задач. Наши попытки улучшить систему использования самолетов ВВС для оказания непосредственной поддержки пехоты наталкивались в Вашингтоне на сопротивление, вызываемое политическими соображениями. Хотя я усиленно настаивал на том, чтобы небольшая часть авиации была придана нолевой армии и ее корпусам и могла быстро наносить удары с воздуха, командование ВВС постоянно выступало против этого плана. Запросы об авиационной поддержке по-прежнему следовали через старую карусель — по всем инстанциям в сухопутных войсках и ВВС и снова вниз. В результате такой процедуры самолеты добирались до указанного им места, когда противника там уже не было.

Я много раз говорил в конгрессе, что нынешнее положение дел далеко не удовлетворяет нас. Мы не обладаем необходимой маневренностью, ибо командование военно-воздушных сил не устает вставлять палки в колеса. Мы снова и снова повторяем свои просьбы, зная, что они выполнимы. Конечно, это обойдется очень дорого, и все-таки мы должны иметь непосредственную авиационную поддержку, и иметь еще до того, как окажемся в состоянии повой войны.

Американский парод заставили поверить, что армии ни к чему способность к быстрым переброскам. Простому человеку авиация, флот и морская пехота кажутся теми пожарными командами, которые в состоянии действовать по первому тревожному сигналу. Отдельные корабли могут быстро оказаться в действии, если они будут находиться на небольшом расстоянии от места, где вспыхнет война. Точно так же и стратегическая авиация со своими бомбами через несколько часов может оказаться над территорией противника. Но что касается использования основных войск в наземных боевых действиях на заморских театрах, то наиболее подвижными соединениями сухопутной армии сейчас являются две воздушно-десантные дивизии. Эти две дивизии могут вступить в бой на земле быстрее, чем любое другое соединение вооруженных сил США, в том числе и дивизии морской пехоты. Единственное, что необходимо им, — это самолеты для их переброски.

Сокращение численности личного состава армии, неудачи, связанные с нашими попытками повысить подвижность армии и эффективность огневой поддержки с воздуха, являются лишь отражением ошибочного мнения о том, что авиация всемогуща, а пехота уже устарела. Новая война окончится очень быстро, кричат многие влиятельные люди, вести ее сможет одна авиация, которая через несколько недель добьется победы, а затем будет поддерживать мир.

Я хотел бы верить, что в военно-воздушных силах мы, наконец, обрели магический талисман, ключ к быстрой и легкой победе. Но я не могу в это поверить. Несмотря на весь наш опыт и многочисленные гипотезы, ни один человек не может предугадать, какие формы примет будущая война.

Разумеется, никто из стоящих у власти не должен хвататься за идею быстрой и легкой победы с помощью военно-воздушных сил и делать эту концепцию той основой, на которую великая нация возлагает свои надежды.

Примечания

1

День Д — день начала операции; в данном случае день начала операции «Оверлорд», то есть вторжения англо-американских войск во Францию. (Прим. ред.)

2

Час Ч — час начала вторжения, (Прим. ред.)

3

Транспортно-десантное авиационное крыло — авиационная часть, организационно входящая в состав транспортно-десантного авиационного командования. Это командование предназначено для обеспечения выброски воздушзюдесантиых войск. (Прим. ред.)

4

Начальник парашютной команды назначается из числа офицеров или сержантов, находящихся в самолете. Он непосредственно руководит выброской парашютистов из самолета. (Прим. ред.)

5

Базука — реактивное противотанковое ружье. В настоящее время 60-.w.w калибр в армии США заменен 88,9-лме. {Прим. ред.)

6

«Юта» — условное наименование участка высадки американских войск на восточном побережье полуострова Котантен

7

Так было только в период второй мировой войны. Современные же авиационные транспортные средства позволяют производить выброску не только стрелкового, но и некоторого артиллерийского и другого вооружения. (Прим. ред.)

8

Военное училище в местечке Уэст-Пойнт, штат Нью-Йорк. Окончившим это училище присваивается первичное офицерское звание второго лейтенанта. (Прим. ред.)

9

Это звучит как ирония. «Свобода выборов» в Никарагуа «обеспечивается» военной миссией США во главе с американским генералом! Такие же методы американские империалисты используют в странах Латинской Америки в в настоящее время. (Прим. ред.)

10

Аугусто Сесар Сандино (1390–2934) — герой национально-освободительной борьбы народов Никарагуа против гнета империалистов США. (Прим. ред.)

11

Презрительное прозвище иностранцев, главным образом американцев, в странах Латинской Америки. (Прим. ред.)

12

Высший орден в США. (Прим. ред.)

13

Правительство США под давлением общественного мнения организовало расследование событий, связанных с нападением японцев на Перл-Харбор. Этим расследованием было установлено, что разведывательное и оперативное управления неправильно реагировали на поступившие к ним разведывательные данные и оставили командование Гавайских островов без достаточной информации. Об этом же говорится а книге М. Мэтлоффа и Э. Снэлла «Стратегическое планирование в коалиционной войне 1941—42 гг.».. (Прим. ред.)

14

Г. Стимсон — в то время военный министр США. (Прим. ред.)

15

Временное звание — воинское звание, которое присваивается генералам и офицерам в армии США при наличии временных вакансий. (Прим. ред.)

16

Эта вымышленная, судя по совершенно невероятным деталям, история имела широкое распространение в США в период первой мировой войны. {Прим. ред,)

17

Национальная гвардия представляет собой милиционную армию каждого отдельного штата. Организовала она по принципу регулярной армии, а степень укомплектованности дивизии составляет около 70 % штатного состава. (Прим. ред.)

18

Сухой, знойный ветер в северной Африке и южной Европе. (Прим. ред.)

19

См. Д. Гейвин, Воздушно-десантная война., М., Воениздат, 1957. (Прим. ред.)

20

«Вертикальным охватом» называют боевые действия, при которых совершается охват противника с воздуха путем выброски крупных воздушно-десантных соединений в его глубокий тыл Цель такой операции — окружить противника, одновременно предприняв наступление сухопутных войск с фронта (Прим ред)

21

Мидленд — географический район в центральной части Англии. {Прим. ред.)

22

Автор описывает операцию, известную под кодовым названием «Маркет Гарден». В этой опера дан воздушнодссантные войска выбрасывались последовательно в узкой полосе на глубину до 100 километров с целью захвата плацдармов и переправ на нескольких водных рубежах. Эта полоса и получила название «воздушно-десантного ковра» По нему английская бронетанковая дивизия должна была стремительно продвигаться к заливу Зейдер-Зе. Однако операция прошла неудачно, и воздушно десантные войска понесли большие потери. (Прим ред.)

23

В целях достижения гибкости и надежности управления, а также организации взаимодействия с другими родами войск на поле боя бронетанковая дивизия армии США делится на три боевых командования (Combat Command) — «А», «В», «С», — которые предусмотрены штатами дивизии. Состав боевых командований дивизий зависит от задач и обстановки {Прим ред)

24

Спрингфильд — название американской винтовки старого образца. Состояла на вооружении американской армии в первой и частично во второй мировых войнах [Прим ред)

25

Риджуэй, как и другие американские фальсификаторы истории второй мировой войны, сознательно умалчивает о том, что решающей причиной срыва операции немецких войск в Арденнах явилось грандиозное наступление Советской Армии на советско-германском фронте, начавшееся по просьбе английского правительства ранее намеченного срока. {Прим. ред.)

26

Риджуэй пытается сиять ответственность за продолжающийся раскол Германии с правителей США, которые выступают против предложений Советского Союза о мирном урегулировании германского вопроса. В целях осуществления своих планов завоевания мирового господства правящие круги США усиленно возрождают вермахт, отводя ему роль главной ударном силы НАТО, и потворствуют зловещим реваншистским планам немецких милитаристов, мечтающих о новой войне. (Прим. рсд.)

27

Здесь, как и в некоторых других местах книги, автор намеренно искажает действительность и клевещет на Советским Союз. Известно, что именно Соединенные Штаты всячески противодействуют достижению договоренности и осуществлению конкретных мероприятий по разоружению. Что касается превосходства в области науки и техники, то Советский Союз добился этого не в результате осуществления каких-либо коварных планов, а вследствие великих достижений советской научно-технической мысли. (Прим ред.).

28

Целью пакта является усиление и закрепление позиции США в странах Латинской Америки и сколачивание блока американских, стран, противопоставляющего себя ООН, (Прим. ред.)

29

Этот пакт, так же как и Чепультепекский, под предлогом взаимной помощи и обороны преследовал цель включения стран Латинской Америки в орбиту военно-зкспансионистских планов США. (Прим. рад.)

30

Галлон — в США 3,785 литра. (Прим. ред.)

31

Здесь Риджуэй явно искажает истинные факты. Всему миру известно, что войну в Корее развивали лисынмановские войска, организованные и оснащенные американскими империалистами, обученные и руководимые американскими военными инструкторами и советниками. Это они, а не «ссверокорейцы», как именует Риджуэй Корейскую Народную Армию, совершили вероломное нападение на территорию Корейской Народно-Демократической республики. Затем началась и вооруженная интервенции США в Корее. (Прим. ред.)

32

Обычная пехотная дивизия. Названа «кавалерийской» по традиции. (Прим. ред.)

33

Имеются в виду южнокорейские войска клики Ли Сын Мана (Прим. ред.)

34

Автор имеет в виду армию клики Ли Сын Мана. (Прим. ред.)

35

Риджуэй пытается ввести читателя в заблуждение относительно истинных целей возрождения японской армии, на которую американские правящие круги в своих агрессивных планах делали и продолжают делать большую ставку. Что касается «нападения русских», то хорошо известно всем, в том числе и Риджуэю, что Советский Союз не собирался и не собирается нападать на Японию. (Прим. ред.)

36

После подписания в 1051 году в Сан-Франциско сепаратного договора с Японией, заключенного в нарушение Потсдамского соглашения 1945 года, США фактически остались в положении оккупирующей державы. В Японии по-прежнему размещаются американские оккупационные войска, называемые теперь «гарнизонными», за США официально закреплены многочисленные военные базы на различных островах Японии, а экономика страны закабалена американским капиталом. (Прим. ред.)

37

Как известно, правительство Дании все же не устояло перед нажимом США и предоставило американскому командованию право развертывать военные базы на датской территории. Так, Гренландии уже давно превратилась в военную базу США, а территория собственно Дании покрылась сетью аэродромов и военно-морских баз, построенных по плану НАТО. Однако в декабре 1957 г. Дания высказалась против размещения на её территории баз американскою ракетного оружия. {Прим. ред.)

38

Известно, что назначение Риджуэя на должность верховного главнокомандующего вооруженными силами НАТО вызвало бурные протесты народов всех стран, находящихся под пятой американского империализма. (Прим. ред)

39

В США установлен порядок, согласно которому все военные министерства (министерство обороны, министерства армии, ВВС и ВМФ) должны возглавляться нс военными, а политическими деятелями, то есть гражданскими лицами. Обычно эти посты занимают профессиональные политиканы, связанные с теми или иными монополистическими группировками и выражающие их интересы.

Сейчас в правительстве Эйзенхауэра на всех ответственных постах, в том числе и во главе военных министерств, Находятся промышленные и финансовые магнаты. Так, министром обороны до недавнего времени был Вильсон — президент крупнейшего военно-промышленного концерна «Дженерал Моторс». Его сменил Маккелрой — крупный промышленник и коммерсант, президент концерна «Проктер энд Гэмбл компани». (Прим. ред.)

40

«Христианские идеалы» не помешали, однако, Риджуэю уничтожать мирное корейское население во время американской интервенции в Корее, а также разрабатывать планы атомной войны против Советского Союза и стран демократического лагеря, когда он был на посту командующего вооруженными силами НАТО и начальника штаба армии США. (Прим. ред.).

41

Риджуэй имеет в виду клику Чан Кай-ши. (Прим. ред)

42

Здание конгресса США. (Прим. ред.)

43

День Д — день начала войны. (Прим. ред.)

44

Под зоной боевых действий американцы понимают передовой район театра военных действий, в котором войска ведут активные боевые действия, (Прим. ред.)

Content

Мэтью Б. Риджуэй
СОЛДАТ

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

ПРЕДИСЛОВИЕ

ГЛАВА 1 БОЕВОЙ ПРЫЖОК

ГЛАВА 2 ПРОЩАНИЕ С 82-й ДИВИЗИЕЙ

ГЛАВА 3 ВОСПОМИНАНИЯ ПОТОМСТВЕННОГО СОЛДАТА

ГЛАВА 4 «ПОХОЖДЕНИЯ 82-й ДИВИЗИИ

ГЛАВА 5 ИСПЫТАНИЕ ЛЮДЕЙ И ТАКТИКИ

ГЛАВА 6 КАТАСТРОФА ПРЕДОТВРАЩЕНА

ГЛАВА 7 ОТ МОРЯ К НЕАПОЛЮ

ГЛАВА 8 АНГЛИЯ. ОРЛИНОЕ ГНЕЗДО

ГЛАВА 9 ВОЙНА В ГОЛЛАНДИИ

ГЛАВА 10 ТАНКИ В АРДЕННАХ

ГЛАВА 11 «ЗВЕРЬ, КОТОРОГО МЫ ДОЛЖНЫ УБИТЬ»

ГЛАВА 12 ПРОРЫВ «ЛИНИИ ЗИГФРИДА»

ГЛАВА 13 ПРЫЖОК ЧЕРЕЗ РЕЙН

ГЛАВА 14 ОЧИСТКА РУРСКОГО КОТЛА

ГЛАВА 15 ВСТРЕЧА С РУССКИМИ

ГЛАВА 16 ТИХИЙ ОКЕАН И СНОВА ИТАЛИЯ

ГЛАВА 17 СОЛДАТЫ МИРА

ГЛАВА 18 COБАKA ИЩЕТ СЛЕД

ГЛАВА 19 ТРУДНЫЙ РАЗГОВОР С НЕПРЕКЛОННЫМИ РУССКИМИ

ГЛАВА 20 МЯТЕЖ В БОГОТЕ

ГЛАВА 21 ПАНАМСКАЯ ИДИЛЛИЯ

ГЛАВА 22 ВОЙНА В КОРЕЕ

ГЛАВА 23 «8-Я АРМИЯ — ВАША»

ГЛАВА 24 ЗДЕСЬ СТОЯТЬ!

ГЛАВА 25 ЛЕД НА РЕКЕ ХАНГАН

ГЛАВА 26 8-Я АРМИЯ

ГЛАВА 27 ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ ВООРУЖЁННЫМИ СИЛАМИ ОНИ НА ДАЛЬНЕМ ВОСТОКЕ

ГЛАВА 23 ВЕРХОВНЫЙ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ ВООРУЖЕННЫМИ СТРАН НАТО

ГЛАВА 29 МОНТГОМЕРИ, ЧЕРЧИЛЛЬ И КОРОЛЕВА

ГЛАВА 30 НАЧАЛЬНИК ШТАБА АРМИИ США

ГЛАВА 31 ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ И СОЛДАТ

ГЛАВА 32 ИНДОКИТАЙ, КУЭМОЙ И МАЦУ

ГЛАВА 33 ДЕНЬ В ПЕНТАГОНЕ

ГЛАВА 34 ПОД ДАВЛЕНИЕМ

ГЛАВА 35 НАЦИОНАЛЬНАЯ СТРАТЕГИЯ

ГЛАВА 36 РОЛЬ АРМИИ

ГЛАВА 37 АРМИЯ В АТОМНЫЙ ВЕК

Примечания