Андрей Звонков

Не время умирать

© Звонков А., Янковский Д., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Посвящаем нашим родителям, тем, кто с нами, и тем, кого с нами нет.

Пролог

Июльская ночь накрыла бескрайнюю казахскую степь, словно перевернутым закопченным казаном. Тонкая кисея облаков заслоняла звезды, делая тьму временами и вовсе непроницаемой, но в облачной дымке прятался тонкий серп стареющей луны. Воздух под этим куполом, в полном безветрии, казался душным и вязким, его густо наполнял аромат ковыля, полыни и пряных летних трав, поднимавшийся от перегретой земли. Казалось, что небесная твердь даже гудит, едва слышно, подобно котлу, над которым дуют звездные ветры Вселенной. На самом деле степь наполняли ночные звуки. Звенели цикады, шуршали еле слышно змеи и ящерицы, издавали свист и щелкающие звуки полевки, суслики и тушканчики. Светлячки, будто пытаясь заменить скрытые за облаками звезды, загадочно мерцали в зарослях.

Для большого тушканчика, осторожно выбравшегося из норы, света луны вполне хватало, ведь миллионы лет эволюции научили его предков безошибочно ориентироваться в ночной степи. А когда зрение не справлялось с определением источника возможной опасности, помогал слух. Зверек приподнялся на длинные задние лапы, принюхался и прислушался, поводя огромными ушами. Глаза его всматривались, отмечая привычную картину, как тянутся слева распаханные поля, покрытые волнами пшеницы, овса, проса, а справа полоса степи сменялась лесистой низиной, в которой за густым кустарником пряталось длинное соленое озеро. Но что-то встревожило ушастого зверька, словно воображаемый гул небесного котла стал для него чем-то вполне реальным.

И вот физический гул действительно донесся с юга — по шоссе на приличной скорости мчался автомобиль, толкая перед собой звук старого мотора, а позади оставляя вонь выхлопных газов. Над дорогой показался свет фар, отбрасывая подвижные тени от травы и клубящейся мошкары. Зверек в страхе застыл, а потом, на всякий случай, прижался к остывающей земле пушистым брюшком. Но волновался он зря — страшная машина-зверь без остановки промчалась мимо, оставив в ночном воздухе оседающую пыль, запах разогретой резины и бензинового угара. Тушканчик снова осторожно приподнял голову и почесал укушенный блохой бок. Блох в этом году развелось особенно много. Это тушканчика заботило куда больше, чем промчавшийся автомобиль.

Парень, сидящий за рулем старого «жигуленка» четвертой модели, выкрашенного в цвет спелого баклажана, выжимал из плохо отрегулированного мотора все возможное. И хотя способен он был уже не на многое, стрелка спидометра все равно уверенно держалась возле отметки сто десять километров в час. Номера на машине висели здешние, да и внешность парня выдавала в нем сына степей. Из динамиков радиоприемника лилась музыка, причем композитор, ее сочинивший, тоже был вдохновлен местным колоритом — звуки домбры и кабыза переплетались с современными европейскими ритмами. Парень за рулем негромко подпевал солисту по-казахски, отсветы индикаторов на приборной панели контрастно высвечивали его миловидное лицо с раскосыми, но крупными глазами. Черные прямые волосы были стянуты в тугой длинный хвост. Нефритовые четки из тридцати трех бусин оплетали его левое запястье.

Затем начался выпуск новостей, парень наклонился к приемнику, сменить волну, отвлекшись от дороги всего на миг, но и этого оказалось достаточно — из полосы кустарника вырвалась похожая на дракона тень и метнулась к шоссе. Водитель заметил ее слишком поздно, только успел снять ногу с педали акселератора и судорожно надавить на тормоз. Но для остановки этого уже не хватило. Выжать сцепление парень забыл, поэтому движок хрюкнул и заглох, машину понесло по пыльной дороге юзом, скорость падала, но недостаточно быстро. Водитель попытался удержать ее на трассе, поворачивая руль, но это не помогло. Через мгновение произошел сильный толчок, автомобиль словно налетел на упругую стену, которая приняла удар, а потом что-то тяжелое, но мягкое навалилась на капот, сминая его. От страха парень инстинктивно закрыл глаза. Если бы не ремень безопасности, он непременно ударился бы грудью о руль, а так лишь голова резко качнулась вперед, неприятно потянув мышцу на шее.

Машину от удара закрутило, водитель растерялся, и вместо того, чтобы отпустить тормоз, сильнее нажал на него. Из-под заблокированных колес в воздух взмыли клубы пыли и дыма, машина, окончательно предоставленная воле действующих на нее сил, все-таки сорвалась в степь и лишь там остановилась, выломав в кустарнике брешь. Не перевернулась она только чудом.

Водитель отстегнул ремень и, перемежая казахские ругательства с русскими, выбрался из машины. Был он худым, даже тощим, высоким и очень молодым. На вид ему и двадцати не исполнилось. Чуть прихрамывая на левую ногу, он обогнул машину, изучая повреждения. Из-под смятого капота, наскочившего краем на треснувшее лобовое стекло, выбивался пар, правая фара погасла, лобовое стекло было густо забрызгано кровью и желтоватыми фрагментами мозга. Но водителя это не испугало, он прекрасно понимал, что сбил все-таки не человека, а какое-то животное, и вероятнее всего, потерявшегося верблюда, сбежавшего с одной из ферм. Мелькнула мысль: «В Эмиратах за сбитого верблюда смертная казнь. Хорошо, что я не в Эмиратах».

Так и было, сбитое животное оказалось старым двугорбым верблюдом. Ударом тушу откинуло на обочину, и в темноте ее почти не было видно. Приглядевшись, парень заметил, что от головы животного ничего не осталось. Видимо, перед самым ударом верблюд споткнулся, или наклонился, или даже упал передними коленями на асфальт, отчего удар бампером пришелся именно в череп и шею. А может быть, верблюд уже был слеп и шел, ощупывая мягкими губами остывающую землю, изредка скусывая зеленую поросль. Из разорванных артерий на дорогу выплескивалась вялыми толчками последняя кровь, мосластые ноги еще дергались и скребли мозолистыми ступнями по песчаному грунту.

Водитель задумался, вернулся в машину. К счастью, мотор оказался не поврежден и завелся. Под смятым капотом загремело и забулькало, но движок не глох, и это обнадеживало. Покопавшись в бардачке, парень вынул китайский налобный фонарь. Там же нашлась запасная лампа для фары, но водитель сунул ее обратно, затем, не без труда, с удара, открыл багажник и достал моток толстой веревки, использовавшейся как буксировочный трос. Убедившись, что есть чем оттащить тушу с дороги, водитель сдал задом, подогнав машину поближе к верблюду. Осторожно, чтобы не измазать одежду кровью, привязал к ноге животного веревку «коровьим узлом», другой конец привязал к буксировочной проушине под бампером. Со второй попытки ему удалось проехать через пробитую в кустарнике брешь и затащить следом тушу, а чтобы ее не было видно с дороги, парень уперся и скатил труп верблюда в небольшую ложбинку. Отвязав веревку только от бампера и бросив ее, он вернулся за руль и снова выехал на шоссе. Там он достал из багажника пятилитровую бутыль воды и плеснул на лобовое стекло, чтобы очистить его от крови и жира. Потом включил «дворники», они довели стекло до прозрачности. Когда уже тронулся с места, понял, что потерял четки, их не было на запястье. Но возвращаться и бродить в темноте, пытаясь их отыскать, не имело смысла. Мелькнула мысль, — плохая примета. Но что поделаешь?

Вскоре стало очевидно, что от удара сильно поврежден радиатор — стрелка температуры двигателя неуклонно ползла вверх. Чтобы усилить охлаждение, парень включил печку и отворил окно, морщась от вторгшегося в салон запаха пригоревшей крови. Он обнаружил, что руки, лицо и одежда в мелких кровавых брызгах. Пришлось остановиться и умыться, а остатки воды из бутыли вылить в радиатор. Печка продолжала работать, загоняя в салон, вместе с вонью тосола и крови, кисею пара. Вылетая в окно, он конденсировался, образуя в остывающем степном воздухе шлейф, как за паровозом.

Через полчаса в свете фар мелькнул синий дорожный указатель «Кенсахара-20». Парень заметно повеселел и поддал газку, уже не обращая внимания на показания температуры. Но не прошло и получаса, как мотор начал постукивать. Стало ясно, что долго ему не протянуть. Не дожидаясь, пока двигатель заклинит, парень свернул с дороги, загнал машину в глубокую балку, некогда промытую водами древней реки, взял с заднего сиденья дорожную сумку, при помощи молотка и отвертки пробил бензобак в двух местах, вымочил в струях ветошь, поджег импровизированный фитиль и, отойдя подальше, кинул его в лужу выливающегося бензина.

Машина вспыхнула, а полупустой бак, в котором скопилась смесь топливных паров и воздуха, ухнул гулким взрывом, выбив в черное небо огненно-дымный столб. Парень не рискнул идти ночью через степь, изрытую норками сусликов и байбаков, там недолго и ноги переломать. Он вернулся на трассу и, подсвечивая путь налобным фонарем, как фарой, зашагал по остывающему асфальту на север. Опасаться надо было змей, выползающих на дорогу, чтобы погреться, но это уже ближе к утру. Какое-то время огонь пылающей машины освещал ему путь, но постепенно на степь вновь опустилась непроницаемая тьма.

Глава 1

В которой полковник Бражников собирается играть в космический бильярд, а дембель Еремеенко дрессирует бандерлогов и отказывается помочь полковнику.

В черноте космоса, на фоне безмятежно голубого земного диска, расписанного спиралями облаков, двигался по орбите старый советский спутник-шпион. Он давно отработал свое, а потому слепо таращился в бездну Вселенной помутневшими от космических излучений линзами объективов. Солнце, бьющее подобно театральному прожектору из глубины темной сцены, играло бликами на когда-то зеркальных, а теперь потемневших боках, равномерно прогревая обшивку по мере неспешного хаотичного вращения аппарата. Спутник давно уже стал космическим мусором, ожидающим неизбежной участи — постепенного схождения с орбиты и сгорания в плотных слоях атмосферы. Полным оно будет или частичным, предугадать было сложно. Как это уже случалось со старыми аппаратами серии «Космос», то в Канаду залетят обломки, то в Мексику, то над Новой Зеландией пронесутся огненным дождем. Впрочем, этот патриарх космической разведки мог бы кружить над планетой еще несколько лет.

Но внезапно, словно ударила молния, — короткая яркая вспышка сверкнула на гладкой обшивке спутника. Тот дернулся едва заметно, выбросив в окружающую пустоту струю испаренного металла, а на месте сполоха образовалась в обшивке заметная лунка. В ее центре медленно остывал добела раскаленный металл. Получив импульс, аппарат прекратил хаотичное вращение по одной из осей, заняв определенное положение относительно орбиты.

— Есть попадание! — доложил оператор, сидящий за монитором в бункере, входящем в российскую систему слежения за объектами ближнего космоса. — Цель стабилизирована по основной орбитальной оси.

— Симуляцию движения на мой монитор! — приказал полковник Бражников, руководивший экспериментальным проектом.

— Параметры луча в пределах нормы, — добавил оператор, в чьи обязанности входило контролировать энергетику и длительность импульса мощного неодимового[1] лазера, предназначенного для дистанционного изменения траекторий движения неуправляемых орбитальных объектов вроде старых спутников и другого космического мусора.

Сама идея такого воздействия была не нова, и технологии для ее воплощения в жизнь имелись еще в восьмидесятых годах, но технически довести до ума весь комплекс оказалось сложнее, чем это выглядело в теории. Поначалу задача состояла лишь в поиске способа расчистить околоземное пространство от потенциально опасных объектов. Это само по себе уже могло иметь немалую практическую пользу, но в процессе проработки практической стороны вопроса выявились дополнительные аспекты, способные иметь военное применение. Тут-то к проекту и подключили подполковника Бражникова — талантливого инженера и программиста, которому удалось не только алгоритмизировать процесс, но и собрать воедино технические и программные решения. В результате появилось то, что сотрудники группы Бражникова и высшее руководство именовали кодовым названием «Американка». А на погонах Бражниква появилась еще одна звезда.

По сути, «Американка» представляла собой способ сбивать вражеские орбитальные системы любой массы и сложности вообще без применения ракет. В одном из своих первых отчетов полковник Бражников писал, что для уничтожения вражеских спутников нет ни малейшей необходимости запускать что-то в космос, поскольку там и без того находится масса потенциально опасных объектов, которые чудом не сталкиваются ни с чем.

Конечно, никакого чуда в отсутствии столкновений не было, просто орбиты спутников рассчитывались таким образом, чтобы космический мусор им не грозил. Множество станций слежения, и российских, и американских, постоянно наблюдали за ближним космосом, зорко высматривая угрозу и высчитывая орбиты опасных тел. В случае внезапных изменений ситуации всегда оставалось время на коррекцию орбиты действующего спутника или космической станции. Проблема, конечно, существовала, но пока еще ближний космос не был захламлен до такой степени, чтобы не успеть среагировать, а потому столкновений удавалось избежать.

Полковник Бражников, придумывая новый вид космического оружия, исходил из того, что если воздействие на космический мусор сделать внезапным, трудно предсказуемым, а главное — мощным, круто меняющим траекторию объекта, противнику не хватит времени на коррекцию орбиты атакованного аппарата. Вот только произвести такое воздействие было непросто. Конечно, ракетный удар точно бы решил проблему, но именно он не годился по ряду причин. Главная из них — заметность ракетного пуска и предсказуемость снаряда на активном участке траектории. Эта причина являлась столь веской, что другие, такие как дороговизна запуска и относительно длительная подготовка к нему, можно было уже не рассматривать.

Поэтому полковник с самого начала думал о возможности применения мощного лазерного луча для изменения орбит уже имеющихся космических обломков. Тогда они, подобно снаряду, могли попасть во вражеский спутник на огромной скорости и полностью разрушить его за счет кинетической энергии.

Правда, и на этом пути возникли сложности. Беда состояла в том, что мощности современных лазеров, может, и хватило бы на придание обломку достаточного импульса, но в этом случае от самого обломка мало что осталось бы. Его бы почти полностью испарило, и он перестал бы представлять серьезную угрозу для вражеских космических аппаратов.

При использовании менее мощных лазеров снижалась степень их воздействия на объект. С одной стороны, хорошо — обломок не испарялся. Но с другой — толку от слабого импульса было мало — параметры орбиты менялись едва заметно. Но полковник Бражников сумел найти выход из столь противоречивой ситуации. Так и родился сначала проект «карамболь», а затем и «Американка», суть которой можно было сравнить с сутью рычага, выраженной в простой формуле — проигрываем во времени, выигрываем в силе воздействия.

Бражников предложил облучать обломок космического мусора относительно слабым лазером инфракрасного спектра. Удачное, точно рассчитанное попадание с Земли превратило бы в плазму и металлический пар лишь небольшую часть массы объекта, что при этом создало бы кратковременную реактивную тягу и придало бы телу незначительный импульс движения в нужную сторону. Орбита обломка изменилась бы, хотя и весьма незначительно. Казалось бы, какой от этого толк, если противник неизбежно отследит медленное изменение орбитальных параметров и произведет маневр уклонения? Но в том и дело, что принимать меры, тратить топливо стали бы лишь в случае прямой угрозы. Тогда как полковник Бражников не собирался ее устраивать.

В разработанной им схеме отклоненный обломок являлся лишь первым звеном цепи, а целью становился не вражеский спутник, а другой обломок космического мусора. Попав в него на строго расчетной скорости, первый обломок, за счет значительной массы, придал бы второму мощный кинетический импульс. Такой удар изменял траектории обоих фрагментов. Первый ушел бы к Земле или в открытый космос, а второй предназначался для непосредственного поражения вражеского спутника. Причем при столь резком изменении орбиты обломка-снаряда противник уже гарантированно не успевал ни отклонить свой спутник, ни заметить, чем, кем и откуда наносился удар.

Но все это идеально выглядело только в теории — эдакий космический бильярд. На практике же, как и в обычном бильярде, подобная внезапная атака требовала длительного наблюдения, детального выбора «шаров» для такой «игры» и очень точного подбора параметров лазерного луча — удара кием в нужную точку и с тщательно рассчитанной силой.

Необходимость постоянного контроля околоземного пространства предопределила выбор места для развертывания лаборатории полковника Бражникова. По мнению высшего руководства, задачам лучше всего соответствовал секретный бункер, входивший в систему слежения ВКС РФ. Располагался он в ближнем Подмосковье и входил в число объектов московского противоядерного щита. В изобилии военных частей и замаскированных подземных сооружений спрятать лабораторию Бражникова оказалось делом не сложным.

К бункеру сходились все данные от систем обнаружения околоземных объектов, а сам он был напичкан специальной вычислительной аппаратурой, предназначенной для проведения орбитальных расчетов. Кроме того, линии передачи шифрованных данных связывали бункер с несколькими наземными базами, расположенными высоко в горах. Там стояли мощные инфракрасные неодимовые лазеры. По команде из бункера они могли придать космическому обломку необходимый, строго заданный кинетический импульс.

На начальном этапе разработки «Американки» лаборатория Бражникова располагалась в его родном институте, и управление наземными лазерами осуществлялось оттуда же. Но это не позволяло достаточно оперативно получать особо секретные данные с радаров системы слежения. Кроме того, в случае реального боевого применения вычислительный и командный центры системы должны были иметь хорошую, в том числе и противоядерную, защищенность, которую не могла обеспечить институтская лаборатория. Эти причины привели к окончательному решению перенести центр управления «Американкой» в бункер, что и было проделано в несколько этапов, дабы не прерывать полностью ход экспериментов. Сначала перевели вычислительную часть, решив передавать в институт не весь массив строго секретных данных с радаров, а лишь небесные координаты конкретных обломков и старых спутников, которые секретными не являлись. Затем, окончательно локализовав систему, перенесли в бункер органы управления лазерами, а самому Бражникову выдали необходимый допуск секретности. Когда нужно было составить очередную подробную карту расположения потенциально пригодных для «игры» объектов, Бражников передавал данные параметров в бункер специалистам по слежению, а лазерами управлял из лаборатории в институте, довольствуясь старыми, не секретными, координатами с предыдущих карт.

Обычно же работа по программе Бражникова происходила в два этапа. В первый день бункер занимала первая смена, в задачу которой входил анализ карт, составленных специалистами по слежению, а также выявление потенциально пригодных для эксперимента объектов в околоземном пространстве. Один из выбранных объектов назначался мишенью, а несколько других выполняли функцию «шаров» в «американке». Роль кия всегда отводилась пущенному с земли лазерному лучу.

В самых первых удачных экспериментах фигурировала только одна мишень и два обломка в качестве «бильярдных шаров». Но успехи на этом пути побудили Бражникова усложнить схему, включить в нее большее количество элементов. Это могло значительно расширить возможности «Американки». Увеличивая число взаимодействующих объектов и лазеров, Бражников решал важную задачу, он мог как бы дотянуться до тех вражеских спутников, которые невозможно было поразить меньшим числом соударений. Конечно, это требовало куда более сложных расчетов, но чем сложнее была вычислительная задача, тем больший интерес она представляла для Бражникова. В эту смену он планировал поразить целые две мишени, а потому задействовал рекордное число взаимодействующих объектов. На экранах компьютеров эти мишени отображались красным цветом, а «прицельные шары» — желтым. Высшая задача игры на этом космическом бильярде — одному «прицельному шару» уйти в нужном направлении, заранее смоделировав координаты цели, разместив контрольную точку, тогда как второй непременно должен уйти «в лузу», то есть — сгореть в плотных слоях атмосферы Земли. Битки же почти всегда разрушались полностью.

Заступив на смену в девять утра, он сразу взялся за необходимые расчеты, передавая данные операторам своей группы. Их было одиннадцать человек. Десять из них контролировали по два объекта, а одиннадцатый занимался работой наземных излучателей. Военнослужащих срочной службы среди них не было, только контрактники, поскольку характер получаемых ими данных предполагал высокий уровень допуска к секретности. Его невозможно было доверить мальчишкам, которые через несколько месяцев вернутся к гражданской жизни.

Но совсем без срочников в бункере тоже было не обойтись — отделение механиков нескольких военно-учетных специальностей обеспечивало работу систем охлаждения, вентиляции и электроснабжения. В их задачу входило не только и не столько пассивное наблюдение за режимами работы отлаженной автоматики, но и постоянный контроль агрегатов на быстро меняющихся и пиковых режимах нагрузки.

Столь ответственное дело требовало относительно длительного обучения, что несколько раз уже давало о себе знать. Нерасторопность солдат-срочников во время проведения серий экспериментов выводила Бражникова из себя, поскольку грозила срывом работы с последующими длительными и сложными пересчетами параметров орбит. Поэтому техников полковник отбирал в свою команду лично, отдавая предпочтение бойцам, имеющим опыт соответствующей специальности на гражданке, сообразительным и мотивированным. К сожалению, даже с такими не всегда и не все проходило гладко, потому что призыв на один год мало способствовал достаточной степени овладения навыками обращения со сложной техникой. Время от времени солдат и сержантов Бражников проверял лично, неожиданно для них вторгаясь в технические помещения бункера, и там, с матерком, с задором, раздавал люлей нерадивым механикам.

Особенно сложно было с молодыми призывниками, которые и на гражданке не успели получить должного опыта, и на месте службы еще не освоились. И хотя полковник Бражников не приветствовал неуставные взаимоотношения среди личного состава, но вынужден был признать, что живая передача опыта от старослужащих к молодым являлась наиболее эффективной в плане практического обучения. Уж точно эффективнее, чем зубрежка конспектов, исписанных в учебных классах.

Лидером на этом, весьма специфичном, фронте педагогической науки Бражников считал дембеля Еремеенко. Тот, не жалея живота своего, подготовил уже три поколения специалистов по вентиляции и кондиционированию воздуха в замкнутых системах бункера. Причем «не жалея живота своего» следовало понимать в буквальном смысле, поскольку дембель Еремеенко разработал уникальную систему муштры, где в качестве отрицательного подкрепления использовался не дружеский пинок и не крепкое словцо в адрес боевого товарища, а система пищевых штрафов. Если кто-то из молодых бойцов тупил или косячил на вахте, дембель Еремеенко облагал его пищевой податью, заставлял мчаться в гарнизонный солдатский буфет и тащить оттуда банки с томатным соком, сочники с творогом, печенье, сметану и прочие вкусности, доступные исключительно за наличный расчет. Сам Еремеенко называл подать куда более политкорректным словом «вкусняшка», и поглощал он эти вкусняшки с таким азартом и в таких количествах, что молодые бойцы за глаза его звали Питоном, а он, прознав, стал без затей называть молодняк бандерлогами. Калорийные вкусняшки никак не отражались на тощей комплекции старшего сержанта, ибо все сгорало в его утробе, как в паровозной топке, но, к счастью, уходило не в пар, а в эффективную педагогику. Поэтому прозвище «Питон» к длинному и гибкому дембелю подходило идеально.

Стабилизировав спутник-мишень, полковник Бражников покинул операторский зал и отправился проверить вотчину механиков. Серия экспериментов предстояла насыщенная, и он не хотел ее срыва по причине выхода из строя систем охлаждения серверов или из-за срабатывания электрических нагрузочных автоматов, если кто-то из «бандерлогов» вовремя не включит резервную цепь.

Где находится страшный сержант Еремеенко, понять было несложно по его мощному командному баритону, доносившемуся с площадки главного бассейна системы кондиционирования воздуха. Из него же вода поступала на градирни охлаждения серверного зала.

— Слышите ли вы меня, о бандерлоги? — вкрадчиво спрашивал Еремеенко, раскачиваясь как маятник.

— Так точно, товарищ старший сержант! — дружно отвечали молодые механики, не читавшие Киплинга и не видевшие мультфильма о Маугли.

— Кто из вас, бандерлоги, умудрился сломать драгоценный предохранитель силового автомата?

— Я сломал, товарищ сержант! — уныло ответил голос молодого механика.

— Как же ты умудрился это сделать, о корявейший из бандерлогов?

— Он всей жопой на него сел! — Кто-то прыснул смехом.

Остальные дружно заржали.

— Хорошо, я предполагал это. Ибо нежное керамическое тело предохранителя не могло выдержать тяжести такого неуважительного обращения! А кто мне скажет, бандерлоги, чем в трудную минуту можно заменить драгоценный предохранитель силового автомата? — поинтересовался сержант Еремеенко.

Молодые начали наперебой блистать познаниями в марках проводов и в их сечениях, а также описывать технологию создания надежного и вместе с тем безопасного жучка, способного заменить штатный предохранитель.

Заметив вошедшего полковника, кто-то из молодых крикнул: «Смирно!»

Все, кроме дембеля, вытянулись по струнке вдоль границы технического резервуара с водой.

— Вольно! — скомандовал Бражников. — Еремеенко, со мной, остальным готовить технику. Сегодня будет трудный день.

— Запорете серию товарищу полковнику, побежите ему самому вкусняшки покупать. Только уже не из солдатского буфета, — пригрозил Еремеенко и, вспомнив фильм «ДМБ», добавил: — Это вам не это!

Солдаты разошлись, а полковник с сержантом перебрались в старый планшетный зал, заброшенный в конце девяностых годов за ненадобностью. Бражников выглядел старше своих сорока четырех, гигантского роста, с седеющими висками и густыми брежневскими бровями на круглом лице. Под массивными надбровными дугами прятались колючие серые глаза, «вынимающие душу», как метко определил один из операторов. Голос у полковника тоже был командирский, металлический баритон, с оттенками легированной стали. Команды его слышны были в любом зале и отсеке огромного подземного бункера. И вот они с тощим дембелем уединились — пошептаться — в пустующий планшетный зал.

Помещение было разделено надвое прозрачной стеной из акрила, на которой виднелось выгравированное изображение географической карты центральной части России. Когда еще не было продвинутых мониторов, на которых офицер, принимающий решения, мог бы видеть любую нужную ему информацию, эта прозрачная стена, называемая планшетом, была необходима. Собственно, она и заменяла монитор.

Радисты, по одну сторону планшета, получали данные с радарных станций телеграфным методом, в виде планарных или полярных координат, а солдаты-планшетисты специальными карандашами отмечали на карте проекции целей, их траектории, параметры скорости и высоты. По другую сторону от планшета сидели офицеры, принимающие оперативные решения. Демонтировать зал не стали, даже мебель оставили. Может, на всякий случай, может, просто время и силы никто не хотел тратить попусту.

— Что-то вы неважно выглядите, товарищ полковник, — произнес Еремеенко, оседлав один из стульев в комнате радистов.

— Ночка выдалась непростая, — пробурчал Бражников и присел на край стола. — Брата жены встречал. Принесла его нелегкая на ночь глядя. Посидели чутка. Ладно, это все не важно. Ты с молодыми закончил, как обещал? Справятся без тебя?

— Да, их сколько ни учи, умнее, конечно, не станут, — невесело фыркнув, ответил Еремеенко. — Бандерлоги они и есть бандерлоги. Но рубильник от причинного места отличают, это я вам гарантирую. Хотя один сегодня умудрился предохранитель жопой раздавить.

— Ты себя молодым вспомни, — отмахнулся Бражников. — Зачеты, вводные, практику сдали?

— Куда они денутся? Сдали, конечно. Ребята расторопные, не дебилы, а остальное — дело опыта и навыка.

— Может быть, останешься еще на сутки? — напрямую спросил Бражников. — Сегодня очень важный день.

— Да вы что, товарищ полковник? — Дембель покачал головой. — Я и так на сутки больше нашего уговора остался!

— Так ты за это и получаешь по тысяче в сутки!

— Нет. Не могу. Вот здесь у меня уже вся эта армия. — Еремеенко выразительно провел пальцем по горлу. — Домой хочу. В гражданке погулять, девчонок потискать! Удава выгулять надо, товарищ полковник.

Бражников не сразу понял, о каком удаве ведет речь дембель, а когда понял — хохотал до слез.

— Не горячись, сержант, — отсмеявшись, продолжил он. — Говорю же, сегодня день особый. Важная серия экспериментов. Сервера будут нагружены по самую маковку. Если молодые прошляпят что-то и система охлаждения не справится с нагрузкой, мне заново придется переделывать все расчеты, ждать еще смену, когда отследят все пригодные для эксперимента объекты. Хочешь, за сегодняшний день заплачу тебе три тысячи?

Еремеенко призадумался, но покачал головой.

— Спалят нас, — уверенно заявил он. — Мне, в общем-то, по фигу, а вот вас жалко. Вы с тремя дежурными по части договорились, но сегодня в семнадцать часов заступает капитан Витухин… сами понимаете…

— Да, с ним не договоришься… — согласился Бражников. — Капитану Витухину карьера важна, и он ради нее не пожалеет ни мать, ни отца. Но до семнадцати часов время есть, отстреляемся, закончим, и гуляй на все четыре стороны. Возьмешь билет на ночной поезд, и ту-ту домой. А?

— Мне еще на электричке трястись до Москвы, у коменданта отмечаться. А время скоро за полдень.

— Одиннадцати нет еще, — поморщившись, ответил Бражников. — Как маленького тебя уговариваю. Три дня выгораживал, магарычи раздавал, чтобы закрыли глаза на пребывание в части демобилизованного солдата…

— Так вам же нужно было, чтобы я бандерлогов довел до ума. Мне-то они, что шли, что ехали. Не насилуйте, товарищ полковник. Ну, отсижу я с вами сегодняшний эксперимент, а на той неделе вы новый задумаете, еще круче. И все равно охлаждение придется бандерлогам доверить на все сто.

Полковник вздохнул.

— Твоя правда, боец. Перестраховываюсь. Спасибо, и так меня здорово выручил.

Он достал из кармана деньги и вручил Еремееву.

— Ну, пойдем, я выведу тебя.

Получив наличные по уговору, дембель приободрился. Ему оставалось только смотаться в казарму за сумкой с вещами, и можно начинать гражданскую жизнь. Главное не попасться по дороге знакомым офицерам, а то будет дело. Подставлять полковника Еремеенко не хотел. Дежурные по части в курсе, что Бражников, вопреки всем правилам, на целых три дня задержал уволившегося солдата, который снят со всех видов довольствия и должен был уже нежиться под южным солнцем на берегу Черного моря. А вот офицеры постарше, попадись им на пути дембель, задались бы вопросом и вставили бы полковнику добрый пистон с фитилем.

И никого не будут волновать намерения Бражникова, побудившие его на подобное нарушение. Хотя ишаку понятно, что полковник затеял все не корысти ради, а чтобы подготовить молодых механиков к выполнению поставленных Родиной задач в наилучшем виде. Он за это даже свои кровные деньги отдал Еремеенко, только бы тот согласился довести подготовку молодых бойцов до вменяемых показателей.

Проводив Еремеенко, полковник вернулся в операторский зал и занял кресло за своим монитором. Прежде чем начать дальше действовать лазером, следовало еще провести расчеты и проиграть на компьютере симуляцию столкновений.

— У вас часа два есть времени, — сообщил Бражников операторам. — И начнем. А пока займитесь системой компенсации линзирования атмосферы в точке базирования излучателя. Сегодня задействуем номер третий, алтайский. Если понадобится, и другие подключим. Целей много. Пока новолуние, нужно пользоваться моментом!

— Есть! — ответил оператор за пультом управления лазерами.

Полковник распустил галстук и расслабил верхнюю пуговицу на рубашке, почти бессонная ночь после приезда родственника не прошла даром. Щеки Бражникова то и дело наливались нездоровым румянцем, причем ни с того ни с сего. А по обе стороны грудной клетки будто печеная картошка поселилась, так грело. Боль — не боль, а черт знает что такое. Недосып!

— Мне тут одному жарко? — спросил он у ближайшего офицера-оператора.

— Нет, действительно душновато, — ответил тот.

Полковник нажал кнопку селектора и велел дежурному технику включить систему кондиционирования воздуха на полную. Все равно бункер следовало заранее продуть и охладить, потому что, когда на серверы ляжет внушительная нагрузка, все лишние системы, в том числе и вентиляцию залов, придется отключить.

Когда пойдет серия, моргнуть будет некогда, не то что озаботиться охлаждением атмосферы в помещении. Серверы как печки. Зимой хорошо, а сейчас самая середина июля. На улице днем до тридцати, потому вся ответственная работа планируется на вечер и ночь, когда можно будет затягивать с улицы прохладный воздух. А чтобы у противника не возникли подозрения из-за повышенной температуры исходящего воздуха, внешне бункер замаскировали под гарнизонную котельную, мол, там и должен быть жар.

Глава 2

В которой журналист Пичугин опасается нападения киллера, а генерал Ковалев всего лишь хочет поговорить со своим аналитиком с глазу на глаз.

Над Москвой медленно остывал летний день. До вечера, залитого закатными красками, было еще далеко, но зной уже покидал один тенистый двор за другим, оставаясь лишь на залитых солнцем транспортных артериях города. Окна домов, обращенные на запад, напоминали листы железа, только что вынутые из кузнечного горна.

Олег Иванович Пичугин, попрощавшись с коллегами, покинул офис редакции, миновал вахту с турникетами, отворил тяжелую деревянную дверь и сощурился от яркого света. Несмотря на жару, одет он был в легкие серые брюки и тонкий серый пиджак, под которым виднелась светло-голубая футболка Lacosta, а обут в кожаные туфли, явно не из дешевых. Солнце, зависшее между двумя высотками на другой стороне Ленинского проспекта, било ему прямо в глаза.

Неспешно ступая по асфальтированной дорожке сквера, отделявшего редакционное здание от парковки, Пичугин добрался до своего белого «Форда-Фокус». Отключив сигнализацию, он открыл дверь и уселся за руль, нечаянно зацепив макушкой зеркало заднего вида на лобовом стекле. Крупный, немного рыхловатый, с лицом добродушного сибиряка, он выглядел лет на пятьдесят, и ничего особо примечательного в его внешности посторонний взгляд не заметил бы. Таких каждый день тысячами привозят в Москву вагоны поездов, прибывающих со всех концов необъятной России. Но опытный наблюдатель, знающий толк в психологии опасных профессий, наверняка отметил бы походку Пичугина. Будто перед тем, как перенести тяжесть на ногу, он пробует грунт на прочность. Отсюда возникала некоторая неторопливость, которую каждый интерпретировал на свой лад и по-своему объяснял.

Пичугин достал из кармана флешку и воткнул ее в гнездо музыкального центра. Но карточка содержала не музыку, ее Пичугин за рулем никогда не слушал, предпочитал подумать. На карточке хранилась запись интервью тренера благотворительной детской борцовской школы из Пятигорска. На основе этого сумбурного и сбивчивого материала к завтрашнему дню следовало сделать полноценную статью для газеты. Задание не бог весть какой сложности, но для начала надо хотя бы понять, какую именно мысль пытался донести говорящий. Его акцент и косноязычие никак этому не способствовали. Дома тратить время на расшифровку не хотелось, поэтому лучше все в дороге прослушать и переварить. Все равно придется постоять в пробках.

Поправив зеркало, Пичугин завел мотор. Дал ему поработать пару минут и вырулил с парковки на проспект.

Подозрительную машину, черный «Ниссан-Теана», журналист заметил позади почти сразу же, хотя та ничем особенным не выделялась из плотного автомобильного потока. Но какие-то мелочи, которые сам Пичугин вряд ли бы смог назвать, все же привлекли внимание именно к ней. Чтобы проверить интуицию, пришлось несколько раз перестроиться и обогнать фуру. Черная «Теана» действительно следовала за «Фордом» Пичугина неотступно, хотя и на профессиональном удалении. Взгляд обывателя вообще ничего тревожного не приметил бы, но автор статей заволновался. Кому вдруг понадобилось садиться на хвост обыкновенному и непримечательному журналисту малотиражной газеты? Причем, очевидно, что наблюдение установили от самой парковки, затем передали наводку ребятам в «Теане». А это означало, что работал кто-то силами слаженной группы, хорошо представляя, что делает и зачем.

По большому счету, у Пичугина возникла всего одна версия, кому он мог понадобиться. Точнее, у кого могли найтись ресурсы, достаточные для организации столь профессиональной слежки. Но этот вариант не вязался с текущей ситуацией. Если допустить, что наблюдение за журналистом установил генерал Ковалев, то концы не сходились с концами. И это встревожило еще больше. Почему он просто не позвонил в редакцию, не назначил встречу? Что может быть проще? Он прекрасно знает, где работает Пичугин, кем и ради чего. Более того, Ковалев сам поспособствовал такому трудоустройству. И уж точно для него не был секретом номер телефона редакции. Раньше ведь он звонил туда неоднократно. Что помешало теперь? Нештатная ситуация? Но какая? И какое отношение к ней может иметь Пичугин? Неужели генералу ФСБ проще организовать слежку, чем набрать номер редакции?

Впрочем, выяснить, что происходит, было не сложно. Достаточно самому позвонить Ковалеву и спросить, кто и за каким бесом мог сесть на хвост. Не в детском же саду, в такие игрушки играть.

Чуть сбавив скорость и перестроившись правее, Пичугин достал из кармана пиджака допотопный кнопочный телефон «Siemens МЕ45», а из другого кармана батарею к нему. Придержав руль коленом, он быстро поставил батарею на место, закрыл крышку и нажал кнопку включения. Держать телефон выключенным, пока самому никуда не надо звонить, давно уже стало профессиональной привычкой, а пользоваться смартфоном даже в голову не приходило. И дело было не в вере в теорию заговора, и не в паранойе, дескать, даже выключенный телефон виден в Сети и на него можно дозвониться. Дело было в другом. Пичугин хорошо знал, что в любой телефон, выкрав его всего на пару минут, можно вмонтировать маячок или подслушивающее устройство, не имеющее к электронике телефона никакого отношения. Но вот питание такая начинка все равно будет получать от основной батареи. Больше неоткуда. И если ее убрать, можно в какой-то степени обезопасить себя от ненужного внимания.

Дождавшись, пока загрузится заставка, Пичугин выбрал из телефонной книги номер Ковалева, но, подумав, кнопку вызова так и не нажал. Надо было выждать. Если Ковалев пытался дозвониться не в редакцию, а на выключенный мобильник, об этом придет оповещение по СМС, как только Сеть идентифицирует сим-карту. Но время шло, а СМС не приходило. Это означало, что попыток дозвониться журналисту никто не предпринимал.

Оторваться Пичугин не пытался, у «Теаны» движок почти вдвое мощнее, плотность потока тоже не способствовала маневрам, а провоцировать следящих глупо. Они просто сдадут другой группе и позволят оторваться. Какого черта?!

Сделалось совсем уж тревожно. Такое положение дел могло означать две вещи. Либо Ковалев не хотел, чтобы кто-то отследил и зафиксировал его контакт с одним из агентов, либо он был не в состоянии позвонить. Но тогда, по какой причине?

«Спокойно, без суеты! — Пичугин решил все взвесить по пунктам. — Ковалев — куратор. Я на него работаю. Кто знает об этом? По идее, не должен никто. Наши отношения — конфиденциальны, в этом весь смысл создания личной агентуры, особенно секретной. Значит, либо слежку организовал сам куратор, либо кто-то нашел мои старые файлы и решил выяснить связи и так вот нахально последить?»

Первый вариант казался странным. Непонятна причина, побудившая Ковалева на слежку, и пока не было возможности ее раскопать. Второй вариант выглядел более правдоподобно. Кому-то понадобился бывший опер и аналитик. Досье на Пичугина есть, любой из высших офицеров ФСБ мог его затребовать. Если Пичугин некогда понадобился одному, почему теперь не может понадобиться и другому?

Но оставался и третий вариант. Тоже маловероятный, но возможный. «Кому-то я перешел дорогу? — с недоумением подумал Пичугин. — Как? Чем? Сижу тихо, копаю инфу… пишу статейки. Самый законопослушный гражданин».

Жара плавила мозг, раздражала, мешала сосредоточиться. Пичугин на полную выкрутил ручки климат-контроля. Прохладный воздух из приборной панели почти не остужал, сразу растворяясь и смешиваясь с перегретым воздухом салона. Несмотря на белый цвет кузова, жаркий день перегрел машину, и усилий кондиционера на восстановление комфортной обстановки явно не хватало.

Пичугин и в молодости мог похвастаться отменной выдержкой, а с возрастом она стала лишь крепче, но все равно у него на руле взмокли ладони. Он не любил резких поворотов судьбы, всегда и во всем предпочитал стабильность, и ему не доставляло радости, когда ее что-то могло поколебать. Такие перемены ни разу не принесли ничего хорошего. Становилось лишь хуже. Как после увольнения из ФСБ, например, когда наступил период, во время которого концы с концами едва удавалось свести. Но Ковалев его из этой ситуации вытащил. И стало намного лучше. Но что, если теперь с самим Ковалевым случилась беда? И слежку организовал не он?

Вообще Пичугина сложно было назвать оптимистом и везунчиком. Но и пессимистом он не был. В критических ситуациях он чаще всего занимал сложную позицию, лежащую между перестраховкой и взвешенным реализмом. Это столько раз его выручало, что к полувековому жизненному юбилею закрепилось в характере намертво. Так и в этот раз, отбросив наиболее вероятный вариант со слежкой, устроенной непонятно зачем благодетелем, он начал взвешивать другие варианты, оценивая их по степени вероятности.

Собственно, очевидно, что организовать слежку мог не только Ковалев, но и его враги. Как внутренние, так и внешние. И хотя Пичугин ничего об этих врагах не знал, он отдавал себе отчет, что у генерала ФСБ, да еще принимающего решения по оперативной работе, не может их не быть. Напротив — просто обязаны. И сам Пичугин, скорее всего, им не интересен совершенно. Но они знают, или узнали, что журналист — человек Ковалева, и как его инструмент может стать помехой или, к примеру, ценным источником информации. А помехи на таком уровне принято устранять. Без шуму и пыли, как говаривал герой Анатолия Папанова в известной комедии. Информаторов, выдоив все, что можно, рано или поздно — тоже.

Пичугину, как и любому человеку, ведущему двойную жизнь, приходилось думать о многом. Как не перепутать, кому что врал, как не забыть, кому что надо соврать… О безопасности тоже думать приходилось, причем не в последнюю очередь. И если в пору бурной молодости все это казалось захватывающим и добавляло адреналина, то теперь воспринималось излишеством, которого лучше избежать. Вот только как уйти от опасности, когда рычаги влияния на ситуацию в чужих руках? Да еще неизвестно в чьих.

Нужно идти ва-банк. Неожиданно и решительно. Вынуждая противника поступать в нарушение инструкций.

В подобных случаях, Пичугин знал это по опыту, действовать лучше всего странно, хаотично, непредсказуемо для противника. Стоит сломать ему заготовленный план, и, как чертик из коробочки, нет-нет да и выскочит спасительный шанс. Так иногда резиденты делают шаг навстречу наружке и предлагают зайти в кафе и выпить по чашечке кофе, не боясь раскрыться. Такой демарш вносит сумятицу в умы, ломает инструкции, вынуждает совершать ошибки.

Однажды в молодости Пичугину было поручено забрать закладку в Булонском лесу. Вроде все просто. Лес, он и есть лес. Но без слежки не обошлось, Пичугин ее сразу заметил. Это была штатная группа, наблюдавшая за всеми сотрудниками военной миссии, которые выбирались в город. А уж если кто из членов миссии направлялся в лес, то наружка организовывалась не двумя ажанами, а не меньше пяти или шести человек в разных ролях. Заметив их, Пичугин сделал вид, что совершает пробежку вокруг озера. Это естественно, тем более что связной оставил закладку в районе водопадика, искусственных каскадов. Французские агенты не ожидали, что двадцатипятилетний парень выскочит в шортах, футболке, кроссовках и начнет нарезать круги вокруг озера. У Пичугина было всего с полчаса, пока Дезьем-бюро выпустит аналогичного агента, и нужно было успеть оторваться и снять посылку.

Согласно легенде, маленькая коробочка была закреплена под лавкой у самой воды с помощью жвачки. Пичугин, описывая второй круг, заметил, что французский агент на мгновение отвлекся, прикуривая. Этого было достаточно для стремительного броска — скользнуть под берег, плюхнуться на скамейку и первым делом снять закладку, поместив ее в кармашек шортов. Дальше проще — Пичугин, как ни в чем не бывало, снял кроссовку и принялся вытряхивать из нее камушки на траву. Оглядевшись, он сунул ногу обратно в кроссовку, завязал шнурки и рысцой направился в сторону суетящегося ажана. Тот был красен и взвинчен. Пичугин, сделав приветливое лицо, приблизился к французу трусцой, махнул рукой и, улыбнувшись, произнес:

— Бон шанс, месье!

— Ммерд[2], — процедил в ответ француз и нервно затянулся сигаретным дымом.

Через некоторое время в рядах французской наружки появились агенты-бегуны, агенты-собачники и даже парочки влюбленных. А попадись тогда Пичугин со снятой закладкой, и потерял бы научный отдел КГБ, занимавшийся разработками ТТЛ[3], важнейшего информатора среди французских инженеров-физиков. Но обошлось. Неожиданное решение пуститься трусцой спасло ситуацию. И теперь, много лет спустя, Пичугин не собирался лишать себя шансов.

Вырулив с Ленинского проспекта на Крымский мост, он несколько раз газанул, вынудив движок выплюнуть облако черной копоти на переходных режимах, включил аварийную сигнализацию и довольно резко сбавил скорость. Возмущенные водители гудели клаксонами, показывали неприличные жесты, но Пичугину было плевать. Он, чуть наискось, остановил задергавшуюся машину во втором ряду, выбрался из салона и открыл капот, чуть вывернув голову, чтобы видеть окружающую обстановку.

Водитель черного седана, похоже, такой выходки не ожидал. Он не успел сбавить скорость, поэтому ему пришлось обогнуть «Форд» и лишь потом остановиться. Это сразу поставило Пичугина в более выгодную ситуацию. Теперь он сам следил за проколовшимися наблюдателями. В случае опасности можно сдвинуть ручку автоматической коробки и направить «Форд» на противника. Конечно, если не станут применять огнестрельное оружие. Но и на этот случай Пичугин знал, что делать. Именно поэтому остановил машину на мосту, а не просто на дороге. Дело в том, что высота парапета над уровнем реки не превышала пятнадцати метров. Не мало, но и не смертельно, если войти ногами в воду. Так что, если станут стрелять, другого способа спастись не останется.

Что происходило в салоне седана, различить не получалось, мешали затемненные стекла. Пичугин поднял капот и, сдвинув темные очки на темя, склонился над разгоряченным мотором, сохраняя предельную бдительность и ожидая, что будет дальше. Совсем уж откровенно рассматривать «Теану» было нельзя. Приходилось делать вид, что от одной из клемм под капотом отскочил провод, и его непременно нужно достать. Время работало на Пичугина, потому что машина, застрявшая на мосту, неизбежно привлечет внимание первого же полицейского патруля. А это уже совсем другая расстановка сил. Но почему-то и из подозрительной машины никто не показывался. Хоть бы до киоска сбегали за сигаретами, для отвода глаз. За каким хреном в таком случае остановился?

Впрочем, длилось это недолго. Открылась правая передняя дверь седана, выпустив на асфальт рослого мужчину лет тридцати на вид. Несмотря на жару, на нем, кроме легких туфель, черных джинсов и темно-синей футболки, была надета еще и черная джинсовая куртка. Пичугин знал, что без необходимости так не одеваются, чаще всего дополнительная одежда скрывает оружие на поясе или в подмышечной кобуре. Черные волосы на голове незнакомца были гладко зачесаны, а взгляд, чем-то похожий на взгляд матерого волка, выдавал человека, много повидавшего и много к чему готового.

Оглядевшись, мужчина неспешно направился к машине Пичугина. Движения незнакомца выглядели собранными, лаконичными и тоже словно звериными, недвусмысленно намекая на сотни часов, потраченных в спортивном зале, в тире и на борцовском ковре. Журналист сглотнул. От такого, даже если дернуть в сторону парапета, чтобы спрыгнуть в реку, шансов спастись будет мало. Или догонит, или подстрелит.

Но не успел незнакомец поравняться с задним бампером своей машины, как в черном лаке седана отразились синие сполохи полицейского проблескового маячка. Пичугин скосил взгляд, но не заметил, чтобы появление полиции озадачило незнакомца.

Сине-белый «Мерседес» дорожного патруля медленно подкатил по левому ряду и остановился рядом с «Фордом».

— Капитан Демченко, — представился через приоткрытое окно офицер, сидящий рядом с водителем. — Что у вас за проблемы?

— Представления не имею. — Пичугин пожал плечами. — Я не механик. Задергалась и встала, а усилитель руля, сами понимаете… хрен провернешь. Вот и стою.

— Зачем же капот надо было открывать? — хмыкнув, спросил капитан. — Лучше б знак аварийный поставили!

— Ну, так, для порядка, надо посмотреть. Может, провод какой-нибудь отвалился? А знак не успел…

Капитан что-то сказал водителю, и тот загнал патрульный автомобиль между «Фордом» и черным седаном, чтобы освободить левую полосу, на которой уже потихоньку начал образовываться затор. Все выглядело как рядовое мелкое ДТП на мосту.

— А вы что тут делаете? — спросил капитан у холеного незнакомца в джинсовой куртке, чуть высунувшись из окна. — Приятель этого?

Офицер кивнул в сторону журналиста. Незнакомец вместо ответа достал из куртки удостоверение и, не выпуская из рук, показал полицейскому.

— Проводим важные оперативные мероприятия, — добавил незнакомец. — Кстати, от вас понадобится помощь.

— Это какая же? — удивился Демченко.

— Отгоните, пожалуйста, «Форд» на ближайшую парковку. А мы оба на нашей машине уедем.

— И долго у вас эти… мероприятия продлятся?

— Ровно одну минуту, — спокойно ответил незнакомец и направился к Пичугину.

Тот понимал, что если вдруг незнакомец выхватит оружие, полицейские, несмотря на предъявленное удостоверение, скорее всего пресекут стрельбу на мосту. Так что с прыжком в воду пока можно было повременить.

— Олег Иванович, я от Ковалева, — сообщил незнакомец, пружинной походкой обогнув полицейскую машину. — Меня зовут Кирилл Стежнев.

— Сын генерала Стежнева? — удивился Пичугин.

— Именно так, — Кирилл сдержанно улыбнулся.

— Почему же Ковалев мне просто не позвонил?

— Не позволяет оперативная ситуация, — уклончиво ответил Кирилл.

— С ним что-то случилось?

— Случилось, но не с ним. Садитесь в нашу машину, а ваш «Фокус» полицейские отгонят на ближайшую парковку. Потом заберете.

Поняв, что ничего важного все равно озвучено не будет, Пичугин решил от дальнейших вопросов пока воздержаться и делать как приказано. Интуиция и опыт старого разведчика ему подсказывали, что ситуация складывается скорее таинственная, чем опасная. Мозг лихорадочно строил предположения, что именно могло побудить Ковалева действовать столь нелогичным образом. Но ответа не находил. Данные для анализа пока отсутствовали начисто.

Кирилл открыл дверцу и жестом предложил Пичугину занять заднее сиденье. Сам уселся спереди, рядом с водителем. Больше в машине никого не было. Значит, не взяли, а действительно пригласили на разговор. Впрочем, пристрелить можно в любой момент. Кириллу достаточно спустить курок прямо через куртку. Но он вряд ли станет портить обивку. Впрочем, доверять нельзя никому, даже собственной тени.

— Погнали, — велел Кирилл водителю, не уточнив, куда именно.

Но Пичугин был уверен, что речь шла о встрече с Ковалевым не в управлении ФСБ. Если бы Пичугину следовало прибыть туда, все развивалось бы иначе.

— К генералу едем? — все же спросил он.

— Да. Но не в управление.

— Это я уже понял, — пробормотал Пичугин и откинулся на спинку сиденья.

Черный седан набрал скорость, включив замаскированные проблесковые маячки под решеткой радиатора. То и дело водитель подавал сигнал служебной «крякалкой», чтобы расчистить левую полосу движения от медлительных и нерасторопных водителей. Кирилл достал из кармана баллончик ингалятора.

— Астма? — удивленно спросил Пичугин, снова ощутив беспокойство.

Он знал, что с таким заболеванием в оперативниках делать нечего. А тут — на тебе.

— Нет! Бипарок, антибиотик. — Кирилл рассмеялся. — Жара адская, где-то сквозняком прохватило, наверное. Горло болит, но отлеживаться нет ни времени, ни возможности. Вот и пользуюсь.

Он встряхнул баллон и попробовал снова им воспользоваться, но струя аэрозоля почему-то не вырвалась.

— Вот же, зараза, — выругался Кирилл. — Он снова потряс баллон, нажал на кнопку распылителя. На этот раз сноп брызг вырвался, ударив в лицо Пичугину.

— Прошу прощения! — сконфузившись, произнес Кирилл, затем приоткрыл окно и выкинул капризный баллончик прямо на газон. — Вот, дрянь. Ненавижу этот чертов прогресс. Чем дальше, тем более поганые вещи производят. Лучше бы его вообще не было. А так надеешься, надеешься, а оно — пшик. В прямом смысле слова.

Пичугин пожал плечами в ответ на эту софистику и погрузился в собственные мысли, не обращая внимания на происходящее за пределом салона. Запах лекарства постепенно испарялся, оставив привкус в носу и во рту.

Вскоре из задумчивости вывел голос Кирилла.

— Приехали.

Он первым выбрался из машины, дождался Пичугина, и они вместе направились к неприметному дому брежневской постройки, до пятого этажа укрытому в кронах деревьев. На детской площадке шумно играли дети, старушка в легком ситцевом платье кормила голубей хлебными крошками из пластикового пакета.

Пичугин понял, что встреча с Ковалевым, судя по всему, пройдет на конспиративной квартире. Это еще более подчеркивало неординарность происходящего. Дело в том, что обязанности, возложенные генералом Ковалевым на Пичугина, предполагали некоторый уровень секретности, но не требовали особенной конспирации, если не считать необходимости числиться журналистом в газете и реально писать самому часть статей или редактировать материалы от внештатников. Давно не являясь действующим сотрудником ФСБ, будучи официально уволенным из структуры, Пичугин выполнял в команде Ковалева весьма специфичные функции.

Мало кто знает, что одна из важнейших сторон деятельности ФСБ заключается в простой, но очень кропотливой аналитической работе. Десятки специалистов ежедневно рыскают по страницам всевозможных технических журналов, российских и иностранных периодических изданий, прослушивают записи речей и выступлений, следят за телевизионными и радиопередачами. Несмотря на важность этой работы, нагружать рутиной штатных аналитиков, оперативников, действующих офицеров руководство считало нецелесообразным. Куда проще было создать в высшем звене оперативного управления систему кураторов, способных выявлять и использовать внештатных агентов, которые справятся с этими задачами в силу образования, рода деятельности и личностных факторов. Как и все внештатники, они работали не за жалованье, а в силу совсем других мотиваций. Кто-то довольствовался покровительством мощной структуры федеральной безопасности, для кого-то это был выбор между работой и уголовной ответственностью, как для проштрафившихся мелких хакеров, выбравших после поимки участь бойцов невидимого информационного фронта, а не отсидку в тюрьме. Эти люди собирали, что называется, информационную пену, прикладывая к ней лишь минимальный уровень анализа, делая самый первичный отсев и сортируя информацию по широким темам, таким, как «революции», «социологические тенденции», «космос», «террор», «вооружение», «кибернетика» и прочие, в зависимости от поручения.

Куда менее численная группа внештатников, уже состоявшая из хорошо подготовленных ученых-специалистов, а отчасти из бывших сотрудников ФСБ, имевших опыт структурного анализа информации, работала с данными, поступавшими от первой группы. Тут задачи стояли уже намного серьезнее. Большинство обывателей не в силах даже представить, какую ценную информацию, при должном анализе, можно добыть из совершенно открытых источников. Но это лишь оттого, что такая информация, как правило, очень разрознена. Стоит собрать ее в единый массив, и можно сделать массу далеко идущих выводов. Например, один из конгрессменов США встречается с рабочими на строительстве железнодорожной ветки в Техасе. Ничем не примечательная новость. Но если сложить ее с информацией о структуре железнодорожной сети США, станет ясно, что эта ветка не ведет ни к городу, ни к известному промышленному объекту. К чему тогда? Скорее всего, к новой базе или к новой радарной станции системы ПРО. Этой информации порой достаточно, чтобы именно на этот участок местности были направлены объективы спутников-шпионов с целью подтвердить или опровергнуть сделанный аналитиками вывод. Вот на такие мелочи и ориентирован сбор информации.

Генерал Ковалев, кроме выполнения своих непосредственных обязанностей в командном эшелоне оперативного управления ФСБ, относился к числу тех самых кураторов, на которых, в силу их личных качеств, была возложена еще и работа с внештатными агентами. О существовании Пичугина он вспомнил несколько лет назад, проглядывая досье на уволенных сотрудников с целью вербовки очередного агента в команду аналитиков. Для выполнения поставленной задачи Пичугин годился идеально. Он имел образование физика, закончил МФТИ, имел опыт работы с ядерным оружием на полигоне в Семипалатинске, а главное — он был, хоть уволенным, но все же офицером ФСБ, ему, пусть и не официально, можно было доверить достаточно секретную информацию. Так Пичугин, который на тот момент едва сводил концы с концами, подрабатывая внештатным журналистом в нескольких газетенках, оказался под патронажем генерала Ковалева.

Этот союз в полной мере устраивал обоих. Генерал имел честного, работящего, а главное, надежного человека в среде аналитиков, на которого, случись что, можно было взвалить работу, которую никому из гражданских доверить недопустимо. Для Пичугина работа на Ковалева дала куда большие стабильность и комфорт, чем он мог себе позволить раньше. Руки у Ковалева были достаточно длинные, чтобы он мог заметно влиять на судьбу завербованных им агентов, устраивать их на перспективные должности и приглядывать, чтобы при этом никто из сотрудников-завистников не подсидел.

Когда возник проект «Американка», Ковалев тут же поставил на его мониторинг Пичугина, уже по опыту зная, что тот выполнит все, что нужно и как сказано. Да и мало кому можно было доверить курировать программу столь высокого уровня секретности. К тому же, для такой работы нужен был человек, прекрасно разбирающийся в математике, технике и физике.

Так все и срослось. Днем Пичугин зарабатывал легкие, но официально небольшие деньги в редакции, где его никто особо не нагружал, а вот платили при этом исправно, и в виде премиальных совсем не мало. Вечером он усаживался за домашний компьютер и начинал мелким ситом утюжить информационное пространство открытых источников, выискивая либо признаки утечки информации, либо признаки того, что кто-то, кроме Бражникова, тоже до такого додумался. При этом ни в какие лишние детали Ковалев агента не посвящал.

Чтобы лучше справляться с работой, Пичугин составил себе систему ключевых слов-запросов, по которым он, через поисковые системы, просматривал самые разные сайты, от пресс-релизов зарубежных разработок до отзывов к фантастическим романам на сайтах пиратских библиотек. Но каждый раз выяснялось, что ни утечки информации от Бражникова не произошло, ни подобных идей, независимо и параллельно, ни у кого не возникло. И это было замечательно, так как в работе Пичугина ценился именно отрицательный, а не положительный результат поиска.

Именно из-за специфики своей «общественной нагрузки» Пичугин терялся в догадках, что же такого могло произойти, чтобы его вот так, тайком ото всех, без звонка, взяли под белы рученьки и доставили на конспиративную квартиру. Это было как минимум странно. А, по чести говоря, — ни в какие ворота не лезло. Пичугин физически не владел никакой сверхсекретной информацией, кроме самой сути «Американки» Бражникова. Но понимания сути мало. Бражников несколько лет разрабатывал методологию вычислений, объединявших в себе расчеты параметров лазерного луча, расчеты энергетики его воздействия, динамики испарения материала обломков, а также динамики соударения и его последствий. Это цифры, цифры, цифры и многие цифры. Лишь часть из них можно было рассчитать на основе кеплеровской механики. Большинство данных собиралось эмпирическим путем, фиксацией и анализом десятков и сотен воздействий, как на стендовых, так и на космических испытаниях. Такой массив не соберешь ни за год, ни за два. Именно этот массив являлся особо секретным, именно он мог оказаться лакомым куском для иностранных разведок. Но доступ к нему был в полном объеме только у Бражникова.

Конечно, сам факт существования «Американки» также являлся тайной. Пичугин затем и сидел ночами за компьютером, роясь в Сети, чтобы вовремя выявить момент, когда это перестанет быть секретом. Пока этого не произошло, информация оставалась конфиденциальной, но не настолько, чтобы за одно это знание Пичугину могли грозить серьезные неприятности. Если только что-то не поменялось кардинально, если в стране не случился путч, или если американцы не разработали еще что-то более хитрое, и оно как-то ускользнуло от глаз аналитика. Вот в этом случае лишний свидетель может оказаться не нужен или даже опасен. И тогда жизнь Пичугина гроша ломаного не будет стоить.

Несмотря на жару, еще наполнявшую двор, у журналиста по спине пробежали ледяные мурашки. Но это лишь в первый миг, когда мысль о возможной смерти неожиданно выпрыгнула из глубин сознания и больно резанула по нервам. Уже в следующую секунду он сам себя успокоил. Не для того существуют конспиративные квартиры в Москве, чтобы на них убивать неугодных агентов. Куда проще было бы отвезти за город и там элементарно прикончить из пистолета с глушителем, а потом отправить в Клязьму с обломком бордюрного камня на шее. Нет, тут все же что-то другое. Но что?

Добравшись до подъезда, Кирилл нажал комбинацию кнопок на домофоне, отворил дверь и пропустил Пичугина вперед. Внутри было прохладно, над лестничной площадкой у лифта кружило несколько мух.

Аналитик, ощущая, как начинает болеть голова, вызвал лифт, но он оказался в самом низу, поэтому двери открылись сразу.

— Шестой этаж, — подсказал Кирилл.

Кабина тронулась, и это движение словно подтолкнуло мысли Пичугина в нужное русло.

«Что-то случилось с самим Бражниковым, — догадался он. — Или с проектом».

Это был наиболее правдоподобный вариант. Возможно, из-за какого-то происшествия с Бражниковым Ковалев оказался в неудобном для него положении. И хотел бы сохранить это в тайне. Но ему нужна информация, добыть которую можно поручить лишь собственному агенту, никого при этом больше не ставя в известность. Это самое логичное.

Пичугину стало легче. С одной стороны, это просто догадка, досужий вымысел. С другой — в нем действительно имелась вполне здравая логика.

На выходе из лифта Кирилл достал из кармана джинсов ключи и открыл замок стальной двери одной из квартир.

— Проходите, — велел он.

Квартира была небольшой, коридор выводил из прихожей прямиком на кухню, а слева располагались две двери. Одна закрытая, другая распахнутая настежь. За ней виднелась скромная, типовая для советской малогабаритки, обстановка гостиной.

— Разуваться не надо, ковров нет. — Кирилл запер входную дверь. — Проходите в гостиную.

Пичугин перешагнул порог комнаты и увидел Ковалева, в брюках и цветастой гавайке. Тот сидел в кресле и улыбался.

— Перепугался небось? — спросил он вместо приветствия.

— Было дело, не без этого, — сознался аналитик, невольно поморщившись от накатившей головной боли.

— Пиджак снимай и садись. Жарко. — Ковалев указал на диван у противоположной стены. — Кирилл, ты пока свободен. Только будь на связи. Если понадобишься, вызову по рации.

— Хорошо.

Провожатый покинул квартиру, оставив генерала наедине с журналистом.

— Я понимаю, что ты весь в догадках… — Ковалев хмыкнул. — Но у нас тут такое дело… Честно признаюсь, пока не хочется всех на уши поднимать. Ты же знаешь, как в моей работе легко прослыть паникером? И что бывает, если к тебе прилипнет такое клеймо.

— Да.

— Ну вот. Поэтому я решил: сначала собрать данные, потом их хоть как-то проанализировать, а потом уже делать выводы и представлять их начальству.

— С Бражниковым что-то? — напрямую спросил Пичугин.

— Экий ты догадливый! За что и ценю. Да. С Бражниковым. И именно «что-то». Точнее не скажешь.

— Пропал?

— Нет, вот тут мимо тазика. На месте Бражников. В бункере системы слежения. Секретный объект, как ты понимаешь. Его группа проводит серию экспериментов, как раз по «Американке». Но, как в известном анекдоте, есть нюансы. И заключаются они в том, что если мы не почешемся, не разберемся в ситуации и не купируем ее, может запросто начаться третья мировая война.

— Шутите? — Пичугин напрягся.

— Хотелось бы. Но что-то не весело. Во время очередного воздействия лазером один из обломков космического мусора, принимавший участие в эксперименте, сорвался с орбиты и теперь должен впечататься в действующий американский спутник. Причем изменение траектории произошло так круто, что любой мало-мальски грамотный баллистик отвергнет случайность произошедшего и легко вычислит, откуда у ситуации ноги растут. До реальной причины, может, и не докопаются, но начнут искать, и наверняка кому-то в голову придет та же идея. Тогда вся наша секретность накроется медным тазом. Это раз. А два, по факту, мы атакуем военный объект США. Первыми. Без объявления. Понимаешь, к чему все придет?

— Стоп, стоп! — Аналитик поднял ладони. — Но сам Бражников как это все объясняет? Он что, не может стабилизировать этот обломок?

— Что ты кривишься все время?

— Голова болит, — признался Пичугин.

— Это жара, — уверенно заявил Ковалев. — У меня тоже давит под черепом. Сейчас, подожди. У меня где-то было неплохое обезболивающее. Осталась как раз последняя пара таблеток.

Оставив журналиста, он скрылся на кухне, хлопнул дверцей шкафчика, звякнул стаканами. Вернувшись, протянул довольно большую капсулу в растворимой оболочке, а другую, такую же, проглотил сам, запив из стакана.

Пичугин тоже принял пилюлю.

— На, запей, — Ковалев протянул свой недопитый стакан. — Не бойся, я не заразный.

Отказываться Пичугин посчитал недопустимым, но с трудом поборол приступ брезгливости. Облизывать чужие стаканы он не любил, испытывая физиологическое отвращение. Но желание побороть головную боль и нежелание выглядеть чистоплюем в глазах генерала оказалось сильнее. Он вылил воду в рот, стараясь не прикасаться к стакану губами, и проглотил пилюлю.

— Беда в том, что Бражников действительно ничего не может. — Ковалев нахмурился.

— Но он же в бункере? — У Пичугина похолодело в груди.

— Да. И вот тут, дорогой мой, у нас, говоря по-русски и откровенно, начинается полная задница.

Генерал взял с журнального столика пульт управления DVD-проигрывателем и запустил запись на экране небольшого жидкокристаллического телевизора.

— Это запись с одной из камер в бункере, — пояснил Ковалев. — Строго секретная, разумеется. Посмотри. Войди в курс дела. А потом выскажешь мне свои соображения.

Пичугин ощутил, как головная боль начала сдавать позиции, отступая и освобождая сознание. Пилюля наверняка не из обычной аптеки, слишком уж быстро подействовала. Это было как нельзя кстати, теперь можно сосредоточиться на просмотре предоставленного материала.

Глава 3

В которой полковник Бражников ошибается в данных, так что ставит под угрозу мир на планете, а Пичугин предполагает невероятное.

Закончив расчеты, полковник Бражников несколько раз прокрутил на мониторе симуляцию столкновений с учетом погрешностей и остался доволен. Радовало, что разработанная им методология вычислений, воплощенная в уникальном программном обеспечении, в скором времени позволит выявлять пригодный для использования космический мусор в режиме реального времени любому оператору, не имеющему специальной подготовки. Вот это будет прорыв. Но пока не доведен до ума графический интерфейс, никто, кроме самого полковника, с системами «Американки» управиться не мог. Все данные пока приходилось вбивать вручную и построчно, создавая машинные коды для управления драйверами наземных лазеров.

Это была работа утомительная и кропотливая, требующая внимания, от концентрации иногда начинало рябить в глазах. Сначала создавалась математическая модель расположения объектов. Каждый оператор, ведущий по два обломка, вводил координаты, после чего просчитывалось состояние системы на момент лазерного импульса. Затем Бражников принимал решение, какие из обломков и как использовать. Они в виде математической модели также вводились в систему и обрабатывались серверными мощностями. Затем создавалась формула желаемого отклонения. Она просчитывалась и выводилась в виде наглядной симуляции с привязкой ко времени импульса. Результатом симуляции являлся необходимый для воздействия реактивный момент. Полковник передавал его оператору лазера, и тот задавал данные для вычисления мощности и длительности лучевого импульса, сверяясь с табличным значением материала того или иного обломка, его отражающей способности и прочих физических факторов.

Несмотря на работу системы кондиционирования воздуха, легче полковнику Бражникову не стало. Его то знобило, то кидало в жар, то и дело вырывался кашель. Голова тоже работала плохо. Но отменять столь важную серию экспериментов он не собирался.

«Надо взять себя в руки», — скомандовал себе.

Но сделать это оказалось намного труднее, чем подумать. Бражников понимал, что заболел. По всей видимости, сложилось несколько факторов, одним из которых, безусловно, стал алкоголь, а другим, скорее всего, сквозняк в квартире, когда, разгорячившись коньячком, полковник велел жене открыть дверь балкона. Летние ночи бывают коварны.

Собравшись, он передал оператору данные для формирования импульса. Компьютер начал обратный отсчет, после которого, в строго заданный момент времени, вычисленный с точностью до миллисекунды, сработал лазер, установленный в горах на Алтае.

— Есть попадание! — сообщил оператор. — Погрешность минус тридцать процентов.

— Компенсировать! — закашлявшись, приказал Бражников.

Вентиляторы серверов гудели, отводя тепло от нагруженных серверов. Механики, заметив прирост температуры, подключили дополнительную мощность от резервной цепи.

«Шустрых бандерлогов натаскал Еремеенко», — с благодарностью подумал Бражников, глянув на моргнувшие индикаторы.

Глаза у него слезились, веки припухли, начинала болеть голова.

— Есть расчет компенсации! — доложил оператор. — Обратный отсчет!

Второй импульс лазера добавил энергии обломку и вывел его на расчетную орбиту.

— Симуляцию на монитор! — приказал Бражников.

Операторы тут же ввели новые данные по всем ведомым объектам, создав массив для просчета симуляции изменившегося состояния системы.

После первого штатного столкновения начался космический бильярд, обломки меняли орбиты, сталкивались один с другим на строго рассчитанных скоростях, передавая заданную долю кинетической энергии. Но не в этом заключалась суть сегодняшнего эксперимента. Это уже неоднократно удавалось группе Бражникова со все большей точностью. Во время текущей серии полковник собирался вторгнуться в созданный им управляемый хаос еще одним объектом, чтобы проверить оперативные возможности системы в предельно сложных условиях.

— Загоняйте данные реперных точек с шагом в тридцать секунд! — приказал Бражников операторам.

Сам он, несмотря на ухудшающееся состояние, пытался выбрать самый подходящий из еще не использованных обломков.

— Работаем с обломком четыре-два, — сообщил наконец.

— Есть! — ответил оператор, в чье ведение входил выбранный объект.

Его пальцы застучали по клавишам, вводя данные для вычислений. Бражников потер лицо руками, ему становилось все хуже. Резко закружилась голова, из горла вырвался болезненный кашель. Во рту остался кровавый привкус.

«Что за черт? — с испугом подумал Бражников. — Может, что-то серьезное?»

Но когда на мониторе возникла симуляция столкновения, на основе которой рождались данные реактивного импульса, полковник отогнал тревожную мысль и сосредоточился. Считав параметры импульса, он передал их оператору лазера и решил доложить в штаб о резком ухудшении самочувствия.

— Есть попадание! — сообщил оператор. — Погрешность плюс шесть процентов.

«Шесть процентов, немного, — подумал Бражников. — В пределах допустимого».

Но, глянув на монитор, где менялось состояние всей системы, он оторопел. Обломок, вместо того чтобы плавно выйти на заданную орбиту, частично разрушился, а то, что от него осталось, набрало приличную скорость и по спирали начало удаляться от земли.

— В чем дело? — воскликнул Бражников.

На него все обернулись, ничего не понимая толком. Никто из операторов не знал, какой именно цели хотел добиться полковник, куда хотел отклонить обломок. Поэтому лишь по его виду все поняли, что произошла какая-то ошибка.

— Данные объекта четыре-два на расчет! — приказал Бражников, взяв себя в руки. — Полученные данные мне!

Серверы работали на пределе, вентиляторы прокачивали через систему кубометры охлажденного воздуха. В аппаратном зале было жарко, как в мартеновском цеху.

Когда данные о движении обломка поступили на монитор, Бражников сверил полученную орбиту с картой небесных объектов от смены наблюдателей. У него сердце замерло. Обломок, непонятно почему получивший значительно больший, чем надо, импульс, грозил столкновением с действующим американским спутником. Через сколько витков, и точно ли, это еще вопрос, требующий дополнительных вычислений, но уже ясно, что орбиты двух объектов пересекутся, и наступит это в течение ближайших суток.

Но что стало причиной? Поскольку обломок значительно потерял в массе, можно было предположить ошибку мощности и длительности лазерного импульса. Бражников хотел было рявкнуть на оператора, который ввел неверные данные, но закашлялся так, что заляпал монитор розоватой пеной с неприятным привкусом.

— Есть у кого-нибудь платок? — Полковник взглядом обвел наблюдателей.

Все пожали плечами.

— Что не так с импульсом? — морщась от головной боли, спросил Бражников.

— Все в порядке! Погрешность ответной реакции в пределах шести процентов!

— А чего он скакнул, как пьяная лошадь?

— Ну, так импульс вы какой передали? Конечно скакнет! На порядок больше обычного!

— Черт… — Бражников потер глаза и вгляделся в цифры на мониторе. В голове сильно шумело, и цифры на экране расплывались.

Стало ясно, что это он ошибся, а не оператор. Получив вычисленные по его алгоритму данные импульса, он неправильно установил положение десятичной точки, когда передавал их оператору. А тот, конечно, ввел, как услышал.

«Естественно… — Полковник понимал, что винить некого. — Оператор не телепат. Он не мог знать, что именно я хочу сделать, какой импульс придать объекту. Не мог он и понять ошибочность данных, для этого нужно знать алгоритм расчетов и быть мной».

Оставалось лишь сосредоточиться и принять верное решение. Но это было чудовищно трудно. Руки и ноги словно налились свинцом, глаза резало, дыхание давалось с трудом, то и дело переходя в тяжелый мокрый кашель. Пришлось сходить за туалетной бумагой, чтобы вытереть монитор. Но это мало помогло, цифры двоились в глазах, как с перепоя.

Собраться с мыслями не получалось. Стоило начать прорабатывать какой-то вариант выхода из создавшейся ситуации, мозг начинал генерировать бредовые ассоциации, логика в них вязла, путалась, не давая довести идею до конца. Очевидно было, что нужен либо импульс, сравнимый по мощности с роковым, либо другой обломок, который способен уничтожить опасный объект. Но и для того, и для другого необходим был расчет. Точный расчет.

— Вас вызывает штаб! — донесся голос оператора.

— Что? — полковник все хуже воспринимал реальность.

Он взял трубку, дрожащей рукой прижал к уху.

— Слушаю, Бражников. Я не знаю. Видимо, заболел. Чувствую себя ужасно. Кто сообщил? Черт… Дайте мне полчаса, я выведу этот чертов обломок на безопасную орбиту. Что?! Нет, погодите. Что значит, заблокировали управление лазером? Какого беса? Как я исправлю ситуацию, если вы меня лишили главного исполнительного устройства?

Он закашлялся, заляпав рубашку пеной.

— Верните мне лазер! — потребовал в аппарат.

Видимо, ответ его разозлил. Бросив трубку, полковник откинулся на спинку кресла. Перед глазами плыли красные круги.

«Надо же, какая гадость… — подумал Бражников. — Евпаторийский центр им сообщил об опасной траектории обломка. Перестраховщики хреновы. Ну, сами теперь и рассчитывайте импульс. Вся методология у меня. И хрен с ней кто-то разберется».

Он снова закашлялся. На зеленой форменной рубашке остались капли розовой пены. Но определить цвет на экране бытового телевизора было очень сложно, поэтому Пичугин, закончивший смотреть запись, лишь недоуменно хмыкнул.

— Что с ним? — осторожно спросил он у Ковалева.

— С этим сейчас разбираются. Дистанционно.

Пичугин удивленно поднял брови.

— Да, дорогой мой, бункер вскрывать не стали. Одна из версий — применение неизвестного бактериологического оружия. Никто, как ты понимаешь, не будет рисковать целым гарнизоном. Так что их заперли там, до выяснения обстоятельств. Но меня волнует другой вопрос. Не что с Бражниковым, а почему, и почему вдруг именно сейчас?

Пичугин напрягся. Тон куратора ему не понравился. Сквозила в нем угроза, хотя и не явная. Ковалев смерил агента взглядом и сказал напрямик:

— Я не верю в случайности. Бражников или отравился, или заболел. И то и другое время от времени случается с обычными людьми.

— Время от времени? — Пичугин нашел в себе силы усмехнуться. — Миллионы людей от этого умирают.

— Обычных людей. — Ковалев кивнул. — Но Бражников ведь к ним не относится. А уж то, что происшествие случилось в бункере, во время выполнения серии экспериментов, исключает, на мой взгляд, элемент случайности полностью. Понимаешь, у меня такая работа. Если где-то запахло серой, я просто обязан не обдумывать версии, а тут же принять самую страшную, то есть появление самого дьявола. И действовать исходя из этого. В данном случае я обязан принять версию террористического акта. Ты понимаешь, что это значит для тебя лично?

— Понимаю, — со вздохом ответил Пичугин. — Получается, что кому-то стало известно об изысканиях Бражникова, а я это проглядел.

— Именно так. Соображаешь. Хреновое дело, да?

— Хреновое, если это диверсия.

— А у тебя, значит, сомнения? — Ковалев вздернул брови.

— У вас ведь тоже сомнения, — спокойно ответил Пичугин. — Если бы у вас не было сомнений, вы бы сейчас уже озвучивали отчет в штабе, а не беседовали со мной. Максим Константинович, меня, чтобы мотивировать, совсем не обязательно брать за яйца, как вы привыкли. Я и так в достаточной мере мотивирован на сотрудничество с вами. Никогда и никому не давал повода считать себя скотиной неблагодарной.

— Ладно, остынь! — Ковалев усмехнулся, чтобы снять возникшее напряжение. — Привычка чекиста, ты же понимаешь. Видишь яйца, возьми в руку, а если взял, то сожми их, да покрепче. Тем более что один-то случай был. А такое пятно, сам понимаешь, смыть о-очень сложно.

— Я понимаю. Потому и говорю, что со мной это излишне. Если вам нужна моя помощь, я с удовольствием впрягусь без всех этих мотивирующих приемчиков, которые я, как и вы, проходил. А случай, который вы вспомнили, — это рок, невезуха, куча дерьма, в которую любой может вляпаться. И я за него уже расплатился с лихвой. И карьерой заплатил, и здоровьем. Хотя по выслуге мог бы уже до полковника дослужиться, а сейчас так и застыл на капитане запаса. Этого мало?

— Хорошо, хорошо. Я действительно хочу быть уверен. Ибо, если я заявлюсь в штаб с отчетом о вероятном применении бактериологического или химического оружия на сверхсекретном объекте, а потом это окажется ошибкой, меня самого возьмут за упомянутый тобой мотивирующий орган. Видишь, дорогой мой, я играю с открытыми картами. Так что хватит дуться. Не мальчики оба. И, поверь, даже если ты где-то что-то промухал, я не буду тебя за это прессовать. Но все обстоятельства выяснить надо. Чем скорее, тем лучше. Это ведь палка о двух концах. Перестрахуешься, поднимешь всех на уши без причины, дадут на орехи, сколько не унесешь. Но и если не отреагируешь вовремя на опасную ситуацию, получишь еще крепче. И еще, если я припомнил тебе старый грех, то и там, — генерал поднял палец, — припомнят.

— Но что конкретно вы от меня хотите? Я же не могу попасть в бункер и выяснить детали у Бражникова. Это вы бы и без меня сделали, если бы было возможно.

— Верно, — согласился Ковалев. — Но ты у нас в чем спец? В анализе разрозненных открытых источников. Подумай, на чем можно сфокусироваться, где ты или кто-то еще мог допустить прокол. Видео посмотри, может, заметишь какие-нибудь важные детали.

— Я уже заметил, — спокойно сообщил Пичугин. — На записи признаки болезни определяются только у Бражникова. Одно это ставит под большое сомнение если не теракт, то применение бактериологического оружия именно по бункеру — точно.

— Э, погоди. При чем тут это? Ни бактерия, ни вирус сразу не действуют. У любой болезни есть скрытый, то есть инкубационный, период. У Бражникова симптомы уже проявились, у других нет…

— В том-то и дело! — Пичугин бесцеремонно перебил своего куратора. — Во сколько смена вошла в бункер?

— В девять ноль-ноль.

— А признаки недомогания у Бражникова когда проявились?

— Кашлять он, судя по записи, начал часам к пятнадцати. Еще до выхода объекта на опасную орбиту.

— Раньше, — уверенно заявил Пичугин. — Надо еще раз просмотреть, свериться с показаниями времени. Косвенные признаки недомогания у него видны намного раньше, где-то с двенадцати или около того!

— Что-то разглядел?

— Да. Мотайте назад, я скажу, где остановить. Еще. Еще. Стоп!

— Вот! Даже десять пятьдесят, — озвучил Ковалев цифру времени в углу экрана. — И что тут такого видно?

— Еще чуть назад, где полковник появляется в зале. Вот. Смотрите. Он садится, сразу распускает галстук и расстегивает рубашку.

В кадре Бражников перебросился парой фраз с оператором по поводу духоты, потом велел техникам включить кондиционеры.

— Тут он уже почувствовал себя плохо, понимаете? — Пичугин глянул на Ковалева.

Тот выключил звук, а запись оставил.

— Не совсем, — признался он.

— Смотрите. В девять утра Бражников заступает на смену. А через два часа, в одиннадцать, он уже ощущает признаки недомогания. При этом в пятнадцать часов, то есть еще через четыре часа, никто из операторов еще явно не болен. Ловите суть? Если был атакован бункер, то все должны были заразиться одновременно.

— Получается, поражен был только Бражников? — Ковалев хмыкнул. — Надо выяснить, существует ли вирус столь избирательного действия.

— Вряд ли. Вариантов может быть масса, но, в любом случае, я уверен, что это не теракт.

— Но если атаковали именно Бражникова?

— Это больше похоже на правду. Но тогда это скорее отравление, чем заражение.

— Час от часу не легче. Инъекция?

— А каковы показания самого Бражникова?

— В этом и беда. Он не способен давать показания. Он очень плох. Бредит.

— И вы не пытаетесь оказать ему помощь? — ужаснулся Пичугин.

— Пожертвовав при этом всем гарнизоном? А может, городом? Областью? Что нам известно? Ноль! Мы вскроем бункер, чтобы спасти одного человека, пусть очень важного для страны, для науки, для обороны. Но что будет дальше?

— Но если это отравление, а не зараза? Он умрет, не получив помощь, а как вы себя будете чувствовать? Вы говорили о преступности паникерства, но разве запереть бункер — не то же самое? Может, он алкоголем отравился, едой. Не думали?

— Черт! — Ковалев поднялся из кресла и принялся мерить шагами комнату. — Я думал, что положение крайне хреновое. Тут появляешься ты, и оказывается, что на мне лежит еще больший груз ответственности, чем поначалу. И никаких зацепок…

Пичугин молча взял пульт и принялся просматривать запись в ускоренном режиме. В некоторых местах он останавливался, перематывал назад.

Генерал заинтересовался, уселся в кресло.

— Какая-то идея? — осторожно спросил он.

— Ну, есть, что привлекло внимание, — уклончиво ответил аналитик. — Вспомнил я кое-что, очень старое и почти забытое. Но такое начисто не забывается.

— Хоть намекни! — взмолился Ковалев. — Пожалей мои нервы!

— Пока не могу. Слишком уж неожиданно оно прозвучит… Хотя… Вы же помните, чем я занимался в Семипалатинске?

— Работа с плутонием по программе разоружения? Ну да. Какое это имеет… Погоди! Ты думаешь, это воздействие радиации? Его облучили? Поэтому никто, кроме Бражникова, не болен? Неужели полонием траванули?

— Нет. Я как раз не уверен, что никто, кроме него, не болен. Сказал про алкоголь, а потом заметил… Вот, тут, смотрите. Оператор кашляет. Худенький, второй от Бражникова. И вот тут еще.

— Внимательность всегда была твоей сильной стороной. И хорошая память. Два кашляющих в одном бункере — многовато.

— Но состояние Бражникова, в любом случае, заметно хуже, — уточнил Пичугин. — Часто кашляет, рубашку расстегнул, галстук снял. Туалетную бумагу притащил. Это говорит, что, выходя из дома, он нормально себя чувствовал. И еще это говорит о том, что заражение произошло не в бункере. Еще утром эти самые операторы не кашляли. А уже к трем квелые. Видите?

— С самим заражением ты, значит, уже согласен?

— Да. Но оно произошло не в бункере. Раньше. Наиболее вероятно, что это нападение лично на Бражникова.

— Нападение? — Ковалев хмыкнул. — Ты же сам только что версию теракта отвергал. Что поменялось?

— Вспомнилось кое-что, я же сказал. И если я прав, то такую инфекцию на улице в Москве не подхватишь.

— Какую, не томи?

— Можно увеличить вот этот кадр? — Пичугин поставил видео на том месте, где Бражников вытер куском туалетной бумаги монитор, заляпанный мокротой при кашле.

— Увеличить? Это же видео, не фотка.

— Есть технология, которая собирает пиксельную информацию из серии кадров в одну фотографию высокой четкости. Астрономы этим пользуются…

— А, понятно.

Ковалев набрал номер, связался с кем-то и передал метку времени кадра, вызвавшего интерес у Пичугина.

— Время нужно, — сообщил Ковалев, отложив телефон на журнальный столик. — Полчаса, час. Результат пришлют.

— Хорошо.

Пичугин уселся на диван, но лицо его было столь сосредоточенным, что у Ковалева не осталось сомнений — подшефный до чего-то докопался. И это что-то выходит за рамки обыденности.

— Я слышал на видео, ему лазер отключили? — выйдя из задумчивости, спросил журналист.

— Да. Мало ли что.

— Кто-то еще может провести стабилизирующее воздействие на сошедший с орбиты обломок?

— Скорее всего, нет. Там куча расчетов, методология которых известна только самому полковнику.

— Тогда надо немедленно включить лазер и дать ему возможность, пока он еще в состоянии, увести обломок с опасной орбиты.

Генерал сжал губы, опустил взгляд и ответил:

— Он уже не в состоянии. То бредит, то мечется, как чумной, требуя как раз то, о чем ты только что сказал.

— Как кто? — Пичугин невесело усмехнулся.

— Не понял.

— Вы сказали, он мечется. Как кто?

— Как чумной… Блин, ты что, совсем трехнулся?

— Я видел это в Семипалатинске. Мне нужен увеличенный снимок, тогда я скажу точнее. У нас там салаги поймали нескольких сусликов, зажарили и сожрали. Двое ничего, а один… Тогда тоже никто ничего не понял, пока салага кровавой пеной харкать не начал.

— Так вот что ты хочешь увидеть на снимке?

— Не хочу. Это то, что я боюсь увидеть на снимке.

— Бред! Это ты, дорогой мой, перегрелся. Мы в Москве, а не в Семипалатинске и не на Алтае. А Бражников, извини, не вокзальный бомж.

Минут через десять у Ковалева зазвонил телефон. Он поговорил, затем открыл вторую комнату, в которой дверь до этого была заперта. Там был установлен компьютер и еще ряд электронных модулей, назначение которых Пичугину было неизвестно.

— Лей, — велел Ковалев собеседнику по телефону.

Пичугин уселся за монитор, увеличил снимок. Ковалев крякнул от удивления. На туалетной бумаге, которой Бражников вытирал монитор, виднелись отчетливые розовые следы.

— Что-то похожее, но… — Ковалев упрямо помотал головой. — Я не могу это вывалить начальству! Вот ты сейчас, без преувеличения, дорогой мой, выглядишь в моих глазах идиотом. Наверняка есть еще до фига того, от чего человек может харкать розовыми соплями. Но я идиотом в глазах начальства выглядеть не то что не могу, а не имею права. Улавливаешь мысль?

— Их надо эвакуировать из бункера, — уверенно заявил Пичугин. — Иначе все умрут. И так же срочно надо выяснить, где он эту заразу подхватил. Наиболее вероятна ваша первоначальная версия. Теракт. Кто-то намеренно раздобыл штамм чумы и заразил полковника. Это логично, это наиболее вероятно. Но есть и другая вероятность. Ничтожно малая, но она есть. Это вероятность, что Бражников подхватил чуму в Москве. От официанта в кафе, от полицейского, который проверял у него документы, от таксиста, к примеру…

— Типун тебе на язык! — Ковалев изменился в лице. — Ты представляешь глубину жопы, меж двух половинок которой ты меня сейчас загоняешь? С одной стороны, я не имею права ставить всех на уши взятым с фонаря предположением. С другой, если описанное тобой правда, меня четвертуют за нерасторопность. Чет-вер-ту-ют! Ты меня понимаешь?

— Надо эпидемиологов подключить, у них есть специальные противочумные костюмы. Они могут взять анализы, и будут у вас доказательства.

— Чтобы их подключить, мне надо произнести слово. То слово, которое даже мы с тобой сейчас еще толком не произнесли. А это слово, само по себе, возлагает на того, кто его произнес, такую меру ответственности, что у тебя, дорогой мой, под ее тяжестью позвоночник в трусы осыплется.

— Чума… — хмуро произнес Пичугин.

— Вот! Ты можешь! Ты внештатный сотрудник. Как говорится в статье девятнадцатой закона о ФСБ, «лицо, оказывающее содействие». А я нет. У меня звездочки на погонах больше, чем у тебя рот откроется. И я не хочу их потерять.

— Значит, вам надо реагировать, — уверенно заявил Пичугин.

— Или сделать вид, что я не при делах, — высказал Ковалев свою версию. — В мои обязанности не входит курирование проекта «Американка». Я информационной безопасностью занимаюсь. И если бы Бражникову на Алтае лазер не отключили, и если бы это не прошло через подотчетную мне информационную структуру, я бы о происходящем в бункере вообще не знал. И знать я этого не обязан. Пусть с этим разбираются те, кому положено. А с тебя я возьму клятвенное обещание, что ты об этой нашей встрече и о том, что мы смотрели с тобой это видео, никогда никому не расскажешь.

— Время упустим, товарищ генерал! — взмолился Пичугин.

— Да, по большому счету, я в это вообще не имею права лезть, несмотря на мой допуск к секретности. Я тебя должен курировать и информационное пространство. Все.

Он еще не закончил говорить, когда у него на столике зажужжал телефон. Ковалев посмотрел на экран, номер незнакомый.

— Интересно… — произнес он и ткнул пальцем в иконку ответа на вызов. — Я слушаю.

Он намеренно не представился неизвестному абоненту, стараясь с ходу выяснить максимум о собеседнике.

— Максим Константинович?

Голос в трубке был женским и очень приятным, несмотря на заметные стальные нотки. Такой голос может быть у женщины, много на своем веку повидавшей, или у высокой начальницы. Но, несмотря на неравнодушное отношение к женскому полу, Ковалев встревожился.

— Да, с кем имею удовольствие общаться? — Генерал ответил в тоне заигрывания, чтобы не показать истинных эмоций, охвативших его.

Но сердце его забилось чаще совсем не от предвкушения нового романтического знакомства.

Глава 4

В которой в Москве обнаруживают больного чумой таксиста, и никто не может понять, как он сумел заразиться. Сотрудники Роспотребназдора, МЧС и МВД ищут пассажиров такси, но главный специалист НИИ чумы Наталья Евдокимова решает эту проблему по-своему.

Кабинет руководителя Роспотребнадзора Остапа Тарасовича Думченко позволял собрать и большее число посетителей, чем уже разместилось за огромным овальным столом. За ним уже заняли места приглашенные специалисты, среди которых выделялся седовласый академик Олейник, а рядом с ним заместитель начальника Московского управления МЧС Левон Рубенович Тумасян, смуглолицый, с носом, похожим на орлиный клюв. Позади сидел руководитель спецгруппы МУРа молодой и подтянутый генерал Головин Виктор Владимирович, одетый в штатское, дальше главный специалист-эпидемиолог, заместитель по организационно-методологической работе НИИ чумы, довольно молодая на вид женщина, Евдокимова Наталья Викторовна. Также были вызваны и вот-вот должны были подъехать главный врач станции «Скорой помощи» Федоров, начальник инфекционного отдела СМП Моисей Наумович Пивник и начальник оперативного отдела СМП Борис Иванович Блинов.

За спинами собравшихся, у дальней стены кабинета, трое рабочих в синих комбинезонах вели монтаж систем связи и компьютерной аппаратуры, необходимой для работы штаба ТОРС[4], который только начал формироваться.

На Вадковский переулок, дом восемнадцать, съезжались все, кто был перечислен в списке руководителей служб согласно «протоколу выявления предполагаемого очага особо опасной инфекции». Ждали заместителей министров здравоохранения Москвы, области и России. Из переулка эвакуаторы растаскивали припаркованные машины преподавателей и студентов СТАНКИНА, а на Новослободской улице как из-под земли возникли посты ДПС.

Кондиционер работал на пределе. Несмотря на стекающий поток ледяного воздуха, многие из участников экстренного совещания потели. Все они люди опытные и готовились к худшему, а нервы все же брали свое. Жизнь уже научила, что чем позже начнешь действовать, тем сложнее и дороже обходится борьба с болезнью и тем больше пострадавших.

Марина Геннадьевна Свиридова — дежурный эпидемиолог РПН, получила сообщение о подозрении на ТОРС чуть больше часа назад и сразу доложила руководителю РПН, а тот вызвонил всех членов постоянно действующей комиссии по Особо опасным инфекциям. На сбор понадобился час. Но он не прошел даром. Свиридова получала текущую информацию и организовывала требующиеся эпидемиологические мероприятия. О чем теперь и докладывала:

— Ширяев Фарид Алиевич, пятьдесят пятого года рождения, проживающий в Москве с семьдесят седьмого года, гражданин России, москвич, вдовец, живет один. Отдельная однокомнатная квартира по адресу: улица Ангарская, одиннадцать. Работает таксистом в фирме «Желтый дилижанс». Обратился в службу «Скорой помощи» в двенадцать часов тринадцать минут. Пожаловался на высокую температуру, кашель, головную боль и боль в груди. В двенадцать тридцать по адресу проживания прибыла бригада 213 «Скорой помощи» десятой подстанции в составе фельдшеров Ипатова и Ганичкиной. Старший в бригаде Ипатов. При осмотре, — доктор приподняла копию карты вызова, чтобы лучше рассмотреть написанное, — жалобы на озноб, боль в груди, кашель, слабость, головокружение. Заболел остро, около десяти часов утра. Началось, по его словам, с потрясающего озноба. Принял фервекс, незначительное улучшение, состояние ухудшилось к 12.00. В анамнезе, — Марина Геннадьевна сделала паузу, вчитываясь в почерк фельдшера Ипатова, — так, вот, гипертоническая болезнь два-два, риск три, вот — эпидемиологический анамнез не отягощен.

На этих словах главный врач «Скорой помощи» довольно хмыкнул. Дрессировка рядовых сотрудников дает свои результаты. Ребята действуют строго по инструкции, может, и не спросили, выезжал ли куда-нибудь больной из России в течение последних двух недель или месяца, но запись сделали.

— Объективно: состояние больного тяжелое, — продолжила Свиридова. — Сознание спутанное, дезориентирован, кожные покровы гиперемированы, влажные, горячие, чистые, сыпи нет, температура сорок и одна десятая, лимфоузлы не пальпируются, в легких дыхание поверхностное, частота двадцать четыре в минуту, обильные влажные хрипы над всей поверхностью легких. Кашель продуктивный, влажный, мокрота жидкая пенистая. Давление девяносто на пятьдесят пять, пульс сто тридцать семь ударов в минуту. На ЭКГ — синусовая тахикардия. Я не буду всю карту читать, только то, что важно. Неврологическая симптоматика: в позе Ромберга неустойчив, ПНП не выполняет, на вопросы отвечает с трудом. Так, вот тут, Ипатов ставит диагноз: двухсторонняя пневмония, отек легких токсический и звонит в оперативный отдел. Он доложил ситуацию дежурному врачу…

Блинов кивнул, но прерывать Свиридову не стал и от дополнений воздержался.

— Так… — Она нашла нужную страницу. — Было приказано получить место в ближайшей больнице и госпитализировать больного в реанимационное отделение. Ближайшая, это у нас городская больница восемьдесят один. В тринадцать часов тридцать три минуты Ширяев поступает в РАО ГБ 81 с диагнозом: «Двухсторонняя септическая пневмония, отек легких». По «Скорой» был введен баралгин внутримышечно, установлен внутривенный катетер и капельница с раствором Рингера. В момент госпитализации температура снизилась до тридцати восьми и двух. Больной осмотрен дежурным реаниматологом, заведующим отделением РАО и дежурным терапевтом. Совместный осмотр привел к диагнозу: «Тяжелый респираторный синдром». Но под вопросом. Терапевт Семиряга Артур Сергеевич, бывший заведующий терапевтическим отделением ЦРБ Горноалтайска, в Москве живет третий год, заподозрил легочную форму чумы и высказал предположение во время обсуждения. Мнение не поддержано коллегами. Но слово сказано. В дальнейшем ситуация была доложена заместителю главного врача ГБ 81 и главному инфекционисту. Больной осмотрен инфекционистом больницы, после чего сформулирован окончательный диагноз: «Тяжелый респираторный синдром, септическое течение, шок инфекционно-токсический, подозрение на форму А20,2».

Марина Геннадьевна заметно нервничала, но старалась этого не показывать. Впрочем, нервничали, в той или иной степени, все.

— Приняты меры… — Свиридова перевернула еще одну страницу. — Отделение РАО взято на карантин, открыто альтернативное отделение из врачей, не участвовавших в осмотре Ширяева. Все, кто входил к Ширяеву не в противочумном костюме, изолированы в РАО. Сейчас идут меры по дезинфекции, Ширяев получает антибиотики и сиптоматическую терапию. Лечащие врачи тоже, и средний медперсонал: постовая сестра РАО, анестезистка и палатная медсестра. В инфекционной больнице номер один расконсервирован корпус на сто коек, туда помещены: бригада «Скорой помощи» 213, то есть фельдшеры Ипатов и Ганичкина, а также водитель Самсонов. Осмотрена и опечатана квартира Ширяева совместно с участковым полицейским, сотрудники санэпидемслужбы РПН, бригада инфекционного отдела.

Пивник кивнул.

— Изъяты личные вещи, одежда, белье, квартира обработана антисептиками, опечатана, — Свиридова читала все быстрее. — Идет работа районного инфекциониста с жителями подъезда. Пока все оформлено как учебно-тренировочные мероприятия. Теперь важное, что касается оперативных перспектив. Связались с диспетчерской службой такси «Желтый дилижанс», получили адреса и телефоны заказчиков с 21.00 вчерашнего вечера до 9.00 сегодня. Всего семь человек, адреса и телефоны есть. Нужно начать карантинные мероприятия. Пока нам неизвестно на сто процентов, что за возбудитель инфекции, откуда Ширяев им заразился. Результаты микроскопии мы получим в течение часа, еще шесть часов нужно на минимальный цикл бактериологического исследования возбудителя.

Дежурный эпидемиолог положила листы на стол.

— Вот пока все. Руководство восемьдесят первой готово расформировать корпус хирургии, но на это нужно время. Вывезти пятьсот человек больных, остановить операции, на это нужно время, и если не подтвердится инфекционность бактериального процесса, то…

— Что значит «то»? — подал голос Олейник. — Давайте всегда исходить из очевидного, что мы имеем дело с самой страшной инфекцией в истории человечества. Только так мы сумеем ее опередить и победить. А сейчас у нас ничего нет, кроме одного больного в тяжелом состоянии. Кстати, он ничего не сказал, где он мог заразиться?

— Нет, — отозвался дежурный врач оперотдела СМП Блинов. — Я немного в курсе ситуации на вызове. Ипатов при мне, то есть я слышал его разговор, расспрашивал Ширяева, контактировал ли тот с больными. Больной ответил, что нет. Но я не уверен во вменяемости Ширяева на тот момент. Он вообще плохо отвечал на вопросы, каждая попытка говорить вызывала кашель.

— Вы консультировали Ипатова? — спросила Наталья Евдокимова.

— Нет, я послушал запись его разговора с дежурным врачом оперотдела. Там не было сделано никаких ошибок.

— Кроме одной, — поморщившись, возразила Наталья. — ТОРС можно было поставить еще дома, и тогда Ширяев не стал бы причиной блокирования целого корпуса в обычной больнице. А сейчас осторожность ваших ребят привела к тому, что хирургический корпус городской больницы в северном округе закроется на две недели минимум. Формально на внеплановую мойку, а фактически на карантин и лечение чумных пациентов. Я не ставлю под сомнение квалификацию бригады, они все сделали очень грамотно, но побоялись заподозрить чуму, перестраховались, что называется, не в ту сторону. И вот результат. Ладно. Это скорее на будущее. Сейчас Ширяева трогать нельзя, как минимум дней пять, чтобы перевезти в специализированную больницу. Конечно, если он не умрет раньше. Марина Геннадьевна, узнайте, пожалуйста, как дела с микроскопией? Что там на стеклах?

— Наталья Викторовна, я лабораторию предупредила. Образцы мокроты доставили сразу из восемьдесят первой, как только доложили нам о ТОРС. Должны принести результаты с минуты на минуту.

Она еще говорила, когда на пороге кабинета появился заведующий бактериологией и, стараясь не отвлекать, положил перед Думченко лист. Тот глянул на запись и рисунки, молча пустил по рукам лист. Когда бумага дошла до Евдокимовой, та встала и произнесла:

— Иерсиния пестис[5], девяносто процентов. Не будем ждать окончательной серологии, нужно запускать протокол по форме «А20.2» и совершенно официально.

— Паника будет, — негромко произнес Думченко.

— Это не самое страшное. Страшно будет упустить хотя бы одного инфицированного. У нас нет ни минуты, пока мы не знаем, кто и как заразил Ширяева. Нельзя исключить теракт. Например, пассажир такси распылил аэрозоль с бактериями в салоне машины. Кстати, где его автомобиль?

Марина Геннадьевна побледнела и ответила:

— Мы ее доставили на санобработку на площадке инфекционной больницы.

— Она работала? Машина стояла или использовалась? Это же стопроцентный очаг инфекции. Все, кто в ней побывал, должны сегодня же быть взяты под карантин.

— Я выясню. — Свиридова направилась к двери. — Ширяев ее отогнал к парку, откуда мы ее и забрали. А вот пользовался ли ею кто-нибудь, надо выяснить.

— Марина Геннадьевна, заодно узнайте, как идет карантинизация всех пассажиров Ширяева за эту ночь. Есть ли проблемы?

Начальники во время доклада и разговоров врачей-эпидемиологов не вмешивались. Генерал Головин делал пометки в блокноте. Когда Свиридова вышла, произнес тяжелым басом:

— Значит, Наталья Викторовна, вы не можете исключить, что возможен теракт? Но почему в такси? Резоннее предположить, что бактериологическую атаку выгоднее произвести в людном месте, в кинотеатре, в супермаркете, ну я не знаю… на каком-нибудь конгрессе. Чтоб сразу человек триста накрыть. А зачем нужен один таксист?

— Я не знаю, почему гипотетический террорист поступил именно так. Возможно, но это лишь предположение, что его целью был некий конкретный человек. Или сам таксист, или второй пассажир, который ехал дальше. Может быть, утечка инфекционного агента произошла в такси случайно? И нам надо поблагодарить Бога, что все случилось так, как случилось, а не так, как планировали вероятные злоумышленники? Допустите только, что один из пассажиров вез контейнер с культурой чумы к месту совершения террористического акта, и она пролилась, или была выброшена в виде водно-воздушной смеси в такси случайно. Это значит, что в ближайшие сутки-двое мы можем обнаружить массовую вспышку чумы среди заразившихся в каком-нибудь людном месте. Вы можете посчитать мои слова абсурдом или наоборот, весьма вероятным сценарием развития событий. Я думаю, из-за несанкционированной утечки препарата вероятные террористы или спрячутся, или, наоборот, в срочном порядке произведут теракт с этим же возбудителем. Впрочем, это больше по вашей части, генерал. — Наталья сделала короткую паузу, ее очень внимательно слушали. Затем продолжила: — Зато я, как клиницист, знаю, что легочная форма чумы может возникнуть, только если человек вдохнет воздушно-капельную смесь, содержащую палочки чумы. А это значит, или кто-то накашлял на Ширяева, или выпустил в салон его машины заранее подготовленный аэрозоль с инфекцией. Например, выходя из машины. Это может частично уберечь распыляющего от заражения. Теперь мы представляем вирулентность чумы, и ее инкубационный период составляет от двенадцати до двадцати четырех часов при воздушно-капельном заражении. То есть инфицирование Ширяева произошло где-то около двадцати двух часов, в воскресенье. Естественным образом подозрение падает на пассажира, заказавшего такси в этот период. Если это вообще был пассажир и мы не ошибаемся кардинальным образом. Нужно выяснить, где был Ширяев все воскресенье. И это должны сделать ваши люди, генерал. Опросить всех, кто знаком или в родстве с больным. В разговоре слово «чума» не употребляйте, говорите… Ну, например, вирусная пневмония, возбудитель не найден, а мы выясняем все возможные источники.

— Что вы думаете насчет вакцинации контактных? — подал голос представитель МЧС. — На складах есть вакцина, по моим данным, порядка миллиона доз…

Олейник крякнул. Наталья поняла причину этой реакции, но не стала вмешиваться, раз уж взял слово академик, пусть он и объяснит.

— Понимаете, Левон Рубенович, вакцина Хавкина не является панацеей. Дело в том, что она не дает гарантии, что инфицированный не заболеет и даже что перенесет болезнь легко. Все, чего можно добиться наверняка, — это удлинение инкубационного периода до недели, более легкого течения и снижения смертности процентов на двадцать. Обычным доксициклином мы за неделю добиваемся успеха в лечении на девяносто пять процентов. — Он обернулся к Евдокимовой. — Наталья Викторовна подтвердит. Вакцину нужно вводить за неделю-две до вероятного контакта, это во-первых. Во-вторых, вакцина повышает гуморальный иммунитет, а инфекция в большей степени гноеродная, и нужно активировать макрофагально-фагоцитарную систему. Этого вакциной, к сожалению, не добиться. Так что если и вакцинировать, то всех медиков, кто будет работать в очагах. Больным и карантинным это не нужно. А сейчас, я полагаю, коллеги, нужно во всех учреждениях проинформировать о повышении внимания ко всем случаям респираторных заболеваний, особенно на атипичное течение, на тщательный сбор эпидемиологического анамнеза. И вот что. Может быть, раз уж восемьдесят первый корпус заражен, использовать его для размещения всех контактных? Оборудовать двери замками, установить посты. Сами понимаете, готовое здание на шестьсот коек на улице не валяется. Стоит ли ему простаивать две недели вхолостую? Давайте подумаем над этим. Если Наталья Викторовна права, то Ширяев первый, но не единственный больной. И количество заболевших будет десятки, а контактных сотни.

— Я более чем уверена в этом, — призналась Наталья. — Если бы речь шла о заболевшем ночном стороже на полузаброшенном складе строительных материалов, то ситуация была бы одна. Мы бы имели возможность отследить и поместить в карантин всех контактных, и было бы их не более пяти человек. Но речь идет о таксисте, отработавшем смену. К тому же клиенты, которых он неизбежно заразил, так же неизбежно вступят в контакт со знакомыми, близкими, уже после поездки. Они не сразу будут заразными, но пока мы о них не имеем никакого представления. Сколько их? Десять, двадцать? Со сколькими они уже вступили в контакт? Где они? Может, уже чихают и кашляют чумной палочкой в вагоне метро…

— Не нагнетайте, — попросил Олейник. — Нервы и так у всех на пределе.

— Я и не думаю нагнетать! — возразила Наталья. — Я обрисовываю картину, с чем нам, скорее всего, придется столкнуться. Для чего? Чтобы наладить оперативную работу через представителя МВД, чтобы подумать, где взять площади, мощности, людей, время. Думать об этом надо сейчас, а не когда отовсюду пойдут сообщения о заболевших. Это чума. И если случай с Ширяевым окажется единичным, по какому-то невероятно счастливому стечению обстоятельств, то мы сможем вздохнуть свободно. А до этого необходимо сохранять предельную сосредоточенность, предельную внимательность, предельную работоспособность. И не надеяться, дескать, авось пронесет. Иван Иванович, вспомните две тысячи второй год, Казань… тогда их ЦМК[6] сработал очень оперативно — и пробирку нашли с культурой холеры. Давайте исходить из наиболее опасных вероятностей и причин. Предлагаю корпус восемьдесят первой больницы перепрофилировать под нужды штаба ТОРС, раз уж так получилось. И приказ об этом отдать немедленно. Отправьте рабочих и техников для организации всего необходимого в корпусе.

Олейник молча кивнул, вспомнив ситуацию с холерой в Казани. Наталья, тогда еще лаборант кафедры микробиологии, предложила профессору пнуть в Казани кого надо, чтобы там смогли допустить не случайность, а злую волю. И нашли ведь эту злую волю, нашли пробирки с остатками культуры в водоохранной зоне! Это был один из многих случаев, в которых Олейник отмечал поразительную и малообъяснимую, для человека с научным складом ума, интуицию Натальи. Иногда казалось, что она что-то недоговаривает, что владеет какими-то дополнительными каналами получения информации, которые не может выдать по каким-то своим, глубоко личным, причинам. Но Олейник слишком хорошо знал Наталью, чтобы всерьез допустить намеренное сокрытие данных. Скорее она сама не всегда понимала, что является причиной того или иного яркого озарения. Олейник предполагал, что ее мозг просто обладает удивительной способностью собирать крайне разрозненную информацию, даже не интерпретируемые обрывки такой информации, а затем вписывать в общую картину и делать выводы.

Из воспоминаний Олейника вывел голос генерала Головина.

— Я тогда, с вашего позволения, откланяюсь и пойду отдавать распоряжения. — Представитель МВД поднялся из-за стола. — Надо узнать в таксомоторной фирме, сколько у Ширяева было клиентов, с каких номеров прошли вызовы, откуда и куда пассажиры совершали поездку. А потом уже посылать по всем адресам участковых. С учетом некоторой, если так можно выразиться, секретности, задача непростая.

Когда он покинул зал, на ходу доставая из кармана мобильник, Думченко негромко хлопнул ладонью по столу.

— Вы правы, Наталья Викторовна. Нужно держать себя в тонусе. Но сейчас ситуация не очень благоприятная. Мы все в подвешенном состоянии. И так продлится все время, пока мы вынуждены ждать информации от оперативных групп и врачей из инфекционной больницы, из восемьдесят первой, и у нас есть несколько минут. Коллеги, я понимаю, что кто-то из вас не успел не только поужинать, но и пообедать, у нас сегодня, по случаю ЧП, буфет будет работать круглосуточно. Если кто-то хочет перекусить — пожалуйста, для работников штаба все даром, то есть бесплатно. Там бутерброды, чай, кофе…

За овальным столом началось движение, несколько человек поднялись и покинули кабинет. Наталья, подумав, последовала за ними. В коридоре было слышно, как Головин отдает по телефону распоряжения подотчетным полицейским чинам. Он говорил отрывисто, но при этом весьма цензурно, надо заметить.

Воспользовавшись небольшим перерывом, Наталья позвонила родителям, узнала, как они себя чувствуют, как прошел день, чем занимались. Выслушала привычное: «Все хорошо, Наташа. Я в огороде, папа в гараже что-то мастерит».

Есть ей не хотелось, к тому же все-время беспокоило ощущение, что происходит что-то, чего они не учли, не увидели, не заметили. Привычно для таких случаев поднялся уровень адреналина, начало немного знобить.

Головин продолжал говорить по телефону, но Наталья слышала не только его приглушенный из приличия бас, но и что ему отвечал собеседник. Разобрать слова, искаженные крошечным динамиком смартфона, было непросто, но, как всегда в таких случаях, мозг Натальи словно переходил на другой режим, улавливая, вычленяя, анализируя.

Отменный слух Натальи не раз ее выручал, а у коллег вызывал удивление, как хороший фокус в исполнении даровитого уличного мага. В экспедициях о ней ходила шутка: «Чумная блоха еще кусает суслика, а Евдокимова слышит, как тот матерится!» Кроме шуток, Евдокимова, например, слышала машину, двигающуюся по степной дороге, задолго до того, как ее крыша показывалась из-за холмов, и безошибочно отличала пустые норки сусликов от заселенных.

«Обстановка такая, что Головин будет искать контактных до бесконечности, — подумала Наталья. — А надо действовать очень быстро. Время работает против нас. Нужен более жесткий подход».

Она просмотрела контакты в памяти телефона, нашла нужный номер и нажала иконку вызова.

Наконец в трубке отозвался знакомый голос.

— Наташенька? Здравствуйте!

— Здравствуйте, Василий Федотович!

— Все нормально? Все здоровы?

Наталья улыбнулась. Ее собеседник всегда производил впечатление доброго деревенского дедушки-священника, а однажды она заметила какое-то едва уловимое сходство профессора Лемеха со святым Серафимом Саровским.

— Не совсем, Василий Федотович. Честно говоря, я, при всем уважении, не имею права рассказывать, что именно произошло. Скажу только, что сложилась серьезная ситуация, и, вы только не удивляйтесь, мне сейчас очень нужен телефон генерала Ковалева.

— Наташа, одумайтесь! Зачем вам этот негодяй? Вы же понимаете…

— Василий Федотович, я все прекрасно помню и ничего не собираюсь прощать, но сейчас обстоятельства его никаким боком не касаются, он мне нужен лишь как один из высших чинов ФСБ с уникальными возможностями. И только. Тем более что он сам предлагал помощь еще тогда. Вот пусть помогает.

— А у меня нет его номера, Наташа. Он же был в старом моем аппарате, который я отдал Мише, и не знаю, где он. Так что, простите, но помочь мне нечем. Я только предостерегаю вас, берегитесь этого человека. Он коварен и опасен. Я бы не доверял ему ни на микрон. Понимаете?

— Понимаю, Василий Федотович. Но ситуация грозит выйти из-под контроля, я не знаю, с кем можно еще связаться, чтобы предотвратить развитие очень опасных событий.

— Обратитесь в ФСБ по инстанциям! Вы же официальное лицо!

— Вот этого бы не хотелось. В первую очередь потому, что у меня нет надлежащих санкций от моего начальства. А во вторую, придется долго объяснять. Мы потеряем время, а именно его у нас сейчас нет.

— Ох… Мне кажется, вы затеяли опасную игру.

— Нет. Я очень хорошо понимаю, что делаю и зачем.

— Да. Наверное. Вы всегда были умницей. Но вы уверены, что Ковалев вам поможет? Что не вывернет опять все наизнанку, как в тот раз? Ведь Миша погиб из-за него.

— Я все помню, — повторила Наталья. — Спасибо. Простите за беспокойство.

Она добралась до своего кабинета в этом же здании, отворила дверь и сняла со шкафа картонную коробку с разным электронным хламом, который выкинуть не поворачивалась рука, а потом становилось не до него. Порывшись, чуть ли не с самого дна она вытянула телефон «Моторола» с четырехстрочным монохромным экраном и зарядное устройство к нему. Включила в розетку.

Первой мыслью было позвонить прямо с этого аппарата. Генерал тогда перепугается до поноса… Звонок от покойничка! Он-то считает Лемеха погибшим. Но, нет, это была бы глупая ребяческая выходка. Тем более что номер уже давно заблокирован за неуплату. Зато в его памяти можно будет найти контакт Ковалева. Ведь это именно тот аппарат, о котором только что говорил Василий Федотович Лемех. Именно тот…

Пятнадцать лет назад Наталья встретилась с Ковалевым. Оба знали, что друг другу верить нельзя. Но, прощаясь, генерал, словно в издевку, дал ей свою визитку и сказал: «Позвоните, когда будет нужна помощь».

Наталья выбросила картонный прямоугольник с телефонным номером сразу, как оказалась на улице. Слишком сильна была ненависть к Ковалеву. Миша тогда мог его убить, но не убил. Чистые руки. Может, зря? Он, подстраховывая Наталью, держал генерала на прицеле снайперской винтовки. Генерал это понял или почувствовал. Очень опасная тогда получилась игра. Да и не игра вовсе.

Наталья принялась перебирать записи в памяти телефона. На зеленом экранчике появилась надпись латиницей «Kovalev» и номер. Переписав его на листок, Наталья сложила телефон и зарядку обратно в коробку. Привычка. Каждой вещи положенное ей место. А вот выкинула бы его?

Старые, давно пережитые эмоции с новой силой нахлынули на женщину, но она вынырнула из них, как опытный серфер выныривает, если его накроет волной. Не время сейчас.

Она набрала номер с листочка, не особо надеясь на удачу. Все же прошло пятнадцать лет. Пятнадцать. Это не шутка. За такое время меняются люди, судьбы, привычки, мировоззрения, а не то что номер телефона. Но генерал ФСБ — случай особый. Да и номер прямой, московский. Недобитое в девяностые бандючье такие номера брало для понтов, но для Ковалева, конечно, это был вопрос удобства. И есть вероятность, что за полтора десятилетия, меняя телефоны и SIM-карты, телефон он сохранял каждый раз. Такая стабильность вполне в его духе.

К счастью, потянулись длинные гудки. Это означало, что номер не снят с обслуживания. Уже хорошо. Долго ждать не пришлось. Для Ковалева ее номер незнаком, если сразу не возьмет, значит, чего-то боится и пробивает звонящего. Если сразу примет вызов — совесть чиста. Хотя в отношении Ковалева это вряд ли. Скорее, ему тогда нечего или некого бояться. Так правильнее.

— Я слушаю! — раздалось в трубке.

Наталья почти не помнила его голос, все-таки полтора десятка лет не общались, и тогда он был моложе.

— Максим Константинович?

— Да, с кем имею удовольствие общаться? — Генерал всегда был не равнодушен к женщинам. В этом он тоже сохранил стабильность.

— Меня зовут Наталья Викторовна Евдокимова.

— Откуда у вас этот номер, Наталья Викторовна?

Вряд ли генерал помнит ее имя, и вряд ли оно что-то ему говорит. Забыл, забыл. Или прикидывается, ждет реакции? Да и голос у Натальи изменился, конечно, жизнь и потери добавили в него хрипотцы и металла.

— Вы мне его сами дали, Максим Константинович. Вероятно, забыли. Мы с вами встречались пятнадцать лет назад, и вы дали мне визитку, добавив: «Если понадобится помощь». Так вот, мне нужна ваша помощь.

Наталья старалась говорить как можно безучастнее, не выдавая своих чувств в отношении собеседника. Это сейчас ни к чему. Это сейчас лишнее. Она вообще старалась выбраться из потока эмоций, который в любой миг готов был подхватить ее, понести и заставить нажать кнопку отбоя. Но она взяла себя в руки, не выдавая себя ни тоном, ни вздохом. Разговор и так предстоял непростой.

Глава 5

В которой генерал Ковалев убеждается в правоте предположений аналитика и без затей сливает своего информатора.

Услышав женский голос в телефонной трубке, Ковалев задумался. Неожиданный звонок из далекого прошлого вызвал у него неясную тревогу. Конечно, встревожила его не Наталья сама по себе, от женщины он угрозы не чувствовал, но звонок мог означать некую угрожающую ситуацию. Впрочем, это надо было еще выяснить. Возможно, просто сработал рефлекс опытного контрразведчика, мобилизующий организм в любой неясной ситуации.

— Чем, по-вашему, я могу вам помочь? — как можно небрежнее поинтересовался Ковалев.

На самом деле любопытство разгорелось в нем, но показывать этого было нельзя.

— В городе чума, — без лишних предисловий сообщила Наталья.

— В каком? — уточнил Ковалев, но тут же осекся.

— В Москве. Форма А20.2, легочная. Передается воздушно-капельным путем. Единственный выявленный заболевший является таксистом. И он, вероятно, уже будучи заразным, отработал полную смену, развез семь человек, которых мы, силами Роспотребнадзора и штаба ТОРС, вряд ли сможем быстро выявить.

— В Штабе ТОРС нет представителей от МВД? — удивился Ковалев.

— Есть. Генерал Головин. Но у нас нет ничего, кроме номеров телефонов, с которых осуществлялись вызовы, и адресов, откуда и куда пассажиры ехали. Есть еще адреса, но вполне вероятно, что они не соответствуют местам жительства, что это могут быть совершенно случайные точки.

— Да, это очень вероятный сценарий, — согласился Ковалев, думая, впрочем, несколько о другом.

Он понял, что звонок не просто так его встревожил и что рефлекс контрразведчика тоже не подвел. Чума! Вот главное слово, услышанное от Натальи. Чума! Это полностью совпадало с предположением Пичугина. Экий же он фрукт! На пустом месте фактически попадает в десятку. И не первый раз. Аналитик от бога, чего уж тут говорить.

— Чего вы от меня хотите? — напрямую спросил Ковалев.

— Я думаю, что у сотрудника ФСБ вашего ранга есть собственный административный ресурс, который поможет выявить зараженных и предотвратить распространение особо опасной инфекции в Москве.

— То есть генерал Головин, по-вашему, справится хуже меня?

Наталья едва сдерживалась.

— Простите, я не для того позвонила, чтобы играть с вами в психологические игры. Вы прекрасно понимаете, что справитесь лучше Головина. Хотя бы потому, что Головин, к примеру, не сможет приказать оператору связи провести триангуляцию номеров без постановления прокурора, а у вас наверняка есть механизмы…

«Подстава, — подумал Ковалев. — Кто-то подослал эту тетку, чтобы дернуть меня за усы. Но грубо, очень грубо. Идиотом надо быть, чтобы повестись на такое».

— Я могу вам дать телефон дежурного по управлению ФСБ, обратитесь к нему в установленном порядке… — предложил он.

— Это займет столько же времени, сколько получение постановления прокурора. А времени у нас нет. Врачи есть. Техника есть. Карантинные помещения есть. А времени нет. И если мы его упустим, то всего, перечисленного выше, нам просто не хватит.

«А может, и не подстава, — продолжал взвешивать Ковалев. — Бражников болен. Пичугин, исходя из опыта и с присущей ему, шельмецу, наблюдательностью, говорит слово «чума». Тут звонит эта дама и произносит то же самое слово. Да и слишком грубо для подставы. Очень грубо. Если бы кто-то из своих или чужих хотел бы меня взять за яйца, он бы нашел более изящные методы. Нет, для подставы невероятно. Куда проще предположить, что перепуганная тетка из штаба ТОРС вспомнила о фээсбэшнике, с которым когда-то пересекалась, нашла визитку и набрала телефон».

— Хорошо. Я попробую помочь. Вы мне скиньте, пожалуйста, данные этого таксиста по СМС. А я вам еще пришлю человека. Аналитика. Думаю, он окажется вам полезен на месте, если вы снабдите его всеми нужными вам полномочиями. Только скиньте для него адрес, куда подъехать. Действуете в режиме секретности?

— Естественно. Если начнется паника, народ попытается выехать из Москвы и разнесет заразу. К тому же… Я не исключаю, что это теракт.

— Ого! Исходя из чего такое предположение?

— Вероятность возникновения именно легочной формы весьма низкая. Тем более в Москве. Для заражения необходимо вдохнуть аэрозоль, содержащий чумную палочку. На заседании штаба ТОРС я выдвинула предположение, что некто мог распылить заранее заготовленный аэрозоль в салоне такси, чем вызвать заражение водителя. Но не водитель мог быть целью. Но эту мою версию всерьез никто не поддержал, посчитали надуманной.

— Я понял. Вы еще поэтому не стали обращаться по инстанциям?

— Да.

«Вот же гад… — подумала Наталья. — Осторожный, хитрый, как змея. Боится. Ну, это неудивительно. Зная его, можно предположить, что рыльце у него в пушку».

— Хорошо, так и договоримся, — Ковалев произнес это таким тоном, что собирается завершить разговор. — Вы мне данные таксиста и номера телефонов его пассажиров. Я вам посильную помощь и своего человека. Будет что-то, я вам сам позвоню.

Он повесил трубку и глянул на Пичугина.

— Вы обо мне говорили? — спросил тот.

— Думаешь, у меня больше нет аналитиков?

— Ну…

— Есть. Но ты из лучших. И говорил я о тебе. А теперь, дорогой мой, держись за стул. Твое предположение оказалось верным. В городе действительно чума. Легочная форма. И нам предстоит узнать, случайное это совпадение или чей-то злой умысел. Мне теперь надо понять, каким образом, где и когда заразился Бражников. Хотя одно предположение у меня есть. Весьма нехорошее. Но его я сам проверю. А тебе, дорогой мой, надо прибыть в штаб ТОРС, отыскать там Наталью Евдокимову и сообщить, что прибыл от меня. Заодно передашь ей то, что она просила.

— Хорошо, и что дальше?

— Цепь заражения выявлять, что же еще? Нужно понять, какое место в этой цепи занимает Бражников. Ясно? Действуем пока неофициально, так что ксивой внештатника особо не размахивай без крайней необходимости. Если что, звони. Точнее, звони при получении любой новой информации.

— О Бражникове им сообщать?

— С ума сошел? Это секретная информация. Сам Бражников, само его существование — секретная информация. Бункер системы ПВО — тоже секретная информация. «Американка» — секретная информация.

— Но Бражников является частью цепи заражения, ради выявления и купирования которой создан штаб ТОРС, как я понимаю.

— Верно понимаешь. И что это меняет?

— Как что? Они его сами выявят. Но при этом упустят время.

— Смеешься? Почему, думаешь, Наталья мне позвонила? Она не уверена, что они способны размотать этот клубок силами МВД. И она права. Есть среди телефонов заказчиков такси телефон Бражникова или нет его там, я выясню через несколько минут. Если он там есть, это одно дело, и тогда я подумаю, как с этим быть. Но если его нет, или SIM-карта не на его имя, то им его не найти. Тогда я придумаю правдоподобную легенду и сообщу, что один из зараженных находится в ведении военных медиков ввиду секретности. Понял?

— В общих чертах. То есть вы сообщите официальному куратору проекта «Американка», что у Бражникова именно чума, а не «неизвестное биологическое оружие»? Людей эвакуируют и начнут лечить?

— Естественно. Без создания штаба ТОРС мне было бы трудно это доказать. А так получится.

Пропищал телефон Ковалева. Он просмотрел СМС с указанными данными Ширяева, временем его смены и телефонами заказчиков.

— Забавно… — произнес он.

— Что забавно?

— Ничего. Я пока буду разбираться, а ты дуй в штаб ТОРС. Запиши адрес. — Ковалев продиктовал адрес из СМС. — Кирилл тебя отвезет до твоей машины, дальше сам. Давай, давай. Чем дальше, тем интереснее каша варится.

Когда аналитик закрыл за собой дверь, Ковалев позвонил Стежневу, отдал все необходимые распоряжения, а сам с ногами развалился на диване. Ситуация сложилась непростая, ее следовало обдумать. Неординарная сама по себе, она могла иметь ряд далеко идущих последствий. И уж раз удалось первым узнать важную информацию, необходимо было оседлать эту волну и уже не отпускать ее. Кто владеет информацией, тот владеет миром. В современных условиях это утверждение приобретало еще более глубокий смысл. Информация перестала быть эфемерной субстанцией, нечаянно или намеренно оброненным словом, перестала быть просто слухами. Она обрела вещественность, порой пугающую. Понятия реального и материального разделились, перестали быть синонимами. И порой трудно было понять, что важнее, косная материя или совершенно нематериальная информация, которой в современном мире можно не только убить, с чем раньше справлялась вполне материальная дубина, но и вершить судьбы мира.

Случайно овладев данными о причине недомогания Бражникова, Ковалев взвешивал, как ими лучше распорядиться. Впрочем, сам он не считал, что получил их случайно. Нет, это стало следствием многолетней бдительности, сосредоточенности, следствием правильного распределения людского и другого административного ресурса. Не прикорми он в свое время того же Пичугина, могло все и не срастись так удачно. И эта Наталья. Тоже тень прошлого. Впрочем, сейчас это не важно. Сейчас главное понять, как поступить здесь и сейчас, не увязая в воспоминаниях и не путаясь в перспективах.

Плохо, что информацию о чуме придется в первую очередь передать генералу Трифонову, официальному куратору проекта «Американка» по линии ФСБ. По большому счету, Ковалев вторгся в его епархию, но с другой стороны, ему было поручено курировать аналитиков, в том числе и Пичугина, собиравшего витающие в информационном пространстве идеи именно по этому направлению. И все равно получалось, что Ковалев сунул нос не совсем в свое дело. Это подозрительно, а генерал не хотел в свой адрес никаких подозрений. Впрочем, тут можно выкрутиться вполне изящно. То, что в бункере произошло ЧП, это информация того уровня секретности, к которому Ковалев допущен. А тут, надо же как удачно, ему позвонила Наталья и рассказала о чуме. Так что Трифонову совсем не обязательно знать, что Ковалев заполучил копию записи с камер в бункере, что имел своих информаторов в группе Бражникова, в воинской части гарнизона и среди аналитиков. Это все теперь запросто можно замылить. Просто сказать, что им, Ковалевым, по его частным каналам получена информация о заболевании чумой в городе. И просто намекнуть о возможной связи. Ничего больше. И тогда комар носа не подточит. Тогда никто не заподозрит Ковалева в излишнем интересе к «Американке», выходящем за рамки его служебных обязанностей.

«Спасибо тебе, Наташа, — подумал он с легким сарказмом. — Какой черт меня тогда дернул дать тебе визитку? Хотя это был не черт, а мой персональный ангел-хранитель».

Связавшись с генералом Трифоновым, Ковалев сообщил о случае заболевания чумой в Москве и о возможной связи этого факта с состоянием Бражникова. Также он рассказал о штабе ТОРС, созданном при Роспотребнадзоре, мол, если посчитаете нужным, сообщите им для полноты информации.

Положив трубку, генерал снова вывел на экран СМС от Натальи. Кое-что интересное было в этом простеньком сообщении. Но это был не номер Бражникова в списке из семи телефонов. Вряд ли Бражников вызывал такси, ведь у него есть своя машина. Но вот адрес одного из вызовов привлек внимание. Это был адрес на Миклухо-Маклая, всего в двух кварталах от дома, где проживал Бражников. В такие совпадения Ковалев не верил. Но и объяснения этому пока не находил. Было лишь предположение о неком «человеке Икс», о темной лошадке, которая входила в контакт с полковником и с таксистом. Но кто это мог быть? Бражников вел предельно замкнутый образ жизни. Когда-то, в самом начале работ над «Американкой», за ним даже присматривала наружка, но его благонадежность не оставляла лазейки ни для каких подозрений.

И все же «человек Икс», скорее всего, существовал. Это было самым простым объяснением связи между таксистом Ширяевым и засекреченным полковником. Потому что о прямом контакте Бражникова с бомбилой вряд ли имело смысл думать. Это возможно, но вероятность такого положения дел в разы меньше, чем вероятность контакта с кем-то из своих. Другое дело, что «своих» у Бражникова, в общем-то, не было. Жена только. На нее есть досье. Неужели она? В принципе, вариант возможный. Его надо продумать и проработать, хотя он и мог вести в никуда.

Куда интереснее было другое предположение. Что, если Бражников все же сливал информацию об «Американке»? Почему нет? Доступ к информации у него абсолютный. Контроль за ним не такой уж высокий. Наружку сняли ввиду благонадежности. Он, как автор идеи, наверняка мог внятно изложить ее на листе бумаги. Или на ста листах, но это не имеет большого значения. А что дальше? Мог он тайно выйти на контакт с ЦРУ? Очень сомнительно. Контроль за ним, может, и не очень, но не настолько. Нет, сам он выйти на контакт с американцами не мог. И снова всплывает гипотетический «человек Икс». Скорее всего, он из близкого окружения Бражникова. Если бы полковник контактировал с кем-то подозрительным или малознакомым, это бы стало известно. Нет, «человек Икс», скорее всего, давний знакомый, вхожий в квартиру Бражникова.

Ковалев понял, что мелькнувшая мысль, показавшаяся в первый момент ничем не подтвержденной гипотезой, ложится во вполне вменяемую, с его точки зрения, логику.

Как могли развиваться события? Некий «человек Икс» оказывается у Бражникова в гостях, не вызывая при этом никаких подозрений. Полковник дает ему задание выйти на связь либо с людьми из посольства, либо напрямую с ЦРУ. Тот выполняет задание, снова оказывается в квартире Бражникова на Миклухо-Маклая, где тот передает ему материалы по методологии расчетов «Американки».

— Скорее всего, «человека Икс» заразили в посольстве или при контакте с агентом ЦРУ, — задумчиво произнес Ковалев.

Цель такого шага вполне понятна. Американцы заражают легочной формой чумы «человека Икс» с пониманием, что тот войдет в контакт с Бражниковым, чтобы забрать у него документы или носитель. Посредник забирает документы, заражает полковника, и, по сути, концы в воду. Бражников, скорее всего, умирает, посредник тоже, заодно заразив огромное число москвичей. В результате непосредственные свидетели устранены, а ФСБ, МВД и МЧС занято не поисками документов, а устранением угрозы массовой эпидемии. Изящно, сказать нечего… Продуманно, эффективно, вполне по силам американским шпионам-диверсантам.

Версия получилась настолько стройной, что Ковалев тут же принял ее за рабочую. Оставался вопрос, как из этой нелицеприятной ситуации выжать максимум пользы для себя лично? С одной стороны, можно немедленно поднять тревогу по управлению ФСБ. Сослаться на госпожу Евдокимову, мол, информация о форме А20.2 поступила от нее, а дальше, мол, Ковалев, благодаря уму и прозорливости, сложил концы с концами. Но что это даст? Славу? Медальку какую-нибудь. В лучшем случае. А в худшем — это даст лишь признание профессионально выполненного долга.

— Долга, мать его! — вслух выругался Ковалев.

Когда он находился наедине с собой, то не утруждал себя сдерживанием эмоций. А эмоций по поводу выполненного долга в нем накипело уже достаточно. Большую часть карьеры он изо всех сил старался быть безупречным офицером и относился к службе именно как к долгу перед Родиной. Но в девяностые многое изменилось. До Ковалева начало доходить, что его просто имеют как хотят. Там, наверху, без зазрения совести проворачивают дела, завладевают заводами, газетами, пароходами, оставляя верным служакам Отчизны только дешевые побрякушки и строчки благодарности в засекреченных приказах. И тогда, пятнадцать лет назад, Ковалев впервые решил перейти черту.

Он тогда словно переродился, словно претерпел не заметную никому мутацию личности. И с точки зрения этой личности все выглядело совсем иначе, чем прежде. Он понял, что Родина превратилась в товар, которым на протяжении девяностых годов торговали все, у кого дотягивались руки хоть до какого-то добра. Честь, совесть превратились в рудименты и атавизмы. У Родины, которой Ковалев некогда дорожил, появились хозяева, и они делали с ней и народом все, что хотят, продавая врагу ее оборонный потенциал за шоколадки и право именоваться партнерами. Это было настолько постыдно, что генерал тогда готов был на эвтаназию, на милосердное и безболезненное умерщвление Родины, чтобы она не мучилась больше и не билась в позорных конвульсиях. Впрочем, на это у него не хватало ни сил, ни возможностей. И, претерпев не менее позорную неудачу, чем та, которая произошла со страной, деградировав вместе с ней и со всем народом, Ковалев решился на использование служебного положения в корыстных целях. А почему бы и нет? Все в дамках, а он, отдавший общему делу столько сил и времени, должен довольствоваться объедками со стола «хозяев Родины»?

Пятнадцать лет назад ему в руки попали ценные данные, он разработал отличный план, который провалился лишь из-за цепи нелепых случайностей. Но это коренным образом изменило Ковалева. И хотя все удалось утаить, а самому выйти сухим из воды, он уже не мог влезть в прежнюю шкуру, как не может влезть в старую кожу змея, единожды сбросив ее. И когда Родина вновь, несмотря на невзгоды, начала уверенно подниматься с колен, когда бывшие «хозяева» побежали за границу, под теплое крылышко «западных партнеров», когда страна оказалась в сильных руках, когда ее жители вспомнили понятие чести, самим Ковалевым эта честь уже была в полной мере утрачена. И пути назад не было. Потерпев фиаско, генерал затаился.

И вот сейчас, сложив в голове факты, Ковалев призадумался. Он понял, что за медальки и благодарности усердствовать больше не в силах. Все. Точка перелома была пройдена. И теперь, он прекрасно отдавал себе в этом отчет, он думал не как спасти ситуацию, а как использовать ее для банальной наживы.

Но как это возможно? На поверхности лежал только один путь — рассказать о своих догадках вышестоящему начальству. Но что это даст? Ту же благодарность в секретном приказе, и ничего больше.

Ковалев сходил на кухню, включил электрический чайник и заварил себе крепкого чаю, разбавив потом кипяток пополам с водой. Он не любил пить чай горячим. Особенно в жару.

Время работало против него. Ситуация с распространением инфекции наверняка развивалась, и развивалась стремительно. Пройдет час, два, максимум три, когда все вылезет наружу. И тогда Ковалеву придется прикладывать усилия не для извлечения выгоды, а чтобы уцелеть, вскочить, что называется, на подножку уходящего поезда. Надо было найти способ использовать обстоятельства.

В голове тут же возникла мысль о шантаже. Если документы по «Американке» уже в руках агентов ЦРУ, то на этом можно сыграть. Можно выйти с ними на связь и заявить, что есть все доказательства их причастности не только к хищению секретных данных, но и к применению бактериологического оружия в Москве. А дальше проще — пусть эвакуируют, предоставляют убежище в обмен на молчание.

Впрочем, это очень скользкая дорожка. При содействии единомышленников на такую рискованную игру еще можно было бы решиться, но в одиночку слишком опасно. Самый простой способ заткнуть человеку рот — это убить его, а не сунуть ему в рот сытный кусок. Хорошо… Есть Кирилл Стежнев. Он моралью не слишком отягощен, за хороший куш пойдет на что угодно. Но какие есть еще варианты?

— Стоп! — сказал он вслух сам себе. — А обломок, сошедший с орбиты?

Это было проблемой. Проблемой, да еще какой! Если обломок протаранит американский спутник-шпион, любой баллистик сообразит, в чем причина. Секретность проекта будет утеряна, и данные о нем обесценятся многократно.

Впрочем, никто этого наверняка не допустит. С Бражниковым или без него найдут способ изменить орбиту обломка на безопасную. Надо только найти канал информации, по которому можно будет держать в этом плане руку на пульсе. Ибо, если что-то не срастется, надо быть в курсе, чтобы с разбегу не сесть в лужу. Надо отыскать контакт в евпаторийском 40-м Отдельном командно-измерительном комплексе. Там в курсе всех движений орбитальной группировки, а потому будут знать о любых решениях по ликвидации последствий ошибки Бражникова. Для установления такого контакта надо напрячь Стежнева, чтобы тот пошевелил агентуру на месте. Не может быть, чтобы на таком масштабном объекте не нашлось чьих-то внештатников или кураторов из местного управления. Это вопрос чисто технического характера, но тянуть с ним нельзя.

Куда менее очевидным был тот факт, что сошедший с безопасной орбиты обломок космического мусора представлял проблему не только для проекта Бражникова, нанося вред его секретности, и, фактически, обесценивая его. Он представлял проблему и для американцев. И дело было вовсе не в спутнике-шпионе, который в скором времени превратится в плазму от соударения. Спутник — капля в море. Мелочь.

Куда большее значение имела информация, которую Бражников, в теории, хочет слить американцам, а может быть, уже слил. Если обломок ударит в спутник, секретности конец, информация обесценится, и сами американцы не смогут извлечь из нее никакой выгоды! Они будут знать, что замышляют русские, а русские будут знать, что их разработка стала достоянием гласности. И все. Документация по «Американке», за которую уже немало заплачено и которая военно-промышленному комплексу США может принести десятки миллиардов долларов, превратится в дым.

— Ха! — Ковалев щелкнул пальцами.

Для него это был редкий жест, говоривший о разрядке крайнего эмоционального напряжения. Он понял, как извлечь выгоду из ситуации. Но для этого надо было пойти на отчаянный риск. Пробраться в бункер и хорошенько поискать кое-что. Бражников ведь умница. Когда ему отключили лазер, лишив его возможности исправить собственную ошибку, он наверняка все же придумал, как ее исправить. Только в виде набора данных, возможно, в виде инструкции, которую необходимо привести в действие, когда лазер снова подключат к системам управления.

Думать о вторжении в зараженный чумой бункер было неприятно. Но кто не рискует, тот не пьет шампанского. Нужен ОЗК и изолирующий противогаз. Такой комплект вполне заменит противочумный костюм, а достать ОЗК не в пример проще. Второе, что нужно, — эвакуировать бункер. Теперь это стало в интересах Ковалева. Пока в бункере Бражников и заболевшая смена, туда не попасть. Но если их эвакуировать, бункер подвергнется дезинфекции, и под эту лавочку, прикрывшись удостоверением и должностью, вполне можно будет попасть внутрь.

А потом… Потом дело техники. Выйти через Стежнева на связь с ЦРУ, выставить им условия, а когда они согласятся, исполнить инструкцию Бражникова, стабилизировать злосчастный обломок и восстановить все как было.

Продышавшись, чтобы адреналиновый шторм окончательно улегся в крови, Ковалев взял телефон и набрал номер генерала Трифонова.

Легенду для разговора нечего было и выдумывать. Наталья Евдокимова, так вовремя позвонившая из Роспотребнадзора, дала ему нерушимое оправдание избыточного знания ситуации. Он теперь на гребне волны. Надо лишь сосредоточиться, собраться с силами, чтобы с этого гребня не соскользнуть.

К примеру, надо придумать, откуда самому Ковалеву известно о ситуации с бункером. Эта информация вне его официальной компетенции, а никто не любит, когда суют нос не в свои дела. Впрочем, чего мудрить? На Ковалеве лежал мониторинг информации вокруг «Американки», значит, ничего странного в наличии у него собственных информаторов в гарнизоне быть не могло. Можно кого-то слить. Ну, например, капитана Витухина. Придурок редкий, и толку от него мало. Сообщил, что бункер блокировали, все, свою функцию выполнил. Можно сливать.

Наконец Ковалев решительно коснулся иконки вызова на экране смартфона. Переговорив с Трифоновым, он сообщил о звонке Натальи и о подозрении на чуму у Бражникова.

— Надо эвакуировать бункер, — уверенно заявил Ковалев. — Всех поместить в карантин. И если Бражников в сознании, надо выяснить, где он подхватил чуму. Это может быть крайне важной информацией.

— Слив подозреваешь? — напрямую спросил куратор.

— А как без того? Фигура уровня Бражникова подхватывает легочную форму чумы. И не где-то на Алтае, а в Москве. Случайность?

— Да, как версию стоит принять.

— Именно так.

— Ладно, спасибо за информацию, — поблагодарил Трифонов.

— Сочтемся, — усмехнувшись, ответил Ковалев и коснулся иконки отбоя.

Разговор прошел хорошо. Без сучка, без задоринки. Замечательно. А то, что Витухина пришлось слить, — невелика потеря.

«Конечно, его теперь возьмут на карандаш как моего агента, — безразлично подумал Ковалев. — Но для меня, если повезет, это скоро не будет иметь никакого значения. Впрочем, если не повезет, тоже».

Он набрал Стежнева и спросил, отвез ли он Пичугина.

— Как раз прибыли на парковку, — сообщил Кирилл. — Что-то надо?

— Да, нужна машина.

— С водителем?

— Эээ… — Ковалев задумался. — Нет, без водилы.

— Хорошо. Высажу Пичугина, отпущу водителя и пригоню вам машину.

— Так. Погоди. — Ковалев потер лоб, на ходу обдумывая рождающийся в голове план. — Давай так сделаем. Ты высаживай Пичугина, отпускай водилу, а потом, уже сам, заскочи в какую-нибудь военную часть и возьми у них, под мою ответственность, комплект ОЗК с изолирующим противогазом. И дуй ко мне, я на квартире. Я у тебя заберу машину, а тебе дам другое задание. Важное.

— Понял, скоро буду, — ответил Кирилл.

Глава 6

В которой москвичи начинают ощущать неясную тревогу, по городу ползут противоречивые слухи, но до паники еще далеко.

Меньше чем через час после начала совещания в штабе ТОРС в Москве начало ощущаться беспокойство. Мало кто из прохожих, измученных жарой, способен был внятно описать, что именно тревожного происходило, но многие на подсознательном уровне почувствовали неладное. То ли чаще стали завывать полицейские сирены на улицах, то ли больше фургонов «Скорой помощи» проносилось по выделенным полосам движения, то ли вертолеты начали время от времени появляться в небе, то ли все вместе так действовало на психику… Но состояние окружающего пространства было как перед бурей. Или перед войной, о которой еще никто не знает. Или как перед крупной аварией.

Лидия Семеновна Мирошник перебралась с дочерью в Москву из Евпатории сразу после возвращения Крыма в Россию и уже вполне привыкла к большому городу, но в этот день она невольно вспомнила такую же тревогу, испытанную в начале мая тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. Тогда тоже непонятно что изменилось — то ли тише стало на улицах, то ли чаще стали поливать дороги из машин с цистернами, то ли что-то изменилось в самом окружающем воздухе. А потом поползли слухи. Лишь через несколько дней официально сообщили об аварии в Чернобыле.

Двигаясь от остановки «Стадион» по улице Софьи Ковалевской к своему дому, Лидия Семеновна обратила внимание на машину «Скорой помощи», промчавшуюся навстречу, в сторону 81-й больницы. Ей показалось, что она увидела что-то странное через боковое окно, словно человек, сидящий рядом с водителем, держал в руках нечто вроде большого шлема, или пакета со стеклом в боковой поверхности. Тревога усилилась, хотя Лидия Семеновна не была уверена, померещилось ли это от нехорошего воспоминания, или же действительно мелькнул необычный предмет. Уж очень он был похож на деталь противорадиационного защитного костюма. Слишком рифмовалось с мыслями о Чернобыле, чтобы быть правдой.

Убедив себя, что для волнений нет повода, Лидия Семеновна свернула во двор и вскоре отворила дверь своей квартиры на третьем этаже. Внутри было пусто, как может быть пусто в жилище одинокой пятидесятилетней женщины. Нет, мебель была на месте, и одежда на вешалке в прихожей, и обои вполне приличные, и холодильник, и еда в нем, и даже стиральная машина, без которой трудно приходилось в Евпатории. Но не было в утлой однушке, которую удалось выменять на советскую квартиру у моря, ни любви, ни надежды. Переезд ради дочери обернулся ничем. И обратно уже не вернуться.

Отогнав эти мысли, которые всегда посещали при возвращении в квартиру, Лидия Семеновна переоделась в домашний халат и принялась за обычные свои незатейливые домашние дела. Но через полчаса раздался настойчивый, длинный, неприятный звук дверного звонка. Лидия Семеновна вздрогнула. Она никого не ждала, да и друзья не звонят так протяжно. Сердце застучало на повышенных оборотах, Лидия Семеновна, шаркая тапочками по паркету, поспешила к двери.

— Кто там? — спросила она, прильнув к окуляру глазка.

— Это ваш участковый. Только не открывайте, пожалуйста, дверь!

За дверью действительно стоял мужчина в полицейской форме с капитанскими погонами, а рядом с ним парень помоложе, в халате, какие раньше были у врачей поликлиники и «Скорой помощи».

«Что такое творится? — встревоженно подумала Лидия Семеновна. — Недаром, видать, вспомнила про Чернобыль».

— Почему же дверь не открывать? — напрямую спросила она. — Милиция же.

— Полиция, — поправил ее участковый. — Вы вчера вызывали такси?

— Да что вы! — Лидия Семеновна невольно прыснула смехом. — Откуда у меня деньги на такси? Да и куда мне ездить? Прибираюсь тут, по случаю, на стадионе… Как раз закончила…

— Это мы выяснили, — прервал ее участковый. — Я спрашиваю про такси.

— Меня в чем-то подозревают?

— Нет.

Лидия Семеновна через глазок заметила, что парень во врачебном халате что-то шепнул на ухо полицейскому. Тот покачал головой.

— Мы расследуем происшествие с таксистом, — сообщил участковый. — И хотели бы переговорить со всеми пассажирами, которых он вчера возил. Возможно, вы заметили что-то странное в его поведении?

— Он что, кого-то убил? — заинтересовалась Лидия Семеновна.

— Нет, это дело о драке, — соврал полицейский, выполняя инструкцию о максимальных усилиях по неразглашению сути проводимой операции.

— А чего же тогда дверь не открывать? — хитро сощурившись и упиваясь собственной проницательностью, спросила Лидия Семеновна. — Говорите, что случилось?

— У нас приказ о неразглашении.

— Что на этот раз взорвалось? — помогла она полицейскому. — Завод с химией? Или террористы бактерий по городу раскидали? Хотите что-то узнать, говорите честно! А то взяли моду…

Полицейский поморщился.

— В городе выявлен очаг атипичной пневмонии, — нехотя выдал он.

— Это птичий грипп, что ли?

— Что-то вроде того. Атипичная пневмония с тяжелой формой протекания, — вклинился в разговор парень во врачебном халате. — Если вы заразились от таксиста, вашей жизни угрожает опасность.

— Понятно, — Лидия Семеновна решила, что выведала достаточно информации. — Нет, я на такси не езжу, с самого начала же сказала.

— Машину вызвали с вашего номера.

— С какого такого моего? Что еще за номер?

— Номер телефона, с которого вызывали такси, зарегистрирован на ваше имя, — терпеливо разъяснил участковый. — Вы ведь Лидия Семеновна Мирошник? Или в ее квартире кто-то незаконно проживает без регистрации?

Женщина едва не ойкнула от такой постановки вопроса и тут же утратила инициативу в разговоре.

— Нет, что вы! Никто тут не живет незаконно, — поспешила заверить она. — Это моя квартира. Но такси я не вызывала.

— Карточка для телефона приобретена на ваше имя. Как вы это объясните?

— Что значит, на мое имя? — Лидия Семеновна забеспокоилась уже не на шутку. — Откуда вы знаете?

— Вы когда покупали пакет услуг, предъявляли паспорт, — терпеливо объяснил полицейский. Паспорт на ваше имя. Мы проверили в компании, предоставляющей услуги связи.

— А… так это же давно было!

— Давно, — подтвердил полицейский. — Три года назад.

— Так я ее дочке покупала! — начала рассказывать Лидия Семеновна. — Мы с ней вместе в Москву переехали. Отдали там площадь, а тут взяли поменьше. Денег на доплату не было. А тут как понеслось… Дочке возможности большого города вскружили голову, ей двадцать пять лет, немудрено…

— Так это она такси вызывала? — уточнил участковый.

— В Москве? — удивилась Лидия Семеновна. — Когда?

— Вчера! — напомнил полицейский.

— Да что вы. Вчера она не могла. Она уже год как с каким-то хахалем в Волгоград укатила. Ой, да ужас, а не история. Я ее отговаривать, а она мне, мол, знать тебя не хочу, видеть не буду, только о себе думаешь… Это я-то только о себе? Всю жизнь на нее положила. Ни в чем ей не отказывала!

— Успокойтесь, пожалуйста! — попросил полицейский.

— Да как я могу успокоиться?

— Двигаем! — Парень из эпидемиологической бригады взял участкового за локоть и потащил вниз по лестнице. — Она до вечера будет на дочку жаловаться. У меня теща такая. Я эту породу знаю на все сто.

— Черт! — выругался полицейский уже на улице. — Получается, что симку она купила для дочери, а дочка отдала неизвестно кому. И как его искать?

— Но у вас разве нет системы, которая отслеживает мобильный телефон? — удивился эпидемиолог.

— У меня точно нет, — невесело усмехнулся участковый. — Поехали в отдел, доложим, как есть. Но, наверное, ты прав. Слышал я о возможности триангуляции.

— Я об этом и говорю.

Оба забрались на заднее сиденье полицейского «УАЗа». Водитель тронул машину с места.

Лидия Семеновна проводила укативший автомобиль взглядом и тут же побежала к стационарному телефону. Набрав номер, она дождалась ответа и тут же затарахтела в трубку:

— Верочка, милая, тут у нас такое происходит! Кажется, в городе эпидемия! Милиция пришла, даже дверь мне не разрешили открыть. Все ходят в специальных костюмах… Конечно, видела, я же не придумала! Да… Я и говорю, что ужас! Ты всем своим передай, пусть будут осторожны! Говорят, какая-то атипичная пневмония. Но я думаю, это террористы… С Украины, конечно, откуда еще? Думаешь, они вам простят Крым? Да никогда в жизни! Я там жила, мне виднее! Я слышала, что надо йод капнуть в воду и выпить. Он дезинфицирует все внутри. Две капли на стакан. И руки надо перекисью водорода… Да.

Уже через пятнадцать минут слухи по проводам, как пламя по огнепроводному шнуру, понеслись во все стороны, стремясь взорвать информационные ящики с динамитом. От подруги к подруге, от них к знакомым, обрастая подробностями, новость об «эпидемии» расползалась по городу. Мамаши кричали из окон, загоняя играющих во дворе детей домой, вой каждой сирены вызывал тревогу. Многие ожидали услышать что-то по телевизору, но никаких вестей не было. Кто-то что-то слышал от знакомых, кого-то еще искали, кому-то звонили, кого-то опрашивал участковый.

В конце концов слухи добрались до информационных агентств, а там уже только дай! Там уже каждый спешил выдать новость первым, чтобы обойти конкурентов. В таких условиях никто даже не пытался найти первоисточник информации, и, сделав несколько звонков в различные инстанции, в Минздрав и Роспотребнадзор, не получив там вразумительного ответа, репортеры поспешили наклепать хоть какой-нибудь материальчик. Только бы не остаться в стороне от возможного грандиозного скандала. Первым, как водится, выступило «Эхо Москвы», ничего толком не выдав, но храбро обвинив власти в сокрытии некой важной и жизненно необходимой всем информации. Ведущий не забыл припомнить события с Чернобылем, указав слушателям, что «сейчас наверняка повторяется нечто похожее». Механизм был запущен. После этого каждый, уже не боясь быть обвиненным в бездоказательности, ссылаясь на «Эхо Москвы» как на первоисточник, начал выдавать в эфир собственную версию событий. «Лайф ньюз» отсняли репортера просто на первой попавшейся улице, подложив в студии звуки нескольких сирен, словно они звучали во время репортажа. Репортер вещал о «неясном тревожном ощущении, надвинувшемся на город», и всячески давил на эмоции ничего не значащим текстом.

Другие редакторы, посерьезнее, вызванивали знакомым врачам-консультантам, чтоб те дали хоть какую-то мало-мальски вразумительную информацию. Но и консультанты, как водится, были «ни в зуб ногой». Они лишь успокаивающе твердили, что если б случилось что-то реально серьезное, тогда бы запустили необходимые программы и протоколы. А раз не сообщают, значит, все нормально. Незачем паниковать. Но это пугало еще сильнее, заставляя выдавать в эфир максимально сдержанную информацию с отсылками к урокам истории.

Совсем уж серьезные источники от прямых включений воздерживались, но все были на нервах, все боялись, что конкуренты первыми выведают нечто стоящее.

В столь сложной обстановке, уже понимая, что в кипящем информационном бульоне не получится сохранить полную секретность, приходилось работать группе генерала Головина. В какую бы инстанцию полицейские ни обращались в поисках пассажиров Ширяева, они сразу натыкались на вопросы, связано ли это с «разразившейся в Москве эпидемией». Уклончивые ответы лишь подливали масла в огонь.

— Здравствуйте, вас беспокоит участковый инспектор, капитан полиции Севастьянов, — сообщил страж порядка через дверь на четырнадцатом этаже многоквартирного дома. — Вы Завгородний Алексей Филиппович?

— Да, это я! — донесся из-за двери доброжелательный мужской голос.

— Не открывайте, пожалуйста, дверь. Скажите, вы вчера пользовались услугами такси?

— Три раза, — прозвучал ответ, в котором послышались нотки беспокойства. — А вы из-за эпидемии?

— Нет никакой эпидемии! — поспешил уверить участковый. — С чего вы взяли?

— По телевизору говорили что-то невнятное.

— Именно что невнятное… — пробурчал полицейский.

— Что же вы тогда с врачом? — еще больше забеспокоился мужчина за дверью. — Я же вижу через глазок! Что случилось? Я мог заразиться?

— Успокойтесь, пожалуйста, — попросила женщина-эпидемиолог, сопровождавшая участкового. — Мы проверяем возможные контакты…

— С заболевшим? Я мог с ним контактировать? Где, в такси?

— Нас интересует, вы вызвали такси со своего мобильного телефона вчера, около двадцати одного часа?

— Да, вызывал.

— Вы были один?

— Нет, со мной были подруга и друг, а что?

— Нам необходимо вас осмотреть, — сообщила женщина во врачебном халате, надевая марлевую маску, а другую протянув участковому.

— Мне-то не обязательно заходить, — предположил тот.

— Да, вы правы, ждите на лестнице. — Женщина кивнула.

Хозяин квартиры открыл дверь. Вид у него был испуганный.

— А что за инфекция? — с порога спросил он.

— Вы не волнуйтесь.

— Полицейский там останется?

— Да. Закройте дверь, я вас быстро осмотрю. Кашель, боли в горле не беспокоят?

— Нет, я вообще превосходно себя чувствую!

Женщина достала из пластикового планшета карточку, спросила разрешения расположиться на кухне и принялась заполнять бумагу. С первого взгляда ей было понятно, что у данного контактного нет никаких признаков по форме А20.2. Ничего, что хоть немного напоминало о заражении. Причем времени для развития продромы прошло уже более чем достаточно; если бы он заразился, то клинические проявления болезни были б тут как тут. Однако ничего. Судя по собранной информации, в такси пассажиры сели около девяти двадцати вечера еще вчера, если таксист уже был болен и заразен, они бы тоже давали ясную клиническую картину: головная боль, температура и кашель с мокротой, напоминающей взбитый малиновый мусс. Но ничего подобного нет.

Тем не менее это мало что значило. Один контактный из семи, которого, судя по сообщениям из штаба Головина, удалось выявить на настоящий момент. К тому же с ним ехали еще двое, которых также необходимо было обследовать. Потому что легочная форма чумы — штука очень коварная. По какой-то случайности могли заразиться не все находящиеся в салоне, особенно если у самого таксиста Ширяева болезнь находилась только на начальной стадии.

— Сообщите, пожалуйста, данные ваших спутников, — попросила женщина. — С кем вы ехали?

— Как я могу разглашать их данные без их ведома? — удивился мужчина. — Особенно если это девушки.

— Вы не понимаете серьезность ситуации, — начала было женщина, но осеклась.

Говорить этого не следовало. Мужчина заметно перепугался.

— Что за инфекция?

— Атипичная пневмония. Мы должны выявить всех, кто контактировал с заболевшим.

— Я что, заражен?

Женщина задумалась в поисках выхода из ситуации. Ей необходимы были данные всех, кто находился в салоне машины, но мужчина, похоже, не собирался их сообщать. И в принципе имел на это полное право, пока в городе не будет официально объявлена чрезвычайная ситуация. На настоящий момент для этого не было веских причин. Вот только возникнуть эти причины могут в любой момент, и тогда болезнь, распространяясь по Москве, начнет опережать людей. Стоит одному заразному оказаться в вагоне поезда или, того хуже, в вагоне метро, в переполненном автобусе, и тогда врачам может не хватить ни машин, ни персонала, ни мест размещения.

В воображении женщины возникла жутковатая картина, как полицейский спецназ в глухих шлемах оцепляет городские кварталы возможных очагов заражения, как под покровом ночи перепуганных людей окриками загоняют в кузова грузовиков, крытые тентами, и везут по радиальным проспектам прочь из города, в наспех организованные эпидемиологические лагеря, мало отличающиеся на вид от концентрационных. Наверняка там даже придется установить мобильные крематории, чтобы избавляться от зараженных вещей, а в худшем случае от чумных трупов.

Там, за колючей проволокой, под защитой автоматчиков в ОЗК и изолирующих противогазах, под хриплый лай сторожевых псов, придется держать в карантине сотни людей. И одного такого лагеря будет мало. Потому что болезнь, подобно раковой опухоли, начнет быстро распространяться в условиях мегаполиса, захватывая офис за офисом, здание за зданием, квартал за кварталом. И тогда уже не до церемоний, тогда уже не поговоришь о гражданских свободах. Тогда речь будет идти о жизни и смерти, без преувеличения, миллионов людей.

Вероятная ситуация? В создавшейся обстановке — вполне. Более чем. Пока не выявлены все контактировавшие с таксистом Ширяевым, пока не будет воссоздана полная эпидемиологическая картина, тень загородных эпидемиологических лагерей с пулеметными вышками по периметру будет маячить в воображении всех врачей, всех полицейских, задействованных в операции. Чтобы это не стало реальностью, каждый на своем месте должен действовать предельно эффективно. Да и то, не факт, что даже такая внутренняя мобилизация и дисциплина помогут.

— Я пока не знаю, заражены вы или нет, — соврала женщина, приняв решение.

— Как это? Есть же какие-то признаки…

— Я еще все не проверила. Мне надо заполнить карту.

— Да к черту вашу карту! — вспылил мужчина. — Вам бумагу марать или человека спасать важнее? Вы клятву Гиппократа давали?

— Мне лучше знать, чем заниматься! И кому я что давала, — волевым тоном обрезала женщина. — И прекратите истерику! Вы мужчина!

Хозяин квартиры постаралася взять себя в руки, но видно было, как его колотит озноб.

— Знобит? — искоса глянув на него, спросила врач.

— Может, это от нервов?

— Может, и от нервов. В туалет часто ходили?

— Что?!

— Мочились часто? Сколько раз за светлое время суток?

— Я не помню! — с ужасом ответил мужчина. — Раза четыре. Не знаю. Может, пять. Смертность от этой пневмонии высокая? Это вирусная болезнь? Антибиотики помогают?

— Пожалуйста, не порите чушь! Что вы в этом понимаете? У меня нет времени на пустые ответы. Вы сообщите мне данные тех, кто ехал с вами в такси?

— Что? Да какое они имеют значение? Вы со мной разберитесь, пожалуйста! У меня есть признаки заражения?

— Частично выявлены, — спокойно ответила женщина, не отрываясь от карты.

— Частично? Что это значит?

— Это значит, что вы заражены с вероятностью семьдесят процентов. И я говорю, вы не понимаете серьезности ситуации. Даже если мы сейчас введем вам антидот от токсина, это вам ничем не поможет, если ваши спутники тоже больны. Вакцины от этой болезни пока не придумали. Идет поиск и изучение возбудителя. Все не страшно, когда мы оказываем помощь и соблюдаем меры профилактики. Получив дозу антидота, вы лишь оттянете неизбежное. Вы же не сможете неделю просидеть в квартире. Вам понадобятся продукты. И если ваши спутники растащат болезнь по всему городу, только от того, что вы, из глупого упрямства, можно сказать, каприза, отказываетесь назвать нам их данные, вы сами же и заболеете. А антидота и так не хватает, и никто вам повторно его вводить не будет.

— Это почему?

— Потому что его не хватает, — волевым тоном отрубила женщина. — И я не буду его тратить на вас сейчас, поскольку вы ни одного шага не сделали, чтобы его сэкономить и остановить распространение болезни.

— Вы меня шантажируете? — удивился мужчина. — Да я вас по судам загоняю.

— Это вряд ли. — Женщина поднялась со стула, понимая, что надо идти ва-банк. — Вам столько попросту не прожить.

— Что?! Дайте мне антидот! Немедленно! Я требую! У меня есть права!

— У вас есть, прежде всего, обязанности гражданина России, и в них входит содействие в борьбе с распространением инфекции. А у меня есть право доставить вас в эпидемиологический бокс и запереть там, пока болезнь полностью себя не проявит. А тратить антидот при вероятности заражения семьдесят процентов я, наоборот, права не имею.

— Он при вас?

— Нет, он под охраной участкового.

— Черт. Ладно! Я дам вам эти чертовы данные! Записывайте! Горело бы оно все… — Мужчина понял всю бессмысленность дальнейшего препирательства.

Он продиктовал имена и фамилии парня и девушки, с которыми ехал в такси, а также координаты и телефон парня, по которым их можно найти.

— Несите антидот, наконец! — взмолился он.

Женщина, держа планшет на весу, записала всю необходимую информацию, направилась к двери. Мужчина судорожно открыл замок.

— Спасибо за содействие! — Врач перешагнула порог.

— Что? Антидот!

— Он вам не нужен, вы совершенно здоровы.

— Так вы что, развели меня, как лоха?

— Мужчина, успокойтесь! — чуть повысил голос участковый. — Не шумите, не на базаре. Имейте совесть, вы с женщиной разговариваете.

— Черт… Да вы что? Совсем очумели? Я такую жалобу накатаю, что вам точно не поздоровится.

Врач скрылась в дверях подошедшего лифта.

— Вам не хватает неприятностей? — напрямую спросил полицейский и тоже шагнул в лифт.

Дверь закрылась. Мужчина в дверях остался стоять с приоткрытым от удивления ртом.

— Что там произошло? — с улыбкой спросил участковый, когда кабина двинулась вниз.

— Данные других пассажиров сообщать не хотел, — ответила женщина. — И ведь имеет право, чего уж тут… Пришлось прибегнуть ко лжи во спасение. Жалобу накатает теперь, как пить дать.

— Влетит вам?

— Зависит от ситуации. Возможно, я сейчас спасла десяток жизней и сотни людей от перемещения в эпидемиологический лагерь. А может, просто перестраховалась. Вот начальство и будет решать.

— Он точно здоров? Ну, этот чудик. — Участковый поднял указательный палец.

— Сто процентов. Никаких признаков. Но пассажиров необходимо проверить. Вы передайте данные своему начальству, а я доложу в штаб ТОРС.

Небольшой оперативный отдел, созданный Головиным под руководством майора Самотохина, принимал и анализировал информацию. Она поступала от участковых на местах и от офицеров, разосланных в офисы операторов связи. Получив ответы от трех участковых, Самотохин пребывал в не лучшем расположении духа. Лишь один поход дал результат — выявили мужчину, проехавшего в такси Ширяева, и еще двух пассажиров на этом же рейсе. Но это капля в море. Остальные SIM-карты были зарегистрированы на людей, не имевших к ним отношения. Ни по одному адресу, кроме выявленного, участковые не получили положительного ответа. Во всех случаях купленные SIM-карты были отданы знакомым и родственникам, а от них попали вообще неизвестно в чьи руки. На выяснение этих тупиковых ветвей уходило драгоценное время, за которое кто-то из контактных мог заразить десятки, а то и сотни людей.

Необходимо было срочно менять тактику. Но на какую? Звонить по номерам? Ну, хорошо, ответит человек на другом конце. А дальше что? Требовать от него оставаться на месте и ожидать опергруппу для задержания и доставки в 81-ю больницу? Чушь. Никто этого не будет делать. Человек не имеет возможности определить, кто звонит. И вот неизвестный представляется сотрудником полиции и что-то требует. Какая будет реакция? Что это разводка телефонных мошенников. Это с огромной долей вероятности спугнет человека, заставит его выключить телефон, и тогда вообще — ищи свищи. Хуже ситуации не придумаешь.

Объяснить ему, что дело в эпидемии? Ничем не лучше. Тоже не поверит. Выключит телефон, попробует скрыться. Нет, так поступать точно нельзя. Не имеет смысла и может распугать всех контактных. Тогда остается только одно — триангуляция. То есть, определение местоположения телефона по сигналам вышек сотовой связи. Но это можно сделать только силами мобильного оператора, а он потребует основание — решение суда или прокурора.

У Самотохина не было на это ни разрешения, ни собственной компетенции. Да и по звонку такие дела не решаются. Нужен человек с официальной бумагой, только тогда можно инициировать нужные действия. И снова на это требуется время.

Не раздумывая более, Самотохин набрал телефон Головина, чтобы доложить ему ситуацию. Тот выслушал, быстро записал главные тезисы доклада, после чего лично созвонился с Главным управлением МВД, чтобы там подумали, как решить возникшую ситуацию.

Глава 7

В которой шоу-группа развлекает состоятельного клиента, но тот реагирует неожиданным для всех образом.

Мрачный зал подземелья освещали только два факела с дубовыми древками, залитыми маслом. Пляшущее дымное зарево отбрасывало подвижные тени на стены, отделанные природным камнем. На цепях, свисающих с потолка, висел, извиваясь и издавая стоны, мужчина, затянутый в десятки кожаных ремней поверх рыхлого голого тела. Свет факелов, сохранявший яркость вблизи чадящего пламени, быстро терял силу, поэтому у пола почти ничего нельзя было различить. Мужчина был виден лишь выше пояса, а ниже черная кожа, стягивающая его тело, сливалась с густыми тенями.

Цепи звенели при каждом резком движении, под сводами зала разлетались эхом глухие вскрики, а иногда сдавленные выдохи. Перед подвешенным мужчиной стояла на коленях женщина, почти неразличимая в полумраке. На ней было серое средневековое платье и черная накидка с надвинутым до глаз капюшоном. Иногда ее руки в черных кружевных перчатках мелькали на бедрах мужчины, иногда пропадали из вида.

Внезапно свистнула плеть, раздался звучный шлепок. Мужчина вскрикнул громче обычного, затем захрипел, задергался часто и хаотично. Коленопреклоненная женщина вскочила на ноги и отпрянула в испуге.

— Что с вами? — сиплым голосом спросила она по-русски.

Мужчина не ответил. Он лишь дергался на цепях, как боксерская груша после удара, роняя на волосатую грудь хлопья пошедшей изо рта пены. Женщина откинула капюшон, и стало видно, что никакая она не женщина, а переодетый в женское платье длинноволосый парень лет двадцати пяти. У него были жиденькие усы, едва начавшие грубеть от бритья, и раскосые глаза восточного типа. Парень вытер губы рукавом платья и еще отшагнул назад.

— Включите свет! — приказал он по-казахски.

Черная тень метнулась к стене. Звучно щелкнул электрический выключатель, зажглись лампы, спрятанные между деревянными стропилами потолка.

Мужчина, закованный в цепи, перестал дергаться и безвольно повис, роняя с губ хлопья пены. Из-за его спины выглянул перепуганный голый парень, по виду тоже казах, как и переодетый в женское платье. Третий, облаченный в костюм палача и с плетью в руке, остался у стены, дрожа от страха. На полу, у ног подвешенного, разлилась лужица пролитого им семени.

— Что с ним? — осторожно спросил по-казахски самый молодой из парней, прячущийся за спиной подвешенного. — Он что, умер?

— Кажется, да, — ответил переодетый в женское платье. — Проверь!

— Вроде не дышит. Точно, откинулся. Сердце, что ли, не выдержало?

— Говорил тебе, осторожнее! Он уже сильно не мальчик.

— Так он сам просил его не жалеть! Кошмар. Выходит я его, мертвого…

— Рот закрой и оденься! — приказал парень в женском платье.

Говорил он с уверенностью предводителя, да и по возрасту он был заметно старше.

— Успокойся? Тебе легко говорить! Не ты же его мертвого жарил!

— Так ты и денег больше всех получил авансом! — обрезал его старший. — Так что заткни фонтан и делай, что говорят.

— Ментов вызывать придется… — Голый вздохнул. — Показания давать. Тут уже не откупишься, как от патруля на улице. Меня вышлют с просроченной регистрацией, и зарубят въезд в Россию лет на десять. Кому я тут нужен буду через десять лет? А то и убийство повесят…

— Паниковать прекрати! — приказал старший. — Надо подумать, взвесить обстоятельства. А пока всем выключить мобилы. И не просто выключить, а вынуть батареи и SIM-карты. У Эдика есть мой номер, а все карточки на одно имя. Он мне их сам дал, когда начали на него работать. Так что он в курсе.

— У Серика тоже карточка Эдика, — напомнил парень в костюме палача.

— Тот смартфон сдох, — успокоил его старший. — Хрустнул в кармане, когда я придавил Серика, чтобы примотать к кровати. Живее давайте. Потом будем думать, что и как.

Трое казахов бросились к сундуку, стилизованному под Средневековье, достали из него ворох одежды, а с ней и мобильные телефоны. Вскоре батареи и карточки были изъяты, казахи сняли с себя маскарадные костюмы, предназначенные для ролевой игры БДСМ и переоделись в обычную одежду, убрали длинные волосы, а свободными рубахами скрыли имплантированные женские груди. Парни как парни, только маникюр да макияж выдавали трансвеститов или геев.

Они были перепуганы донельзя, и только старший не показывал вида. Его звали Олжас Ксымханов, и еще год назад он, вполне легально, работал танцором в московском ночном стриптиз-клубе для трансвеститов. Потом менеджер предложил зарабатывать больше, но уже не танцами с раздеванием, а удовлетворяя куда менее скромные желания особо важных клиентов. Покрутившись в новой роли пару месяцев, Олжас сообразил, что в одиночку ему не разбогатеть, как хотелось бы. У этого бизнеса были куда большие перспективы, чем встречи с клиентами тет-а-тет. Эротические фантазии богачей не были стеснены ни рамками приличий, ни отсутствием финансов, ни здравым смыслом, а потому новая работа требовала не усилий одиночки, а слаженной работы дружной команды, способной на импровизацию и на шаги, выходящие за рамки обычного.

Для такой деятельности мало было найти партнеров нетрадиционной ориентации. На самом деле ориентация вообще мало значила, куда важнее было найти людей, беззаветно любящих деньги и готовых за эти деньги на все. В Москве таких отыскать не сложно, она их словно магнитом притягивала, но Олжас не хотел собирать под своим началом малознакомых проходимцев, от которых в любой момент можно было ожидать удара в спину. Только тот, кто знает, что такое голод и нищета, способен по-настоящему любить деньги. И Олжас вспомнил о своих школьных друзьях, оставшихся в Казахстане. Один из них, Айбатыр Сатимжанов, еще в подростковом возрасте, совершенно неожиданно для Олжаса, сделал ему непристойное, как тогда казалось, предложение. Но Олжас согласился, потому что уже тогда понимал, что противоположный пол не интересует его.

Приехав на побывку в Казахстан и переговорив с Айбатыром о предполагаемом проекте, Олжас сразу получил согласие, а в довесок к нему еще две кандидатуры. Айбатыр предложил своего нынешнего приятеля Енсапа, который в школьные годы учился в параллельном классе, и недавнего знакомого Серикджана. Тот в свое время открыл Айбатыру тайную жизнь ночных клубов, но год назад уехал в Москву, к осевшим там родственникам. Его контакты были у Енсапа.

Вернувшись в Москву с новыми друзьями, Олжас связался с закрепившимся в Москве Серикжаном, и они вмести начали ставить на ноги новый бизнес. Начали с простого, с шоу трансвеститов в московских ночных клубах. Эта весьма эпизодическая работа приносила куда меньше, чем хотелось бы, а еще была связана с суровой конкуренцией, но имела, на взгляд Олжаса, одно важное преимущество. Она сплотила команду, заставила каждого работать на всех, а всех на каждого. Как только эти притирки закончились, произошел переход на новый уровень. Используя старую клиентуру, с которой начинал работать в одиночку, Олжас значительно расширил спектр предоставляемых услуг, подписываясь на такие рискованные сессии, от которых большинство конкурентов просто отказывалось. По аналогии с героями фильма «Иллюзия обмана» Олжас назвал команду «Четыре всадника» и возглавил ее.

Вскоре о «Четырех всадниках» заговорили как о самых отмороженных трансвеститах, готовых на любые причуды клиентов, включая самые жесткие формы БДСМ. Платили за это много, поэтому другие виды деятельности, как менее прибыльные, постепенно отпали сами собой. Друзьям уже не хватало времени на обычные сессии в клубах, а потому Олжас давал на них согласие только при отсутствии другой работы или когда команде требовалось отдохнуть и восстановиться. «Молодость — молодостью, а жопа не железная, ей отдых нужен!» — приговаривал Олжас. Такая переборчивость создала иллюзию труднодоступности, из-за чего «Четырех всадников» на ночные сессии мечтал заполучить почти каждый гей-клуб. Но Олжас уже редко на это разменивался, предпочитая ввязываться в самые рискованные, но и при этом самые высокооплачиваемые авантюры.

Именно такой авантюрой стал вызов через менеджера к очередному толстосуму. Услышав список пожеланий клиента, Олжас присвистнул. В таких жестких играх «Четырем всадникам» участвовать еще не приходилось. За некоторые из них, вроде реального избиения палками или плетьми, можно было запросто прописаться в местах не столь отдаленных. Это при том, что избиение палками с одновременным анальным сексом было далеко не самое рискованное, что входило в число требуемых услуг.

Но после обсуждения с друзьями, после оценки предложенной суммы, половина из которой выплачивалась авансом за день до выезда, все однозначно согласились на проведение столь суровой БДСМ-сессии.

Но в день перед выездом в загородный дом клиента возникла непредсказуемая проблема, поставившая Олжаса в тупик. Серикджан, по праву считавшийся правой рукой Олжаса, выкинул такой номер, что поставил под угрозу выполнение уже частично оплаченного контракта.

Сначала он пропал. Без предупреждений, без объяснений. Просто выключил телефон, и все. Не сообщив, когда собирается объявиться. Это заставило оставшихся «трех всадников» изрядно понервничать, поскольку деньги клиента, согласно контракту, распределились между четырьмя счетами, и предполагалось что все оплаченные участники будут отрабатывать деньги. В какой-то момент Олжас подумал, что Серикджан, что называется, кинул друзей, забрал поступившие на счет деньги, весьма немалые, и скрылся в неизвестном направлении. Но под утро, за несколько часов до выезда к клиенту, Серикджан все же явился, сообщив, что гостил у московских родственников.

Впрочем, толку от его появления было немного — Серикджан, похоже, простыл, чувствовал себя скверно, кашлял и жаловался на температуру. Наглотавшись таблеток, он уединился в комнате и улегся спать. Такое поведение не устраивало Олжаса, оно могло сорвать очень выгодный заказ, прибыль с которого обещала вывести всю команду на совершенно иной уровень. Но устраивать скандал среди ночи было бессмысленно.

Однако наутро скандал устроил сам Серикджан. Он наотрез отказался куда-то ехать и в чем-то участвовать, кричал, брызгал слюной, страшно кашлял и требовал уделить ему внимание.

— Наркоты он обожрался, что ли? — выдвинул предположение Айбатыр.

Это было похоже на правду, так как Серикджан вел себя совершенно неадекватно. В конце концов он заявил, что никто никуда вообще не поедет, нужно срочно вызвать врача и ждать, что он скажет.

Олжас психанул, потребовал вернуть аванс, но устраивать долгие препирательства уже не было времени. В создавшейся обстановке не хватало только опоздать к клиенту. К тому же нужно было еще заехать в клуб и взять у менеджера в аренду костюмы в средневековом стиле, так как заказчик настаивал на необходимости именно такого переодевания.

Что делать с авансом Серика, Олжас не знал, но и срывать все мероприятие не собирался. Главное, выполнить работу, а с деталями можно разобраться потом.

— Черт с ним! Поехали! — приказал Олжас.

Но не тут-то было! Совсем слетев с катушек, Серикджан бросился на Енсапа в попытке его удержать. Завязалась потасовка, но девятнадцатилетний Енсап значительно уступал противнику в сноровке и весе. Пришлось выручать товарища.

— Вяжите Серика! — велел Олжас. — А то он нам все мероприятие пустит под откос!

Навалившись все вместе, друзья сбили Серика с ног, заволокли в комнату и там кое-как примотали его к кушетке, установленной для отработки приемов связывания и фиксации в стиле БДСМ. Вязали всем, что попадалось под руку. Впрочем, у Олжаса не было задачи зафиксировать Серика намертво. Захочет, отвяжется. Но чуть погодя.

Серик отбивался отчаянно, словно за жизнь боролся. Пришлось придавить его всем телом, да так, что у него в кармане лопнул смартфон. Впрочем, уже полученных, но не отработанных денег Серику с лихвой хватило бы на несколько новых. Переживет. Нечего было устраивать дебош.

Справившись с фиксацией товарища, оставшиеся «всадники» поспешили покинуть квартиру, расселись в микроавтобусе Олжаса и отправились в клуб за костюмами. Выбрав несколько платьев, а также костюмы палача и старинного воина, как требовал заказчик, друзья, чувствуя, что уже опаздывают, поспешили за город по указанному в контракте адресу.

Вопреки худшим опасениям Олжаса, никаких накладок не случилось. Пожилой хозяин особняка, окруженного глухой кирпичной стеной, был очень рад, что ребята приехали хотя бы втроем, а потому не выставил никаких претензий за отсутствие четвертого партнера. Олжас заподозрил, что другие команды геев и трансвеститов часто вообще не выполняли взятых на себя обязательств в последний момент, чем приучили пожилого богача довольствоваться малым. Это было веским аргументом в пользу идеи выложиться по максимуму, превзойти ожидания заказчика и получить долговременный контракт на самых выгодных для себя условиях или хотя бы премиальные за самоотдачу.

Согласно сценарию, БДСМ-сессия должна была начаться в подвале, с пыток «подозреваемого в колдовстве». Пытки, правда, были весьма своеобразными, хотя и достаточно невинными в сравнении с тем, что предусматривал сценарий далее. Но Олжас твердо решил выдержать все до конца.

Вот только конец вышел совсем не таким, какого ожидали «всадники». Старого хрена надо было разогреть, для чего Енсап и Айбатыр, в самом начале сессии, переодевшись в кожу и латекс, изображали двух лесбиянок, предварительно подвесив клиента на дыбе, правда, не выворачивая рук. Рот ему заткнули шариком-кляпом, а чтобы не подглядывал во время переодевания, глаза закрыли черной повязкой. Клиент попросил покурить перед началом, указав на большую вазу с марихуаной и специальный станочек с папиросной бумагой для свертывания сигареток. Олжас не возражал, и скоро подвал наполнился синеватым кумаром. Клиент предвкушал, он сладко постанывал в ответ на «ласки» рукояткой плети, которой Олжас весьма бесцеремонно массировал эрогенные зоны клиента. Они разыгрывали оргии в гареме и наказание непослушного раба, который отказывался выполнять требования госпожи. Ее роль исполнял Айбатыр. Ребята, помня о гонораре, разошлись не на шутку, клиент тоже просил не церемониться с ним, так что истязали по полной…

Хозяин, не предлагая гостям, всосал изрядную дозу кокаина. Увидев это, Олжас заволновался, ему приходилось видеть последствия передозировки, зрелище страшное и нисколько не возбуждающее. Такого хотелось бы избежать. Впрочем, хозяин никаких тревожных симптомов не выказывал, нанюхавшись дури, он начал повизгивать, как боров, и пытался поймать «красавицу» Енсапа. Тот ловко уворачивался от неуклюжего шалуна, но хозяин, растопырив руки, с завидным усердием все же пытался овладеть «непокорной азиаткой».

Игры кончились, когда Олжас и Айбатыр в образах древнеримской стражи заломили «преступнику» руки и привязали к кресту. При этом Айбатыр требовал сказать правду, не важно какую, а Енсап, чтобы не терять даром времени, делал «массаж простаты» клиенту, не используя для этого руки. Олжас тоже не стоял без дела. На всякий ответ «заговорщика», типа, не знаю, наносил удары плетью по спине, ягодицам и бедрам, стараясь при этом не задеть Енсапа. От столь затейливых игрищ клиент наливался пурпуром и сладко стонал через кляп. Но в какой-то момент он вдруг захрипел, задергался и, выпучив глаза, попытался что-то сказать. Но «всадники», войдя в раж, приняли это за искусную игру и продолжали истязать клиента, пока тот не обмяк, повиснув на руках без признаков жизни. И теперь труп увлекшегося фантазиями богача болтался на цепях, роняя с губ пену в лужицу только что пролившегося семени.

Вынув SIM-карты из телефонов и облачившись в нормальную одежду, Айбатыр и Енсап глянули на Олжаса. Енсап все никак не мог согреться, и не только потому, что ему пришлось работать полностью обнаженным, в отличие от Олжаса и Айбатыра. Его не отпускала мысль, что он имел сексуальную связь с покойником, на которого старался теперь не смотреть. Заметив это, Олжас прикрикнул:

— Кому сказал, панику прекратить? Взяли себя в руки.

— Ты не кричи, лучше не станет, — пробормотал Айбатыр, прекрасно понимая, что творится на душе у Енсапа. — Вляпались так вляпались.

— Как думаете, в доме, кроме нас, кто-то есть? — спокойным тоном поинтересовался Олжас.

— Как это узнать? — Айбатыр пожал плечами. — Пока шли от ворот, вроде никого не видать было. Я еще подумал, мол, странно, что собака не лает. Такой дом, и без охраны.

— Может, он распустил всех, чтобы не палиться? — робко предположил Енсап. — Охрану, прислугу…

— Собак… — хихикнув, продолжил Айбатыр.

Олжасу такая реакция не понравилась, он понимал, что смешки в создавшейся обстановке говорят о неадекватности восприятия. Нужно было срочно занять ребят делом, иначе оба быстро слетят с катушек и впадут в панику. Малейшей искры достаточно.

— Собак тут и не было, скорее всего, — ответил Олжас, словно пропустив неуместный смешок мимо ушей. — При возможности держать людей в охране от собак одна маета. А вот охрану, Енсап прав, клиент мог запросто распустить. Как и прислугу. И если так, у нас есть шанс обойтись без вызова ментов.

— Ты с ума сошел? — не на шутку встревожился Айбатыр. — Поймают, будет хуже в сто раз.

— А если не поймают? Кто нас видел? Свалим сразу домой, в аул к деду! Там не найдут. Этого старикана не успеют хватиться. — Олжас, хоть и старался не терять контроля, но страх и возбуждение друзей передались и ему.

— Фигня это, — негромко подал голос Енсап. — Там камеры на стене, я видел. Будем крупным планом во всех ментовских сводках.

— С камер изображение куда-то идет и где-то записывается, — резонно предположил Олжас. — И уж точно, оно идет не прямиком в ближайшее управление МВД, если брать во внимание причуды хозяина. Вот что! Надо обыскать дом. Этот дядька должен потом мастурбировать на видео, я таких знаю. Наверняка нашу сессию он записывал, значит, есть единая фиксирующая система. Ищем, где она установлена, где главный пульт. Скорее всего, это комната охраны.

— А если там кто-то есть? — Айбатыр нахмурился.

— Если там кто-то есть, то нам все равно кирдык. В любом случае. Даже убийства по неосторожности нам хватит всем за глаза и за уши. Так что, семь бед, один ответ. Затрахали деда до смерти, кругом виноваты.

— Я боюсь, — признался Енсап. — Идите сами ищите.

— Мы пойдем, а ты с трупаком останешься? — поинтересовался Олжас.

— Нет. Пойдем вместе, — одумался Енсап.

Они поднялись из подвала в вестибюль первого этажа.

— Тут еще один вход в подвал. — Айбатыр показал на лестницу у противоположной стены вестибюля.

— Может, комната охраны как раз там, — прикинул Олжас. — Стойте, я гляну.

Он спустился по каменной лестнице, но быстро уперся в запертую деревянную дверь. Надписей на двери не было.

— Заперто, — вернувшись к друзьям, сообщил он. — Надо просмотреть другие помещения. Только наденьте перчатки от костюмов, чтобы отпечатки не оставлять.

Сам он натянул черные кружевные перчатки от женского платья.

Внизу оказалась гостиная и большая, обставленная темной мебелью, комната для курения с двумя кожаными диванами у стен. От богатства убранства гостиной у парней глаза разбежались. На стене крепилось несколько плазменных экранов и картины в золоченых рамах. На ковре висели сабли, мушкеты, возможно старинные.

— Страшно представить, сколько это все стоит… — не удержавшись, присвистнул Айбатыр. — Такие люди не хранят копии, только подлинный антиквариат.

— Нам еще не хватало мушкеты и сабли на себе переть, — пробурчал Олжас. — Самое время.

— Да нет, я так, от удивления.

— Смотрите! — Енсап показал пальцем на не очень толстую пачку долларов, лежащую на журнальном столике в углу гостиной и скрепленную специально стальной прищепкой для купюр.

— Блин… — Олжас нахмурился.

— Ему они точно не понадобятся, — поежившись, ответил Енсап.

— А нам может сильно помочь, если мы собираемся пуститься в бега, — добавил Айбатыр.

С таким утверждением спорить было бессмысленно. Олжас пересчитал деньги.

— По сумме это в точности вторая часть нашего гонорара, — сообщил он.

— Тем более забираем! — смелее произнес Енсап. — Наши деньги, имеем право их взять.

— Мы их не отработали, — напомнил Олжас. — Но сейчас это не имеет значения.

— Я так точно отработал, — возразил Енсап. — Думал, кончает мужик, а он расслабился… Да как расслабился! Меня всего трясет!

Он вытянул руку, чтобы все увидели уровень тремора.

Олжас хмыкнул, разделил пачку на причитающиеся каждому доли и раздал друзьям, сунув свои купюры в задний карман джинсов.

Поднявшись наверх, друзья обнаружили три спальни. Одна была оформлена в стиле БДСМ, где, по всей видимости, должны были состояться продолжение и финал столь неудачной сессии. В другой, обжитой, Айбатыр обнаружил в туалетном шкафчике почти полкило золотых цепей и браслетов, а Енсап в ящике комода — коллекцию швейцарских часов, миллионов на десять, если считать в рублях.

— Надо брать и сваливать! — дрожащим голосом заявил Айбатыр. — Мы на эти деньги дома пару аулов сможем купить. Вместе с людьми.

— Камеры! — напомнил Олжас.

Впрочем, его и самого охватила золотая лихорадка. Несмотря на то что ничего похожего на комнату охраны на втором этаже не обнаружилось, Олжас не спешил спускаться вниз. Он обшарил карманы костюмов в шкафу, набрав ворох сотенных купюр в евро, долларах, а также тысячных и пятитысячных в рублях. Женская одежда большого размера висела вперемешку с мужской, а значит, она принадлежала самому хозяину — гею, любителю жестоких игр.

— Вроде все осмотрели, — прикинул он. — Значит, комната охраны все же в подвале, за запертой дверью. Айбатыр, аккуратно, без шума, поищи во дворе, чем можно выломать дверь.

Айбатыр рванул вниз первым, а Олжас с Енсапом нашли еще сумку с дорогим ноутбуком, решили прихватить и ее, после чего спустились в вестибюль.

— Не дрожи! — чуть прикрикнул на Енсапа Олжас. — Чего трясешься?

— Вдруг кто-то придет?

— Сессия по сценарию была рассчитана часа на четыре. А мы и полутора тут не пробыли. Возьми себя в руки.

Вскоре вернулся Айбатыр, держа в одной руке кирку, в другой топор. Олжас двумя ударами кирки перерубил замок, а потом, поддев дверь топором, отворил ее. Внутри, как и ожидалось, располагалась комната охраны. В пирамиде стояло четыре помповых дробовика, а всю другую стену занимал пульт с мониторами камер.

— Надо все носители вынуть, — велел Олжас. — Они под каждым монитором.

Он достал и показал крупную твердотельную карту формата P2 на 32 гигабайта. Айбатыр с Енсапом тут же бросились повторять его действия. Собрав двенадцать карточек, Олжас кинул их в рюкзачок Енсапа, а потом, для уверенности, прошелся киркой по пульту, круша все подряд.

— А теперь валим! — приказал он.

Спустившись во двор, они на ходу сняли перчатки и, стараясь выглядеть как можно естественнее, выбрались за ворота и расселись в микроавтобусе. Олжас занял место водителя и, без суеты, завел машину и выехал на дорогу.

— Из карманов все вынуть, — приказал он на ходу. — Сложить в рюкзак. Когда остановимся перед выездом на трассу, Айбатыр, сунь рюкзак под запасное колесо. Если вдруг менты остановят, могут принять за таджиков, начнут обыскивать. Ничего не должно быть подозрительного в карманах.

— Карточки выкинуть? — уточнил Айбатыр. — Ну, от камер?

— С ума сошел? — Олжас глянул в зеркало заднего вида. — Каждая такая карточка стоит по тысяче долларов. Это если чистая, без записи. Дома можно продать киношникам. А ведь еще могут оказаться записаны другие сессии! Дядя, видать, большой любитель оторваться! Прикинь, сколько будут стоить такие видосы? Эти карточки — наша пенсия, если доживем. Но даже если на них нет ничего, если по пятьсот баксов отдавать, это все равно шесть тысяч.

Остановившись у обочины, он дал время Айбатыру припрятать рюкзак с добром. В салоне оставили только ноутбук, который бы вряд ли вызвал подозрения.

— Ты, главное, езжай как обычно, — посоветовал Айбатыр, забравшись обратно в салон. — Не дергайся при виде патрульных машин, но и не плетись, как черепаха, не включай поворотники попусту. А то выпасут менты.

— Не учи ученого! — пробурчал Олжас, выезжая на трассу.

Проезд по городу до съемной квартиры на Никитском бульваре дался им всем нелегко. Создавалось ощущение, что полицейских патрульных машин на улицах стало раза в два больше обычного. Енсап, не выдержав психологической нагрузки, разлегся на сиденье, чтобы не видеть происходящего за окном, и дрожал все более заметной дрожью.

— Маскарадные костюмы надо в клуб завезти, — с задумчивым видом произнес Олжас. — Если через четыре часа их не вернем, Эдик начнет названивать.

— Пусть названивает, — возразил Айбатыр. — Симки мы вынули, телефоны выключили. По фигу. А так только лишнее палево.

— Ну… Наверное, ты прав. Надо быстро валить ближайшим авиарейсом, пока не хватились старикана и не устроили облавы в аэропортах.

— Может, и домой не заезжать? — робко спросил Енсап, не поднимая головы.

— Ты думай, что говоришь! — одернул его Олжас. — А документы? А посмотреть рейсы через Интернет?

Енсап не ответил, только свернулся калачиком и прижался лбом к спинке кресла.

Припарковав машину на свободном месте у дома, Олжас велел Айбатыру вынуть рюкзак, а не оставлять его в багажнике. Так всем было спокойнее.

— Я не пойду… — пробормотал Енсап и закашлялся. — Возьмите мои документы, я вас здесь подожду.

— Что такое? — Олжас обернулся.

— Что-то мне совсем плохо. Накрывать начало еще по пути сюда, а там, у старикана, еще и озноб…

— Это ты брось! — прикрикнул Олжас. — Быстро собрал силы в кучу, и наверх! Никому никуда не разбредаться! Всем держаться вместе!

На самом деле он тоже чувствовал себя не очень, но списывал и свое состояние, и состояние Енсапа на пережитую нервотрепку.

— Интересно, Серик отвязался или заснул? — поднимаясь по лестнице, в шутку спросил Айбатыр.

— С этого станется, он и на дыбе заснет, — в тон ему ответил Олжас, довольный, что можно хоть чуть-чуть разрядить обстановку.

Он отпер дверь ключом и первым перешагнул порог. В квартире было тихо. Пугающе тихо. Так же тихо стало в небольшой двухкомнатной квартирке, когда умерла бабушка. Умерла она тихо, никто не знал, но после ее смерти стало так тихо, что все обратили на это внимание. Так же было и сейчас.

— Заходите, чего топчетесь! — подогнал друзей Олжас.

Енсап закашлялся. Звук получился неприятный, хлюпающий, но все же это было лучше ватной зловещей тишины.

Айбатыр закинул рюкзак с золотом, часами и деньгами в тесную кладовку.

— Эй! — Олжас направился в комнату, по дороге окликнув Серика.

Айбатыр глянул ему вслед, удивившись, что тот замер на пороге.

— Твою мать! — выругался Олжас по-русски, не пытаясь переступить порог.

Чуя недоброе, Айбатыр подскочил к нему. Картина в комнате открывалась не для слабонервных. Серику удалось освободиться от пут, но, похоже, к этому времени силы окончательно оставили его, он рухнул на пол рядом с кушеткой и смог только достать смартфон из кармана. Очевидно, он хотел позвонить, скорее всего, вызвать «Скорую», но во время потасовки смартфону пришел конец. А через короткий промежуток времени пришел конец и Серику. Он лежал на полу, чуть подтянув к животу колени, мертвый, окоченевший, и пялился помутневшими глазами в треснувший экран смартфона. На его губах застыла пена, похожая на взбитый малиновый мусс.

— Он что, тоже умер? — обреченным тоном спросил Енсап, вытянув шею. — Что с ним?

— Хрен его знает, — поежившись, ответил Олжас. — Может, я его придавил слишком сильно? Кровь изо рта… Наверно, сломал ребро, а оно пробило легкое. Внутреннее кровотечение, и кирдык.

— Надо валить по-любому, — уверенно заявил Айбатыр. — Два трупака или один, не важно. Нам хватит и одного. Мне кажется, это знамение.

— Знамение чего? — Олжас покосился на него с иронией.

— Знамение того, что мы ерундой занимаемся в этой долбаной Москве. Жопу рвем, в прямом смысле слова. А надо валить. Вот нам и попали в руки бешеные бабки. А чтобы мы их не тратили здесь, не спустили все за полгода, нам, к этим деньжищам, подкинули двух покойников. Чтобы мы меньше раздумывали.

— Не верю я в эту фигню, — признался Олжас.

— Какая разница, веришь или нет? Все равно надо валить! Хватятся старикана в доме, перекроют на фиг все, что можно перекрыть. И будут нас гонять, как сусликов в раскаленной бочке.

— Я пойду полежу, — равнодушно промямлил Енсап.

— Что?! — Айбатыр развернулся, чтобы высказать все, что думает о причудах товарища. — Только твоих тихих истерик не хватало! Что ты ведешь себя, как Серик? Тебя тоже вязать и в машину тащить?

Олжас вздрогнул. Ощущая, как по коже волнами прокатывается озноб, он спросил:

— Что ты сказал?

— Я? — удивился Айбатыр. — Что он ведет себя, как Серик. Что такого? Правда же, как две бабы. Сильно в роль оба вошли.

— Притихни! — велел Олжас. — Серик действительно вел себя так же. Точно так же!

— И что? — не понял Айбатыр.

— Подумай! Он приперся под утро, его колотило, он кашлял, жаловался на здоровье. Мы приезжаем, а он копыта откинул. Теперь то же самое с Енсапом. Нет?

— Не догоняю. Ты хочешь сказать, что он от болезни умер и Енсап тем же заразился? Это чушь. От какой болезни сейчас сдохнуть можно так быстро? Ни от какой. От СПИДа точно с такой скоростью не мрут.

— Может, какая-нибудь эбола? — сам не особо веря в то, что говорит, предположил Олжас.

— Ты несешь фигню, — уверенно заявил Айбатыр. — Сам же сказал, что слишком сильно придавил Серика, когда его вязали. Ребро, кровопотеря, все дела. Не мрут от болезней с такой скоростью! Не в Средние века живем.

— Картина похожая, — осторожно заметил Олжас. — Кашель, озноб, упадок сил. Если честно, я себя тоже не очень хорошо чувствую.

— Ну и у меня башка болит, что с того? Это от нервов, неужели не понятно? В чем проблема? Собираемся и валим!

— А Серика тут бросим?

— Нашел о чем беспокоиться! Что с ним можно сделать? Порубить и в реку выкинуть?

— Да ну тебя!

— Нет, если бы мы собирались остаться в Москве, в этом был бы смысл. Но я не вижу, зачем нам это надо с такими бабками. Мы же в Москву ради них приехали. Но столько, сколько мы сегодня подняли, нам жопами не заработать и за десять лет. И с такими деньгами дома мы будем олигархами. Неужели не понятно?

— Понятно, понятно…

Олжас, время от времени поглядывая в сторону Енсапа, свернувшегося калачиком на диване, включил компьютер, выяснил и записал ближайшие рейсы, на которые еще можно купить билеты. Затем, заметив, что Айбатыр перебрался на кухню готовить чай, набрал поисковый запрос: «болезнь озноб кашель летальный исход». Поисковая система «Гугл» тут же выдала несколько ссылок на статьи. Одна показалась Олжасу интересной:

«Токсический шок — тяжелое полисистемное заболевание, представляющее угрозу для жизни человека при несвоевременно начатом лечении. Быстро прогрессируя, оно приводит к поражению всех жизненно важных систем органов, включая печень, легкие и почки. Причиной развития токсического шока являются бактерии Streptococcus pyogenes (стрептококки группы A) и Staphylococcus aureus (золотистые стафилококки), относящиеся к сапрофитной группе (организмы-разрушители). Однако же в нормальных условиях они не создают человеку проблем, поскольку ангина или такое кожное заболевание, как импетиго, также являются результатом воздействия этих бактерий. Но лечатся они легко. Если же складываются определенные предпосылки (и хорошо, что это бывает довольно редко), то токсины, выделяемые бактериями в процессе жизнедеятельности, проникают в кровь и приводят к тяжелой воспалительной реакции. При прочих равных условиях у молодых течение болезни чаще осложняется развитием синдрома токсического шока, чем у людей старшего возраста, чья иммунная система реагирует гораздо слабей».

Олжас задумался. Многое в статье напоминало картину болезни Серика и Енсапа. Быстрое развитие, схожесть с ангиной, летальный исход на вторые сутки. Неизвестно, где Серик пропадал последние дни. Может, он подрабатывал втихаря от друзей, подхватил что-то, передающееся половым путем. А оно не только половым, но и воздушно-капельным путем передается…

Олжас прочел статью до конца и засомневался. Токсический шок, исходя из написанного, развивался из-за ран и других инфекций, попавших непосредственно в кровь. О воздушно-капельном пути заражения не было ни слова.

Существует ли вообще болезнь, развивающаяся настолько быстро? Или это лишь плод его перепуганного воображения? Если дело не в болезни, то не было смысла создавать себе массу проблем и садиться в тюрьму. Проще было уехать в Казахстан.

— Ну что, ты нашел рейсы? — донесся из кухни голос Айбатыра.

— Да.

Енсап внезапно вскочил с дивана. Глаза его блестели.

— Почему вы ничего не делаете? — спросил он.

— Тебе лучше, что ли? — удивился Олжас.

Мысль о смертельно опасной инфекции тут же показалась ему смехотворной. Смертельно больные не вскакивают как ужаленные.

— Мне? Нет! Мне хуже! — Енсапа колотило крупной дрожью. — Почему вы не вызываете мне врача? Серик умер. Вы хотите, чтобы я тоже?

— Серик умер от травмы, — постарался объяснить Олжас. — Я его придавил, понимаешь? Твоя болезнь и его тоже — это обыкновенная простуда. Ничего больше!

— Простуда? — Енсап закашлялся. — Нет! Срочно вызовите «Скорую»!

— С ней приедут и менты! — попытался урезонить друга Олжас. — Ты через неделю выздоровеешь, но уже в тюремном госпитале. Этого хочешь?

— Я жить хочу. Отдай мою симку!

Внезапно, без предупреждения, Енсап бросился на Олжаса и нанес ему неожиданный удар в челюсть. У Олжса помутнело в глазах, он рухнул спиной на стол и получил мощный удар ногой в пах. Скрючившись и свалившись на пол, он почти полностью утратил способность к восприятию реальности. Когда он разогнулся, Енсап уже достал SIM-карту, вставил ее в телефон и собрался коснуться иконки вызова.

Не раздумывая ни секунды, все еще лежа на полу, Олжас изловчился и как можно сильнее пнул Енсапа в голень. Но тому было проще, он просто отпрыгнул в сторону.

— Мало тебе? — угрожающе спросил он. — Дернешься, я тебе вазой башку проломлю!

Олжас понял, что Енсап все же слетел с катушек, и уговорами тут уже не отделаешься.

— Убери телефон! — Олжас попытался подавить противника криком, в этот момент схватился за ножку стула, бросил, как мог, в сторону Енсапа.

Тот отскочил, конечно, но стул, упавший между Енсапом и Олжасом, дал последнему преимущество. Енсап ударом ноги отпихнул стул, но за это время Олжас успел вскочить на ноги и сам бросился в атаку. Он был тяжелее Енсапа и сноровистее, а первое поражение потерпел исключительно от неожиданности произошедшего. Теперь он был готов к схватке.

Первым делом он схватил руку со смартфоном, чтобы не дать Енсапу коснуться экрана и сделать роковой звонок. Завязалась потасовка, Енсап пинался, но сила была на стороне Олжаса. Тот вырвал аппарат и хотел было засунуть в карман, но Енсап прыгнул, как осатаневший кот, и расцарапал Олжасу физиономию. Смартфон полетел на диван.

— Ах ты тварь! — взвыл от боли Олжас.

— Сука! — по-русски завизжал Енсап высоким, почти женским, голосом.

Он бросился к комоду, полностью выдвинул из него верхний ящик и швырнул в Олжаса. То едва увернулся, ящик попал в жидкокристаллический телевизор на тумбочке, проломив экран и опрокинув его на пол. Лишь на миг Олжас потерял из виду противника, когда уклонялся, но этого оказалось достаточно, чтобы ситуация кардинально поменялась. В следующий миг в руке Енсапа сверкнули здоровенные портняжные ножницы, какими «всадники» подгоняли костюмы для выступлений. Олжас не успел и ойкнуть, как Енсап нанес удар, пропоров рубашку и кожу Олжаса в районе печени. Боль была адской, но поток адреналина в крови позволил от нее отстроиться и нанести несколько ударов ногой. Один поучился неудачным, пришелся в острие выставленных ножниц. На пол хлынула кровь. Не в силах опуститься на поврежденную ногу, Олжас снова повалился на стол, а Енсап рванул к смартфону.

Но не успел, напоровшись на нож Айбатыра, выскочившего из кухни. Нож был плохонький, с мягким лезвием из нержавейки и тонким обухом. Он согнулся при ударе в живот, но все же нанес Енсапу проникающее ранение в брюшную полость. Завоняло нечистотами, из пробитого кишечника, вперемешку с кровью, полилась неопрятная бурая жидкость.

Енсап не остался в долгу, тут же нанес три удара Айбатыру — один в грудь, не очень результативный, а два в шею, один из которых перебил сонную артерию.

Кровь фонтаном ударила в потолок, но Айбатыр остался на ногах, вырвал нож из раны и вогнал его Енсапу снизу в голову. Клинок прошил мягкие ткани под языком, но не смог пробить твердое верхнее нёбо. Пришлось вырвать его, несмотря на сопротивление изогнувшегося лезвия, и полоснуть острием по горлу. Енсап захрипел, захлебываясь кровью, попятился, споткнулся об упавший стул и рухнул на него, разнеся в щепки.

— Этот гад мне шею пробил! — бледнея с каждой секундой, произнес Айбатыр.

Из ноги Олжаса кровь тоже лилась ручьем. Из раны на ребрах тоже, но слабее, хотя темнеющее красное пятно на рубашке тоже выглядело ужасно. Пол стал скользким от крови и кишечной жижи, как палуба старинного корабля после абордажной схватки.

Айбатыр не смог устоять на ногах, повалился на диван, что-то непрерывно бормоча. А Олжас с ужасом понял, что ему самому придется довести до конца то, что он не хотел давать сделать Енсапу. Тут уже не до шуток, придется вызывать «Скорую».

Слабеющими руками он перевернул на бок обмякшее тело Айбатыра, взял смартфон и коснулся иконки вызова «Скорой».

Глава 8

В которой события развиваются поступательно, штаб ТОРС готовится к пресс-конференции, а Наталья Евдокимова оказывает Пичугину слишком явные знаки внимания.

Наталья корила себя за нарушение протокола, за то, что после звонка Ковалеву выпалила: «В городе чума». Правда, генерал вряд ли понял бы один только специфический термин «Торс по форме А20.2». Непонятно лишь, понимает ли Ковалев, насколько все серьезно? Энтузиазм из него не рвался наружу, что, впрочем, закономерно, учитывая его подлую натуру. Но он не может не понимать: если начальству станет известно, что в данной ситуации он отказал в помощи штабу ТОРС, это тоже не лучшим образом отразится на его репутации в кругах ФСБ.

Так что, скорее всего, на тормозах он просьбу о помощи не спустит. Обещал прислать кого-то. Зачем? Для связи? Хочет в штабе иметь свои глаза и уши? Очень на него похоже. Или хочет убедиться, правда ли все настолько серьезно? Скорее всего, оба предположения верны. Генерал боится играть при недостатке данных и ничего не принимает на веру. Логично. Значит, приедет его человек, а его человек — это чужой человек. С ним нужно быть начеку.

Хотя, по сути, все очень просто. Сейчас очень важно обнаружить семерых носителей мобильников. Точнее, уже пятерых. И как можно быстрее. Ковалев даст команду по своим каналам, номера засекут и дадут адреса, потом придется передать их Головину, а тот непременно спросит, откуда взялась информация, которую он сам не добыл? Не может не спросить. И тогда придется объяснять о связи с Ковалевым за спиной штаба ТОРС. Не очень красивая ситуация.

«А если сейчас пойти к полицейскому и прямиком рассказать о моей инициативе? — подумала Наталья. — Ну, вот, решила и сделала. Казнить нельзя помиловать? Вряд ли… Сейчас только полный амбициозный кретин будет отказываться от помощи. Головин на такого не похож. Да и все члены штаба ТОРС тоже».

Наталья вернулась в кабинет Думченко. Высокое начальство негромко обсуждало тактическое действие в предупреждении распространения инфекции. Руководители службы «Скорой помощи» уехали, остался один Пивник, который прилип ухом к телефону и негромко с кем-то беседовал. Олейник, увидев Наталью, вскинул голову, глянул многозначительно с вопросом, дескать, есть новости? Наталья покачала головой и направилась к Головину, внимательно читавшему текст со смартфона.

— Виктор Владимирович, вы можете уделить мне минуту?

Генерал погасил экран, чуть улыбнулся, ответил хрипловато:

— Конечно, слушаю.

— Я предполагаю, что вам сложно в сжатые сроки получить информацию о нахождении владельцев мобильных телефонов от сотовых операторов.

— Да, есть разработанные правила…

— Я понимаю. Об этом и говорю. Поскольку вы были очень заняты, я взяла на себя смелость и позвонила знакомому генералу ФСБ. Попросила помощи. Вот. Вы не сочтете это «прыжком через голову»? Надеюсь, я не нарушила корпоративную этику. Мне сейчас на нее наплевать, если честно. Вы понимаете, что каждый час без необходимой информации — это шаг к эпидемии?

По лицу Головина пронеслась гамма противоречивых эмоций, но, когда Наталья договорила, он уже был спокоен и благожелателен.

— Наталья Викторовна, именно от таких инициатив дело всегда выигрывает. А что меня предупредили, спасибо. Это важная информация, чтобы мои люди не стукались лбами, что называется, с людьми вашего генерала. Как только получите информацию, поделитесь, прежде чем доложите ее на общем совещании. Хорошо? Чтобы я мог действовать на опережение.

— Непременно, Виктор Владимирович.

— Вы закончили, Наталья Викторовна?

— Да.

— Тогда мне нужно донести информацию до собравшихся. Микрофоны включены? — Головин стукнул по сетке микрофона, проверяя его работоспособность. — Остап Тарасович, Иван Иванович, прошу всех внимания, я зачитаю рапорт оперативной группы.

— Хорошо, но чуть погодите, Виктор Владимирович, — прервал генерала академик Олейник. — Я хочу напомнить, что через пятнадцать минут начнется пресс-конференция. В зале уже не протолкнуться от журналистов. Все же произошла некоторая утечка информации при проведении оперативных и карантинных мероприятий, но ясно было, что это неизбежно. Но теперь я убедительно прошу всех держать язык за зубами во избежание паники. Есть официальная версия происходящего. Это атипичная лихорадка, атипичная, вероятно, вирусная пневмония. А масштабно все так, потому что мы используем ситуацию, параллельно, для проведения внеплановых учений. Теперь мы слушаем вас, генерал!

Головин наклонился к микрофону и принялся зачитывать текст с экрана смартфона.

— Пятнадцать минут назад на адрес: Никитский бульвар, дом двенадцать, вызвана оперативная группа по подозрению на убийство двух и более лиц. По предварительным данным, произошла драка между азиатами с использованием режущих и колющих бытовых предметов в качестве орудия преступления. Три трупа и один раненый, документы сканируются, сейчас данные участников драки поступят мне.

— Простите, не понял, — подал голос Думченко. — Какое отношение к нам может иметь банальная поножовщина?

— Ну… Мне кажется, что это как раз нас всех очень даже касается, — не очень уверенно ответил Головин. — Вот, коротко, рапорт от бригады «Скорой помощи», приехавшей по вызову на ножевое ранение и обильную кровопотерю. Секундочку. — Генерал поднял к лицу смартфон. — В квартире четыре человека, два трупа со следами ножевых ранений в область живота и груди, шеи, ноги, один раненый с проникающим ранением грудной клетки и повреждением задней большеберцовой артерии. — Головин прочитал это почти по слогам. — Рядом с кроватью в соседней комнате лежит труп молодого человека азиатской внешности, с обильными следами розовой пены вокруг головы, на груди и постели. Глаза трупа и рот широко раскрыты, что дает повод предположить смерть от острого отека легких. Со слов раненого, объяснившего ситуацию, погибший у кровати был привязан к этой кровати около одиннадцати часов утра, в шутку, из-за отказа выехать на обслуживание клиента. А потом ему удалось отвязаться, так как в качестве пут использовались шелковые… Да, шелковые шарфы. Думал, опечатка. Нда… Я так понимаю, что эта группа молодых людей, простите, нетрадиционной сексуальной ориентации. Не знаю, как назвать, проституцией они занимаются, или как? Вот что пишет врач «Скорой». Их погибший товарищ приехал ночью, а утром пожаловался на плохое самочувствие и отказался от заранее оговоренного выезда. Почему я решил доложить? Погибший у кровати не имеет никаких признаков насильственной смерти. Поэтому, думаю, можно связать его жалобы на недомогание, розовую пену… Я не медик, но подозрительно. Но главное не это. Никитский бульвар числится в списке адресов таксиста Ширяева. Понимаете? Я полагаю, эти факты как-то сочетаются, данные всех участников поножовщины сейчас поступят. О! А вот новость. Мои опера сообщают, что их в квартиру не пустили эпидемиологи, прибывшие чуть раньше. Все зачитанные данные исходят от врачей. Мои ребята осмотр не проводили… Очень интересно. Но, раз их не пустили, значит, тоже есть причина. Вы можете связаться с бригадой «Скорой»?

Голос подал Моисей Наумович Пивник. Он закончил протирать очки, водрузил их на нос и, не заглядывая в блокнотик, поведал:

— Все вегно, я собигался делать доклад, а вы меня опегедили. Мы по всем адгесам отпгавили бгигады, чтобы обойти подъезды и опгосить жителей. Если б не выяснили, кто пгиехал на такси ночью, то госпитализиговали бы всех. В ка-ган-тин. Понимаете? А так сложили две кагтинки — адгес такси и адгес «Скогой». Так что связываться ни с кем не надо. Я о вашем, пгостите, гомике, или если Наталья Викторовна извинит, педегасте, уже получил гапогт. Сейчас их там всех упаковывают и отпгавят на вскгытие в могг пегвой инфекционной больницы. Гезультаты получим часа чегез два. А вот ганеный гомик поедет в восемьдесят пегвую больничку. Там и хигуггия есть, и кагантинное отделение огганизовали.

Головин не удержался и растянул рот в улыбке.

— Да, я не толегантный… извините. — Моисей Наумович развел руками. — Таким уж мама воспитала. И я вам потом гасскажу о моей маме, это святая женщина, повегьте…

Наталья Викторовна слушала Пивника без улыбки, тогда как хихикал уже не только Головин, но остальные члены оперативного штаба. Сдержаться ей стоило сил только на слове «педегаст».

— Выходит, у нас появился, наконец, пассажир, который заразился от Ширяева? — сказал Думченко. — Сколько их еще может быть?

— Пока всех не найдем, сказать невозможно. Сейчас выявили только одного из пассажиров такси, он здоров. — Головин поводил пальцем по смартфону. — Я жду информацию от моих парней с Петровки. Паспорта сфотографировали. Так… Все, кроме нашего подозрительного погибшего у кровати, граждане республики Казахстан, а он, с недавнего времени, россиянин. Подробности будут, как только выжившего опросят, если удастся до операции. Или уже после, когда проснется от наркоза. Один из оперов дежурит в отделении.

В кабинет заглянула секретарь Думченко.

— Наталья Викторовна, там вас спрашивают.

— Я отойду, Иван Иванович? — спросила Наталья.

Олейник махнул рукой, добавил в микрофон.

— Конечно, но не забудьте, скоро пресс-конференция!

Наталья направилась к выходу, но в руке завибрировал телефон.

— Я слушаю!

— Это Наталья Викторовна? — прозвучал в трубке молодой мужской голос. — Вас беспокоят из компании «Айтиэм», меня зовут Антон. У меня для вас специальное предложение, которое принесет до трех миллионов рублей дохода в год. Вам интересно?

Наталья молча нажала иконку отбоя, толкнула дверь, и ее чуть не сбил с ног Марат Набиев, корреспондент «Медицинской газеты». Этот борзописец ей давно был известен, кажется, он прописался в пресс-центре Роспотребнадзора, и что бы где бы ни случалось, он был первым в РПН. Тип неприятный даже внешне — лысоватый коротышка, вызывающий ассоциации с мифическим Фавном.

— Здрасте, Наталья Викторовна!

— Марат, я занята, прошу прощения.

— Ну, пару слов, по старой дружбе, Наталья Викторовна. Неужели в городе она?

— Кто? Где? Какая дружба, Марат? Не фантазируйте…

Тучный Набиев закрывал собой все обозримое пространство дверного проема.

— Не кто, — прошептал он, — а что! Атипичная пневмония?! В Москве!

— Марат, через пять минут вам все расскажут сам Думченко и главный специалист по инфекционным болезням Департамента здравоохранения Олейник. Меня спрашивать бесполезно, вы же знаете, я вам ничего не скажу.

— И говорить не надо, Наталья Викторовна! Если вас выдернули из дома, значит, ситуация критическая! — продолжал шипеть нахальный журналюга.

— Марат, вы же сам медик! Фельдшер, кажется? На «Скорой» работали, это я точно знаю. Не надо говорить и писать глупости. Я обычный специалист Роспотребнадзора. И занимаюсь любыми болезнями инфекционного происхождения. — Наталья старалась говорить спокойно. — Идите в конференц-зал, там, наверное, мест уже нет.

— Но я же видел тут главных врачей «Скорой», главный инфекционист Пивник там у вас сидит, вы тут, а еще почему-то закрыли хирургию восемьдесят первой. Туда доставили больного с опасной инфекцией? По городу мотаются машины, а в них ребята все в противочумных костюмах, это что, просто так? Да? Я ведь все равно все узнаю, может, лучше, если вы мне расскажете как есть? Я никому…

— Марат, не мешайте мне работать.

Наталья наконец нашла способ обогнуть Марата и направилась к столику секретарши Думченко, стоявшей за невысокой ограждающей стойкой.

— Марина Сергеевна, кто меня искал? — спросила она.

— Ой! Мужчина! Такой импозантный, седой… Очень стильный… — Секретарша Марина была в своем репертуаре. — Он только что был тут. Я не следила за ним. А кто он? Это ваш знакомый?

— Марина, остановитесь. Я не знаю, кого вы имеете в виду. Что за седой? Он как-то представился? Что-то оставил?

— Что? Да! Верно! Он оставил… Вот! — Марина протянула конверт.

Наталья Викторовна раскрыла его и вытянула листок — пять адресов с паспортными данными и пометкой против каждого адреса: «на момент 19.33 — находится в указанном месте». Ай да Ковалев! Все же имело смысл рискнуть и позвонить ему. Не зря, не зря. Это замечательно. Это то, что нужно! Но он в своем амплуа — ни подписи, ни шапки. Ничего, что дало бы возможность использовать бумажку как официальный документ. Ладно, это и не нужно.

Не убирая лист в конверт, Наталья сделала шаг и на кого-то наткнулась, да так приложилась лбом и носом к широкой груди, что в голове зазвенело. Кто-то крепко взял ее за плечи, чуть встряхнул.

— Осторожно! Расшибетесь так! — произнес незнакомец.

От голоса, прозвучавшего над головой, прошла горячая волна по всему телу и оставила огонек в малом тазу. Двух таких голосов в природе быть не может. Голос из прошлого. С ним очень, очень много было связано. Ноги Натальи вдруг ослабели, и если бы не крепкие мужские руки, заботливо держащие за плечи, Наталья повалилась бы на пол прямо в приемной Думченко.

— Девушка, что с вами? Вам плохо?

— Нет, все нормально. Извините.

Быстро оправившись, она подняла глаза. Мужчина действительно выглядел очень стильно. Крупные мужественные черты лица, седые волосы. По описанию похож на того, что принес конверт от Ковалева.

— Это вы от Ковалева? — напрямую спросила Наталья.

— Ну у вас и хватка! Вам бы в полиции работать. Или прямо в ФСБ.

— Нет, спасибо, меня моя работа устраивает.

— Меня зовут Олег Пичугин, — произнес незнакомец. — И, да, я от Максима Константиновича Ковалева.

— Он же передал всю нужную информацию! Зачем вы здесь?

— Максим Константинович поручил мне оказывать вам любую помощь, которая может понадобиться. Кстати, информацию я привез. Теперь можете располагать мною.

— Ого, какой вы любезный! — не скрывая сарказма, сказала Наталья, но, глядя на Пичугина, ей не удавалось избавиться от подсознательного ощущения, что этому человеку можно верить, хоть он и прислан самим Ковалевым. То ли неуловимое сходство с самым дорогим в жизни человеком, то ли какая-то странная эманация, исходящая от этого мужчины, но сарказм из голоса исчезал сам собой. Наталья поймала себя на мысли, что ей очень хочется, чтобы этот человек остался, хотя бы пока, вот сейчас. А потом разузнать о нем побольше.

— Так ситуация того требует. Ведь неординарно все, да?

Скосив взгляд, она обратила внимание, что журналист Набиев не ушел, а внимательно наблюдает за ней и ее собеседником, как и Марина, которая, не смущаясь, рассматривала Пичугина из-за стойки.

Наталья чуть заметно кивнула, но в присутствии посторонних вести серьезный разговор не хотела. Она вдруг решительно взяла Пичугина под руку, совершая то, чего ни с кем себе никогда бы не позволяла. Улыбнулась игриво, чтобы позлить Марину, и сказала:

— Олег, пойдемте в буфет, я ужасно хочу кофе!

Пичугин, несколько опешив, кивнул.

— Ой! — Наталья нарочито скопировала интонацию Марины. — Какая же я дура! Я же не сказала Иван Иванычу, что пошла в буфет. Подождете?

Она отпорхнула от Пичугина и влетела в кабинет Думченко. Там выловила взглядом спину Головина, тот разговаривал по телефону.

— Виктор Владимирович. Вот адреса, где находятся телефоны, с которых вызывали Ширяева.

Генерал опустил трубку, не отключаясь, и заинтересованно глянул на протянутый лист бумаги.

— Пожалуйста, — продолжила Наталья. — При контроле эпидемиологов оперативно отработайте адреса и всех, кого там застанете, в восемьдесят первую!

— Отлично! — Генерал обрадовался и снова поднес трубку к уху. — Самотохин, пиши адреса. Какая разница откуда?! Пиши и мухой там всех под микитки! Только объяснения собрать не забудьте, смотри, чтоб никто не напортачил!

Вернувшись в приемную, она увидела, что Марат атаковал Пичугина.

— А я вас знаю! — тарахтел журналист. — Вы Олег Пичугин из «Военной тайны»? Вы же пишете о науке и ВПК? Чего вы тут забыли? Есть сведения, что ситуация имеет отношение к оборонке? Утечка бакоружия?

Пичугин едва заметно наклонился к розовому поросячьему уху Набиева и шепнул:

— Вы жизнью дорожите?

— Что? В каком плане? А… Вы об эпидемии? Или… Вы мне угрожаете, коллега?

— Ничуть. Я вас вежливо предупреждаю и очень прошу, не говорите глупости так громко. Это может отразиться на состоянии здоровья. Вашего. Впрочем, вы же профессионал, сами понимаете. Собирайте информацию, а не порождайте сплетни и слухи. Я приехал к своей знакомой. Можно сказать, к подруге. По вполне личному делу.

— Давно знакомы? — ревниво спросил Марат. — Я Наталью Викторовну знаю года три уже, а вот о вас с ней ничего слышал.

— А вы ее сосед? — улыбнулся Пичугин. — Или, может быть, родственник? Она вам обязана докладывать обо всем?

Наталья Викторовна не стала слушать легенду Пичугина, а, снова взяв его под руку и восхищенно-влюбленно глядя снизу вверх, мурлыкнула:

— Ну, пойдем, дорогой, я умираю, так хочу кофе.

Пичугин, не понимая, чем может быть обусловлено такое поведение, принял игру и, наклонившись, чмокнул ее в щечку по-дружески. Оставив изумленных Марину и Набиева в приемной главы РПН, они скрылись за дверью.

В коридоре Наталья отстранилась от Пичугина.

— Извините, Олег, это была вынужденная мера, — казенным тоном сказала она. — Не смогла отказать себе в этом маленьком удовольствии.

— Я понял, — улыбнулся Пичугин. — Я уже не в том возрасте, чтобы столь милые барышни сами вешались мне на руку. Но мне понравилось. Вы, кстати, хорошая актриса. Не боитесь дать повод для сплетен? За репутацию не волнуетесь?

— Не волнуюсь, — сухо ответила Наталья. — Она настолько безупречна, что аж противно. Иногда так и хочется ее немного подпортить. Для пикантности. Такой не должно быть. Но главное, не хочется давать этому журналисту информацию для домыслов. Он ведь не дурак. И понимает, что ситуация-то очень опасная. Только пока не знает, насколько все действительно серьезно. А появление сотрудника ФСБ в штабе ТОРС — это дополнительный штрих в общую картинку. Впрочем, он вас почему-то принял за журналиста.

— Я и есть журналист. Моя официальная должность — специальный корреспондент холдинга «Комета» в газете «Военная тайна».

— А неофициальная? — Наталья действительно направилась в буфет на четвертом этаже.

— Аналитик научно-технического отдела. По основной профессии я физик.

— Теоретик? — не удержалась от легкой язвы Наталья.

— Не только. Больше экспериментатор, если угодно. Вы, может быть, не знаете, но теоретиков в лаборатории и на полигоны не пускают. Из-за феномена Паули. Слышали?

— Нет. Это врач?

— Отнюдь. Это известный в конце девятнадцатого века физик-теоретик. Есть такой феномен, необъяснимый, но имеющий фактологическое подтверждение, что в присутствии теоретиков в лабораториях ломаются приборы, а иногда взрываются. У Паули этот эффект был невероятно сильным. Его официально отстранили от работы в университете, в дни его лекций не проводились эксперименты на физическом факультете, а работал он в своем домике за городом, подальше от физического корпуса[7].

— А как вы попали в ФСБ?

— Это старая история. Еще при СССР.

— Секрет?

— В общем, нет. Еще в институте пригласили, сначала внештатным, а после выпуска уже в штат.

— Высокий чин?

— Нет, я капитан запаса.

— Что ж так? Проштрафились? — Наталья его не жалела.

— Вроде того. После развала Союза попал под сокращение, а потом почти десять лет работал на полигоне в Казахстане, пока не облысел.

— Ого! Большая доза?

— Нормальная. Потом два года жил в тайге среди староверов и лечился травами и диким медом. Как видите, снова оброс.

Наталья сходила за кофе. Денег с нее не взяли, так как сотрудники, входившие в штаб ТОРС, обслуживались бесплатно.

— А вы не пойдете на пресс-конференцию? — спросил Пичугин.

— Нет. Справятся и без меня. Слишком много спецов по А20, незачем плодить слухи. Набиев уже, вон, насочинял… Впрочем, если быть честной, он не сочинял, а догадывался. И в самую точку.

— Диагноз ведь подтвердился?

— К сожалению. — Наталья высыпала два пакетика сахара в стаканчик с капучино.

— Не хотите официально объявить?

— Не хочу. Пока. И не в моей компетенции. — Наталья помешала напиток узкой пластиковой ложечкой. — Один случай — это еще не эпидемия, меры мы приняли. Теперь нужно ждать. Ждать и выявлять контактных, изолировать их. Наблюдать. Главное, это найти первого заболевшего. Реально первого, того, кто заразился от животного или от блохи. Понимаете? Или диверсанта.

— Вы всерьез думаете, что… — Пичугин не успел закончить фразу, но ее смысл и так был очевиден.

— Я допускаю такой вариант. Но при этом не могу объяснить, кому и зачем это могло понадобиться. И подход для террористов, мне кажется, странный. Теракт логичнее устроить в публичном месте, в торговом центре, театре… Ну, вы понимаете. А тут таксист. Нелогично и глупо. Или мы чего-то не знаем. Может быть, аэрозоль распылили случайно. Олег, понимаете, легочная форма вот так из ничего не возьмется. Есть определенные законы развития болезни. Вы представляете их себе?

— Ну, так, в общих чертах. Читал брошюрки, как и все, кто работал в степи.

— Чтобы не совсем в общих, я вам объясню. Чисто легочной формой может заразиться человек, находящийся в одном помещении с умирающим от септической формы, когда палочка окажется в воздушно-капельной взвеси в теплом воздухе. Вдыхание этой взвеси приведет к первичной легочной форме. Вы можете представить себе такую ситуацию в современном городе?

Олег покачал головой.

— Я тоже не могу. Но чтобы само собой, только так. В любом другом случае, в том или ином виде, или злая воля, или… Ну, стечение обстоятельств. Если честно, в злую волю верится почему-то больше.

— Может, личный опыт?

Пичугин любовался Натальей. Под белым халатом на ней был белый сатиновый костюм, похожий на врачебную хирургическую форму. С серьезностью темы контрастировал почти детский голос женщины. Видимо, понимая это, она добавляла серьезности в тон, но от этого только больше походила на студентку-медика, которая ужасно переживает, что выглядит несолидно.

— Не без того. В свои тридцать семь имела возможность разочароваться в людях. Хотя, конечно, это не совсем по-женски, озвучивать возраст. Но я не сторонник таких условностей.

«Тридцать семь лет! — подумал Пичугин, старательно сохраняя внимание. — Это невероятно. Она выглядит на двадцать пять максимум. Не курит, судя по запаху. Хотя какая мне разница? Не жениться же… Хотя почему нет? На такой можно было бы».

— Наталья Викторовна, давайте обменяемся номерами телефонов, если придется вдруг разлучиться сегодня, — предложил он. — Раз вы не сторонник условностей, то я так, по-простому. Лучше сделать это заранее, чем потом вдруг вспомнить, что не можем связаться.

Наталья продиктовала свой номер, и Пичугин, набрав, нажал кнопку вызова.

— А вот это мой, — прокомментировал он. — Сохраните. Может, вернемся на пресс-конференцию? Послушаем.

— Там не может быть ничего важного, — Наталья передернула плечами, как от холода. — Не люблю, когда приходится врать. У меня слишком «говорящее» лицо. Я не умею убедительно давать дезинформацию. И лучше будет мне там не появляться. Понимаете?

— Понимаю.

— Пойдемте в кабинет Думченко, там Головин рулит операми, а Пивник эпидемиологами «Скорой помощи». Только МЧС пока в состоянии боевой готовности и ждет приказа. Мне жалко их представителя.

— А я бы послушал пресс-конференцию. Интересно, что все же просочится в среду журналистов.

— Праздный интерес?

— Ну… Да.

Пичугин чуть не рассказал про историю с Бражниковым, но понял, что это было бы излишней, никому не нужной откровенностью.

— Я все же предпочла бы там не появляться. Неприятно видеть, как коллеги выкручиваются. А журналисты пытаются их порвать.

— Ладно. Будем считать мое любопытство пороком.

— Я знаю, чем ваше любопытство удовлетворить, — неожиданно для себя самой сказала Наталья. — Вы ведь, по сути, представитель ФСБ. Представлю вас штабу. Почему нет? Мы и так уже все протоколы нарушили.

— Зато выявили всех пассажиров Ширяева, — подмигнул ей Пичугин.

Они покинули буфет, и почти сразу у Натальи зазвонил телефон. Достав его, она удивленно глянула на экран. Номер был незнакомым.

— Секундочку! — попросила она Пичугина.

Тот сделал было шаг, чтобы удалиться и не мешать, но Наталья красноречиво помахала рукой, мол, останьтесь, и, напротив, включила громкую связь. Она была уверена, что звонит Ковалев, с другого номера, для конспирации, как он любил, и хотела иметь живого свидетеля. В какой-то мере она надеялась, что Ковалев ей нагрубит и это выстроит непреодолимую стену между ним и Пичугиным. Зачем ей нужна эта стена? Она сама не ответила бы на этот вопрос. Просто Пичугин у нее вызывал непреодолимую симпатию, и это никак не вязалось с тем, что он — человек Ковалева.

— Слушаю! — произнесла она в трубку.

Но голос, который раздался из динамика, заставил ее вздрогнуть. Это был Лемех.

— Простите, Наташенька, я с другого номера. Специально. Вы все же связались с Ковалевым?

— Да. И он мне очень сильно помог. Не мне, точнее, городу. Вы чем-то обеспокоены?

— Да. Ковалев ведь думает, что я погиб при взрыве и что все без исключения образцы АКСОНа уничтожены. Но ты напомнила ему о себе, а значит, возможно, и обо мне.

Наталья предпочла выключить громкую связь, бросив виноватый взгляд на Пичугина. Тот вежливо улыбнулся в ответ.

— Вы же не думаете, что он отслеживает мой телефон? Мы с ним не общались пятнадцать лет, у него не было ни малейшей возможности установить «жучок». Нда… Простите, это я не подумала. Но не думаю, что он установил прослушку на номер. Это все же не пальцем в носу поковырять. Успокойтесь, Василий Федотович. И простите меня великодушно, что побеспокоила вас и заставила нервничать. Да, успехов!

«Неожиданные повороты», — подумал Пичугин.

Он решил не ставить Наталью в неловкое положение и сделать вид, что ничего необычного не услышал.

Глава 9

В которой генерала Ковалева посещают призраки прошлого, он находит инструкцию в бункере, узнает совершенно неожиданные сведения, предается несбыточным мечтам и приказывает Стежневу поговорить с Натальей.

Короткая летняя ночь никак не могла вступить в свои права. На северо-западе разгоралось янтарное зарево белых ночей, а над самой Москвой тьма сгустилась лишь до тяжелых душных сумерек. Свет фар «Ниссана-Теана», за рулем которого сидел Ковалев, пронзал сумерки, высвечивая искорки роящихся мошек. В салоне никого, кроме самого генерала, не было. Машина стремительно двигалась прочь от Москвы.

Неожиданно в пиджачном кармане Ковалева завибрировало устройство в небольшом корпусе, похожем на портативную рацию. Он достал его и глянул на монитор детектора паразитных электромагнитных импульсов, приемную часть которого он так удачно и незаметно внедрил в организм Пичугина. Операция простая и отработанная для таких случаев. Сначала Стежнев распылил в салоне машины особый аэрозоль, вызывающий головную боль, а затем уже Ковалев предложил своему внештатнику «обезболивающую таблетку».

Впрочем, «таблетка», точнее ее оболочка, действительно являлась антидотом от распыленного вещества, но главное крылось под ней. Оказавшись в желудке, активировалась электронная начинка «таблетки», которая выпускала два игольчатых манипулятора, крепилась ими за стенку желудка и переходила в режим приема любых электромагнитных полей. Если этим полем оказывалось паразитное электромагнитное поле компьютера или данные, уходящие с антенны мобильного телефона, «таблетка» улавливала их и передавала на систему ведомственных ретрансляторов, которые по цепочке доставляли данные сначала в обрабатывающий серверный центр, где они расшифровывались, а затем на портативное устройство приема, находящееся в руке Ковалева. Таким образом, можно было считывать любую информацию с работающего компьютера или с мобильника в режиме разговора или передачи коротких сообщений.

Нажав кнопку приема, Ковалев прослушал разговор Натальи с Лемехом, затем сбавил скорость и прижался к обочине. Даже в сумеречном свете видно было, как побледнело его лицо. Чего угодно он ожидал, но только не этого. Лемех жив! Старый ученый таракан! Да ему уже несколько раз положено было умереть своей смертью! Сколько ему? Точно больше восьмидесяти. Но каков шельмец! Как он умудрился так ловко выйти из поля зрения?

Ковалев ощущал себя так, словно по неосторожности уронил камень в осиное гнездо у своих ног. Лемех жив! Это означало, что события пятнадцатилетней давности могут вылезти наружу. И тогда конец всему.

— Без паники! — приказал себе Ковалев.

Он подумал, что если Лемех молчал пятнадцать лет, то вряд ли станет поднимать шум теперь. Но это было справедливо лишь для условно стабильной ситуации, в которую не вторгались и не вторгнуться посторонние силы. Тут же стабильностью и не пахло. Евдокимова, тоже сучка, втравила в историю. И она с Лемехом в контакте — это предельно опасно. Пока у Евдокимовой зарубцевалась старая душевная рана, она тоже опасности не представляла. Но в паре с Лемехом они могут так взять Ковалева за яйца, что глаза вылезут.

«А не позвонила ли Евдокимова мне нарочно? — подумал он. — Не зря я встревожился. Если ей нужна была помощь, она могла бы обратиться по инстанциям в ФСБ».

А так, она могла позвонить от того, что за пятнадцать лет, причем вместе с Лемехом, разработала план мести и только ждала удобного случая.

«Ждала, когда я обосрусь, — четче сформулировал мысль Ковалев. — А когда не дождалась, стала ждать удобного случая, чтобы втравить меня в авантюру. В любую, по сути. В любое сомнительное дело. А тут чума. Чем не повод?»

Он хотел было тронуть машину с места, но понял, что просто не в состоянии ею управлять. Так нервы у него давно не шалили.

«Надо валить сучку, вот что, — твердо решил Ковалев. — И Лемеха обязательно. Если одну только Евдокимову вальнуть, это для него может стать поводом. Он старый, ему терять уже нечего».

Вопрос в том, что Ковалев понятия не имел, где обитает Лемех и как ему удалось выжить и скрыться. Это тоже было проблемой, на решение которой банально не хватит времени.

«Как бы еще у Евдокимовой АКСОНа установленного не оказалось, — с нескрываемым ужасом подумал Ковалев. — С Лемеха станется. Раз он жив, его пытливый ум вряд ли отстранился от дел. Он мог доработать АКСОН в тайне ото всех. А кому ставить, если не Евдокимовой, которая в этой истории по самые уши?»

АКСОНа Ковалев боялся. Сильно. У него был опыт столкновения с человеком, оснащенным этим устройством, и это было по-настоящему страшно. Когда-то Ковалев надеялся сам себя оснастить такой штукой, да не срослось. И если АКСОН, да еще доработанный, вживлен Евдокимовой, то это такая проблема, рядом с которой другие проблемы меркнут, как пламя свечи меркнет на фоне вспышки термоядерного взрыва.

С другой стороны, если у Евдокимовой АКСОН, то можно попытаться рискнуть, одним выстрелом убив двух зайцев. Только самому надо держаться подальше. Если уж кого подставлять, то Стежнева. Такие, как он, только для грязной работы и существуют. Только всего ему рассказывать не надо. Он понятия не имеет, что такое АКСОН, вот и незачем ему это знать. Пусть думает, что Наталья — самая обычная цель. Человек, которого надо устранить, — ничего больше. А там поглядим.

Столь продуктивная идея взбодрила Ковалева. Он созвонился с Кириллом и дал ему четкие инструкции в виде заранее оговоренного кода, в котором не было слова «убить» или «устранить». Прозвучало только имя и фамилия, но во вполне безобидном контексте.

Судя по тому, что детектор в желудке Пичугина уловил звонок Евдокимовой к Лемеху, они рядом, как и предписано. Значит, отслеживая местоположение Пичугина, можно отследить и саму Евдокимову.

— С Пичугиным тоже о том же поговорить? — уточнил Кирилл кодовой фразой.

— Нет, с ним говорить бесполезно, надо только с Натальей.

— Ну, ладно, как скажете, — разочарованно ответил Кирилл.

Он не понимал плана, созревшего в голове Ковалева. Но это и хорошо. Чище сработает. Согласно плану Пичугин обязательно должен выжить. Иначе Лемеха не накрыть. А так, при должной сноровке, получится всех троих утихомирить раз и навсегда. При вживленном Евдокимовой АКСОНе будет фора часов пять или побольше.

Закончив разговор с Кириллом, Ковалев заметно успокоился. Ехать еще оставалось прилично, но теперь уже не страх подгонял вперед, а четко обозначенная и вполне достижимая цель.

На КПП при въезде в гарнизон, где располагался бункер Бражникова, Ковалев показал удостоверение, не препятствуя внесению его имени и должности в журнал записей дежурного по пропускному пункту. Генерал прекрасно понимал, что это нисколько не помешает ему сохранить инкогнито. Журнал просматривают только в случае какого-нибудь ЧП, когда надо выяснить, кто въезжал, когда и зачем. А так, просто, наугад, даже если гарнизонное начальство и увидит должность сотрудника ФСБ, у них даже мысли не возникнет обратиться в контору за разъяснениями. Не та контора. Она не для разъяснений создана, а как раз наоборот.

Въехав в гарнизон, Ковалев направил машину к полигону, где располагался замаскированный под кочегарку бункер, чтобы выяснить, эвакуировали уже смену Бражникова или еще нет. Выяснить это было не сложно по наличию или отсутствию оцепления в ОЗК и противогазах. Потому что, когда людей увезут в карантинные боксы гарнизонного госпиталя, оцепление снимут, оставив охрану у входа, а затем пришлют службу дезактивации и обеззараживания. Вот с ними как раз необходимо было бы попасть внутрь.

Когда Ковалев подруливал к полигону по изрядно разбитой грунтовке, на него из темноты между деревьями вырулили три грузовика, крытых тентами. Прогрохотав колесами, просвистев турбированными моторами и подняв облако пыли, они заставили прижаться к обочине. Глянув в зеркало заднего вида, Ковалев заметил солдат в ОЗК, сидящих в кузове. Значит, оцепление сняли только что и вскоре пожалует команда дезактиваторов.

Дальше можно было действовать двумя различными путями, и требовалось взвесить, какой из них имеет преимущество перед другим. Ковалев не стал отъезжать с обочины и погасил фары.

Первый путь — это официальным образом обратиться к начальнику части химической и биологической защиты, личный состав которой и будет задействован при дезинфекции. Этот путь имел серьезный минус — начальник части мог запросто затребовать подтверждение из управления ФСБ. А это смерти подобно. Это не только разрушит сам план, но и заставит Ковалева иметь весьма бледный вид на ковре у начальства.

Второй путь — под покровом ночи переодеться в ОЗК, надеть изолирующий противогаз и вклиниться в группу дезактивации. Люди в ОЗК и противогазах все на одно лицо, да и на один голос. Людей будет много, а функции всех заранее понятны — распылять дезинфицирующий раствор, собирать вещи, предназначенные на сожжение. Первая роль Ковалева не устраивала, у него не было емкости с раствором. Да и толку от этой роли не было никакого. Ему нужна была вторая роль, тогда можно будет, не вызывая подозрений, просмотреть данные на компьютере Бражникова с целью найти там инструкцию по исправлению ситуации с обломком космического мусора.

Ковалев достал из бардачка пистолет ПСМ, фонарь и крошечную камеру. Запомнить массив данных с монитора, когда ни черта в этих данных не понимаешь, — задача немыслимая. Все интересное и подозрительное надо будет сфотографировать. Но незаметно, не вызывая подозрений.

Собравшись, Ковалев закрепил клипсу кобуры с пистолетом на поясе, облачился поверх костюма в ОЗК и противогаз, после чего закрепил под капюшоном защитного костюма камеру. Он настроил ее так, чтобы она, после включения, самостоятельно делала снимок каждые три секунды, так как в бункере перчатки не снимешь и на кнопочки не понажимаешь.

Оставив машину, Ковалев направился к бункеру, его фигура быстро пропала во тьме среди деревьев. Ночь была безлунной. Бражников, во избежание паразитных засветок, планировал эксперименты на новолуние.

Укрывшись в кустах, чтобы не попасть на глаза двух караульных, Ковалев вскоре заметил ползущие по стене «кочегарки» тени — издалека били фары приближающейся колонны подразделения химзащиты. Через пару минут грузовики подкатили почти вплотную к стене бутафорского здания, солдаты принялись разгружать емкости с дезраствором, сержанты прохаживались рядом, их команды, искаженные мембранами противогазов, здорово походили на хрюканье. Ковалев заметил, что офицер в группе был только один, он последним выбрался из кабины, стоял поодаль, ни с кем не общался. Похоже, солдаты и сержанты прекрасно знали, что делать, так как не провели ни построения, ни инструктажа, а сразу направились внутрь. Офицер вместе с караульными и тремя водителями остался снаружи.

Это вносило коррекцию в планы — мимо такой компании незаметно не проскользнешь. Ковалеву пришлось осторожно выбраться из кустов, обогнуть «кочегарку», а затем уже открытым порядком приблизиться как бы со стороны офицерского городка.

— Стой, кто идет? — заметив постороннего, окликнул его часовой, хрюкнув мембраной противогаза.

— Генерал Ковалев, ФСБ. Прибыл для проверки работы группы дезактивации.

— На предмет чего? — удивился офицер.

— Представьтесь, пожалуйста, — попросил Ковалев.

— Капитан Слободкин. Можно ваши документы?

— Они под защитным костюмом.

— Не волнуйтесь, тут безопасно, — успокоил Ковалева капитан.

Пришлось снять перчатки, расстегнуть полу ОЗК и показать удостоверение.

— Проверка на предмет выявления оставленной при эвакуации секретной информации, — объяснил Ковалев. — И… И возможной ее утраты.

— Ого. Это вы о чем?

— О том, что ситуация внештатная. Эвакуацию проводили лица, не имеющие соответствующего допуска секретности. Поэтому мне поручено осмотреть и, если что, подчистить лишнее и доложить, если чего-то не хватит.

— Понятно. Только должен предупредить, что никаких предметов из бункера вынести не получится. Все, что можно подвергнуть дезинфекции, будет обработано. Но все, что горит, должно быть сожжено.

— Я в курсе, — соврал Ковалев.

«Хорошо, что камеру взял», — подумал он.

— Вы знакомы со схемой бункера? — уточнил капитан.

— Да. Можете не утруждаться, я сам справлюсь.

— Спасибо, товарищ генерал. Подчиненным не доверяете такую работу?

— Такую нет.

Ковалев протиснулся в приоткрытую дверь «кочегарки», а дальше бутафория заканчивалась и начинался настоящий бункер, защищенный по всем правилам современного фортификационного искусства. Ковалев соврал, со схемой бункера он был знаком слабо, но грохот пластиковой тары и хрюканье противогазных мембран привели его в нужное помещение. Это был зал, в котором во время эксперимента размещались Бражников и операторы. Но шум раздавался и из других помещений — дезинфекции подвергалось все, включая вспомогательное оборудование.

Ковалев прикинул, где Бражников мог оставить инструкцию. В компьютере? Вряд ли. Несмотря на то что полковник сам был высококлассным программистом, он понимал, что в нештатной ситуации все будет выключено и инструкция не найдет адресата. Он должен был действовать наверняка, а самым надежным средством хранения информации как была, так и осталась бумага.

— Ничего из бумаги пока не трогать! — громко произнес Ковалев. — Листы на столах, журналы. Я просмотрю, потом можно будет уничтожить.

Он принялся, для отвода глаз, листать журналы, потом перебрался к рабочему месту Бражникова, запомнив его с записи видео. Да, Бражников позаботился о том, чтобы инструкция не затерялась. Он написал ее на нескольких листах крупным, но нетвердым из-за болезни почерком, а на титульном указал: «Инструкция по стабилизации объекта 4–2». Скромненько и со вкусом. Ковалев отснял все листы несколько раз, для верности, затем титульный, чтобы не бросался в глаза, вложил в один из журналов, собрал все в стопку и положил на пол вместе с бумагами.

— Это можно уничтожать! — сообщил он.

Сердце Ковалева едва не выскакивало из груди от радости. Бражников оставил инструкцию на бумаге! А это означало, что она существует в единственном экземпляре, который вскоре будет предан огню. А фотокопия только у Ковалева. Лучше не придумаешь. Идеально.

Но генерала интересовало и еще кое-что. Он перебрался в серверный зал, где располагались стойки с жесткими накопителями. К счастью, все они были промаркированы, во избежание путаницы при замене дисков в случае выхода их из строя. Все банки данных были собраны в отзеркаленные массивы, для надежности, чтобы если какой накопитель выйдет из строя, на зеркальном остались бы все необходимые данные. В луче фонаря, разрезающего непроглядную тьму, мелькали надписи: «Карты», «Орбитальные данные», «Рабочие программы», «Архив».

К удивлению Ковалева, все модули были на месте. А то уж мелькнула шальная мысль, что заражение могли использовать именно для того, чтобы под шумок эвакуации тиснуть основное программное обеспечение, в котором, собственно, и содержалась вся методология расчетов «Американки».

«Может, модули на месте, да дисков нет?» — подумал Ковалев.

Он хотел было вынуть модуль с надписью «Рабочие программы» из гнезда, но столкнулся с тем, что это невозможно было сделать в грубых перчатках ОЗК. А снимать их в чумном бункере не хотелось совершенно.

«А может, Бражников и не сливал ничего, — вдруг подумал Ковалев. — По себе ведь сужу. Сам готов слить информацию и Бражникову это приписываю. Хотя… В таких делах должна властвовать презумпция виновности».

Хотя, конечно, если Бражников и задумал слить расчеты, то все же не на бумаге, как думалось изначально. Описание системы — да. Но сами программы можно слить только на электронных носителях. Описание тоже могло представлять ценность, но программы ценнее многократно. Стоит их проанализировать, и можно пару лет сэкономить на воплощении идеи с нуля.

К сожалению, ценность инструкции, находящейся на руках Ковалева, целиком зависела от того, продал ли Бражников информацию американцам или же нет. Если продал, то инструкция имеет огромную ценность, можно заручиться поддержкой ЦРУ в обмен на стабилизацию обломка, чтобы все секреты остались секретами. Только в этом случае «Американка» сама по себе будет чего-то стоить. Но если Бражников не передавал информации, то инструкции грош цена. Американцам тогда скорее выгодно будет потерять спутник и использовать факт ошибки Бражникова в политических целях.

И тут Ковалева осенило.

«Какая разница? — подумал он. — Какая разница, что сделал Бражников, если диски на месте? Можно выкрасть их и передать ЦРУ. Если Бражников уже сделал это, то можно будет шантажировать «западных партнеров» инструкцией по стабилизации обломка, а если нет, то продать все оптом, но гораздо дороже».

Идея привела к мощному выбросу адреналина. Генерала, привычного к критическим ситуациям, аж затрясло от возбуждения. Он готов был вынуть диски прямо сейчас, чтобы не оставлять дело на волю случая, но этому мешали два обстоятельства. Первое — в перчатках это сделать было невозможно, болтики крепления модуля в стойке можно было отвернуть только голыми пальцами. Обеззараживание в серверном зале еще не проводилось, так что снятие перчаток запросто могло привести к заражению. Второе — в зал в любой момент мог войти кто-то из солдат или сержантов. А дел много. Надо вынуть модуль, достать из него жесткие накопители, куда-то незаметно переложить, потом собрать модуль и поместить обратно в гнездо. В этом случае никто не хватится отсутствующих дисков, пока снова не запустят систему, а это случится не скоро.

Для всего этого требовалась, во-первых, спокойная обстановка, а во-вторых, следовало дождаться обеззараживания серверного зала. Дышать без противогаза все равно будет нельзя, но, когда все обработано дезраствором, можно рискнуть снять перчатки, вынуть диски и делать ноги.

Вернувшись в зал, Ковалев дождался, когда все бумажные документы, включая инструкцию Бражникова, переместят к бассейну охлаждения, обольют бензином и подожгут. Больше тут пока нечего было делать. Воспользовавшись тем, что солдаты собрались у бассейна «посмотреть, как горит», генерал утащил одну из канистр с дезинфицирующей жидкостью и спрятал ее под столом, в уже обработанном планшетном зале.

Выбравшись из бункера, он дождался, когда двое бойцов обдадут его ОЗК дезраствором из распылителей, после чего сообщил капитану, что никаких нарушений не выявлено, а документы преданы огню.

Ковалев отошел в сторону, стянул ОЗК и противогаз и побрел к оставленной на обочине машине. Там, свалив защитный костюм в багажник, он просмотрел снимки на камере. Все они были четкими и отлично читались. Он выбрал лучшие и сложил в отдельную папку на флеш-карте. Оставалось ждать. Чтобы не вызывать ненужных подозрений, генерал отыскал боковой съезд и спрятал там автомобиль среди низких темных кустов.

Оставалась одна проблема — часовые у входа. Возможно, их снимут после дезактивации бункера, опечатают дверь и уедут. Это наиболее вероятный вариант. Но, с другой стороны, идиотов в командовании хватает, кто-то может перестраховаться и оставить часовых у входа в бункер. Тогда их придется убить, но пистолет, даже такой тихий, как ПСМ, не годился. Ночью выстрелы неизбежно привлекут внимание. К тому же по пулям можно будет очень быстро выяснить, кто стрелял, объявить на Ковалева охоту и задержать, не дав добраться до аэропорта. Такой вариант не годился. Нужен был хороший нож. Не просто кухонник, с которого в ответственный момент соскользнет рука или у которого обломится лезвие, а серьезный агрегат, который можно было бы использовать как оружие. Мачете, например. Вот только где взять мачете, да еще ночью, в закрытом гарнизоне?

С другой стороны, часовые не дадут приблизиться, так что нож бесполезен. Часовые отдадут команду остановиться и назвать себя, как только увидят потенциального нарушителя. И их двое. Молодые ребята, вооруженные автоматами с примкнутыми штык-ножами. Это весьма не простая цель для атаки.

Подумав, Ковалев решил пока не дергаться. Когда дезактиваторы уберутся, надо будет посмотреть, остались часовые или нет, а потом уже принимать решение. Впрочем, время безжалостно летело, а темная часть ночи летом очень короткая. Потом, когда забрезжит рассвет, все будет в разы труднее проделать.

Позвонил Кирилл.

— Да! — ответил Ковалев.

— Они выехали из Роспотребнадзора, — сообщил Кирилл. — В смысле Евдокимова и Пичугин. Я их веду, все штатно.

— Молодец. И хорошо, что позвонил. С Евдокимовой действуй по обстановке. Насчет Пичугина я уже сказал — он в переговорах участия принимать не должен.

— Понятно.

Ковалев задумался. С одной стороны, он не хотел давать Стежневу лишней информации, но с другой — его низкая информированность могла стать причиной провала. Если Лемех действительно вживил Евдокимовой АКСОН, то дым будет стоять коромыслом. Стежневу одному просто не справиться. И надо как-то дать ему это понять, не вызывая особых подозрений.

— Слушай, — произнес Ковалев. — Насчет почтенного старца. Ты туда один не суйся. Есть у тебя кто-то, кто без башки и может поддержать огнем?

— Ну, я же контролирую парочку ОПГ… Но какой смысл? Там же один старикан… Вы думаете, у них оружие есть?

— Кстати… Может быть и оружие, — Ковалев вспомнил, как пятнадцать лет назад лишился нескольких единиц и еле выкрутился. — Но дело даже не в нем. Там…

Генерал судорожно пытался сообразить, какая из понятных опасностей может быть сравнима по своей разрушительной мощи с АКСОНом.

— Что? — уточнил Кирилл.

— У меня есть данные, что почтенный старец держит трех львов для охраны, — твердым голосом произнес Ковалев.

— Львов? Вы серьезно?

— А я часто шучу?

— Простите. Просто очень уж необычно. Ну, хорошо. Хорошо, что предупредили. Тогда нужно взять ребят и скорострельное оружие прихватить. Но львы… Блин, мне еще с таким сталкиваться не приходилось.

— Вот, умница! — похвалил Ковалев. — Действуй.

Генерал положил трубку, намазался мазью от комаров, прихватил небольшой, но мощный бинокль и через кусты направился поближе к бункеру, понаблюдать обстановку.

Глава 10

В которой руководство штаба ТОРС дает официальную версию событий и сообщает о начале проведения полномасштабных учений по особо опасным инфекциям в Москве, а Наталья Евдокимова сомневается в точности присланных из больницы данных опроса заболевших.

В конференц-зале Роспотребнадзора, где проходила пресс-конференция, было не протолкнуться от журналистов с камерами и диктофонами. Слово взял Думченко.

— Сразу расставлю точки над «и», — начал он. — Сегодня днем выявлен больной с атипичной лихорадкой, пневмонией. Был госпитализирован, поначалу не могли определить возбудителя. Врачи больницы предположили одну из форм особо опасной инфекции. Как вы понимаете, это запускает определенные действия со стороны Роспотребнадзора и МЧС. К настоящему моменту возбудитель определен, подобрана схема лечения. А раз уже протокол запущен, мы решили воспользоваться ситуацией и провести внеплановые полномасштабные учения. Когда еще представится возможность? Именно этим обусловлена иллюзия какой-то масштабной эпидемии. Этим, и более ничем. Но иллюзия уже есть, при этом хотелось бы не допустить паники. Поэтому, пожалуйста, обдумывайте вопросы. Порядок как обычно. Представляетесь, называете издание, потом один вопрос. Я или Иван Иванович отвечаем. Времени у нас немного, но на десяток вопросов ответим. Начнем?

Сразу поднялся лес рук с диктофонами.

— Газета «Гудок», Ольга Благая. Вы сказали, что один случай решили использовать как повод для проведения учений по опасной инфекции, но ведь в городе может возникнуть паника? Вы не боитесь, что люди наделают глупостей?

— Именно поэтому мы не стали делать никаких заявлений. Слухи слухами, а информация — информацией. Практика показывает, что чем больше успокаиваешь людей, тем менее адекватно их поведение. У нас ситуация под контролем, каждый занимается своим делом. А вам я предлагаю освещать события именно как учения РПН и МЧС совместно с МВД. Все как на самом деле, только понарошку. Заодно, кстати, оценивается и реакция жителей мегаполиса. Ведь, случись подобное на самом деле, мы должны ясно представлять себе, что от кого ждать?

— Газета «Вечерний клуб», Максим Упорный. Почему больного доставили в обычную городскую больницу, которую сейчас, по слухам, закрыли?

— Максим, не надо собирать слухи. Закрытие хирургического корпуса городской больницы — это легенда по плану учений. Согласно ей бригада «Скорой» доставила больного с тяжелой пневмонией, тот попадает в реанимацию, с ним контактирует персонал приемного отделения, врачи реанимации. Естественно, что весь корпус считается условно инфицированным и закрывается. Больных переводят в другие отделения и больницы. Это согласно плану и приказу организации помощи при выявлении острого респираторного синдрома при особо опасной инфекции. Пока все идет как положено, в установленные сроки укладываемся, все условно инфицированные помещены под карантин.

— Условно? — попытался уточнить журналист.

Его вопрос остался без ответа, Думченко показал лишь указательный палец, напоминая, что у каждого только один вопрос.

— Радиостанция «Москва-река», информационная программа «Отражение», Вика Оловянная. А не слишком ли дорого обходится городу ваша «игра в войнушку»? Поди, в копеечку стоит закрыть целый корпус городской больницы? Во сколько влетают бюджету ваши учения?

— Любая инфекционная болезнь — это война. Тут вы правы. И важно быть всегда готовым к этой войне, слишком дорого обходится именно неготовность. Поэтому хотим мы или нет, но учения подобного масштаба проводить необходимо рано или поздно. Лучше вот так, когда никого заранее не предупредили, тут-то и определяется, кто готов и в чем наши недочеты. Пока их нет. И это хорошо, а не плохо. Считать деньги, и тем более экономить на тренировках и проверках, глупо. Не только глупо, но и граничит с преступной беспечностью.

— Портал «Фельдшер. ру» от независимого профсоюза сотрудников Московской станции «Скорой помощи». Алёна Дворецкая. По нашим сведениям, подготовлен приказ об увольнении бригады, доставившей больного с пневмонией, как вы объясните это? Они действительно в чем-то виноваты?

— Вам лучше задать этот вопрос главному врачу станции «Скорой» Федорову, но его сейчас здесь нет. Завтра или послезавтра мы соберем снова пресс-конференцию и подведем промежуточные итоги учений. Тогда вы и выясните судьбу коллег-фельдшеров. Пока они госпитализированы согласно протоколу как контактные и условно инфицированные. Уволить их до выписки никто не имеет права.

— «Медицинская газета», Марат Набиев. Остап Тарасович, а почему к работе привлекли главного специалиста НИИ чумы Евдокимову? Вы отрабатываете сценарий обнаружения именно этой болезни?

— Марат, в работе штаба принимают участие разные специалисты, а Евдокимова в том числе как отличный специалист-практик. Диагноза мы не называем, так, атипичная пневмония — это определяющая нозология, возбудитель, который мы определяем в настоящее время, к чуме не имеет отношения, но лучше отрабатывать именно такой сценарий, он в максимальной мере позволяет определить все нюансы готовности города к привозу, в том числе и такой инфекции, — соврал Думченко, не моргнув глазом.

— Журнал «Сибарит», Софья Красновская. Как себя лучше всего вести горожанам? У кого есть риск заразиться? Что за возбудитель? Вы ведь так и не назвали его. Это вирус?

— Вашим читателям, Софья, бояться нечего, ведь они не ездят в общественном транспорте. Риска заразиться сейчас нет. Насчет симптомов… Они схожи с гриппом, головная боль, слабость, резкое повышение температуры, кашель, возможно, боль в груди. Обычная острая респираторная инфекция. Наиболее опасна она для детей и стариков. Беда в том, что на нее не действуют ни арбидол, ни кагоцел, ни ингавирин, поэтому сообщите читателям, что принимать эти лекарства — это потеря времени. Пусть сразу вызывают «неотложку». Диагноз быстро определят в стационаре по анализу крови. Температуру можно сбивать, но это не поможет вылечиться.

— Газета «Метро-Экспресс», Иван Сельянов. Скажите, возбудитель идентифицирован? Как он называется?

— К общему сведению, и особенно для представителя «Медицинской газеты», как самой профильной, хочу сообщить, что это один из ротавирусов. Имени ему пока не дали. Этим занимаются в НИИ Габричевского; как только будет полная информация, мы расскажем. А пока проводим внеплановые учения. Их результаты мы тоже вам расскажем в свое время. Посоветуйте читателям в жаркие дни побольше пить минеральной воды с лимонным соком и воздержаться от посещения общественных мест, носить маску. Она защитит от пыли и уменьшит риск заражения.

Олейник прикрыл микрофон ладонью и негромко сказал, повернувшись к Думченко:

— Надо заканчивать, Остап, меня скоро вырвет…

Тот молча кивнул.

— «Московский канал» программы «Надысь» и «Давеча». Сергей Гуртовой. Господа врачи, а сколько дней вы отводите под ваши учения? Как они обычно проходят по регламенту?

— Спасибо за вопрос, Сергей! По приказу Минздрава на комплекс мероприятий отводится от пяти до двенадцати дней, в зависимости от развития ситуации. Сейчас идет первый день учений, точнее вечер. Думаю, за пару дней мы наберем необходимый объем материала, вероятных ошибок и примем решение о дальнейших действиях. Возможно, доведем учения до конца или завершим их досрочно. Сейчас еще рано что-то прогнозировать.

— «ГТРК», «Новости первого», Олеся Черновол. Сколько уже выявлено настоящих больных? Неужели из-за одного человека нужно закрывать корпус на триста койко-мест?

— Во-первых, нам известно уже трое заболевших, а вот количество контактировавших с больными около двух десятков, по примерным подсчетам. С каждым заболевшим будет расти количество контактных, причем в геометрической прогрессии. Поэтому, чем лучше мы подготовимся к распространению инфекции, тем быстрее мы ее локализуем.

— Я Юрий Кравчук, Радио «Страна». Коллега из «Медицинской газеты» мне подсказал, что в первой инфекционной больнице есть законсервированные корпуса для особо опасной инфекции. Зачем нужно было закрывать хирургию в восемьдесят первой?

— Мы решили отыграть вариант, когда больного изначально по ошибке везут не в инфекцию, а в обычную городскую больницу. Такие случаи ведь возможны, вот и приняли решение пойти по такому сценарию. Что странного? — Академик Олейник потер висок. — Давайте заканчивать, господа журналисты. Еще пара вопросов максимум.

— Телеканал «Женский взгляд», Лена Малиновская. Скажите, но поиск температурящих и кашляющих больных на вокзалах, в других общественных местах, — это лишь игра или проводятся реальные мероприятия? О совместных патрулях полиции и медиков уже известно в городе, у нас даже есть видео, снятое очевидцами.

— Все по правде, Лена. Представьте себе, что происходило бы, если бы самая страшная болезнь реально распространялась в Москве. Если человек болен, он заразит всех, с кем окажется в одном помещении. Мы моделируем ситуацию, которая имеет крайне низкую, но не нулевую вероятность.

— Но это на самом деле не чума? — выкрикнул кто-то с места.

Журналисты в зале загалдели.

— Нет, — понизив голос, ответил Думченко. — И не вздумайте, даже «из лучших побуждений», ради ваших проклятых тиражей и рейтингов, брякнуть это слово. Я приложу все усилия, чтобы любого из вас, кто сейчас находится в этом зале, упечь за это как за общественно опасные деяния. Сейчас на выходе каждый даст подписку о неразглашении, в присутствии представителя МВД, генерала Головина. Но даже если вы откажетесь от этого, не дай бог, если прозвучавшее только что слово появится в публикациях или прозвучит с экранов, сроки получите вполне реальные.

— Чушь, нет такой статьи!

— Это вы глубоко ошибаетесь, — раздался от входа голос генерала Головина. — Минуточку, я дойду до микрофона.

Он взобрался на трибуну и тяжелым взглядом окинул притихших журналистов.

— Так вот, вы ошибаетесь, — продолжил он уже в микрофон. — Наверняка известная вам статья двести семь УК РФ. Ее объективная сторона, к вашему сведению, заключается не только в ложном, то есть не соответствующем действительности, сообщении о готовящемся взрыве, поджоге или ином действии, создающем опасность гибели людей, причинения значительного имущественного ущерба, но также иных общественно опасных последствий, например массовых отравлений, распространения эпидемий и прочего. Это официальная информация, можете проверить хоть в вашем любимом Интернете по запросу «объективная сторона преступления статья 207». Официальный диагноз, который вы можете озвучить без риска уголовного преследования…

— Атипичная лихорадка, пневмония, — подсказал Олейник. — Все. Пресс-конференция окончена. Все свободны. Официальный пресс-релиз получите у пресс-секретаря в обмен на уведомление о возможной ответственности за распространение общественно опасной информации.

Руководители штаба ТОРС направились к выходу из конференц-зала. Когда они вернулись в кабинет Думченко, там их уже ждали другие члены штаба, готовясь к продолжению совещания.

Наталья представила Пичугина Головину.

— Это человек, благодаря которому, отчасти, мы добыли известную вам важную информацию, — сообщила она. — Олег Пичугин.

— Очень приятно.

— Виктор Владимирович. — Наталья присела на свободный стул рядом с генералом. — Давайте уточним обстановку на настоящий момент. Пришла информация?

— Конечно, Наталья Викторовна, все у дежурного эпидемиолога, она готовит отчет на девять вечера. Мне прислали результаты допроса раненого казаха, и вам как, с подробностями или конспективно?

— Лучше с подробностями.

— Тогда не выйдет. Протокол допроса лежит в кабинете инфекциониста восемьдесят первой больницы. Ребята мои уехали уже, все вымотались и нервничают. Я получил фотоотчет с протокола, но он написан от руки таким почерком, что со смартфона не прочесть. Так что давайте кратко и своими словами. Согласны?

— Не знаю… Честно говоря, я не могу отделаться от беспокойства.

— По поводу? — уточнил Олейник, услышав фразу подчиненной.

Он пересел поближе.

— По поводу нашей версии о таксисте Ширяеве как о первом зараженном, распространившем болезнь дальше. Кстати, я не познакомила вас, — Наталья жестом указала на Пичугина. — Олег Иванович Пичугин. Он еще и представитель от ФСБ, неофициально. Но их ведомство уже оказало нам своевременную и важную помощь.

— Версию диверсии отрабатываете? — с пониманием кивнул Олейник. — Есть смысл, да. Но Наталья Викторовна, что стало причиной ваших сомнений? Из ФСБ нет никаких данных на этот счет. И я не думаю, что они могли проворонить подобную ситуацию. Это же для них будет еще тот скандал!

— Интуиция, наверное. Что-то не вяжется. Я даже могу объяснить, что именно. Мы как раз с Олегом Ивановичем говорили, но я не довела мысль до конца. Теперь она у меня окончательно сформировалась. Понимаете, Ширяев ни в каком виде не может быть первым заболевшим. В Москве заразиться легочной формой естественным путем просто немыслимо.

— Значит, вы, Наталья Викторовна, тоже поддерживаете намеренное заражение? — Олейник вздохнул. — Не хотелось бы, конечно. Но тогда вас должно волновать не то, что Ширяев не первый, а скорее то, что он может оказаться не единственным.

— Но мы выявили всех пассажиров, кроме одного, — напомнил Думченко.

— Вот! Вот! — Наталья подняла палец. — Вот, у нас уже концы с концами не сходятся! Неужели вы не видите?

— Чего именно?

— Владелец симки, которого не удалось найти, некий Алексей Мартынов. Он не найден даже при содействии ФСБ, и его местоположение неизвестно, насколько я понимаю.

— Верно понимаете, Наталья Викторовна, — подтвердил Головин. — Его нет в базе московской регистрации, паспорт выдан одним из районных отделов Хабаровска, черт знает когда. Единственное, что майор Самотохин успел выяснить — это отсутствие Алексея Мартынова по месту регистрации в Хабаровске и что в списках пропавших без вести его тоже нет. Мы всюду разослали сторожевые листы, но на то, чтобы хоть один из них сработал, наш клиент должен засветиться хотя бы при покупке железнодорожного билета. Согласно записи Пичугина, SIM-карта триангулировалась в последний раз за городом, но не вечером, а утром. Мои оперативники туда еще не добрались. Точнее, добрались, но координаты не точные, там сотовых баз мало, а домов много. Ходят, аккуратно допрашивают. Как что-то найдут, сразу доложат Самотохину, а он мне.

— Так вот, — продолжила Наталья, получив подтверждение своих слов. — У нас было семь рейсов Ширяева. В одном случае три человека, в остальных по одному, согласно записям диспетчера. Нашли всех, кроме Мартынова. Так? Но заболевший у нас, можно сказать, один, если не считать самого Ширяева.

— Этот, как выразился Пивник, «педегас», — хмыкнул Головин. — Простите, Наталья Викторовна.

— Остальные в этой квартире тоже заражены, — напомнил Олейник. — И персонал бригады «Скорой». Мы получили данные смывов, согласно им в квартире на Никитском обнаружена иерсиния пестис. А еще палочка в легких у погибших казахов, только что прислали результаты вскрытия из морга первой инфекционной.

— Я не о количестве зараженных, Иван Иванович, а о линии инфицирования. Очевидно, что на момент стычки один из казахов был уже мертв, а у остальных были силы драться. Логично предположить, что они утром заразились от него, привязали его к кровати и куда-то уехали. Куда неизвестно. Это раз. Эта линия возможного распространения нами пока никак не прорабатывалась. Это первое, что меня беспокоит. Получается, что они заразились, пока возились, привязывали Санбаева. Потом куда-то съездили, и, только вернувшись, спустя часов шесть от момента заражения, приехали, и перерезали друг друга. То есть они все это время находились в инкубационном периоде и заразу не выделяли.

— Да. Ездить они могли куда угодно, на вызов, к примеру, на какой-нибудь тайный утренник с однополыми поцелуйчиками. Или в магазин. Но к этому времени, как вы верно заметили, они, скорее всего, еще не были заразны. Так что вероятность распространения А20 по этой линии мне кажется маловероятной.

— Хорошо, если так, — ответила Наталья. — Но это еще не все. Что, если мы ошиблись в главном? Посмотрите сами, мы Мартынова не нашли. А он, по-видимому, тоже ехал с Ширяевым, причем его вызов был последним за смену. А остальные пассажиры здоровы.

— Хм… — Олейник поправил очки. — Понимаю. Выходит, что либо все пассажиры здоровы, включая Мартынова, а сам Ширяев заразился иным путем, либо заразился только Мартынов и находится неизвестно где.

— Именно так, а умерший от чумы казах, получается, повисает в воздухе.

Над столом воцарилась мрачная пауза.

— Безрадостная картина у вас вырисовывается, Наталья Викторовна, — признал Олейник. — Выходит, что мы целый день гонялись за призраком, а в это время болезнь, по совсем другим каналам, распространялась по Москве.

— Не думаю, — подал голос Пивник. — Были бы заболевшие, кто-то уже бы обгатился в «Скогую». Я бы не стал паниковать ганьше вгемени.

— Моисей Наумович! — возмутилась Наталья. — Вы хотите дождаться, когда на город обрушится шквал вызовов с температурой и кашлем? Когда на «Скорой» пойдут задержки по два-три часа? Тогда нам придется не один корпус перепрофилировать, а больше половины клиник. А дальше что? Закрыть город? Вы забыли, что в Москве больше двадцати миллионов жителей, включая гостей Каждый выявленный больной это как минимум десятки контактных!

Пивник выкатил на нее рачьи глазки, но не нашелся, что возразить.

— Позволите высказаться? — спросил разрешения Пичугин. — У меня возникла более радужная, если так можно сказать, версия.

— Поделитесь, — кивнул Олейник.

— Возможно, все концы с концами как раз сходятся. Я думаю, что никакой Мартынов не вызывал таксиста Ширяева и не ехал с ним. Куда проще предположить, что некогда приобретенная им SIM-карта, которую он кому-то отдал, бродит по Москве из рук в руки, от одного приезжего к другому, и, в конце концов, оказалась в руках казаха, умершего на…

— На Никитском бульваре, — подсказал Головин.

— Да, спасибо. В смысле, что это он, казах, а не Мартынов, вызвал такси.

— Интересная идея, — согласился Олейник. — выходит, я прав, и мы гоняемся за призраком. За призраком этого Мартынова. А настоящий больной — казах? Интересно…

Ему, как коренному москвичу, эта мысль раньше попросту не приходила в голову, так как он сам и все его знакомые, имея российские паспорта, всегда покупали SIM-карты на свое имя. Только после слов Пичугина он прикинул, сколько в Москве обитает людей с гражданством Казахстана, Таджикистана, Узбекистана, и все ведь пользуются SIM-картами, купленными кем-то для них. Такой вариант, никому из руководства штабом не пришедший в голову, мог быть более чем вероятен.

— Это можно легко проверить, — с улыбкой сообщил Головин и набрал номер Самотохина.

Переговорив с подчиненным, он вернулся за стол и сообщил:

— Похоже, Олег Иванович прав. Дело в том, что адрес, куда Ширяев отвез последнего клиента, и адрес, по которому произошла поножовщина, совпадают. Никитский бульвар, дом двенадцать. И более того, на этого Мартынова, оказывается, зарегистрировано еще целых пять SIM-карт. Похоже, он оказывал услуги по их покупке для людей, не имевших российского гражданства и, соответственно, российских паспортов. Согласно данным от мобильного оператора, которого уже, по распоряжению Следственного комитета, подключили к содействию, три из пяти телефонов были отключены в одном месте и в одно время. В загородном поселке. В том самом, где мои люди сейчас пытаются отыскать след Мартынова. Четвертый телефон отключился тремя часами ранее, а пятый не выходил на связь с сотовыми вышками уже длительное время, его можно выкинуть из головы.

— Лихо закручен сюжет, — констатировал Олейник. — И что это нам дает?

— Ничего хорошего, — хмуро ответила Наталья. — Получается, что, если придерживаться нашей рабочей версии, дескать, Ширяев первый зараженный от первичного источника, то он заразил всего одного пассажира. И этот пассажир — казах с симкой Мартынова.

— Да. Но это, я думаю, прекрасно! — Олейник улыбнулся. — Тогда получается, что мы выявили всех, и всех, если так можно выразиться, блокировали. Все они либо в карантине, либо мертвы.

— Все верно. — Наталья кивнула. — Но это лишь в том случае, если принятая нами рабочая версия верна. А я в этом глубоко сомневаюсь.

— Причины? — заинтересовался Головин.

— Во-первых, низкая вероятность такого события. Получается, что Ширяев отработал смену, возил людей, близко с ними общался, но заразил почему-то всего одного пассажира, причем последнего.

— Он мог быть не заразным всю смену, — предположил Олейник. — Вы же прекрасно знаете, что протекание чумы состоит из двух стадий, из которых только вторая…

— Безусловно, это возможно, — согласилась Наталья. — Но вероятность низка. И ее значительно снижают другие факторы. Так, во-вторых, нам неизвестен первичный источник заражения. Любому специалисту понятно, а неспециалисты сейчас поймут, что для возникновения легочной формы чумы в ее первичном варианте нужен больной во второй стадии сепсисной чумы. В Москве.

— Нда. Представить такое сложно, — согласился Олейник.

— Точнее, невозможно, — уточнила Наталья. — И эта невозможность вынуждает нас принять очень скользкую версию о неком диверсанте, распылившем аэрозоль в салоне автомобиля Ширяева.

— Не такая уж она скользкая. — Олейник покачал головой. — Ширяев в тяжелом состоянии, в реанимации. Казах умер. Они могли заразиться одновременно, около двадцати одного часа вчера. Но у казаха, в силу каких-то причин, болезнь могла развиваться быстрее, вот он и умер быстрее.

— Может, он СПИДом болен был? — прикинул Пичугин. — Низкий иммунитет. Он же нетрадиционной ориентации, вполне возможно. Я читал, что у этих ребят все болезни протекают быстрее, чем обычно.

— Тогда версия с терактом становится основной! — заявил Головин. — И надо оповещать ФСБ по официальным каналам, а не как сейчас, негласно.

— Пожалуй. Зато не надо ломать голову над поиском природного источника заражения. Вы, генерал, тогда этим и займитесь, — велел Олейник. — Полностью избежать утечки нам все равно не удалось, а сотрудники ФСБ не будут на каждом углу кричать слово «чума».

— Люди есть люди. — Наталья нахмурилась. — У них есть родственники, близкие, знакомые, друзья. Даже если они не скажут слово «чума», они позаботятся, чтобы близкие люди покинули Москву. Это сложится с блуждающими слухами…

— В ФСБ серьезные люди работают, — возразил Олейник. — В любом случае генерал прав. Сообщить о таком мы обязаны. Заодно ФСБ, возможно, поможет нам понять, кто именно был целью диверсии и кто ее совершил.

— Кхе… — негромко кашлянул Пичугин. — Простите, но мне тоже нужно сделать звонок.

Наталья глянула на него и отвела взгляд. Она прекрасно понимала, кому именно собирается доложиться ее новый знакомый. Но, несмотря на всю неприязнь к Ковалеву, даже на ненависть к нему, она не могла проецировать это чувство на Пичугина. Он, безотчетно, потом и на осознанном уровне, вызывал у нее симпатию. Весьма сильную. И голос не был главной причиной для этого. Хотя… Слишком уж он был похож на голос другого, очень дорогого ей человека.

Пичугин поймал взгляд Натальи лишь на миг, но сердце его сжалось. Он понимал, что ее чуть заметно выраженное недовольство связано с неприязнью к Ковалеву, но чем вызвана такая нелюбовь, он не понимал. Ясно было, что корень зла лежит где-то далеко в прошлом. Вот только не хотелось всякий раз об этот корень спотыкаться.

Они с Головиным покинули кабинет, а в коридоре разбрелись в разные стороны, чтобы не мешать друг другу. Пичугин набрал номер Ковалева, дождался, когда тот ответит, и вкратце доложил, что удалось выяснить в штабе ТОРС.

— Похоже, это все же диверсия, Максим Константинович. Мнение специалистов фокусируется именно на этой версии. Похоже, впрыск аэрозоля в салон такси. Они к этой идее пришли. Но не понимают, кто мог быть целью террориста. Сидят, головы ломают.

— Ты не говорил им про Бражникова?

— Нет, конечно, права не имею.

— А… Ну да. Я о твоей догадке доложил Трифонову, в смысле официальному куратору проекта, бункер вскрыли, Бражникова и его людей эвакуировали в карантинные боксы. Я уверен, что официальный куратор сам доложит, но к утру. А до утра у тебя есть возможность выслужиться перед штабом ТОРС. Ловишь идею?

— Можно рассказать о Бражникове?

— Если посчитаешь нужным. Лишнего не говори. Скажи, смена в бункере. Все было заперто. Всех вывезли, всех локализовали. Все в ведении военных медиков. Они же проведут обеззараживание. Официальные данные получат от специалистов Министерства обороны и из медицинского ведомства.

— Но его личность можно выдать как возможную мишень диверсанта? Иначе для них вообще нет смысла в этой информации. А так, некая секретная разработка, рука врага.

— Ты сам-то в этом уверен? — с иронией поинтересовался Ковалев.

— У меня мало данных для выводов, — признался Пичугин.

— Вот и добывай данные. Я для этого тебя связал со штабом ТОРС. Мне нужен не гипотетический террорист, которого, возможно, не было, и даже вероятнее всего не было, а реальный источник заражения Бражникова. Эта информация нужна мне лично, и для меня лично она очень важна. Понятно?

— Вполне. Выходит, вы не рассматриваете версию с аэрозольным баллончиком, распыленным в машине?

— Бражникова нет в списке пассажиров, — весомо заявил Ковалев. — И ни с одним из найденных пассажиров он не мог контактировать. Не его круг. Бабы какие-то левые, педераст-проститутка, мажоры малолетние.

— Выходит, цепочка?

— Выходит, так. Или, наоборот, всех заразил Бражников. Но как и когда? Ведь все пассажиры Ширяева здоровы.

— Кроме казаха.

— Да. Но у кого аналитический ум, у меня или у тебя? Так что давай рой. А мне давай результаты.

— Хорошо, понятно.

Положив трубку, Пичугин задумался, взвешивая, стоит ли вообще говорить о Бражникове. Выходило, что стоит. Иначе… Собственно, иначе тоже было можно, но неожиданно свалившаяся симпатия к Наталье диктовала свою линию поведения. Несвойственную Пичугину.

Он вздохнул и вернулся в кабинет.

Там все были куда больше на нервах, чем когда он выходил. Олейник горячо спорил с Натальей, Думченко вставлял редкие реплики, остальные озадаченно наблюдали за происходящим.

— Вы настаиваете на своей версии, Наталья Викторовна? — вопрошал Олейник.

— Да. Я уверена, что все было наоборот. Что первым заболевшим является не Ширяев, что Ширяев, наоборот, является последним заболевшим, заразившимся от того, о ком мы ничего не знаем. Именно поэтому, а не из-за «низкого иммунитета», летальный исход у казаха наступил в районе полудня, а у Ширяева не наступил до сих пор. Казах заразился раньше! И не от террориста, а от природного источника! Надо лишь понять, где и как.

— Почему же мы ничего не знаем? — пробурчал Думченко. — Казах пока является единственным заболевшим из контактных с Ширяевым. Получается, что либо Ширяев заразил казаха, либо казах Ширяева. Третьего не дано. При всем уважении. Если исключить, что гомосек может быть болен СПИДом и потому так быстро у него развилась клиника, то выходит, что он заразил таксиста. Тогда вопрос — откуда взялся этот казах? Где он заразился и как?

— Я согласна с этим, — устало ответила Наталья. — Но вы посмотрите картину! Если заражение казаха и Ширяева произошло одновременно, около двадцати одного часа, то в девять утра только закончился инкубационный период, и лишь к настоящему времени, то есть к полуночи, должна наступить продрома. А у нас уже летальный исход!

— Не совсем верно, — Олейник шутливо погрозил пальцем. — Есть случаи, когда инкубационный период длится шесть часов, и тогда это вписывается в картину.

Наталья мысленно сжала кулаки от бессилия. Похоже, собственную версию, которая менее лицеприятна, ей продавить не удастся.

— Хорошо. Да, такие случаи известны, — согласилась она. — Но мы не имеем ни малейшего понятия, от кого заразился казах, если он заразил Ширяева. Вы представляете себе террориста, который заразил гея, занимающегося проституцией? Но если не террорист, то какой вообще мог быть источник? Учитывая, что у обоих легочная форма чумы?

— Они азиаты. Иногда живут скученно, — заметил Пивник.

— Да полно вам! — Наталья поморщилась. — Невозможно это в Москве. Вам ли не знать? Кто-то заразился от животного. Понимаете? От животного! Иначе я не могу представить себе развитие легочной формы. Но по Москве не бегают чумные суслики, и зараженную чумой верблюжатину не привозят!

— Хотелось бы, чтобы не бегали, — хмуро произнес Думченко. — Но если их кто-то специально завез?

— Все равно маловероятно. От суслика на человека может перепрыгнуть блоха-переносчик. Но при ее укусе возникнет бубонная форма чумы, никак не легочная. А тут раз, и пневмония!

— Но вы зря отвергаете септическую форму, — заметил Олейник. — Допустим, откуда-то взялось зараженное животное. Тот же суслик. Сейчас лето, и он может выжить. У нас есть группа азиатов. Что, если они, банально, поймали этого суслика с целью употребления в пищу? Пока потрошили, вот вам и септическая форма чумы. Нет?

Наталья задумалась.

— Тогда и злой умысел не обязателен, — поддержал версию Пивник. — Суслик мог попасть в Москву случайно. В тганспогте, напгимег. Или с дальнобойщиками. Чегез блох загазил согодичей. Некую популяцию. И вот вам кагтина. В Москве кгыс много…

— То есть вы считаете, что зараженных больше нет? — с хмурым видом уточнила Наталья. — Что умерший казах является первичным? Потрошил суслика? А потом заразил Ширяева? Я готова допустить любую глупость, но интуиция подсказывает, что все не настолько абсурдно. Ситуация с сусликом возможна там, в Азии, на Алтае. Такие эпизоды известны, и там ведется профилактическая разъяснительная работа с населением. Но чтобы тут, в Москве? Вероятность меньше одной миллионной. Тут, слава богу, полно еды, кто тут будет ловить сусликов? Там их едят от голода. Или наоборот, как на Алтае, там мальчик больного зверька пожалел…

— Кому полно, а кто голубей в парках ловит, — пробурчал Головин. — Участковый недавно поймал за этим занятием четверых строителей из Таджикистана.

— Голубей, а не сусликов! — отмахнулась Наталья. — Я все же думаю, что казах куда-то ездил и оттуда привез болезнь. И пока мы это не выясним в точности, будем тыкаться, как слепые щенки. Моисей Наумович, пасюки, которые живут в подвалах, не переносят чуму. А черных крыс у нас нет.

— Вполне вероятная версия, — кивнул Олейник. — Давайте пока примем ее и не будем метаться попусту.

Наталья предпочла умолкнуть. Она была очень высокого мнения об Олейнике, но, когда дело касалось безопасности людей, она могла отвергнуть любой авторитет. В данном случае ей показалось, что Олейник, может быть неосознанно, просто устав, выбрал версию, требующую наименьшего вмешательства, наименьшего контроля и наименьшего приложения сил. Но переубеждать его в этом сейчас не имело смысла. Говорит, против глупости сами боги бороться бессильны. Олейник, конечно, не глуп. Но против упрямства порой бороться еще тяжелее, чем против глупости.

— Я предлагаю пока закончить, — предложил Думченко. — Все устали. Давайте, наверное, оставим контроль дежурным, а сами по домам. Но всем быть на связи. Чуть что, мухой сюда. Мозговой штурм предлагаю пока закончить. Все устали и несут ахинею. Будут новые данные, будем принимать меры. Мы пока вынуждены бежать за болезнью вслед, а не опережать ее.

Наталья поднялась из-за стола и, несколько демонстративно, на взгляд Пичугина, покинула кабинет. Он поспешил за ней, но догнал уже в коридоре.

— Не расстраивайтесь, — посоветовал он.

— Вы сами-то на чьей стороне, Олег Иванович? — напрямую спросила Наталья.

— Я? — Пичугин несколько опешил.

— Да, вы. Какого черта вы ляпнули про этот дурацкий СПИД, которому нет никаких подтверждений? Все устали, а вы им зацепку, мол, все спокойно, все хорошо, мы контролируем ситуацию.

— Простите…

— Мне не раскаяние ваше нужно, а понимание, на чьей вы стороне.

— На вашей, конечно, — непроизвольно сорвалось с губ Пичугина.

— Точно? Что вы доложили Ковалеву?

— Обстановку. Но вы же понимаете, он не станет трепаться. И родственников у него нет.

— Да уж. Это неудивительно.

— Вы его сильно не любите, — заметил Пичугин.

— А вы?

— Он меня здорово выручил, когда было совсем плохо.

— Да, это он умеет. Загнать в угол, а потом протянуть руку помощи. Ладно. Вы, судя по сказанному на совещании, действительно хороший аналитик. Хоть и не медик. И если вы действительно на моей стороне, предлагаю вам помочь мне доказать свою правоту. — Наталья дважды сделала акцент на слове «действительно», как бы не давая Олегу пойти на попятную.

— С радостью!

— Тогда поехали!

— Куда?

— В восемьдесят первую больницу, — ответила Наталья. — Что-то мне подсказывает, что в материалах допроса или в материалах от бригады «Скорой» есть какая-то зацепка. Там мы попробуем найти ответы на важные вопросы. Да, нужно получить разрешение на использование экспериментального комплекса. Будет глупостью не использовать столь удачный момент.

Она взяла чистый лист, быстро написала докладную и отнесла сперва Олейнику, который наложил резолюцию: «В связи с эксклюзивностью ситуации не возражаю», и положила на стол перед Думченко.

— Остап Тарасович, простая формальность, но без нее я не могу начать лечение по экспериментальной методике. Вы ведь не против?

Думченко взглянул на бумагу, увидав подпись Олейника, кивнул.

— Работай, все нормально.

Глава 11

В которой Пичугин узнает, что Наталье Евдокимовой можно запросто дать прозвище «Шумахер», а ему самому придется инспектировать карантин в больничном корпусе.

Несмотря на чувство вины за неуклюжую реплику на совещании штаба ТОРС, Пичугин находился в приподнятом расположении духа. И даже более того. Следуя за Натальей, он едва сдерживал улыбку. Нет, новая знакомая не смешила его. Это было совершенно иное чувство, прямо противоположное насмешке. Пытаясь понять, почему губы расползаются в глупую улыбку, Пичугин осознал, что ему нравится смотреть на фигуру Натальи и вообще на нее.

«Влюбился? — мысленно спросил себя Олег. — Возможно. Более чем. Мне нравятся такие женщины. На нее очень приятно смотреть. Впрочем, не только смотреть тоже, наверное, приятно».

За последнюю мысль он себя мысленно приструнил, чтобы она не развивалась в начатом направлении. Еще было интересно, на какой машине она ездит. Должность высокая, но вряд ли зарплата как у депутата Госдумы. Так что «Ламборджини» или «Бугатти», конечно, увидеть он не ожидал. Хотя, наверное, ей бы пошло что-то такое, безудержно мощное, эмоциональное и функционально бессмысленное. Скорее каприз, чем машина. Но в более скромном ценовом диапазоне вполне мог оказаться какой-нибудь европейский спорт-купе. Но Наталья подвела его к серебристой «Шкоде-Йети», стоящей под фонарем на парковке. Пичугин хмыкнул. Капризом тут и не пахло. Функционал в чистом виде. Но это не вызвало разочарования, скорее напротив, некое уважение за отсутствие расточительности.

Наталья заняла место водителя, завела мотор, включила фары. Пичугин устроился рядом. Он не мог не отметить, что в ночной полутьме ее лицо, выхваченное только мягкой подсветкой приборов, приобрело, кроме естественной красоты, еще некую таинственность. Сердце неожиданно перешло на повышенные обороты. И пахло от нее… Нет, не духами. Это был именно ее запах, такой же тонкий и загадочный, каким выглядело лицо в затейливых переплетениях света и тени.

Вырулив со стоянки возле Роспотребнадзора, Наталья остановилась у светофора при выезде на Новослободскую.

— Олег Иванович, вы давно знаете Ковалева? — несколько неожиданно спросила она.

— Лет пять, нет, точно пять. А вы?

— Пятнадцать будет осенью этого года. В сентябре.

Пичугин хотел спросить, отчего такая точность, но не стал. Наталья, кажется, имела пунктик в точности.

— Вы ему доверяете? — Она тронула машину, дождавшись разрешающего сигнала.

— Я перед ним отчитываюсь. Если суть вопроса в том, сделал ли он что-то худое мне лично, то нет. Мне не за что его ненавидеть. Но и любить не за что. Такой типаж не рассматривается мной в качестве кандидатов в друзья. Я не люблю панибратство, не люблю грубость и не очень люблю людей, которые это оправдывают своим статусом. Если же вы именно о доверии, то в системе ФСБ доверять я привык только одному человеку — себе самому. Вы лучше объясните, чем именно решили меня нагрузить по своей части. Я ведь, как вы понимаете, специалист совершенно иного профиля.

— Профиль тут не имеет большого значения. Важно собрать цельную, а главное убедительную, аргументированную картину. Смысл в том, чтобы разуверить начальство в радужности ситуации, в иллюзии того, что все под контролем и уляжется само собой.

— На совещании прозвучало, что не было других обращений в «Скорую». Вы не допускаете, что все действительно имело локальный характер и уляжется само собой.

— Знаете, кем я себя считаю? — Наталья покосилась на Пичугина. — Я себя считаю разумной перестраховщицей.

Пичугин едва не крякнул от неожиданности. Точно так же, совсем недавно, он охарактеризовал сам себя, когда увидел на «хвосте» машину Кирилла Стежнева.

«Мне сейчас только знаков судьбы не хватало», — подумал он, стараясь успокоиться.

— Я уже говорила, но сейчас повторюсь. Я не верю в террориста. Я предположила его только потому, что у нас нет пока других версий, более подтвержденных и правдоподобных. Я верю в природный источник, и он должен быть, он у нас под носом. А мы смотрим и, как говорится, за деревьями не видим леса. Вы аналитик. Возможно, вам под силу собрать цельную картину из разрозненных данных. Сможете?

— Я постараюсь. Но должен предупредить, что всегда привык строить теорию на основе фактов, а не пытаться притянуть за уши факты к теории. Даже если их надо притянуть к теории, выдвинутой столь… — он поискал наиболее подходящее определение, — завораживающей женщиной.

— Лихо, — усмехнулась Наталья. — Пятерка за храбрость, тройбан за самоконтроль и двойка за самонадеянность. А за спешку вообще кол.

— Надеюсь, не в сердце?

— Спасибо, что вы немного разрядили обстановку… Впрочем, нам предстоит бурная ночка, так что, может, сразу перейдем на «ты»? — предложила Наталья.

— С такими формулировками мой тройбан может быстро сползти до неуверенной единицы, — рассмеялся Пичугин.

— А вы тренируйтесь, милейший. Мужчинам это вообще полезно.

— Принял, умолкаю, весь превратился в слух. И я не против на «ты».

Наталья отметила про себя, что Пичугин умел выдерживать тонкую грань между пикантностью и пошлостью. Сама того не желая особо, или, скорее, на подсознательном уровне, она его подвела к этой грани, но он, несмотря на первоначально выписанный тройбан, с честью выкрутился из двусмысленной ситуации. Наталья терпеть не могла пошляков, но и с ханжами не желала иметь дел.

— Давай тогда я опишу два главных пункта своей позиции, — предложила Наталья. — Первый — это то, что Ширяев заразился от казаха, а не казах от Ширяева, как все первоначально думали.

— Мне показалось, что Олейник до сих пор не уверен.

— Мне тоже. В чем-то он прав, болезнь может протекать по-разному, есть как усугубляющие факторы, ускоряющие развитие симптоматики, так и, наоборот, ослабляющие.

— Например?

— Например, прием антибиотиков. Человек лечится от чего-то, принимает курс антибиотиков, и в это время в его организм попадает чумная палочка. Антибиотики ее в какой-то степени подавят, дадут человеку время, задержат появление симптомов. Не более того, но часы по развитию наблюдаемых симптомов сверять нельзя. У двух людей, заразившихся в одно время, разгар болезни и летальный исход могут наступить с очень большим интервалом.

— Ты понимаешь, что, с моей точки зрения, это скорее камень в огород твоей теории, чем ее доказательство? — напрямик спросил Пичугин.

— Конечно. Время смерти казаха лишь опосредованно связано с моментом его заражения. В теории Ширяев мог заразиться раньше казаха, а прожить дольше. Но есть такая штука, как интуиция.

— Ты на нее полагаешься?

— Она меня редко подводит, — ответила Наталья неожиданно сухим тоном.

Пичугин не понял, чем мог ее задеть, но решил попусту не бросаться словами и вопросами личного характера. В этой женщине действительно таилась некая загадка, это не было иллюзией, результатом игры теней на ее лице при поездке по ночному городу.

— Как бы там ни было, я лично буду придерживаться наиболее вероятной версии, что если казах первым умер, то он первым и заразился.

— Хорошо. Логично. Принцип бритвы Оккама. Не плодить сущностей без необходимости. Самое простое, чаще всего, статистически, оказывается самым верным.

— Да. Так что нетипичное течение болезни мы условно пока отвергаем. Второй пункт — заражение от природного источника, скорее всего, от дикого животного. Это наиболее вероятный путь заражения, понимаешь? Допустим, что казах где-то нашел больного суслика и съел. Такие случаи есть. Не в Москве, но есть. Так, к примеру сделал подросток в Киргизии в две тысячи тринадцатом. Давай и теперь допустим такой ход событий. В качестве версии. Что получается? Больной казах садится к таксисту, там кашляет, заражает, потом, уже днем, умирает у себя дома. Примерно в это время Ширяев вызывает «Скорую». По времени идеально. А выдумки про террориста, скорее всего, это подсознательный повод найти легкий путь. Я этого очень боюсь. Очень боюсь, когда люди, сами этого не осознавая, стремятся как бы под ситуативный уклон. Шажок, полшажка… И раз, они уже сошли с прямой дорожки истины. Иногда такое соскальзывание в исполнении очень неглупых и очень ответственных людей приносит больше вреда, чем тупость и намеренный саботаж.

— Ты об Олейнике?

— Нет. Я вообще. Ну, к примеру, меня бесит фатализм Пивника и злит, что инфекционистка, работающая в закрытом на карантин хирургическом корпусе восемьдесят первой больницы, прислала не все материалы, а составила свое видение эпидемической обстановки, выслав только его.

— Не имеет права?

— Имеет. И это бы даже помогло, если бы она все-таки приложила это свое видение к полному отчету, который можно проанализировать без привязки к ее личному видению.

— Да, понимаю. — Пичугин кивнул.

— Ругаться по телефону я не считаю правильным. Олейник меня учил, что претензии надо высказывать в глаза. И лучше тет-а-тет. Он человек от природы мягкий, но волевой, и считал, что отсутствие лишних глаз в приватной беседе дает широкие возможности в диалоге, дескать, можно и двинуть, если другие аргументы не подходят. Так сказать, ввести убеждающий фактор в беседу.

— Хорошо сказано! — Пичугин рассмеялся, оценив шутку.

Но для Натальи это не было шуткой. Она умела держать себя в руках в любых ситуациях, всегда находила аргументы в любой конфронтации, но один раз ей все же пришлось воспользоваться мудрым советом академика. Тогда бесталанный и ленивый аспирант нахамил маленькой женщине-преподавателю, связав ее невысокий рост с удобством исполнения орального секса заведующему кафедрой. И хотя выдал он это без свидетелей, но сделал это вызывающе, цинично и нагло, видимо, ожидая реакции в виде слез или стыда. Но Наталья обеспечила ему такую реакцию, которой он не мог предсказать, и у него не было на нее ответного психологического шаблона. Она, без затей, втолкнула его в тесную каморку лабораторного склада и прошипела: «Еще раз я услышу от вас подобное, и я вам этим инструментом пересчитаю все зубы». При этом она показала не молоток, не кувалду, а всего лишь свой маленький женский кулачок. Но не успел аспирант съязвить по этому поводу, как Наталья, в тесном помещении, где и размахнуться-то негде, прошибла рукой стенку полупустого ящика, собранного из пятислойной фанеры.

— С зубами этот фокус получается гораздо эффектнее, — прокомментировала она.

— Угрожаешь? — Аспирант одновременно разозлился и удивился.

— Нет, — ответила Наталья и всадила наглецу кулак под ребра.

Аспирант глухо крякнул, выкатил глаза, не в силах сделать вдох, и медленно сполз спиной по стене, пока не оказался на полу пятой точкой. Оставив его одного в каптерке, она одернула халат и спокойно покинула тесное помещение. Больше парень себе лишнего не позволял.

Сейчас у нее было схожее настроение. Очень хотелось кому-нибудь пересчитать зубы. Если не в прямом, то уж точно в переносном смысле. Вот только кому? Все вроде бы пашут, делают, что по силам. Но… Но в складывающейся ситуации с заболеванием Наталье не нравилось все. Несмотря на бурную имитацию кипучей деятельности, создавалось впечатление, будто никто всерьез не воспринимал и не воспринимает опасности. Может быть, так у некоторых людей проявляется защитная функция подсознания? Дескать, пока не поверишь в реальность происходящего, не так страшно. Защита от паники… Возможно. Но легче от этого не становилось Она вспоминала героя фильма «Эпидемия» в исполнении Дастина Хоффмана. Перестраховщик, но не паникер. Он понимал, что именно разумная тревожность и постоянная готовность к худшему развитию сценария создают залог безопасности. Хороший посыл. Другой ценности в этом фильме Наталья не видела. Красивая остросюжетная сказка. В реальности все намного хуже. В реальности большинство отстраняется от ощущения опасности, предпочитая воспринимать все как игры, учения или «игру в войнушку». Так легче. Точнее, создается лишь иллюзия безопасности. Но это все до тех пор, пока не обнаружат больного, или пока в морге не окажется первый труп с подтвержденным диагнозом. Как те ребята со «Скорой» на Никитском… Эти до самой смерти не забудут, как выглядит труп умершего от легочной чумы! Но таких пока единицы, тех, кто столкнулся с бедой воочию, нос к носу. Остальные пока резвятся, никак не осознавая реальность событий. Пока. А потом будет поздно. Потом заболевших и трупов будет столько, что все будут метаться, выискивая силы и возможности прекратить кошмар.

Кроме того, каждый старается отвечать только за свой участок и не думает об угрозе эпидемии. Вроде бы все хотят помочь, но то и дело наталкиваешься на непонимание, на отговорки в стиле «а что мы можем, мы же не специалисты-медики». Но, с другой стороны, объяви сейчас эпидситуацию в городе, запри всех по домам, так ведь ломанутся во все стороны и будет хаос. Не помогут ни полиция, ни Росгвардия.

Наталья гнала машину по ночной Москве на север. То и дело на дороге возникали заторы, несмотря на поздний час, и это бы раздражало немыслимо, если бы не присутствие Пичугина на соседнем сиденье. Он ее успокаивал. Вне всяких сомнений. Она боковым зрением отмечала его неуловимое сходство со старым другом, Мишей Зверевым, парнем, которого любила и потеряла. И каждый раз, когда зарождалось в груди это ощущение симпатии, близости, появлялись спокойствие и тихая радость. До этой встречи Наталье не везло с мужчинами, которые ее воспринимали как куколку или карманную женщину-игрушку. Наталья этого терпеть не могла. Другие считали стервочкой, врединой, самостоятельной и независимой, что было отчасти верно, но в целом стервой она не была. Она считала, что ей не повезло с ростом, в этом даже был некий оттенок комплекса неполноценности, вполне осознаваемого. Этот комплекс заставил ее заняться гимнастикой, а потом карате. Хотелось если не другим, то хотя бы себе доказать в полном объеме, что она совсем не слабая женщина, нуждающаяся в защите и наставлениях.

Миша и Олег во многом вели себя одинаково, не сюсюкались, не панибратствовали, дескать, а давай-ка, Натаха, по пивасу и в койку. Она не могла себе представить, что эти мужчины чешут промежность, или рыгают, или плюются… Они были теми, кого она для себя называла нормальными мужчинами.

Еще она терпеть не могла рефлексирующих мужиков, старающихся всем на свете угодить. Такие не в состоянии объективно расставить приоритеты, они не умеют ясно и четко дать положительный или отрицательный ответ, а начинают объяснять причины и мотивы, почему они так считают. Этого тоже не было ни в Пичугине, ни в Звереве. Роднящее сходство.

И еще походка. У Пичугина она странноватая, он будто сначала проверяет ногой пол на прочность и лишь потом ступает. Не так уж явно, но как-то по-медвежьи, что ли. Зверев, наоборот, двигался уверенно, но и в его походке проглядывалось нечто медвежье. Разница в том, что Пичугину было словно больно наступать, будто того же медведя, который жил внутри Зверева, ранили в обе лапы…

Наталье нравилось и то, что Пичугин с ходу начал воспринимать ее на равных как партнера, друга. Не выше и не ниже по внутренней оценке статуса. Он мужчина, она женщина, и у каждого своя ниша, свои права и обязанности, свои возможности и потребности. Так же складывалось у Натальи и с Мишей Зверевым. Он никогда не пытался ограничить ее свободу или позволить ограничить свою. Так было с Мишей, так было с Лемехом, так выходит с Олегом. С этими людьми ей не надо приспосабливаться, подбирать слова, чтобы не обидеть.

О-лег… Ми-ша… Разные имена, а ощущение от ассоциативности складывалось у Натальи одинаково приятное. Пичугин старше и седой. Но и времени сколько прошло!

«Впрочем, нет, тогда Олег тоже был старше, — прикинула Наталья. — Сколько ему? Под пятьдесят? Спросить? Нет. Сейчас главное — дело. И главное не позволить ему подумать, что я могу думать еще о чем-то или ком-то кроме дела».

Она глянула в зеркало заднего вида и обратила внимание на джип «Чероки» с номером сто двадцать три, который двигался сзади. Обычно люди, по тем или иным причинам попадающие за руль таких машин, стараются показать мощь и личный статус путем обгона. Как говорил ее отец: «Дури под капотом на десять машин, да вся водителю досталась!» Но этот, напротив, то ли был деликатен, то ли обгонять не входило в его задачу. Впрочем, слежка со стороны Ковалева, после звонка, весьма вероятна. Не вероятна даже, а было бы удивительно, если бы генерал никого не прислал «на хвост».

— Олег Иванович! — Наталья чуть повернулась к Пичугину, потом указала глазами на зеркало. — Кажется, нас ведут.

— Ничего удивительного, — пробурчал тот. — Если ты знаешь Ковалева…

— Не люблю, когда меня опекают, — призналась Наталья. — Ни явно, ни тайно. От Ковалева же вообще не жду ничего хорошего. Даже от его помощи.

— Возможно, он хочет как лучше…

— Плевать. — Наталья проскользнула в узкую щель между двумя машинами и вдруг выписала такую заковыристую «змейку», что Пичугин челюсть отвесил от удивления.

— Ого! Шумахер… — несколько ошарашенно прокомментировал он.

Наталья довольно ухмыльнулась.

— Оторвалась! Хи-хи…

Пичугин невольно улыбнулся. Не ожидал он этого «хи-хи» от серьезной с виду Натальи.

— Да ты шалунья! — с уважением произнес Пичугин.

— Еще какая… — Наталья гордо улыбнулась, как же хорошо, что с ним можно побыть самой собой, а не изображать солидную даму.

Она свернула на перекрестке на желтый свет, опасно подставляя правый бок машинам встречного потока, но по мере возможности набрала скорость и выскочила с полосы в последнюю секунду из-под огромного автобуса.

— Вот так-то наверняка. — Она выдохнула с облегчением.

— Только зачем? — Пичугин обернулся.

— Из вредности, — спокойно и серьезно ответила Наталья.

«Огонь, а не женщина…» — подумал Пичугин с растущей симпатией.

— У вас что-то с ногами, Олег Иванович?

Пичугин кашлянул, словно поперхнулся от неожиданности. Вот это переход!

— С чего вы взяли?

— Я врач, — пожала плечами Наталья. — Я вижу, когда человек ходит бережно. Словно испытывает боль в ступнях. Вот только не могу понять, что это у вас?

— Все правильно. Я десять лет работал на Семипалатинском полигоне, а у грунта доза больше, чем остается в воздухе. Как ни защищайся, но дозиметрист-поисковик всегда на переднем крае. Я не чувствую земли под ногами, вместо ступней будто поролон. Вот и ступаю как по битому стеклу. Боли нет, но боюсь оступиться.

Наталья не ответила, лишь, замедлив скорость перед поворотом, глянула на Пичугина взглядом, полным понимания и участия.

«Как бальзам», — подумал он и поймал себя на мысли, что хочет, до жара в ладонях, ощущать ее тело.

Остановившись у шлагбаума восемьдесят первой больницы, Наталья показала удостоверение охраннику, вышедшему в сопровождении полицейского с автоматом.

— Вам звонили? — спросила она.

— Так точно! — Охранник поднял штангу, и машина въехала на территорию.

— Не люблю фельдфебелей… — негромко произнесла Наталья. — Можно ведь говорить по-людски, нет, надо сделать морду кирпичом и отвечать как робот-солдат.

— А еще отвечают, дескать, не могу знать! — улыбнулся на ее ворчание Пичугин.

— Может, но не хочет, сволочь! — беззлобно добавила женщина. — Потому, что это налагает ответственность. А брякнешь это «не могу знать», и вроде как взятки гладки… Я ни при чем, и морда кирпичом.

В кабинете инфекциониста на первом этаже взятого на карантин хирургического корпуса Наталья первым делом взялась за документы. Все выписки и ксерокопии были сложены в стопочку, а сама инфекционистка спокойно ушла домой, словно в отделении содержались не чумные больные, а прибывшие на плановое обследование школьные учителя.

Наталья достала мобильник, повертела в руках. Не было бы рядом Пичугина, она бы не смогла отказать себе в удовольствии устроить такую взбучку инфекционистке, что у бродячих собак за МКАДом шерсть встала бы дыбом. Разговор был бы короткий, но содержательный, и тогда судьба сотрудницы больницы повисла бы на волоске. Но, по сути, это бы мало что изменило, только бы испортило жизнь, возможно, неплохому человеку, чьей-то дочери, возможно жене. Наталья таких резких движений старалась избегать по возможности. Вот была бы она капитаном пиратского фрегата, тогда точно повесила бы инфекционистку на рее без малейших сомнений, как разгильдяя и дезертира. По сути, чисто формально, ничего не мешало сейчас и Наталье отправиться домой, отдыхать. Но не позволял профессиональный долг, а также ясное понимание серьезности происходящего, что это не учения, как руководство штаба пытается убедить себя.

В небольшом помещении все было организовано на скорую руку, почти все пространство занимали стол, два стула, настольная лампа и телефон. Окно было замазано белой краской.

«Бывший отстойник», — догадалась Наталья.

Отстойником на больничном жаргоне называлась палата, куда помещали неадекватных или пьяных, доставленных силами «Скорой» на несколько часов. В комнатку выходили санузел с душем и кладовка.

За входной дверью остался просторный холл приемного отделения. В общем, все разумно. Завтра тут будет не протолкнуться от родственников с передачами для больных и карантинизированных, а врачу придется отдуваться за все. Пусть отдыхает, у нее будет трудный день.

Наталья принялась разбирать документы и сказала:

— Олег, бери лист бумаги, ручку и будешь составлять схему, а я постараюсь из протоколов и эпидемиологических анамнезов составить более-менее понятную картину развития событий. Мне нужно доказать свою версию, иначе городу грозит беда, эпидемиологическая ситуация, лагеря за МКАДом, карантинные посты на въезд и на выезд.

— Не сгущаешь краски?

— Нет. Я уверена в своей правоте.

У Пичугина заныло сердце. У него был аргумент ее правоты, но он, по сути, не имел права его разглашать. Но, с другой стороны, Наталья за короткое время сделалась для него почти близким человеком, а Ковалев за пять лет знакомства вызывал только все большую неприязнь и настороженность.

— Наташа…

Пичугин произнес ее имя несколько иначе, чем она представилась и чем ее называли другие. Произнес и поразился, какое оно мягкое и теплое, как плюшевая игрушка, к которой дети прижимаются щекой, когда одиноко.

— Что? — Она отвлеклась от бумаг.

— У меня есть важные для вас данные, — решительно заявил Пичугин. — Возможно, они помогут тебе разобраться. Но дело в том, что я не имею права их разглашать. Я хочу попросить, чтобы ты не бросалась с ними в бой, не начинала никого клеймить в разгильдяйстве, а сначала бы проанализировала их.

— Ты хочешь сказать, что без необходимости их не надо озвучивать?

— Именно так. Мне голову снимут. Но я понимаю, какая на тебе ответственность, и готов… — Пичугин запнулся, не зная, стоит ли заканчивать фразу, не слишком ли много в ней патетики, но решил договорить. — Я готов эту ответственность с тобой разделить.

Наталья отвела взгляд лишь на миг, но Пичугин понял, что ей нужен был этот миг, чтобы справиться с нахлынувшими эмоциями.

— Хорошо, — ответила Наталья, снова глянув на собеседника.

— Есть еще один заболевший. Тяжелый.

— Где?! — Наталья невольно вскочила со стула.

Пичугину пришлось придержать ее за локоть.

— Успокойся, я же просил.

— Ничего себе! — Наталья села. — Где он? Откуда известно?

— Это ученый и офицер. Крайне засекреченная личность. Я даже фамилию сказать вам не могу. В возрасте. Он ощутил первые признаки недомогания около полудня, находясь на смене в секретном бункере.

— Ничего себе! — повторила Наталья и закусила губу. — Сколько там человек?

— Я точно не знаю. Но, судя по записи с камер, человек пятнадцать только операторов. Но там еще обслуга, техники, механики.

— Ясно. — Наталья справилась с эмоциями и превратилась в ту, которую Олейник прозвал «железной кнопкой».

— Бункер заблокировали, предполагали диверсию именно против этого засекреченного человека с применением или яда, или бактериологического оружия. Но мне удалось доказать Ковалеву, что диверсия маловероятна.

— Какие у тебя были данные для этого?

— Клиническая картина, как говорите вы, врачи. В Семипалатинске я был свидетелем заражения чумой. Как ты и говорила, от животного. Солдаты забили и съели суслика. Так вот, Бражников… Тьфу… Ладно. Слетело с языка, значит, так тому и быть. В общем, к семнадцати часам Бражников был уже очень плох. А смена операторов, контактировавшая с ним, в порядке. Из этого я сделал вывод, что Бражников заразился до попадания в бункер, куда он прибыл в девять утра.

— Конечно. Так они что, все еще в бункере?

— Нет. Понимаешь, ты позвонила, именно когда я пытался доказать генералу, что речь идет о чуме и что первым заразился именно Бражников. Он сомневался. Тут ты звонишь и произносишь то же слово. Это можно было сравнить со взрывом петарды в кармане Ковалева. Он едва не подпрыгнул. Ты бы видела его лицо!

— Нда… Действительно, яркое совпадение.

— Дальше генерал действовал в своем амплуа. Позвонил официальному куратору, выдвинул версию, выдав ее за свою. Бункер вскрыли, людей с мерами предосторожности, как после применения биологического оружия, разместили в карантинных боксах.

— То есть, сверх известного Олейнику и Думченко, у нас есть еще человек тридцать, зараженных чумой? Просто слов нет. Солдафонский подход, браво. «Так точно!» «Не могу знать!» Просто прелесть! Ладно… Мне надо успокоиться, а то я тебе сейчас готова ухо откусить.

Ей нравилось, что с Пичугиным легко общаться и можно было не бояться за репутацию. Как бы подобное звучало с тем же Думченко или Головиным?

— Нет, ухо не надо, — Пичугин улыбнулся, чтобы снять возникшее напряжение. — Ты тоже их пойми. Они так же делают свою работу, как ты свою. Проект предельной секретности, они ее блюдут.

— Хорошо хоть, они в карантинных боксах. Ты уверен, что там очаг блокирован?

— Да.

— Хорошо. Но это ведь полностью меняет картину, выстроенную Олейником и Думченко! Кардинально. Но дергать их сейчас я не вижу смысла. Что мы с тобой сами можем? Надо подумать, и нельзя распыляться. Уже ясно, что заболевшие будут, и их будет много. Поэтому я займусь составлением схемы, с учетом новых данных, а ты, чтобы мне не терять время на это, наряжайся в противочумный костюм и обойди все этажи, палаты, а особенно лифтовые холлы. Проверь, чтобы на каждом этаже стоял пост с охраной, чтобы все двери запирались на ключ, все коридоры были оборудованы видеотехникой, а палаты системами акустической радиосвязи. Никому не верь на слово, лично все проверь и запиши. Часа тебе хватит?

— Так точно! — шутливым тоном ответил Пичугин, вытянувшись по стойке «смирно».

— Да ну тебя! Иди, — рассмеялась Наталья. — Все очень серьезно. Костюм возьмешь в приемном, я туда сейчас позвоню. За ним надо следить. Надевать его проще, чем снимать, не забывай. Это не дозиметрия, это намного опаснее! Телефон упакуй и, если что, звони. Помни, что слово «чума» вслух не произносится. Жду через час.

Пичугин с радостью принял роль подчиненного, его нисколько не унижала ситуация, скорее наоборот. Он понимал, что это ее вотчина, она начальник, а он так, сопровождающее лицо, которому хорошо, что нашлось, чем заняться. Да еще с пользой для дела.

До него вдруг дошло, что Наталья наверняка годами руководила экспедициями в Средней Азии и Астраханской области, иначе как она стала специалистом по чуме? Скорее всего, у нее не меньший «полевой опыт», чем у самого Пичугина. Просто несколько другого, хотя и похожего плана. Только он радиоактивный грунт, можно сказать, через пальцы просеивал. А она эту самую болезнь, название которой нельзя произносить вслух. И уж точно Наталья все знает не по книжкам. Не тот типаж, не библиотечная крыса. Отсюда и нервозность, и нескрываемая злость на любую расхлябанность и неточность. Маленькая капелька ртути, и вся она такая сверкающая энергией, активная, будто на пружинках, ничего лишнего. Да и женские качества… Личико круглое, глазки сверкучие, макияж аккуратный и очень не броский. Когда говорит, всегда чуть вытягивает губы, как дети, но голос, хотя и с детским тембром, всегда очень твердый. Она режет окончания слов, как бы точку ставит, будто лекцию читает, чтобы ее собеседник точно понимал каждое слово.

Одевается нарочно под сорок, наверняка, чтобы не молодиться. Хотя, на первый взгляд, ей и так больше двадцати пяти не дашь. Еще Наташа напоминала Пичугину упругий резиновый мячик, который долго и высоко прыгает, если ударить его об пол. И волосы прибраны, уложены, отчего кажется, будто на голове каштановая шапочка для плавания. На затылке аккуратный хвостик. Милый до невозможности. Вспомнилось высказывание сокурсника из далекой юности, выданное в адрес одной из отличниц, носившей такую же, очень аккуратную, прическу. Тот сказал: «Если у девчонки на башке порядок, то и в башке порядок будет!» Наверное, это не всегда так, но в данном случае определение старого приятеля попадало в самую точку.

Вскоре Пичугин оказался на этаже, где десятки людей завершали монтаж оборудования, выносили лишнее, вносили необходимое, устанавливали последние замки в двери, подключали компьютеры. Он в противочумном костюме среди одетых в спецовки и халаты людей выглядел как космонавт в скафандре на ткацкой фабрике. Мелькнула мысль, что Наталья над ним подшутила, хотя это было совершенно не в ее стиле.

Он начал с шестого, но стоило спуститься на второй этаж, сразу стало понятно, зачем это. Тут все были в костюмах. Дверь, как и положено, находилась под охраной, все палаты в коридоре заперты, замки снаружи. У одной из дверей Пичугин повстречал женщину, но не сразу это понял, так как в костюме гендерную принадлежность человека можно было выяснить, только разглядев с близкого расстояния лицо через блистер.

— Вы медсестра? — поинтересовался он.

— Да, дежурная, на посту. А вы откуда?

— Роспотребнадзор. Представитель оперативного штаба.

— Нам сказали, что приедет Наталья Викторовна Евдокимова.

— Она внизу знакомится с документами. Если понадобится, поднимется.

— А что конкретно вас интересует?

— По заданию Евдокимовой я инспектирую должное соблюдение всех указаний. Здесь зараженные?

— Да. Вон там лежит Ширяев. Он тяжелый, но живой. Говорят, он первый. А в той палате мальчик-казах, он после операции. С этой стороны еще семнадцать человек контактных, они пока без симптомов, их наблюдают, держат с соблюдением карантина. — Голос медсестры звучал глухо через плотную ткань и пластик костюма.

— А почему рядом с казахом пустая палата?

— Мы ее только что подготовили по запросу. Эта сторона у нас для тех, кто уже с симптомами. У каждого отдельный бокс. Только телевизоров пока не хватает, но завтра обещали привезти. Сообщили, что везут женщину, которая обратилась в «Скорую».

— С симптомами? — Удивился Пичугин.

— Да. А что?

— Она из пассажиров Ширяева?

— Не знаю, нам такие тонкости не сообщают.

«Не может она быть из пассажиров! — испуганно подумал Пичугин. — Пассажиров с помощью Ковалева всех выявили, всех осмотрели врачи, по всем дан отрицательный результат. А двенадцать часов со смены Ширяева прошли в девять утра, так что симптомы у всех уже проявились бы! Вот казах, скорее всего, как раз последний пассажир, несмотря на несовпадение имени владельца SIM-карты с его именем».

Это известие вызвало легкий шок. Тень эпидемии, которая не очень-то была заметна на совещании в Роспотребнадзоре, тут стала явственной и пугающей. Персонал в защитных костюмах этому тоже способствовал, но главным источником этой тревоги все же стала новая информация. Получалось, что неизвестная женщина, как и полковник Бражников, являются яркими и фактическими подтверждениями той версии, которую защищала Наталья. Источник до сих пор не выявлен! И есть другие зараженные!

Извинившись, аналитик направился в лифтовый холл, где снял костюм под присмотром все того же инструктора. Все в строгой последовательности, сначала наружные перчатки, оставив внутренние, затем стащил костюм и свернул его, как показал фельдшер. По его указанию кинул все в ящик. После этого стянул сапоги и только потом сошел с клеенки, оставшись в специальных чулках. По команде направился за перегородку, в чистую зону, где лежала его одежда, на границе зон стянул внутренние перчатки и кинул в ведро.

Освободившись, Пичугин хотел было рвануть в каморку к Наталье, но наткнулся на широкую грудь охранника.

— Пропуск на выход! — потребовал тот.

— Какой пропуск?

— Мы всех впускаем, а выпускаем только с отметкой в пропуске.

— Тьфу на вас! Дело срочное! Ситуация на грани крайне сложной, эпидемиологической.

Слово «эпидемиологической» для охранника оказалось слишком длинным, и его мозг, оснащенный, по всей видимости, только последовательным интерфейсом обработки данных, принялся переваривать его смысл. Не дожидаясь окончания процесса, Пичугин сунул ему под нос удостоверение внештатника ФСБ. Тот крякнул и посторонился, пропуская Пичугина, который бегом бросился в кабинет к Наталье.

— Так вы с госпожой Евдокимовой? — под нос себе пробурчал охранник, сам перед собой оправдываясь за слишком скорое отступление. — Так бы и сказали. А то «эпидемолигои…» Тьфу! Хрен выговоришь.

Пичугин, чуть притопывая по-медвежьи и тяжело дыша, ворвался в кабинет.

— Что такое? — удивилась Наталья.

— Еще одна! — выпалил Пичугин. — Женщина, с симптомами!

— Где? — Наталья вскочила со стула.

— Везут сюда, на «Скорой». Палату на втором этаже уже приготовили.

— И никто ни слова, ни полслова! — Наталья сжала кулаки. — Пивник, зараза, спит уже наверняка. «Скорая» в его ведении, он должен был первым узнать! Узнать и доложить! Разгильдяйство всюду, сил нет!

— Успокойся, пожалуйста. — Пичугин осторожно взял Наталью за локоть.

От прикосновения ей стало легче, словно Пичугин открыл воображаемый предохранительный клапан и лишний пар вырвался через него под огромным давлением.

— Ладно, да… — пробормотала Наталья. — Не до эмоций. Они хоть в костюмах? Черт…

— Раз медсестра на посту второго этажа в курсе, наверное, в костюмах.

— Да. Будем надеяться. Нам ее надо опросить, и лучше по селектору. Дуй в приемный, поднимай всех на уши, нужно успеть установить селектор или телефон в палате вновь прибывшей.

Пичугин, не раздумывая, бросился выполнять указание.

Вернувшись, он сообщил, что в палате оказалась телефонная розетка, и к ней подключили аппарат с трехзначным внутренним номером.

— Спасибо, — поблагодарила Наталья. — А весь штаб по домам…

— Но мы-то здесь, — успокоил ее Пичугин.

Наталья снова глянула на него с благодарностью.

Глава 12

В которой генерал Ковалев встречает повариху Марину, капитана Витухина, получает удовольствие и мечтает о будущем.

Постояв с биноклем в кустах, при этом изрядно покормив комаров, Ковалев понял, что группа дезактивации пробудет в бункере дольше, чем хотелось бы. Это могло создать серьезные проблемы и отразиться на планах. Времени на шантаж американцев инструкциями Бражникова оставалось все меньше. Если действовать без крайнего риска, за десять минут не свяжешься ни с ЦРУ, ни с посольством. Да и самому этого делать было нельзя.

Генерал достал телефон, чтобы связаться со Стежневым и дать ему необходимые распоряжения по дальнейшим действиям, которые ему следовало предпринять после того, как разберется с Натальей и Лемехом. Но, глянув на индикатор заряда, понял, что оставшейся энергии на звонок может не хватить.

— Дьявол бы забрал эти долбаные смартфоны! — выругался Ковалев. — За день высасывают весь заряд. Иногда завидую Пичугину с его «Сименсом» прошлого века.

Он продрался через темные заросли орешника, уселся в машину на пассажирское сиденье и порылся в бардачке. Там нашлось две зарядки, одна была предназначена для включения в автомобильный прикуриватель, другая обычная, для бытовой сети. Ковалев вынул электрозажигалку из гнезда и воткнул на ее место штекер автомобильного зарядника. Но, к его удивлению, зеленый индикатор не загорелся.

— Что за черт? — пробормотал он, вращая штекер, чтобы поймать отсутствующий контакт.

Но это не помогло, индикатор так и не загорелся. Возможно, перегорел предохранитель цепи прикуривателя, но искать, где находится нужная деталь, не было ни малейшего желания. Да и запасной, скорее всего, не найти в машине.

Окончательно психанув, Ковалев пересел на место водителя, запустил мотор и выехал на дорогу, не включая фар. Зажег он их, лишь оказавшись за поворотом дороги, чтобы от бункера никто не заметил подозрительных огней. Возвращаться в обжитую часть гарнизона не хотелось, но остаться без связи в быстро меняющейся обстановке и вовсе смерти подобно. Слишком многое поставлено на кон.

Ковалев прикинул, где можно, без лишних объяснений, найти электрическую розетку, и решил, что таким местом, скорее всего, будет столовая для технического состава. Там, не считая дежурного, работают наверняка одни женщины, а для них удостоверение генерала ФСБ находится за гранью привычной реальности и может не только любые двери открыть, но и, возможно, некоторых даже в постель уложить.

Подогнав машину к заднему входу, за которым располагалась посудомойка и через который выносили пищевые отходы для отправки в подсобное хозяйство, Ковалев припарковал ее возле пустых мусорных контейнеров, вышел и постучал в единственное светящееся окно. Как он и ожидал, вскоре, прикрыв лицо ладонью от света, в окно выглянула довольно миловидная женщина лет тридцати пяти.

— Здравствуйте! — как можно мягче поприветствовал ее Ковалев. — Я генерал Ковалев, ФСБ. У меня телефон садится, можно у вас розеткой воспользоваться?

Он показал удостоверение, женщина глянула на него мельком и поспешила открыть дверь.

— Меня зовут Максим. А вас? — с порога поинтересовался Ковалев.

— Ой, меня Марина… — Женщина смутилась.

— Очень приятно. — Генерал широко улыбнулся.

— Пойдемте в мою каморку, там есть и розетки, и удлинитель.

— Спасибо вам огромное, Марина.

Она провела его в комнатенку, в которой стояли только металлический шкаф для одежды, стол с настольной лампой, заваленный бумагами, кушетка и пара стульев. На столе, на свободном от бумаг месте, стоял работающий ноутбук. Прежде чем Марина, чуть смущенно, закрыла крышку компьютера, Ковалев успел заметить на экране страницу сайта знакомств.

«Тут и без удостоверения, наверное, можно было попробовать», — подумал Ковалев, присаживаясь на кушетку.

— Вот розетка. — Женщина показала на лежащий на полу удлинитель.

— Я тогда вам мешать не буду. — Ковалев поставил телефон на зарядку и положил его на подоконник, чтобы не занимать стол. — Посижу в машине.

— Да что вы! — спохватилась она. — Не хватало, чтобы целый генерал у меня на помойке сидел, рядом с контейнерами для отходов. Вы мне ничем не мешаете. Я, если честно, задремала. Сидела в Интернете, но там ничего интересного, вот сон и сморил. Наверное, по секретному делу у нас?

— Как раз нет, — Ковалев дружелюбно рассмеялся. — По самому пустяковому пустяку.

Он прикинул, что группа дезактивации провозится в бункере около часа. За это время можно как следует зарядить смартфон, но, кроме того, судя по поведению женщины, за час можно попробовать ее соблазнить. Тогда и время пролетит незаметно, и не придется портить нервы тревожным ожиданием.

— Какие же пустяки могут привести в нашу глушь генерала? — уточнила Марина, не скрывая любопытства.

— У меня тут друг служил, — ответил Ковалев. — Пару лет назад мы с ним здорово поругались… Точнее, я с ним. А теперь предмет ссоры перестал иметь для меня всякое значение. Приехал мириться, а оказалось, что он вместе с предметом ссоры больше года назад перевелся в другой гарнизон. Так что ехал я напрасно, а застрял до утра. Не люблю ночью ездить без крайней необходимости.

— С предметом ссоры уехал? — удивленно уточнила Марина, даже не заметив, как проглотила наживку, умело вставленную в невинный, казалось бы, рассказ. — Это что, женщина?

— Жена, — со вздохом ответил Ковалев. — Но что поделаешь? Насильно мил не будешь.

— Какими женщины иногда дурами бывают… — совершенно искренне заметила Марина. — Как можно уйти от такого интересного мужчины, да еще и генерала ФСБ?

— Ну, у нее были причины… — Ковалев изобразил смущение. — Медицинского, можно сказать, характера. Работа у меня была тогда нервная, уставал… Да и возраст сказывался…

— Вы о сексе, что ли? — удивилась Марина. — Ей мало было? Тьфу… Это глупость. Я не медик, но житейский опыт подсказывает, что мужские проблемы чаще всего возникают по вине женщины. Не хотела бы ее обидеть, но у подруг бывали похожие проблемы. Сама толстая, волосы мочалкой, а все мужа винит, что у него, извините, не стоит на нее, как в молодости.

— Не знаю. — Ковалев смущенно развел руками. — Мне трудно сказать, правы вы или нет, потому что у меня после развода не было возможности проверить, как будет с другой.

— Ничего себе! — Марина округлила глаза. — Вы два года ни с кем?

— Ну… Получается, что так. Она мне как-то вдолбила, что я импотент, я и не хотел позориться. А к врачам обращаться, выяснять, некогда. Думаю, это уже не важно.

— Есть хотите? — неожиданно спросила Марина. — Конечно, у нас не офицерская столовая, для техников, но сегодня был вкусный ужин. Пюре осталось, котлеты удались. С подливкой…

— Вы меня соблазняете! — рассмеялся Ковалев. — Не ел с утра.

— Так пойдемте. Только тихонько. Дежурный прапорщик спит наверняка. Тут у нас, сами понимаете, объект, не имеющий стратегической важности. Наряд, как говорят, не бей лежачего.

Проходя мимо комнаты дежурного, она прижала палец к губам.

— Все, тут уже не услышит, — нормальным голосом сказала она, миновав коридор.

В горячем цеху она положила от души картошки в тарелку, пару котлет, поставила на стол, придвинула деревянный табурет.

— Кушайте на здоровье!

Ковалев не без удовольствия налег на поздний ужин, так как единственной сказанной им правдой было то, что он не ел с утра. Марина, не скрывая, любовалась, как он поглощает пищу.

— Все бы так кушали, — широко улыбнувшись, сказала она. — Но люди странные существа…

— Вы о чем? — прожевав, поинтересовался Ковалев.

— Очень много люди выстраивают табу в своей жизни. От того и страдают, мне кажется. Мало того что от природы далеко удалились чисто физически, так еще и всяких этических барьеров понастроили. Причем понастроили черт знает когда, может, в те времена от них и был практический смысл, но сейчас… Вот вы кушаете и понимаете пользу еды. А в сексе сами на себя махнули рукой. А все потому, что об этом говорить неприлично. Я бы напрямую не спросила, вы бы и не ответили.

— Ну да. Наверное. — Ковалев отломил кусок хлеба и макнул его в подливу. — Но я не то чтобы махнул. Просто работа у меня такая. Бегаю целыми днями как белка в колесе. А чтобы сексом заняться, нужно время, нужно выстраивать отношения, заинтересовать женщину, подарки ей дарить, вечера с ней проводить, в кино водить, в рестораны… На это у меня времени просто нет.

— Я об этом и говорю! — горячо заявила Марина. — Все дело в табу и в представлениях об этих табу.

— Не понимаю… — Ковалев пожал плечами. — В каком смысле?

— В том, что вы думаете, что если нет отношений, то и секса быть не может.

— В чем же тут моя ошибка? — удивился Ковалев. — Какая женщина согласится, если так можно выразиться, помочь мужчине в этом, если ей не предоставить взамен блага?

— Вы всех женщин считаете проститутками, — со вздохом произнесла Марина. — И не вы один. Грустно это. Вы считаете, что у женщины право на секс можно только купить. За деньги или за блага. А вы не думали, что есть женщины, которые хотят секса не меньше, чем мужчины? Им не нужны ни блага, ни тем более деньги за это.

«Понеслась душа в рай… — удовлетворенно подумал Ковалев. — Еще минут пять, и ноги раздвинет. Как раз доем».

Весьма богатый сексуальный опыт позволял ему с одного взгляда с высокой степенью достоверности отнести любую женщину к одному из нескольких типажей. В зависимости от типажа требовались те или иные действия, то или иное количество времени, чтобы уложить женщину в постель. Ковалев за свою жизнь помнил всего два раза, когда ему не удалось достичь желаемого. В остальных случаях его теория всегда позволяла ему добиться своего. Выявив типаж, к которому относится женщина, он, вместо того чтобы с ней во всем соглашаться, как делают многие мужчины, чтобы понравиться, действовал от противного, старался выстраивать обоснованные контраргументы, вне зависимости от того, как считал на самом деле.

Марина, безусловно, относилась к женщинам, очень сильно недополучившим секса за свою жизнь. Это не значит, что у нее было мало мужчин. Скорее напротив. Просто женщины такого типа имеют некое собственное представление о сексе и всегда ждут от него большего, чем он реально может дать. Они мысленно чуть ли ни молятся на секс, редко упускают возможность соблазнить мужчину, а потом его винят в том, что снова недополучили внимания, эмоций или наслаждения. Такие чаще всего пару раз за жизнь действительно имели невероятный, очень запоминающийся секс, и это воспоминание не отпускает их, манит, заставляя искать и пробовать снова и снова, в надежде приблизиться к пережитому однажды идеалу. Этим грех не воспользоваться.

— Мне не приходилось таких встречать, — соврал Ковалев, не моргнув глазом.

— Их полно! — убежденно ответила Марина. — Просто, ввиду распространенности всяких табу, сексуально раскрепощенная женщина вызывает порицание общества. В этом беда. Женщина хочет, но, боясь порицания, вынуждена сдерживать себя и маскироваться.

— Честно говоря, я не очень понимаю эту проблему. Сам я далек от табу и могу говорить о чем угодно, адекватно оценивая ситуацию и человека, а не обвиняя его огульно.

— Это вам так только кажется!

Ковалев доел и отодвинул тарелку.

— Почему кажется? — Он пожал плечами. — Себя я отлично знаю. Про других не всегда можно говорить с уверенностью, но в себе я уверен.

— Говорю же, вам кажется. Вы так уверены, потому что наверняка просто с таким не сталкивались. — Она убрала тарелку в мойку и на время затихла, чтобы провести Ковалева по коридору, мимо комнаты дежурного.

— С чем не сталкивался? — решил выяснить Ковалев, снова оказавшись в каморке и присев на кушетку.

— С откровенными предложениями от женщин. Ну… Я не знаю. Как бы вы отреагировали, если бы, к примеру, я вам предложила без всяких отношений, прямо здесь и сейчас заняться сексом?

Ковалев хмыкнул. У женщины в глазах мелькнула тень разочарования.

— Да, согласен, это было бы неожиданно, — произнес он. — И приличия потребовали бы отказаться от этого и перевести разговор на другую тему.

— Видите! Я права.

— По всей видимости, да. Но говорю… Не в моем случае. Во-первых, я не сторонник табу. Во-вторых, я слишком долго воздерживался, чтобы от такой возможности отказаться. В-третьих, мы, когда только затронули эту тему, я, признаться несколько позволил себе пофантазировать… Но вы правы. Большинство мужчин действительно отшатнулись бы. Они отшатнулись, а я, признаться, расстроился.

— Из-за чего?

— Из-за того, что вы в качестве аргумента дискуссии использовали то, что я всегда мечтал услышать от женщины. Но, боюсь, это все же миф. Одно дело — умозрительно представить женщину, которую вы описали, совсем другое…

— Я не описывала. И это не умозрительная женщина. Я сама всю жизнь лукавила и скрывала свое желание, именно из опасений быть неверно понятой или прослыть гулящей. То есть я говорила о себе.

— То есть, если бы не общественные нормы, вы бы могли сами предложить заняться сексом понравившемуся незнакомцу? — уточнил Ковалев.

— Ну, я же вам предложила.

— Но это же не всерьез. Так, аргумент в споре.

— Почему не всерьез? Вы, когда сказали о проблемах медицинского характера, мне сразу захотелось проверить.

— Что?

— На что способны мои руки, к примеру. Могу ли я вас излечить одним их наложением на больное место.

— А если я приму предложение попробовать силу ваших рук?

— С удовольствием вам ее продемонстрирую. Правда хотите?

— Конечно! — Ковалев состроил восторженное выражение на лице, хотя он ожидал большего.

— Пару минут подождите тогда, я руки помою.

Она, вложив в движение всю грацию, на которую было способно ее тело, далекое от модельного совершенства, выскользнула за дверь. Ковалев глянул на часы. Двадцать минут прошло. Не рекорд, но тоже нормально.

Марина вернулась и спросила:

— Свет выключить или оставить?

— Лучше выключить, если можно, — попросил Ковалев, хотя ему было совершенно без разницы.

Марина щелкнула выключателем, прильнула к нему и потянулась к молнии на брюках, но в этот момент кто-то настойчиво постучал в окно.

— Кто там? — недовольно спросила Марина.

— Капитан Витухин. Я сегодня дежурю по части, жена велела узнать, нет ли объедков для собаки.

— Нет, — ответила Марина. — Отходы уже увезли.

— А ты одна? Чего свет погасила?

— Не погасила, — соврала Марина, тут же приняв общественные табу, от которых минуту назад так активно открещивалась. — Включала смартфон в розетку, наверное, автомат выбило. Сейчас гляну.

— Ты смартфоном обзавелась? Кто подарил? Я ревную!

— Тьфу на тебя, жеребец! — пробурчала Марина. — Одно на уме. Сейчас, подожди.

Он придвинула губы к уху Ковалева и виноватым голосом добавила:

— Придется его впустить, а то он весь гарнизон на уши поставит.

— Кавалер? — уточнил Ковалев, отметив про себя, что такие вещи о стукачах должен бы знать давно.

— Ну, пару раз у нас было.

— Понятно.

У Ковалева не было ни малейшего желания встречаться с Витухиным, да и вообще с кем-то, кто его знал лично, но прятаться от собственного стукача в подсобке или шкафу, пока он будет шпилить повариху, это уж вообще за гранью.

Марина выждала время, делая вид, что сбегала включить атомат в электрощите, затем попросила Ковалева включить свет, а сама открыла Витухину дверь.

— Привет, капитан, — высунувшись из каморки, поприветствовал его Ковалев.

Тот словно на столб налетел от удивления.

— Вы? Тут?

— Мобильник разрядился, — объяснил Ковалев. — Воткнул зарядку, а тут бац, свет погас.

— А… Понятно, — промямлил Витухин. — Ладно, я тогда пойду. А, нет! Максим Константинович, у меня для вас есть важная информация! Узнал вечером, когда заступал на дежурство. Точнее, узнал утром, а вечером уточнил.

— Ты меня запутал совсем, — укорил его Ковалев. — Пойдем пообщаемся, раз уж пожаловал.

— А, да. Марин, пока! В следующий раз как-нибудь заскочу.

Ковалев с Витухиным покинули столовую и двинулись по дорожке, ведущей к аллее славы. Место ночью было совершенно безлюдным, только слепые глаза бюстов таращились в темноту.

— Что у тебя? — деловым тоном спросил Ковалев.

— Вы представляете, сегодня утром я, совершенно случайно, встретил сержанта Еремеенко.

— Охрененная новость, дорогой мой! — не скрывая сарказма, произнес Ковалев. — Поздравляю.

— Вы не поняли, Максим Константинович. Сержант Еремеенко, дембель, должен был покинуть расположение части еще три дня назад. Он уволился.

— И что?

— Как что? Я удивился. А сегодня, когда заступал дежурным, расспросил сменщика. Оказывается, полковник Бражников выкатил магарыч всем дежурным, кроме меня почему-то, чтобы они не спалили этого самого Еремеенко.

Где-то в кустах засвистел одинокий сверчок.

— Интересно, — признался Ковалев. — То есть полковник Бражников, за каким-то лешим, на три дня оставил в расположении части уволившегося дембеля? Зачем, узнал?

— Никто не знает. Все шито-крыто. Но утром Еремеенко ходил в бункер. На пути оттуда я его и засек. Около одиннадцати утра.

У Ковалева словно в мозгу щелкнуло. Картина событий, которая до этого момента никак не могла собраться воедино, вдруг нанизалась на нити логики, мотиваций и выстроилась в совершенный узор.

«Так вот в чем дело! — подумал Ковалев. — Бражников сам не мог передать документы ни в ЦРУ, ни в посольство. Ему нужен был посредник, «человек Икс», который не будет вызывать подозрений. И этим человеком он выбрал сержанта Еремеенко. Наверное, и денег дал. Или посулил. Надо срочно действовать».

До площадки с неработающим фонтаном, вокруг которого были выставлены бюсты героев, оставалось всего ничего, когда Ковалев принял окончательное решение. Обогнав Витухина на полшага, он принял устойчивую боевую стойку и нанес с разворота капитану неожиданный, очень мощный удар кулаком в подбородок. Оглушенный Витухин потерял равновесие, раскинул руки, а Ковалев нанес еще два сокрушительных удара, один в нос, другой в кадык, когда капитан запрокинул голову. Тот рухнул без сознания в кусты у дорожки. Ковалев присел возле него на корточки, решительно вынул из кобуры капитана табельный «макаров» и несколькими ударами рукояти в висок размозжил Витухину голову.

Затем сунул пистолет за пояс, схватил труп стукача за ворот тужурки и заволок поглубже в кусты, чтобы на тело не наткнулся случайный патруль или еще какой-нибудь молодой офицер, например, тоже решивший соблазнить повариху.

Покончив с этим, он вернулся к столовой и постучал в окошко.

— Вы смартфон у меня оставили! — сказала Марина, открыв дверь.

— И не только! — Ковалев притянул к себе повариху и поцеловал ее в шею. — Мы же договорились кое о чем.

— Да… — прошептала Марина, держа Ковалева за руку и пятясь в каморку.

В принципе, Ковалеву уже ничего не было нужно, кроме как поскорее добраться до своего смартфона и дать Стежневу новые указания, но отвергни он Марину, это вызовет глупые подозрения. Куда проще было подождать, когда она сделает, что обещала.

— Ну как? — прошептала она, когда все закончилось.

— Руки у тебя и впрямь золотые, — признался Ковалев. — Ты не против, если я буду иногда заезжать в гости?

— Конечно. Я могу и сама. Ты же в Москве живешь?

— Да.

— Я тебе телефон свой дам. Звони. Я приеду, мне не трудно.

— Хорошо.

Ковалев записал ее телефон в контакты и, сославшись на образовавшиеся важные дела, которые необходимо сделать, исходя из информации Витухина, поспешил покинуть столовую.

«Забрать ее с собой, что ли, когда буду драпать? — подумал он мельком. — Там, в Европе или Америке, таких дармовых баб днем с огнем не найти. Да еще с таким огоньком и задором. Ладно, посмотрим».

Он сел за руль и отогнал машину к аллее героев. Надо было убрать тело Витухина, чтобы обеспечить себе максимум времени. Хотя, конечно, тревогу поднимут все равно. Витухин сегодня в наряде, и, если его долго не будет, помощник дежурного все равно начнет волноваться. Но волнение волнением, а вот если труп найдут — дело другое. Тогда блокируют гарнизон, и хрен выберешься. А так, конечно, помощник до утра дергаться не будет, подумает, что Витухин завис с поварихой, и не станет его попусту подставлять».

Не без труда затолкав тяжелое тело в багажник, Ковалев с облегчением захлопнул крышку, сел за руль и направил машину к бункеру. Глянув на индикатор заряда смартфона, он убедился, что теперь энергии хватит на несколько звонков. Большего и не надо. Он набрал номер Стежнева и, выяснив, как дела, дал необходимые указания.

— Через комендатуру по всем вокзалам узнаешь, куда и каким поездом направился или должен направиться дембель Еремеенко. Сержант. Других данных у меня нет. Вот если образуются однофамильцы, тогда проинформируешь меня, и будем решать, что делать. Сразу, как разберешься с бабой и Лемехом, не откладывая, двигай на вокзал. Как выяснишь номер поезда, ты должен в кратчайшие сроки попасть в него. Да, блин, в поезд. Я невнятно говорю, или связь плохая? Вот именно. Найдешь этого Еремеенко, ну а дальше действуй по обстоятельствам. Мне нужны все носители информации, флешки, телефоны, все, что найдешь, мне нужно. И еще, очень и очень желательно выяснить у него, по каким каналам он собирался передать секретную информацию вероятному противнику. Потом можешь его грохнуть, но тихо, чтобы за тобой хвостов не осталось. Это в твоих интересах, дорогой мой, потому что может так выйти, что я тебя прикрывать не смогу.

Ковалев сунул телефон в карман, снова загнал машину в кусты, взял бинокль и сверился с обстановкой у бункера. Там шли последние сборы, группа дезактивации грузилась в машины.

«Хоть разорвись!» — подумал генерал.

Его тревожило, что теперь некого послать в НИИ Бражникова, чтобы исполнить его инструкцию. До разговора с Витухиным Ковалев был уверен, что подполковник уже передал американцам все данные об «Американке». Но история с Еремеенко говорила об обратном. Если он передал данные Еремеенко, а тот должен слить их американцам, то это полностью все меняет. Шантажировать ЦРУ инструкциями не получится. Зато, если Стежнев подсуетится, получится перехватить Еремеенко, и тогда данные об «Американке» вообще не попадут никуда без ведома Ковалева. Это открывало широкие перспективы. В этом случае ценность информации возрастает непомерно, и ее можно слить самому.

Вот только если обломок космического мусора попадет в спутник и рассекретит весь проект, то ценность данных снова упадет до нуля.

«Хоть разорвись!» — снова подумал генерал уже с нескрываемой злостью.

Получалось, что невозможно определить приоритет действия. Перехватить Еремеенко так же важно, как стабилизировать обломок. Одно действие без другого просто не имело смысла.

Ковалев не мог припомнить, чтобы хоть раз до этого оказывался в столь безвыходной ситуации. Никому, кроме Стежнева, нельзя было поручить столь щекотливое дело, как сопровождение и возможная ликвидация Еремеенко. Так же необходимо было ликвидировать Евдокимову и Лемеха. И с этим тоже никто не справится, кроме Кирилла. Но что делать с обломком? Попробовать самому успеть в институт? Или отменить ликвидацию Евдокимовой? Если ее отменить, можно первым делом отправить Стежнева в НИИ. Тогда все сложится.

Ковалев потянулся за телефоном, чтобы снова набрать Стежнева, но остановился. Дело, конечно, не в Евдокимовой и не в Лемехе. Чем они могут повредить Ковалеву?

«Это я просто перепугался, — подумал он. — Перепугался, что Лемех жив. Запаниковал, что у Евдокимовой может стоять АКСОН. Но ведь пятнадцать лет ни Лемех, ни Евдокимова меня не трогали, не пытались мстить за Зверева. Значит, и не будут».

Казалось бы, эта мысль должна была утвердить Ковалева в намерении отменить ликвидацию Натальи и Лемеха, чтобы освободить Стежнева для более неотложного дела. Но вышло наоборот. Ковалев сообразил, что страх мести со стороны Евдокимовой на подсознательном уровне толкнул его на верное решение. В Евдокимову надо стрелять. Обязательно. Просто необходимо. Но совсем по другой причине, чем думалось изначально, в панике, после ее звонка Лемеху. Дело было не в том, что АКСОНом, возможно, была оснащена Евдокимова. Черт бы с ней! Дело было в том, что если он есть у Евдокимовой, то Лемех уничтожил не все образцы. Не все! А раз он оставил несколько штук, ими можно завладеть.

«Как же мне это раньше в голову не пришло? — посетовал Ковалев. — Пересрался ты, дорогой мой. Пора взять себя в руки».

Получалось, что план, разработанный в панике и со страха, отменять не имело смысла ввиду его предельной эффективности. Если все пройдет гладко, Стежнев ликвидирует Лемеха и завладеет его жилищем, или, возможно, даже лабораторией. Стежнев ничего не знает об АКСОНе, и замечательно, что не знает. Он сделает дело и поедет гоняться за Еремеенко. А в это время можно будет пробраться в дом Лемеха, найти там образец АКСОНа и установить его себе.

«Вот это будет номер! — размечтался Ковалев. — Тогда мне сам черт будет не брат!»

Завладеть АКСОНом было давней мечтой Ковалева. Пятнадцать лет назад он упустил эту возможность, но теперь не собирался повторять ошибок. Такой шанс! Лемех жив! Он же трудоголик, этот старый сумасшедший пердун, он же не мог не продолжить работу над главным проектом его жизни.

«Вот он, приоритет! — подумал Ковалев. — Завладеть АКСОНом поважнее даже, чем продать ЦРУ данные по «Американке».

Он взбодрился. Конечно, отказываться от похищения жесткого накопителя он не собирался. Диск, изъятый из бункера, мог обеспечить деньгами и высоким западным покровительством. Всем остальным мог обеспечить АКСОН.

Но тогда возникал вопрос, как успеть и диск вытащить, и оказаться в НИИ, чтобы стабилизировать обломок.

Успокоившись и начав рассуждать здраво, Ковалев нашел ряд теоретически возможных вариантов.

Первый — отправить инструкцию Бражникова в НИИ анонимно. Вариант самый бесперспективный, так как вряд ли кто-то пустит вверх по инстанциям документ, попавший из неизвестного источника.

Второй вариант — до утра добраться в НИИ самому. Но этот вариант не годился, так как не только потребовал бы крайней спешки там, где она смерти подобна, но и вынудил бы засветиться охрану при входе в НИИ. При этом диск, если все пройдет гладко, будет уже на руках, и тут уже никакой риск неприемлем.

Третий вариант — слить инструкцию Бражникова напрямую Трифонову. Но тогда придется объяснять, какой леший занес Ковалева в бункер, и, естественно, если выявится пропажа дисков, не надо будет долго гадать, кто к ней причастен. Пойдут проверки, а дальше потянутся ниточки, вплоть до убийства Витухина и заказа Евдокимовой. Нет, это тоже все будет несвоевременно.

Но был и четвертый вариант. Неожиданный для самого Ковалева, предельно нелогичный, но в этом и крылась его красота. Столь извращенную логику, основанную на цепи совпадений, размотать будет не просто. К тому же у этого варианта имелись скрытые преимущества перед любыми другими. Именно эти преимущества могут отвлечь всеобщее внимание от Ковалева и сосредоточить его на других людях. Это запутает следы и поможет ускользнуть.

«Кто нам мешает, тот нам поможет», — вспомнил Ковалев фразу из кинофильма «Кавказская пленница».

Он усмехнулся и набрал номер Пичугина. Вот кого можно послать в НИИ. Это изящный ход, сказать нечего. Главное, чтобы дальнейшие события не привели Пичугина к мысли, что за ними стоит злая воля Ковалева. Но, как говорят, бог не выдаст, свинья не съест.

Оператор сообщил, что телефон абонента выключен или находится вне зоны досягаемости. Ковалев вспомнил, что Пичугин имел привычку выключать телефон и даже аккумулятор из него вынимать. Параноик. При современных технологиях это бессмысленно. При современных технологиях «жучок» можно клиенту в задницу установить, причем на ходу, и клиент этого никак не заметит.

«В прошлом веке живешь, Пичугин, — подумал Ковалев, и, порывшись в контактах телефона, набрал другой номер. — Но это и хорошо. Жить тебе в любом случае осталось недолго»

Глава 13

В которой Пичугин выясняет цепочку заражения чумой, Наталья Викторовна успевает доложить об открытии в штаб ТОРС, а профессор Лемех погружается в воспоминания, пока Евдокимова возвращается в мир живых.

Зазвонил телефон Натальи.

— Что за номер? — удивилась она. — А… Кажется, это наш черный ангел. Да, слушаю.

Она хмыкнула и молча передала трубку Пичугину. Тот сразу понял, что звонит Ковалев.

— Слушаю, Пичугин.

— Дорогой, у тебя опять телефон выключен.

— Я его не держу включенным. Привычка.

— Зря, дорогой мой, обстановка не та, чтобы потакать причудам. Если мне или кому-то другому занадобится, я буду не только тебя прослушивать, но и буду знать, чем ты срал. Ясно? Так что твои предосторожности — это пустое.

— Хорошо, я включу.

— Включи, да. А пока у меня для тебя есть важное задание. Ты про обломок в космосе помнишь?

— Естественно.

— Так вот, к утру он захерачит в американский спутник, и тогда проекту нашему, в смысле секретности, придет конец. Это в лучшем случае. А в худшем, на нас повесят всех собак. А если быстро не разберутся, что стало причиной, могут устроить что и похуже.

— Я как могу на это повлиять?

— Самым непосредственным образом, дорогой мой. Бражников оставил инструкцию. Сама она заражена, но я добыл фотокопию. Надеюсь, Евдокимова пользуется не таким допотопным телефоном, как ты? Я сброшу тебе снимки на этот телефон, MMS.

— И что мне с ними делать? — удивился Пичугин.

— Это я тебе все в подробностях расскажу.

— Но почему я? Я в этом не специалист!

— Ты, дорогой мой, хоть и аналитик, но иногда тупишь не по-детски. Вся группа Бражникова на карантине. Специалистов по системе вообще нет. В мире. И Бражников, в отличие от тебя, это понимал, когда писал инструкцию. Ее исполнить сможет любой идиот. Просто надо в кратчайшие сроки добраться до НИИ, где раньше работал Бражников, и передать инструкции дежурному инженеру. Тот со старого пульта запустит программу пересчета координат, а потом даст импульс.

— Так лазер же отключен.

— Он отключен от бункера. Из института им как раз управлять можно. Бражников передал все данные из бункера на пульт по старому резервному каналу, по которому раньше ему передавали несекретную информацию. Все уже в памяти компьютера. Инженеру останется две кнопки нажать, по большому счету. Ввести время и пару цифр из инструкции. Ну, не пару, но в инструкции все ясно указано.

— Хорошо, времени до утра?

— Какая разница?

— Мне тут надо Наталье помочь, ну, в смысле Евдокимовой.

— Спелись, значит… Ну, понятно. Да, помоги, и сразу, как освободишься, в институт.

— А почему бы вам не передать данные прямо в НИИ? — быстро сообразил Пичугин.

— Потому что я этого сделать не могу, — честно признался Ковалев. — У проекта есть официальный куратор, я вторгся в его вотчину. Случайно, понимаешь? Мне информатор мой, гарнизонный, сообщил о блокировке бункера. Ну и понеслось. Понимаешь? А если я сам передам инструкции, получится, что я влез не в свое дело. А это подозрительно. Начнутся проверки, из меня начнут дерьмо вышибать. Тебе это надо?

— Нет, конечно. Но как я объясню, откуда у меня инструкции?

— Скажешь, что по моему заданию участвовал в осмотре бункера на предмет утечки секретных документов. И там нашел инструкцию. Оригинал уничтожил путем сожжения. В отличие от меня, это твоя прямая обязанность как аналитика следить за возможной утечкой информации по «Американке».

— Хорошо. Я понял. — Пичугин отдал телефон Наталье.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Да, но на этот раз хорошее, — ответил Пичугин. — Выпал шанс спасти мир.

— Вообще-то мы этим только и занимаемся. — Наталья усмехнулась, но тут же вздрогнула от неожиданного стука в дверь, хмыкнула недовольно и громко сказала: — Войдите!

Дверь распахнулась, впустив фельдшера.

— Больную доставили! — с порога сообщил он. — Вот копии документов от бригады «Скорой».

Инфекционист взяла протянутые бумаги. Копирование было обязательной процедурой, так как сканер стоял в «грязной зоне», а принтер в «чистой», что давало возможность не обрабатывать дезраствором каждый лист.

— Так… — Наталья опустилась на стул и вчиталась. — Миклухо-Маклая, двенадцать, температура, кашель. Все симптомы ТОРС. Сейчас у нас полночь… Примем штатное развитие болезни с инкубационным периодом в двенадцать часов. Это значит, что заражение произошло между десятью утра и полуднем. Легкая. В общем-то, наверное, да.

— Десять утра… — Пичугин задумался.

— Что такое?

— Где она могла подхватить заразу в десять утра?

— Хороший вопрос. И у меня на него, возможно, есть ответ. Дело в том, что умерший на Никитском бульваре казах, некто Серикджан Санбаев, имел очень, очень запущенные признаки заболевания. Тотальное поражение легких и внутренних органов, сепсис, отек легких. У меня нет никаких сомнений, что чуму в Москву привез именно он. Вопрос стоит куда серьезнее, чем предполагает руководство штаба ТОРС. Вопрос стоит в том, что Серикджан уже точно был заразен на момент двадцати одного часа, а может, и раньше. Чуму он привез откуда-то, но его выживший друг Олжас понятия не имеет, куда тот ездил и ездил ли вообще. Не виделись они несколько дней.

— Откуда-то?

— Он казах. Я предполагаю, что он ездил на родину и там контактировал либо с сепсисным, либо даже с легочной формой. Там сейчас такая обстановка, что черт ногу сломит. Там целые селения вне государства, управляются саляфитскими князьками. В общем, для меня ясен не теракт, а природный источник.

— Попытаетесь доказать руководству штаба?

— А смысл? Пока мы всех будем собирать, пока я буду забивать Пивника стулом, потом, поставив ему ногу на грудь, буду доказывать свою правоту, цепочка зараженных Серикджаном расползется по Москве, а то и по регионам. Хорошо, если он прилетел самолетом. Можно узнать рейс, блокировать всех силами МВД, распределить в карантин… Но это надо делать срочно. Думаю, кого будить, Думченко или Олейника. Наверное, Олейника, — мстительно добавила она.

— Погоди, — остановил ее Пичугин. — Рейс неизвестен. Серикджан мертв, его приятель ничего не знает о поездке.

— А, так это самое главное! Я же с этого начала! — спохватилась Наталья. — Заболевшую зовут Алия Санбаева! Понимаешь? Она ему или жена, или мать, или сестра. Не важно. Важно, что она может знать больше, чем приятель!

— Так она от него и заразилась? А Бражников тогда как? И еще… Ты извини, не хочу рушить твои построения. Но когда, по твоим подсчетам, Алия заразилась, Серикджан был уже мертв или при смерти. И, в любом случае, он уже был на Никитском бульваре, потому что Ширяев его туда доставил ночью, под утро, о чем есть запись у диспетчера таксопарка.

— Н-да… Я чуть горячки не напорола. Ну и головоломка! А время идет! Сидеть нельзя, надо действовать. Я не могу сейчас позвонить Олейнику и потребовать оперативного розыска сотни пассажиров авиарейса, охранников, таможенников, пограничников на досмотре, пока не буду уверена. Понимаешь? Я буду опрашивать Алию, чтобы понять, где она заразилась, а ты полезай обратно в костюм и осмотри ее личные вещи в приемном покое.

«Она не любит надевать противочумный костюм! — догадался Пичугин. — Вот почему она мне дает задания в «грязной зоне»! Ее можно понять. Она его надевала нередко, судя по всему».

— Что искать?

— Понятия не имею! Ты аналитик, у тебя привычка держать в голове разрозненные факты и собирать их в единую картину.

— Понятно. Найди то, не знаю что. Откуда ее привезли, говоришь?

— Миклухо-Маклая, двенадцать, а что?

— Ты сказала про разрозненные данные. У меня этот адрес уже есть в голове, но не помню откуда. Нет, помню! Маршрут Ширяева! Последний пассажир!

Наталья перерыла бумаги.

— Точно! — Она хлопнула ладонью по столу. — Последний пассажир, которого не удалось найти, симка которого зарегистрирована на Мартынова, ехал с Миклухо-Маклая, двадцать, на Никитский бульвар, дом двенадцать. Это Серикджан с симкой Мартынова! Теперь у нас есть неопровержимое доказательство.

— Номер дома не совпадает, — осторожно подсказал Пичугин. — С какой радости?

— Да, вопрос. Думаю, ответ на него даст сама Алия. Она не тяжелая, я ее сейчас опрошу. А ты в приемный.

В задумчивости Пичугин покинул кабинет и снова напялил противочумный костюм под присмотром инструктора. Но среди вещей Алии осматривать оказалось почти что нечего. Одежда, ожидающая дезинфекции, мобильник, ожидающий дезинфекции… В нем могли содержаться важные данные, но просмотреть записи в перчатках не получилось — сенсорный экран смартфона реагировал только на прикосновения пальцев. Это на потом. Ключи от квартиры. Больше ничего. Ни одной зацепки. Видимо, лишних вещей порекомендовали не брать. Хотя, конечно, всю квартиру теперь придется обрабатывать.

Пичугин уже хотел было перейти в отсек для снятия противочумного костюма, но на столике зазвонил телефон Алии. Причем оказалось, что это не входящий вызов, а напоминалка, высветившая на экране всего одно слово — «таблетка». Мелодия напоминалки, на взгляд Пичугина, была противной на редкость, хотя для будильника такая лучше всего, она и мертвого поднимет. Скривившись, Пичугин, неуклюже орудуя пальцами в перчатках, нажал кнопку питания и выключил смартфон. Фельдшер за прозрачной перегородкой показал ему поднятый вверх большой палец. Неудивительно. Ему-то этот трезвон пришлось не раз выслушивать. Пичугин улыбнулся под блистером костюма и перебрался в отсек для раздевания.

Вернувшись в кабинет, он застал Наталью за листом, который она расчерчивала шариковой ручкой, пытаясь составить одной ей понятную схему. Зачеркнула, начала снова.

— Не понимаю! — призналась она. — Алия утверждает, два дня не покидала квартиру. Кем ей приходится Серикджан и вообще о своем семейном положении, она говорить наотрез отказывается, уверяет, что не имеет на это права. Придется будить Головина, узнавать через МВД ее официальный семейный статус. Но это может занять черт знает сколько времени. Паспортный закрыт, «форму раз» не получится поднять до утра. При этом точно есть какой-то третий человек. Точно! Потому что Алия не могла заразиться от Серикджана напрямую просто никак. Даже если он был у нее, то это было ночью, не позже трех часов. А она заразилась часов на пять позже. Значит, ее не было дома, и она банально врет, что-то скрывает. Дома был кто-то другой, кого она выгораживает. Он заразился от Серикджана, а потом уже заразил Алию. И мы о нем ничего не знаем. Получается, что у нас две ветки распространения эпидемии. Сам Серикджан, непонятно, как попавший в Москву, и непонятно, скольких людей заразивший по пути. Наверняка есть еще один таксист, который его от аэропорта довез. Надо поднимать Головина, весь штаб, чтобы просмотрели камеры наблюдения аэропорта, чтобы вскрыли картотеку паспортного стола… Надо действовать, а я не могу доказать свою версию!

— Разве Алии недостаточно?

— Так, а толку? — горячо возразила Наталья. — Мы ничего не знаем. Ни рейса, ни времени прибытия, ни пути, которым Серикджан попал из аэропорта на Миклухо-Маклая. И мы не знаем, кто был в их компании третьим! Он тоже мог многих заразить. Но беда в том, что, не имея этой информации, я не могу дать никаких распоряжений Головину! Я еще никогда не ощущала себя настолько беспомощной!

— Мне надо к ней, к Алие! — уверенно заявил Пичугин. — Но не по селектору, лично!

— Что это даст?

— У меня есть идея!

— В чем она? Поясни!

— Я пока не уверен. Доверься мне, пожалуйста!

— Хорошо. Я сейчас и черту доверюсь, только бы размотать этот клубок. Извини.

— Не важно! Я, кажется, знаю, как Алия заразилась от Серикджана.

— Ты серьезно? Это ведь очень важно! Думаешь, как-то связано с твоим Бражниковым?

— Нет. У нее на мобильнике была напоминалка со словом «таблетка». Узнай у нее, что за препарат, пока я одеваюсь. Возможно, она принимала и принимает антибиотик, и это оттянуло развитие болезни.

— Ты гений! — Наталья от восторга чуть не чмокнула Пичугина в щеку, но сдержалась.

— Как я устал надевать и снимать этот костюм! — пробормотал он, смутившись.

— Я тоже. Но не сегодня.

— Надо отрубить Алию от внешнего мира! — предупредил Пичугин. — Позвони на коммутатор, скажи, чтобы ее ни с кем не соединяли вообще. Это важно.

— Ты себе не навредишь этой аферой? — забеспокоилась Наталья. — Она и так не сможет звонить в город, по инструкции такая связь запрещена.

— Это хорошо. А за меня ты зря волнуешься. Даже если я наврежу себе, разве это можно сравнить с судьбой города?

Он покинул кабинет и закрыл за собой дверь.

Перед тем как снова натянуть противочумный комплект, аналитик достал свое удостоверение и в раскрытом виде замотал в полиэтиленовую пленку. Это было главной частью его плана. Он догадывался, почему Алия не сотрудничает с Натальей и как это связано с Бражниковым. Но догадка ничего не даст, пока не подтвердится. А подтвердить ее может только одно — четкая, ясная, подтверждаемая информация.

Пичугин не был наивен, он прекрасно понимал, что если Алия давала расписку о неразглашении своих личных данных, чтобы не рассекречивать Бражникова, она не выложит все первому попавшемуся внештатнику. Плевать она хотела на внештатника. Она может выдать информацию только официальному куратору проекта. Однако у Пичугина в рукаве оказался козырь благодаря его цепкой памяти аналитика. Наталья права. Он действительно умел держать в голове разрозненные данные, ненужные, казалось бы, случайно полученные, а потом использовать их в нужный момент. Козырем была фамилия куратора «Американки», случайно произнесенная Ковалевым в последнем телефонном разговоре. Трифонов. И, скорее всего, Трифонов в звании генерала.

Обладая этой информацией, можно было попробовать разговорить Алию, соврав ей, что прибыл по поручению Трифонова, с разрешением от него выслушать всю секретную информацию.

По большому счету, это было единственно возможным способом спасти город. Любой другой, например, выход на ФСБ по официальным каналам привел бы к катастрофической потере времени из-за бюрократических пауз на каждом шагу. Надо было рискнуть. Хотя если что-то пойдет не так, это грозило Пичугину катастрофическими последствиями.

Поначалу Алия приняла Пичугина, облаченного в противочумный костюм, за медика. Она была на грани истерики, требовала объяснить, что с ней, почему все в защитных костюмах. Стоя у двери, с врезанным в нее большим смотровым окном из акрила, Пичугин дал женщине выпустить пар, что называется, затем произнес через установленное переговорное устройство:

— Это атипичная пневмония. Довольно опасная, но методы лечения уже есть. Впрочем, я хотел поговорить не об этом, а о совсем других, куда более важных вещах.

— Более важных, чем что? — возмутилась Алия. — Чем мое состояние?

— Чем состояние любого отдельно взятого человека, — спокойно и веско ответил Пичугин. — Например, о вашем муже.

— С чего вы взяли, что у меня есть муж? — насторожилась Алия.

— С того, что я здесь по поручению генерала Трифонова. — Он сделал паузу, чтобы до собеседницы дошло, о ком идет речь, а потом показал удостоверение.

Ход сработал. Алия была настолько удивлена, что взглянула на удостоверение мельком, отметив лишь ведомство, которое его выдало. Судя по реакции, она даже не поняла, что это удостоверение внештатного сотрудника.

— Что с ним? — напрямую спросила она.

— Полковник Бражников тоже болен. Его состояние тяжелее вашего, ввиду того, что вы частично подавили развитие болезни антибиотиком. Но его жизни уже ничего не угрожает.

— А чему угрожает? — Алия поняла, что Пичугин знает больше, чем говорит.

— Карьере, — ответил Пичугин. — Из-за недомогания он ввел ошибочное значение в параметры импульса, вывел обломок космического мусора на опасную орбиту, и тот грозит протаранить американский спутник-шпион. Если мы сейчас выявим истинный источник заражения и сможем изолировать всех больных, инфицированных, контактных, то у нас останутся силы и время на поиск путей стабилизации этого злосчастного обломка. Но сейчас городу грозит эпидемия. Начальство запросто принесет в жертву секретный проект, а заодно и карьеру вашего мужа, вложив все силы в предотвращение масштабной эпидемии.

— Вы так говорите, словно я могу в этом помочь. Откуда мне знать источник? Мы с мужем сами жертвы.

— В том и дело, что источник нам известен. И это ваш брат, Серикджан Санбаев. Он подхватил заразу…

— Черт возьми… — Алия закусила губу. — Вот в чем дело! Что же вы мне голову атипичной пневмонией морочите? Это чума! Серик притащил ее из Казахстана, конечно!

— Официально это — атипичная пневмония. Иначе нам придется объявлять в городе чрезвычайную ситуацию, и тогда всем точно станет не до исправления ошибок Бражникова.

— Да, я понимаю.

— Нам нужно знать, каким путем Серикджан попал в Россию, как он добирался от аэропорта, какой у него был рейс…

— Я поняла. Принесите мне бумагу и ручку. Я все напишу.

Менее чем через полчаса Наталья уже спешила через холл приемного покоя к выходу из больничного корпуса и на ходу говорила с Олейником по телефону. Пичугин за ней едва поспевал.

— Иван Иванович! Да, я уверена, в Москву привез возбудителя Серикджан, который умер на Никитском бульваре, я читала протокол вскрытия. Тотальное поражение легких и внутренних органов, сепсис, отек легких. Это он заразил Ширяева! Да, потому что старый, курит, иммунитет слабый. Я встречалась с такими случаями в Африке и Индии, шесть часов инкубационный — не типично, но бывает. Иван Иванович, нам известен номер рейса, время прибытия, срочно дайте приказ собрать всех, кто был в самолете, и их контактных.

— Хорошо. Но как он в Москву попал из аэропорта? На такси? Это и был Ширяев?

Наталья задумалась лишь на миг. Ей очень не хотелось подставлять Пичугина, который, рискуя не только репутацией, но и, возможно, свободой, добыл сведения, способные спасти город от эпидемии. Нужен был ответ, близкий к правде, но не касающийся Бражникова. Маленькая ложь во спасение очень хорошего человека.

— Его сестра встретила на машине, — ответила Наталья. — Она госпитализирована тоже, и уже здесь, в восемьдесят первой.

— Хорошо. Я сейчас дам все распоряжения Головину.

— Скажите, чтоб до мельчайших деталей собрали анамнез. С момента посадки. С аэропортом в Оренбурге свяжитесь. Нужно отследить весь маршрут этого казаха. Мы пока не знаем, где он там заразился и от кого. Это тоже необходимо выяснить. С казахскими коллегами свяжитесь. Впрочем, в Оренбурге, скорее всего, он был еще не болен, иначе б в самолет не пустили.

Пичугин обогнал Наталью, чтобы отворить перед ней дверь, и они шагнули в наполненную духотой темноту летней ночи. Желтый свет натриевых фонарей освещал парковку, за которой темнела стена невысокого кустарника.

Наталья наконец закончила разговор с Олейником, хотела привычно сунуть телефон в карман халата, но рассмеялась.

— Я халат забыла снять в приемном покое, — сказала она. — Совсем уже мозги набекрень. И из фельдшеров никто не напомнил.

Она не успела договорить, как в кустах прозвучал звучный хлопок, словно кто-то откупорил там бутылку шампанского. Пичугин вздрогнул и рефлекторно пригнулся, а Наталью словно зацепила боковым зеркалом невидимая машина, проехавшая мимо, — женщина закрутилась на месте, потеряла равновесие и шлепнулась спиной на асфальт. Несмотря на нестандартность ситуации, Пичугин отметил, что Наталья не безвольно грохнулась, а успела сгруппироваться и отработать борцовское падение, чтобы смягчить удар. Но в следующий миг сердце Пичугина сжалось от боли. Ни с того ни с сего так не падают. Случилась беда, это ясно. Но пока неясно какая.

Пичугин бросился к лежащей навзничь Наталье и понял, от чего она закрутилась и упала. На белом халате, в районе груди, растекалось огромное пятно крови.

«Пуля!» — мелькнуло в голове.

И тут же шорох в кустах.

Прекрасно понимая, что противником является человек с огнестрельным оружием и противопоставить ему нечего, Пичугин закричал что есть сил:

— Охрана, охрана! Тут в человека стреляли!

На крик из сторожки у шлагбаума выскочил полицейский с автоматом, но сразу получил пулю в грудь, отлетел назад под действием кинетической энергии, выпустил из рук оружие, проломил спиной стеклопакет сторожки и провалился внутрь. Его автомат с лязгом упал на асфальт.

Тут же из кустов метнулась стремительная тень, прошмыгнула под шлагбаумом, и через миг уже не было ни ее, ни автомата.

Пичугин повернулся к Наталье. Она приоткрыла глаза.

— Олег… свяжи меня. Руки и ноги. Я скоро отключусь. Наверное, умру.

— Не говори так! — с отчаянием ответил Пичугин, решив, что женщина бредит. — Тут же больница. Я тебя дотащу, прооперируют. Мигом…

Он попытался взвалить ее на плечо, но она оттолкнула его.

— Успокойся! — Она перешла на шепот, стараясь экономить силы. — Делай, что говорю! Слышишь? Это очень важно! От этого зависит и твоя, и моя жизнь. Слышишь?

— Да, слышу! — Пичугин заставил себя сосредоточиться.

— Внимательно слушай. Свяжи мне руки и ноги. Это в первую очередь. У тебя не больше двух-трех минут. Услышал?

— Но это бред!

— Нет, не бред. Дай мне знать, что понял!

— Хорошо. Я понял.

— Слушай дальше. В моем телефоне найдешь номер Лемеха, позвони ему, сообщи, что меня убили, нет. Ранили. Впрочем, он поймет.

— Тебя успеют прооперировать, Наташа, мы же в больнице!

— Заткнись, пожалуйста! — снова в полный голос произнесла она, а глаза у нее блеснули. — Свяжи меня, как можно крепче, и отвези к Лемеху. Еще пара минут, и я отключусь. Пробита аорта. Я знаю. Не тяни время, ничего не спрашивай, скоро все узнаешь. Просто сделай…

Она закашлялась и брызнула алой пеной на Олега.

— Когда отключусь, свяжешь меня, положишь в багажник и вези… В багажник! Ты понял?

— Почему не в салон?! — Пичугин находился на грани истерики.

— Скоро поймешь. Времени ма… ло…

— Бред какой-то. — Пичугин склонился над Натальей и понял, что та не подает признаков жизни. — Что же делать? Не вязать же ее в самом деле… Хотя… Обещал.

Он вспомнил, что она говорила о телефоне, поднял с асфальта ее смартфон и нашел в контактах «Лемех».

Потянулись гудки, затем отозвался хриплый мужской голос:

— Слушаю, Наташенька!

— Это не Наташа, меня зовут Олег Пичугин, не знаю, как вас зовут.

— Василий Федотович. Что с Наташей? — В голосе прозвучали нотки тревоги.

— Она ранена. Велела позвонить вам.

— Она жива?

— Я не знаю, она без сознания, несла какую-то чушь. Я решил вам позвонить. Она просила.

— Вы ее связали?

— Что?!

— Я спрашиваю, вы связали ее? Это очень важно!

— Вы с ума сошли? Она лежит, умирает. Какое связывание? Зачем?

— Послушайте, Олег, не знаю, как вас по отчеству, уж простите. У вас не больше минуты! Свяжите ее, руки и ноги, руки за спиной, и можно еще руки с ногами. Для гарантии. Иначе быть большой беде. И себя погубите, и ее.

— Вы бредите?!

— Олег, не спорьте! Делайте. Остались секунды! Быстрее! Только не берите тонкие веревки. Она или вены себе ими повредит, или, если приложит много усилий, может конечности сама себе ампутировать. Нужна толстая веревка. Если вы на машине, лучше взять буксировочный трос.

— Я на машине, но…

— Без всяких «но»! Живее, очень вас прошу. Ради нее!

— Но о чем хоть речь?

— Секунды! — напомнил Лемех.

Пичугин задумался лишь на миг. Требование было предельно бредовым, никаких объяснений он не получил. Но одинаковый бред у двух человек? Сомнительно. Ладно еще Наталья. Она ранена. Но Лемех? Солидный вроде человек.

«А если они оба правы, несмотря на весь абсурд? — подумал Пичугин. — А я своим упрямством действительно наврежу Наташе? Что, если я чего-то не знаю и пытаюсь сделать выводы на пустом месте при отсутствии фактов?»

Риск был велик, но успокаивало, что две одинаковые, пусть и бредовые, инструкции он услышал от двух людей, причем Наталью трудно было упрекнуть в недостатке здравомыслия. Да и Лемех, если честно, производил впечатление уравновешенного человека, не страдающего явными психическими отклонениями. Более того, номер телефона психа вряд ли оказался бы у Натальи.

В общем, Пичугин все же решил довериться инструкциям и людям, отдавшим их. К тому же, по здравому рассуждению, рисковать было особо нечем. Если пуля пробила аорту, то даже близость больницы не поможет. Наталья, скорее всего, уже мертва. Хуже некуда. Но когда хуже некуда, то о каком риске может идти речь?

Решительно достав ключи от машины из кармана Натальи, Пичугин распахнул багажник и вынул плоский буксировочный фал.

«Делать так делать на совесть», — подумал он.

Он крепко обмотал фалом запястья Натальи, а оставшейся длины еще хватило, чтобы связать ноги и немного стянуть их с руками.

Пичугин поднес телефон к уху.

— Василий Федотович! — произнес он. — Я связал, и что дальше?

— Фух… От души отлегло. Теперь все будет хорошо, не волнуйтесь. Отнесите ее в машину. Только не кладите в салон! Ни в коем случае. Только в багажник.

«Сумашествие… — снова подумал Пичугин. — Но Наташа тоже велела положить ее в багажник! Похоже, я действительно чего-то не знаю».

— Выезжайте на Куркинское шоссе, — продолжал объяснять Лемех. — На тридцатом километре увидите поворот на поселок «Изумруд». Там улица Северная, дом двадцать. Я вас жду.

— Она умрет же!

— Нет. Раз вы ее связали, все будет хорошо. Вы о зомби слышали?

— Да, а что… — не думая ответил Пичугин и тут же осекся.

— А видели? — не сдавался Лемех.

— Я — ученый! Какие зомби-момби?

— Посмотрите на Наташу, увидите, — спокойно произнес Лемех. — Только будьте осторожны, не дайте ей себя укусить.

Пичугин обернулся и оторопел. Наталья была жива. И, если это так можно назвать — в сознании. То есть она подавала признаки жизни, причем даже активно, но… Но это была не та Наталья, которую знал Пичугин.

У этой женщины, еще три минуты назад занимавшей должность главного специалиста по чуме, от Натальи осталась только одежда и внешность. Впрочем, внешность тоже изменилась изрядно. В первую очередь глаза. Они словно остекленели, в них не читалось и намека на мысль. Такие глаза могут быть у хищника, высчитывающего траекторию прыжка, но не у человека.

Пичугин ощутил, как по всему телу пробежала волна мурашек, а между лопатками змейкой проскользнула струйка холодного пота.

«Успокойся!» — приказал себе Пичугин.

Но это как-то не получилось. Наталья оскалилась и глухо зарычала. Так может рычать крупный хищный зверь вроде пумы или пантеры. Пичугин невольно попятился и чуть не споткнулся, зацепившись ногой за бордюр, ограждавший парковку. Неожиданно Наталья рванулась, пытаясь броситься на него, да с такой силой, что если бы веревки были потоньше, они бы или лопнули, или прорезали ее плоть до кости. Сразу стало понятно, что Лемех совсем не сумасшедший и прекрасно знал, о чем говорит. А вот совладать с собственной психикой Пичугину стоило немалых усилий.

Он все же заставил себя шагнуть вперед, но Наталья задергалась сильнее, не спуская с него яростных глаз, шипя, извиваясь, порыкивая и лязгая зубами. Ее туфли слетели с ног и остались лежать на асфальте. За миг ей удалось перевернуться на спину, и Пичугин представления не имел, как теперь дотащить ее до машины, без риска быть искусанным.

Стоило протянуть руку, и зубы Натальи оказывались в опасной близости, при этом лязгали с такой силой, что моментально отхватили бы палец. Мышцы у нее под халатом ходили буграми, и Пичугин поразился, сколько силы, оказывается, в этой хрупкой на вид женщине.

Она настолько напоминала своими движениями связанную дикую кошку, что это натолкнуло Пичугина на решение. Он вспомнил, как пеленают котов, чтобы дать им таблетку. Стянув с себя пиджак, он уже без лишних церемоний набросил его на лицо Натальи. Та тут же вцепилась в ткань зубами, рыча, фыркая и отплевываясь, но это дало Пичугину возможность схватить ее за локоть связанной руки и перевернуть лицом вниз.

Дальше пошло легче. Накинув на себя пиджак и взявшись за буксировочный фал, которым была спутана Наталья, он приподнял ее над асфальтом и, как тяжелую спортивную сумку, погрузил в багажник, следом закинул туфли. Захлопнув крышку, он сел за руль, уже не задавая себе вопросов, почему нельзя везти раненую в салоне.

Когда он завел мотор и сдал назад, в окне сторожки мелькнул силуэт полицейского. Тот поднялся на ноги, но еще пребывал в шоке и мало что соображал. Просить его поднять шлагбаум не имело смысла, поэтому Пичугин, не сбавляя скорости, сшиб полосатую пластиковую штангу и, поддав газу, со скрипом резины вылетел на улицу.

Удалившись от больницы и сбавив скорость, Пичугин вбил адрес, названный Лемехом, в навигатор. Стрелка повела по карте. В багажнике раздавались ритмичные удары в обшивку, хрип и рычание. Минут через пять все стихло. Время перевалило за полночь.

Больше всего Пичугин боялся, что на выезде из города, из-за не очень высокого автомобильного трафика, на посту ГИБДД проверяют все машины подряд. Это могло кончиться вообще неизвестно чем, и этого надо было избежать по возможности. Он понимал, что на «Шкоде», если что, от полицейских машин не уйти, и уже подумывал, как выкрутиться из ситуации, используя только удостоверение внештатника ФСБ. В принципе, это могло сработать, если Наталья не будет особо шуметь.

Но обошлось. Без проблем миновав пост ГИБДД, Пичугин выскочил на МКАД, а с него, по развязке, на Куркинское шоссе. Там уже можно было прибавить скорость, не боясь нарваться на дорожный патруль. Мучила мысль, почему затихла Наталья, жива ли она там вообще? Но Пичугин решил не рисковать, а в точности выполнить указания Лемеха. Судя по развитию событий, тот прекрасно знал, что делать в столь неординарной ситуации.

«Если она там развязалась, она мне голову отгрызет», — урезонил сам себя Пичугин.

Наконец на дороге в свете фар мелькнул указатель на коттеджный поселок «Изумруд».

Выехав на улицу Северную, Пичугин перезвонил Лемеху, чтобы тот его встретил и сказал, куда загнать машину. Но Лемех лишь ответил, что во дворе автоматические ворота, надо заехать через них.

Нужный дом оказался огромным особняком, что говорило о высоком финансовом статусе его владельца.

«Чем дальше, тем чудесатее», — подумал Пичугин, загоняя машину в ворота.

Он не стал дожидаться, когда они закроются, а поспешил вынуть Наталью из багажника. Открыв крышку, Пичугин обомлел. От звериной внешности, оскала и рыка не осталось и следа. Наталья лежала тихо, а ее запястья опухли, перетянутые веревкой. В какой-то миг Пичугин даже подумал, что она умерла, и ему захотелось взвыть, подняв лицо к темному бездушному небу. Луны на нем не было, только колючие звезды смотрели сверху, напоминая алмазные пики, пробившие небесную твердь. Но через миг, пугающе долгий, стало ясно, что она жива. Пичугин видел в своей жизни достаточно трупов, чтобы определить это. Не было трупных пятен, не было характерного окоченения. И, похоже, она едва заметно дышала. В общем, она определенно была жива, словно спала очень глубоким сном. Или находилась в коме. Но об этом Пичугин думать пока не хотел. Пока можно действовать, нужно действовать, а не позволять мозгу строить ни на чем не основанные предположения.

В доме открылась дверь, и темнота во дворе испуганно шарахнулась во все стороны, забившись под высокий бетонный забор и под деревья, обрамлявшие дорожку, мощенную природным камнем. В светящемся проеме двери показался сгорбленный силуэт старика, опиравшегося на бадик с четырьмя ножками.

— Проходите сюда, молодой человек! — подсказал он. — Несите сюда Наташеньку.

В его голосе не сквозило и тени беспокойства, которое, хотя бы приличия ради, прозвучало бы в голосе любого нормального человека. Это могло объясняться только тем, что беспокоиться действительно не о чем. Но как такое возможно? Пуля, пробившая аорту, — это более чем повод для беспокойства. Пичугина трясло от нервного напряжения, тогда как голос старика был спокоен, как у тибетского монаха, читающего мантры.

Пичугин осторожно достал Наталью из багажника. Тело ее было расслабленным и мягким, как у тряпичной куклы, и таким же безвольным. Трудно было поверить, что совсем недавно она готова была перекусить черенок от лопаты, попадись он ей, не говоря уже о пальце или ухе зазевавшегося Пичугина.

Возраст все же брал свое. Поначалу пятьдесят килограммов веса Натальи не замечались, но к концу дорожки, у крыльца, уже и легкая одышка появилась. Хорошо еще не споткнулся с драгоценной ношей. Спина заболела от напряжения, в ногах появилась предательская дрожь.

Старик посторонился.

— Куда ее? — спросил Пичугин, протискиваясь в дверной проем. Перед ним виднелась широкая гостиная, и он направился было туда, так как понимал, что долго держать Наталью не сможет.

— Не сюда, молодой человек, идите вон туда, — старик показал на боковую дверь в коридоре. — Там лаборатория.

— Ей операционная нужна, а не лаборатория! — кряхтя от натуги, заметил Пичугин. — Вы врач?

То, что старик назвал лабораторией, на помещение медицинского назначения не походило никак. В нем было несколько компьютеров, пять огромных, явно не дешевых, мониторов, принтер для трехмерной печати, микроскоп. Чуть дальше стойка с радиотехническими приборами, за ней небольшие станки, токарный и фрезерный, причем последний, похоже, с компьютерным управлением. Еще дальше печи, тигли, термостаты. Вдоль стены стояло несколько стеклянных шкафов с полками, на которых лежали различные инструменты, а между ними кожаный диван, казавшийся в этой обстановке не совсем уместным.

— Ей не нужен врач, молодой человек, — с бархатным спокойствием в голосе ответил старик. — Кладите ее на диванчик и поднимите одежду до бюстгальтера, необходимо обнажить ее живот.

— Но она ранена в грудь, а не в живот! — горячо возразил Пичугин. — Пуля прошла навылет. Вот слева, между шестым и пятым ребрами, входное отверстие. А выходное…

— Это не важно, — заявил старик. — Не переворачивайте, оставьте на спине. Теперь ее можно развязать.

Пичугин заметил, что дыхание Натальи сделалось более заметным. В себя она приходила, что ли? Это было невероятно, но Пичугин привык верить своим глазам.

— Она точно жива! — возбужденно вскрикнул он. — Ее надо срочно в больницу!

Старик между тем неспешно разматывал жгут проводов, на конце которого виднелась насадка, похожая на излучатель УЗИ. Шнур был подключен к компьютеру.

— Успокойтесь, пожалуйста! — попросил старик. — Вы своими эмоциями выбиваете меня из колеи. Я стар, как вы могли заметить, и эмоции мне противопоказаны. Успокойтесь! Наташенька оживает. Это вполне нормально. И я ей в этом сейчас помогу, а потом вам объясню, что происходит. Хорошо? Не суетитесь, просто подождите.

Глава 14

В которой Пичугин узнает о проекте АКСОН, Мише Звереве и истинную сущность генерала Ковалева, а Наталья Евдокимова сравнивает себя с Кощеем Бессмертным и определяет диспозицию.

Старик нажал сенсор насадки, которую держал в руке, и склонился над оголенным животом Натальи. Зажегся экран компьютера, показав какие-то, совершенно непонятные Пичугину объемные диаграммы. Старик покосился на монитор, нажал несколько клавиш, просмотрел таблицу с данными.

— Она оживает даже быстрее, чем я ожидал. Часа через два-три бегать сможет. Так, сейчас я переведу управление на компьютер, он проследит, чтобы системы дыхания и кровообращения восстанавливались равномерно, а пока перезагрузим основной модуль, это займет минут пять-семь. — Он нажал клавишу. — Меня зовут Василий Федотович Лемех, и вы мне звонили, когда ранили Наташу. Расскажите, как вас зовут, кем вы являетесь Наталье и почему ее подстрелили? А потом я, возможно, объясню вам, что сейчас происходит. Договорились?

Пичугин кивнул. А что оставалось делать? Все действия старика и румянец на щеках Наташи говорили, что у Василия Федотовича все действительно под контролем. Хотелось бы выяснить, наконец, что происходит. Ради этого Пичугин был готов раскрыть часть своих тайн.

— Меня зовут Олег Пичугин, — сообщил он. — Я журналист, в прошлом физик-дозиметрист. Работал около десяти лет на горе Дегелен под Семипалатинском. Сейчас в Москве. Мы с Наташей… — он осекся, не зная, как выдать информацию, которую Наталья просила не разглашать. — Василий Федотович, мы с ней работаем по выявленному в Москве очагу опасного заболевания.

Лемех поглядывал на экран компьютера и, казалось, вполуха слушал Пичугина.

— Я знаю, кем она работает, — произнес Лемех. — И я достаточно опытен, чтобы вам не утруждать себя эвфемизмами. С другой стороны, если вы давали обязательства не разглашать секреты, я не собираюсь от вас этого требовать.

— Спасибо.

— Меня волнуют не ваши секреты и не служебные секреты Наташи. И меня волнует, скажем так, личный интерес. Уточню, Олег, я хочу знать, насколько вы близки. Кем она является для вас? Знакомая? Любимая? Может, сослуживец? Давайте по-честному. От этого и только от этого будет зависеть и моя откровенность. Сегодняшняя ночь — это момент истины, как сказал мой любимый писатель Богомолов. А этот выстрел был, скорее всего, не последний, и я не знаю, сколько нам всем осталось жить. Так что я жду полной информации. Все, что вам лично известно, без догадок и домыслов.

Экран компьютера мигнул, на нем появилось изображение человеческой фигуры, пятнами раскрашенное в различные цвета. Голова на картинке имела красновато-фиолетовый оттенок.

— Вот и славненько! — Лемех радостно потер ладони. — Если ничего не помешает, часа через полтора-два мы все вместе будем чай пить. Хотите чаю? Вы мне ответьте сперва насчет чая, я поставлю чайник, а потом уже выкладывайте все насчет Наташеньки.

— Чай буду, — выдохнул Пичугин, ощутив внезапно навалившуюся чудовищную усталость.

Он не сводил взгляда с Натальи, та ровно дышала полной грудью, под закрытыми веками двигались глазные яблоки. Это говорило о состоянии «быстрого сна», какое возникает у человека при засыпании и пробуждении. Именно в этот момент человеку снятся сны. Интересно, что видит Наталья, побывав на том свете? Пичугин был уверен, что там, на больничной парковке, сердце и дыхание у нее останавливались. Минуты три или пять длилось это состояние, и лишь потом начался кошмар. Если бы не был седым, поседел бы точно.

Вернулся Лемех с чайником и двумя кружками, а на его согнутом локте висела небольшая корзина с сахаром и печеньем.

— Вы не стойте над ней, Олег, это не скоро. Пока не будет рапорта от всех систем, особенно от мозга, Наташа будет в стопоре. Держите ваш чай, вот печенье и рассказывайте.

Пичугин принял горячую кружку в ладони, держал, пока мог терпеть, потом поставил на край дивана у Наташи в ногах и без церемоний уселся на пол. Лемех занял место за столом, у компьютера.

— Начну с конца, Василий Федотович, — произнес Пичугин, подув на горячий чай. — По большому счету, только в тот момент, когда я увидел кровь на ее халате, до меня в полной мере дошло, как она мне дорога. Еще мне показалось, что целились в меня, а она случайно оказалась на линии огня. Для меня это было бы объяснимо, так как, кроме того, что я журналист, я еще и бывший фээсбэшник, сейчас вне штата, но при официальном кураторе. Занимаюсь анализом утечки секретной информации в открытых источниках.

— Понятно. — Лемех хмыкнул. — Но вы не уверены, что целью были вы?

— Более того! — горячо ответил Пичугин. — Я теперь скорее уверен, что стреляли именно в Наталью. У меня имеется версия, кому и чем она могла очень сильно помешать, причем именно сейчас! Но вы просили без догадок.

— Да. Давайте факты, догадки сделаем вместе.

— Хорошо, тогда сразу о главном. В Москву завезли чуму. Мы только-только сумели разобраться и восстановить картину ввоза. В общем, вчера вечером один казах прилетел из Оренбурга уже зараженный и больной. В Москве ночью заразил родственников, а потом таксиста. Первым обнаруженным был таксист, из-за этого выяснение всех контактных оказалось слишком сложным. Только к двадцати трем часам, не без моей помощи, Наташе удалось построить всю схему событий.

Лемех слушал не перебивая, изредка посматривая на экран компьютера, где красные и желтые пятна сменялись зелеными.

— Выяснив, каким рейсом прибыл казах, Наталья по телефону раздала инструкции представителю МВД при штабе ТОРС, чтобы задержали и поместили в карантин всех пассажиров, охранников, экипаж, работников служб, связанных с этим рейсом. Мы уже собирались ехать в штаб Роспотребнадзора, она говорила на ходу, я открыл дверь, мы вышли на парковку у больницы, и тут выстрел. Точнее, я не сразу понял, что выстрел, но затем увидел киллера. Он был во всем черном, выстрелил в полицейского на въезде в больницу, но попал ему в бронежилет. Действовал профессионально. Очень. И пистолет у него был с интегрированным глушителем, это я заметил, когда киллер стрелял в полицейского. Такого оружия нет ни в армии, ни в полиции. Только у спецслужб.

— Думаете, это связано с чумой? — напрямую спросил Лемех.

— Предполагаю. Если чума попала в Москву не случайно, если это намеренная диверсия неизвестной нам стороны, то эта сторона могла быть крайне заинтересована в устранении Наташи, чтобы она не размотала ниточку до конца.

— Стоп, стоп, молодой человек! — Лемех сложил ладони у губ и глянул на собеседника. — Я запутался. Только что вы сказали, что картина заражения ясна.

— Вы меня неправильно поняли, Василий Федотович. Я сказал, что удалось выяснить, как и с кем чума попала в Москву. Как и где заразился переносчик, мы представления не имеем до сих пор. Наташа была уверена, что он подхватил заразу от природного источника, от животного. Но, возможно, она еще не докопалась до истины, и кто-то очень хотел, чтобы она и не сделала этого.

Лемех опустил руки, задумался, затем отпил чай из кружки.

— Ваша концепция мне понятна. Но я осмелюсь выдвинуть альтернативную, с вашего позволения. Наташа сегодня мне звонила, где-то около семи вечера, и просила телефон одного человека. Это очень, очень плохой человек. Я бы с радостью его вычеркнул из своей жизни, но он существует, и мне каждый день приходится с этим считаться. Именно ему я обязан тем, что вынужден скрываться. Да, я скрываюсь, не удивляйтесь. Скрываюсь уже больше десяти лет. Если ее интерес к этому человеку как-то связан с чумой в городе, то тут может быть такой узел спутан, что страшно представить.

— Так вот в чем дело! — От нахлынувших эмоций Пичугин поднялся с пола и принялся прохаживаться вдоль стола, сжимая в ладонях кружку постепенно остывающего чая. — Наташа обратилась к Ковалеву, Максиму Константиновичу, чтобы тот помог ей выявить всех контактных таксиста Ширява, так как МВД своими силами не справлялось с этим в нужные сроки. Она ему при мне звонила. Потом, собрав краткий отчет по контактным, Ковалев отправил меня к Наташе, отдать ей эту записку. Это была важная и своевременная помощь!

— Насколько хорошо вы знаете Ковалева? — Видно было, как Лемех насторожился.

— В двенадцатом году он разыскал меня в Горно-Алтайске и вытащил в Москву. Помог с работой. Я аналитик НТО, по основной специальности физик-ядерщик.

Лемех был мрачен, он отставил кружку и произнес глухим голосом:

— Ковалев — редкостный подонок. Для него люди — мусор. Даже не мусор, а так, пыль под ногами. Я его знаю больше двадцати лет. Думаю, в Наташу стреляли по его приказу. Уверен. Он и вас прикажет убить, когда станете не нужны. Слишком много знаете.

— Но зачем? Со мной понятно, да, много знаю. Но чем она-то ему помешала?

— Разберетесь, — ответил Лемех. — Думаю, теперь разберетесь. И чем больше вы будете понимать, тем опаснее для вас будет становиться Ковалев.

— Простите, но мне кажется, вы сгущаете краски. Я тоже знаю Ковалева и не вижу у него ни малейшего мотива убивать Наташу. Поймите, в сложившейся ситуации мотив убить ее может быть только у одного человека. Я аналитик, причем аналитик с опытом. И я знаю, о чем говорю.

— У кого же, по-вашему, может быть мотив устранить ее?

— Только у того, кто решил заразить Москву чумой. Если это вообще не случайность. Но если за этим стоит чья-то злая воля, то да, это мотив. Серьезный.

— Вот, значит, как? — Лемех сощурился. — Значит, если чума — это диверсия, то у предполагаемого диверсанта был мотив выстрелить в Наташу?

— Да.

— С чего же вы взяли, что этим диверсантом не является Ковалев?

Пичугин остановился от неожиданности. Нет, такого он допустить не мог. Как ни крути, а Ковалев — офицер ФСБ. Для чего ему нужно совершать столь чудовищную диверсию, обрекать на страшную смерть тысячи людей, ставить на уши весь город, ввергать его в ужас, панику, унижение? Ковалева завербовали враги? Возможно ли такое? С другой стороны, Лемех вызывал доверие. Все, что с ним было связано, казалось Пичугину очень и очень странным. Но несмотря на странности, старик возрождает к жизни Наталью. Без операции. Это ли не чудо? Он даже ее рану не осмотрел. Что позволяет ему совершать такое? Уж точно не магические способности, в них Пичугин не верил. На такие чудеса способна только наука, какие-то ее грани, неизвестные широкой публике. Но если так, если Лемех владел недоступной другим информацией, стоит ли с ходу отвергать его заявления по принципу «этого не может быть, потому что не может быть никогда»? Вряд ли. Имеет смысл его хотя бы выслушать.

— Вижу, я вас озадачил, молодой человек, — не без удовольствия заметил Лемех. — Думаю, настало время рассказать вам, откуда я знаю Ковалева и почему я о нем такого невысокого мнения. Впрочем, мое мнение не всегда было таким. Знакомы мы больше двадцати лет. Я в СССР и после перестройки, когда развалили Союз, был заведующим лабораторией в секретном институте. Он входил в комплекс, известный в мире как НИИ биофизики, там много отделов и лабораторий, а мы стояли особнячком. При этом, если наши научные работы не попадали под грифы секретности, нас в публикациях именовали сотрудниками НИИБФ. В конце восьмидесятых мы получили заказ на разработку устройства, которое должно повысить выживаемость бойцов спецназа. В случае ранения или даже гибели. Под грифом «Совершенно секретно», разумеется. Официальным куратором этого проекта по линии КГБ назначили Ковалева. Я собрал группу специалистов, биохимиков, химиков-полимерщиков, биологов самых разных специализаций, программистов, электронщиков. Основной костяк научной группы составляли три человека. Биолог Сергей Алексеев, программист Иван Зверев и я как руководитель проекта. По специальности я биофизик, поэтому мне доверили общее руководство. Остальные выполняли задания по участкам и сути конечного продукта не представляли.

— Устройство, повышающее живучесть? Погодите. Вы хотите сказать, что его удалось создать и оно придало живучесть Наталье? Поэтому она не погибла от смертельного ранения? Невероятно…

— Невероятным оно кажется, если не понимать принципа, — назидательным тоном произнес Лемех. — Название своему изделию мы дали в виде аббревиатуры АКСО, которая расшифровывалась как Автоматический Контроллер Состояния Организма. Сначала никто из нас не понял, насколько оно оказалось точным по смыслу, потому что первая модель, на старой элементной базе, именовалась АКСО-М, где последняя буква означала «микро». Но по мере перехода на новую элементную базу, Иван предложил поменять букву «М» на букву «Н», что означало «нано». Получился АКСОН. Вы знаете, что означает этот термин в биологии? Это нервная клетка нейрона, по сути, если говорить языком электроники, аксон является выходной клеммой. Аксон у нейрона всегда один и может быть очень длинным, нервные волокна представлены обычно именно аксонами. По ним нервные импульсы передаются от нервных центров к мышцам и другим эффекторам вроде желез и других приемных устройств, если так можно выразиться. Также аксоны передают сигналы от рецепторов в спинной и головной мозг. Важный элемент системы.

— Да, понимаю. — Пичугин кивнул и сделал добрый глоток чая из кружки.

— В общем, название нам понравилось. Вышло звучно, красиво и отчасти отражало суть проекта, хотя это в военном деле не приветствуется. Поставленной для устройства минимальной задачей являлось влияние на ряд физиологических параметров, таких, как повышение болевого порога до максимума без потери боеспособности и ускорение регенерации тканей. Но когда основная работа была выполнена и созданы первые образцы, мы поняли, что можем добиться большего. Тогда мы создали несколько новых, продвинутых прототипов, которые были способны, в случае смерти носителя, перехватывать управление центральной нервной системой, как бы заменяя ее управляющими импульсами, передаваемыми на живые аксоны организма. Оживить человека это не могло, мертвец оставался мертвецом, но включалась программа, которую мы в шутку окрестили «программа зомби». Тактический смысл этой программы заключался в максимально эффективном использовании мертвых тел во вред противнику.

— Вы серьезно? Это возможно? — Пичугин округлил глаза.

— В девятнадцатом веке люди так же вытаращивались, когда видели процесс гальванизации трупов, когда тела, уже окоченевшие, дергались под действием электричества. Но сегодня вам же это не кажется невероятным.

— Сравнили…

— Тут и сравнивать нечего, это, по сути, одно и то же. Только гальванизация, какой она была в девятнадцатом веке, это очень грубый, неизбирательный процесс. Там электричество воздействовало на целые группы нервных и мышечных волокон, поэтому вызывала лишь хаотичные подергивания. Но представьте, что будет, если внести в этот процесс высокую организацию, задействовав вычислительные способности компьютера?

— Ничего себе! — До Пичугина дошло, как это работает. — Вы подключались к отдельным нервным волокнам и избирательно воздействовали на мышцы путем банальной гальванизации трупа?

— Именно так. При этом компьютер позволял подавать электрические импульсы на аксоны с такой избирательностью и точностью дозировки, что мы смогли восстановить даже формулу шага и заставляли трупы бодро вышагивать, брать предметы, переносить их с места на место. Поначалу для этого требовался кабель, ведущий к компьютеру, потом всю систему интегрировали в компактное устройство.

— Вот это да! — оценил Пичугин.

— Но на практике, в боевых условиях, покойникам совсем не обязательно было копировать человеческую походку. Точнее, в этом не было, как выражался Ковалев, тактической необходимости. Погибший в бою солдат, оснащенный АКСОНом, должен был просто нанести максимальный вред противнику, а значит, кидаться на все, что движется. Простая задача, как вы уже понимаете. Но мы ее сами себе усложнили, создав для программы зомби поведенческую матрицу хищника. Скопировали движения тигра, льва, медведя, пумы.

— Зачем столько вариантов?

— В этом был смысл. Дело в том, что люди все разные. У одних больше развиты мышцы плечевого пояса, у других ноги. Кто-то больше весит, кто-то меньше. Поэтому матрицы различных хищных зверей рекомендовались к установке бойцам с различными конституционными типами. К примеру, вам бы я дал подпрограмму «медведь». У вас широкая кость, заметная физическая сила. Для астеника больше подошла бы кошачья подпрограмма, к примеру, пума или тигр. В условиях боя это оказывает на противника еще и психологический, деморализующий эффект. Представляете себе картинку? Противник упал, и вы полагаете его мертвым, но через пять минут он вскакивает и рвет вас руками и зубами.

— Черт возьми! — не сдержался Пичугин. — Мне не надо это представлять! Я это видел. Получается, что у Наташи установлен АКСОН? Но она же не труп, как вы выразились!

— Нет, конечно. Она оживает. Но какое-то время была трупом, и все это время у нее действовала подпрограмма с матрицей «пума».

«Вот почему она мне дикую кошку напомнила!» — понял Пичугин.

— Изделие пошло в серию? — решил выяснить он.

— Нет. Нам удалось к восемьдесят девятому году создать пробную партию изделий. И даже провести испытания в Афганистане, которые прошли более чем успешно. Мы ликовали. Все же, при всей технической простоте исполнения, это был прорыв. Не только программная симуляция простейших рефлексов на допотопной, в общем-то, аппаратной базе, но соединение этой эмуляции рефлексов с исполнительным механизмом, с телом. Иван Зверев, тайком от всех, установил один из прототипов своему сыну, Михаилу Звереву.

— Устройство вживлялось хирургическим путем? — уточнил Пичугин.

— Нет, в этом не было необходимости. Прототип имел дизайн большой таблетки. Проглатываешь ее, она попадает в желудок, там запускается программа. После этого устройство самостоятельно закрепляется на стенке желудка, интегрируется с нервными волокнами. После успеха мы начали готовить первую серию АКСОНов, две тысячи штук. Параллельно Иван Зверев доводил программу, и шла работа над более мощным процессором. Грубо говоря, мы работали сверх заказа, понимаете? Сверх спущенного сверху плана. Но в этом был смысл. Над страной уже вовсю восходила звезда надвигающегося капитализма, наш институт едва сводил концы с концами, денег не выделялось ни на что, а хоздоговор по программе АКСОН закончился. Мы решили подхватить веяния новых ветров и создать конверсионную разработку. Тогда это было модно. Ведь АКСОН имел огромный медицинский потенциал, из него можно было сделать гибрид автоматической диагностической машины и персонального лекаря, который, воздействуя непосредственно на нервные центры, вызывал бы рефлекторный лечебный ответ того или иного органа. Но это Ковалеву было совсем не нужно. Тут-то и начались неприятности. Точнее, началось все с трагедии. Ивана Зверева нашли мертвым в подъезде дома, где он жил. Официальная причина смерти — инфаркт. А ему не было пятидесяти. Его сын, Михаил, как раз проходил военную службу, десантником. Жена от нервного потрясения чуть следом не отправилась. Но в любом случае без Ивана работать было уже немыслимо. По крайней мере, я не представлял тогда, как это возможно. Подумав, я официально закрыл проект ввиду невозможности его развития, передал все материалы и партию образцов Ковалеву. Но ему этого оказалось мало. Он велел скопировать все исходные коды, снял все жесткие накопители с компьютеров и собственноручно просверлил их дрелью. Представляете?

— Да уж… — Пичугина в действиях Ковалева ничего не удивило, он никогда не отличался деликатностью.

— Мы были уверены, что Ковалев ничего не знал о наших конверсионных разработках. Оказалось, что он все знал. Надо было изначально это понимать, и надо было понимать финансовый потенциал проекта. Мы его представляли слабо, мы не торговцы. А вот Ковалев, похоже, сразу включил в голове счетчик купюр. Почти сразу из НИИ уволился Алексеев. Потом я узнал, что он был информатором Ковалева. Генерал вообще любил вербовать людей в самых разных областях, как я понял. Меня он пощадил, а остальные участники проекта об изделии ничего не знали. Думаю, генерал сохранил мне жизнь на всякий случай, если вдруг понадобится что-то доработать.

— Думаете, он убил Ивана Зверева? — с сомнением спросил Пичугин.

На его взгляд, Лемех строил свою теорию скорее на домыслах и ненависти к Ковалеву, на принципе «а кто же еще, если не он». Пичугин же от таких безапелляционных и бездоказательных суждений старался воздерживаться.

— Думаю, ответ на этот вопрос вы сами скоро получите.

— Из вашего рассказа?

— Нет, конечно. Из вашего личного опыта.

— Чем же все закончилось?

— Как-то раз Ковалев сообщил мне, что все документы и материалы, находящиеся в его распоряжении, пытались выкрасть. И обстановка, дескать, сложилась такая, что все, включая образцы, пришлось уничтожить вместе с похитителем. Признаться, у меня тогда начали возникать сомнения, так как это звучало не очень достоверно. Так или иначе, Ковалев не хотел подставляться, ему легче было свалить вину на меня. Он доложил о полном провале проекта, что наша группа не справилась с задачей и никаких прототипов не было создано. Естественно, это ударило по моей репутации, но я ничем не мог доказать обратного, так как все материалы передал куратору. Ковалев же ни на какие мои просьбы не реагировал…

«Понятно, почему старик его ненавидит, — подумал Пичугин. — Но ведь, возможно, и у Ковалева действительно ничего не осталось, чтобы предъявить начальству».

— Лабораторию нашу расформировали, — продолжал говорить Лемех. — Меня отправили на пенсию без всяких почестей. Я ушел на преподавательскую работу, и жили мы небогато. И вдруг однажды мне звонит Ковалев и задает странный вопрос, дескать, кому я дал АКСОН? Представляете? Я был в шоке, начал расспрашивать Ковалева, откуда стало известно о действующем АКСОНе. Он и рассказал, что ночью в морг поступил труп молодого человека, а через три часа этот молодой человек встает и уходит. Очевидцы сообщили, как в драке убиенный вел себя подобно животному, искалечив несколько человек. Он умер от ножевого ранения, а потом ожил! Сами понимаете, таких экспериментов мы не проводили. Никто не предполагал, что АКСОН может воскресить. Это оказалось, что называется, побочным эффектом. Понимаете? Ошибки не было, смерть Миши была официально констатирована. Мозг должен был умереть, и я полагаю, так и было. Но автомату без разницы, в него заложена программа — регенерировать, управлять сердцем, органами. Он и работал.

— Так вот в чем дело! Побочный эффект?

— Именно так, молодой человек. На восстановление Миши понадобилось несколько часов. Мозг восстановился, и память вернулась. Ему удалось добраться до дома, но на него начали охоту. С одной стороны, милиция, которая хотела закрыть дело о драке и убийстве, с другой — Ковалев, которому нужен был АКСОН из живого или мертвого Миши. Я Зверева перехватил, попытался поговорить. Но Ковалев дал команду меня убрать, а Миша спас. Прикрыл своим телом, потом голыми руками, точнее пластиковым ножиком, убил четверых оперативников Ковалева. Я был свидетелем этой картины. Точнее, это было при мне, но я не скажу, что видел, как Миша их убивал. Это происходило с такой немыслимой скоростью, что находилось за граню человеческого восприятия. Мы ведь способны воспринимать только около двадцати пяти изменений в секунду, а все, что происходит быстрее, сливается для нас в статическую одновременность. Лишь когда Миша останавливался на краткий мир, мое сознание воспринимало это как четкий кадр. Остальное размазывалось в глазах. Я и помню это как серию кадров. Он забрал у первого убитого оружие и, бах-бах, перестрелял остальных. На все ушло пятнадцать секунд. Со всеми перемещениями.

— Это невозможно, — засомневался Пичугин. — Связки не выдержат, порвутся. Инерцию массы никто не отменял.

— И я так думал! — Лемех довольно щелкнул пальцами. — Оказалось, они действительно находились в состоянии постоянного микроразрыва, но АКСОН, за счет его функции регенерации, моментально их восстанавливал и этим поддерживал в отличном состоянии. Соотношение «пролин — оксипролин» в коллагене было идеальным. А это, молодой человек, главная аминокислота, входящая в главный белок соединительной ткани — коллаген. Их два: коллаген и эластин. Один обеспечивает тянучесть, другой прочность.

— Понятно.

— А потом мы со Зверевым, ну, с Мишей, поехали в мой институт, пропуск у меня не отобрали, иногда приглашали консультировать. Я в лаборатории нашел Иванов тайник. Мне в голову раньше не приходило, что он все скопирует, корпуса, субстанцию, процессоры и элементы питания. И я тогда понял, что Иван все-таки не сам по себе умер. Кое-что из оборудования я выбросил через окно Мише и отошел в туалет, представляете? Старческая болезнь — аденома. Прихватило от волнения. И вдруг взрыв. Лабораторию разнесло в куски. Ковалев решил, что вместе со мной, тем более что за каким-то лешим в лабораторию пришел охранник с проходной и в этом взрыве погиб. Представляете? Я не стал доказывать, что живой. Мишу я разыскал, точнее, он меня нашел. И это при том, что взрыв он видел и был уверен, что я погиб, а потом вдруг раз и выжил. Как? Чистая мистика. Даже пытаться не буду объяснить. Ясно, что после оживления включились какие-то очень необычные способности. Мозг наш — это удивительный орган, который у всех людей используется не больше чем на десять-пятнадцать процентов. Похоже, АКСОН, восстанавливая нервные центры и кору мозга, подключает ранее не использованные участки. Вот все, что я понимаю.

Пичугин глянул на лежащую Наталью.

— Хотите сказать, что она после пробуждения приобретет сверхспособности?

— Я не знаю. — Лемех пожал плечами, — Это все непредсказуемо. Когда Наташенька проснется, станет ясно.

— А что было у Зверева? — спросил Олег.

— Некоторые функции я определил. Так, у него оказалась стрессоустойчивость в сотню раз выше обычной, надпочечники почти не истощались. Метаболизм переключался за доли секунд на экстремальный режим, как в том кафе, когда он оперативников Ковалева убил. А еще что-то уникальное с интуицией, как он сам объяснил. Он периодически видел события до того, как они случались. Иногда за несколько секунд, иногда за часы. Так он понял, что я жив. Не думаю, что тут что-то ирреальное, скорее он создавал образные модели вероятных событий и воспринимал это как пророческие видения, выбирая наиболее вероятные. Эдакий вживленный механизм «бритвы Оккама». Это понятно?

— Да. Наташа и до этого пугала меня своей логикой и умом.

Лемех посмотрел на часы, потом на экран — там фигурка человечка была почти вся зеленая, красно-оранжевые пятна сохранялись только в голове.

— Она минут через двадцать проснется, и ее надо будет покормить, — сообщил Лемех. — Восстановление сжигает огромное количество энергии, в основном жировой. А жира у нее почти нет. Вы же видели. Пойду приготовлю чего-нибудь мясное, кажется, антрекоты были. И компот нужен, из сухофруктов.

Лемех покинул лабораторию, загремел посудой на кухне.

Пичугин хотел было опуститься на место Лемеха, но посчитал это фамильярностью. Пришлось придвинуть к компьютеру стул, стоявший у микроскопа, а кружку поставить на край стола.

Он глянул на Наталью. До слов профессора он не мог сформулировать, в чем именно изменилась ее внешность, но теперь понял, что она именно похудела, хотя, казалось бы, куда еще? Было видно, что и глаза чуть ввалились, и румянец на щеках пропал, а под глазами, наоборот, обозначились синеватые тени.

С кухни донесся приглушенный расстоянием голос Лемеха:

— Понимаете, Олег, если бы подготовился к вашему визиту, я приготовил бы растворы и капельницы. А так придется по старинке восполнять повышенную потребность в энергии. К счастью, по всем параметрам, физиологический возраст Наташи сейчас любой специалист определит, как лет двадцать — двадцать пять, а это предполагает хороший резерв. У женщин, даже у стройных, но не страдающих дистрофией, в норме всегда есть месячный запас жирка. Это нормально.

Лемех вернулся в лабораторию и поставил перед Пичугиным тарелку с бутербродами. Пичугин сглотнул и вспомнил, что он крошки в рот не брал после выхода из редакции. От бутербродов хорошо пахло, на черном хлебе лежали ломти соленого сала с чесночком.

— Водки махнете граммов пятьдесят? — сощурившись, спросил Лемех.

— Надо бы, — согласился Пичугин, — Даже граммов сто, с вашего позволения. А то мозг уже не воспринимает реальность как реальность… Василий Федотович, Наташа сможет после пробуждения вести машину?

— Лучше нас с вами, — усмехнулся Лемех. — Ей хоть на гонки.

— Тогда налейте. А то аж внутри все трясется. Столько событий за такое короткое время!

Ледяная водка, настоянная на красном перце, пролетела по пищеводу, словно жидкий огонь, и растеклась по организму, наполняя его сладкой истомой. Голова приятно закружилась, сказывался эмоциональный и физический перегруз.

— Что случилось со Зверевым? — спросил Пичугин, чтобы не уснуть.

— Миша Ковалева вычислил, точнее, он выследил его и его людей на заброшенном заводе. Там они организовали склад и полигон. Ковалев ждал гостей с Востока, я подозреваю, что какие-то моджахеды. Возможно, представители Аль-Каиды. Он хотел предложить им всю опытную партию, все две тысячи наших АКСОНов. Даже не знаю, сколько миллионов за них запросил Ковалев. Миша взорвал там все, но при этом и сам погиб. Ковалев в тот раз потерял массу людей, оружия, но главное, он потерял АКСОНы и деньги. Это было жестокое фиаско. Мне не хотелось, чтобы они попали в дурные руки. Миша это понимал. Он был, Олег, очень хорошим человеком. Социально ответственным. Я не думаю, что им руководила месть за отца. Хотя одно другому не помеха. Но стремление убить Ковалева не было первостепенным, он имел такую возможность. Но не убил. А вот важность уничтожения АКСОНов в руках Ковалева понимал прекрасно.

— А где он взял взрывчатку?

— Бензовоз, — ответил Лемех. — Он отключил водителя и угнал полную цистерну. Тонн двадцать бензина. Я не знаю, как там все было. Наташка хотела ему помогать, но он велел ее связать и не пущать. Понимал, что идет на смерть, понимал, что уничтожать крыс придется оптом, а поодиночке с ними не справиться даже ему.

— Связали?

— Да где там… Она и без АКСОНа была та еще задира. Спортом занималась, единоборствами, стреляла хорошо. Это роднило их с Мишей. А вы, знаете, сразу мне его напомнили.

Пичугин удивленно поднял брови.

— Нет-нет, точно. Особенно голос. Я когда вас по телефону услышал, у меня сердце ёкнуло. Да и внешне. Если бы Миша бы в вашем возрасте, походил бы, да.

— И как же вы ее удержали, если не удалось связать?

— Да не удержал я ее, что вы! Только и получилось, что заставить ее проглотить «таблетку» АКСОН с матрицей «пума». А там и след простыл. Но, к счастью, она опоздала. Мне кажется, она видела, как погиб Миша. Уж очень сильно переменилась после того случая. До тех событий был милый чертенок, девочка-хохотушка. А после я редко слышал от нее смех. — Лемех сделал паузу, затем жестом указал на оборудование. — Вы когда-нибудь все равно спросите, откуда все это. Объясню. Во-первых, я продал городскую квартиру на проспекте Мира, а она стоила немало. Еще у меня было несколько патентов на разработки, и их я тоже удачно продал. Так что образовалась немалая куча денег, на которые я через друзей купил этот особнячок и оборудовал себе лабораторию. Дом пришлось оформить на подставное имя, чтобы не светиться.

— Нда… — произнес Пичугин. — Честно говоря, я не представляю Ковалева в качестве лидера преступной группировки, продающей секретные разработки террористам.

— Я тоже не представлял. Понимаете, Ковалев — мастер маскировки. Не маскировки даже, а скорее адаптации. Я не удивлюсь, если именно он завез чуму в Москву, чтобы скрыть какие-то новые грязные делишки. Он ведь сам, как та чума.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Вы знаете, что чумная палочка, по сути, это совершенно безобидная энтеробактерия, представительница той микрофлоры, которая обязана находиться в желудке или кишечнике. Она должна просто жить и помогать переваривать пищу разному рогатому и безрогому скоту. И лишь небольшая мутация в какой-то момент превратила ее в один из самых губительных болезнетворных агентов. Так и генерал Ковалев. Он ведь был когда-то честным офицером, не вызывал ни у кого никаких подозрений, защищал Родину, двигался по службе. А потом раз, и мутация. Мутация совести, я бы сказал. А организм, страна, система ФСБ к этой мутации не были готовы, и их, если так можно сказать, иммунная система не смогла распознать изменения. Понимаете? Это как если бы овца в стаде вдруг мутировала, и, не меняя внешности, запаха, каждодневного поведения, вдруг начала ночами пить кровь у собратьев. Как ее вычислить? Я уверен, на сто процентов уверен, что в Наташу стреляли по его приказу.

— Но почему? Понимаете, все данные говорят о том, что чуму в Москву привез казах Санбаев. Он никак с Ковалевым… — Пичугин осекся.

— Что такое? — не скрывая иронии, поинтересовался Лемех. — Иммунная система вдруг начала работать?

— Нет… Ну, это никак не вяжется. Понимаете, казах Санбаев является братом жены засекреченного ученого, создающего невероятно продвинутую космическую разработку. Естественно, он заразил и сестру, и ее мужа — полковника. Фамилию называть не буду, с вашего позволения.

Лемех заинтересованно кивнул.

— Я работал над тем, чтобы отслеживать утечку информации именно по проекту полковника.

— А Ковалев курировал проект? — Лемех хмыкнул. — Знакомая картинка. Поменяй вашего полковника на меня, и тут же одолеет дежавю.

— Ну, не совсем. Ковалев курировал не проект. Там все-таки другой официальный куратор. А Ковалев курировал всего лишь меня как внештатника и аналитика.

— Хрен редьки не слаще. И как же вы, молодой человек, не видите связи? Ведь совершенно очевидно, что Ковалев нашел способ заразить чумой родственника полковника, чтобы завладеть его разработкой, как моей когда-то. Видимо, для него этот путь был самый легкий. Эпидемия — превосходная среда для всяких махинаций. Все заняты делом, все в защитных костюмах. Пока мы с вами беседуем, он прямо сейчас наверняка ворует данные.

— Но данные черт-те где, в засекреченном бункере! — Пичугин никак не мог согласиться с концепцией Лемеха.

— Так это все объясняет! В бункер не проникнуть постороннему. А Ковалев, по вашим же словам, не является официальным куратором. Его, молодой человек, в бункер не пустят. А ему надо. Как туда пройти? Устроить эпидемию. Бункер эвакуируют, начнут обеззараживание, конечно. И в этой суматохе оттуда, из бункера, будучи облаченным в защитный костюм для маскировки, можно вынести хоть черта с рогами.

Пичугин задумался и принялся молча жевать бутерброд. Теория Лемеха поражала своей непротиворечивостью, но трудно было поверить, что Ковалев способен был с такой точностью просчитать все случайности. Хотя? А что там просчитывать, собственно? Досье на Бражникова есть. Значит, известен состав его семьи, что называется, до седьмого колена. Алия оставила девичью фамилию не просто так, а как раз по настоянию ФСБ, чтобы не демаскировать Бражникова как руководителя проекта и хранителя главных секретов и чтобы не давать вероятному противнику лишних рычагов давления на него. Но, как верно заметил Лемех, система хорошо адаптирована к вторжению извне, а вот против «своего» иммунитет действительно мог и не сработать. Уровень допуска Ковалева достаточен, чтобы получить досье на Бражникова, выявить родственника казаха, а затем установить за ним слежку. На основании данных наружного наблюдения и прослушки можно без труда узнать, где бывает Серикджан, куда собирается ехать и чем там будет заниматься. Для Ковалева это не проблема. У него всюду свои информаторы, неудивительно, если и среди трансвеститов они есть. Наверняка есть! Дальше Ковалеву остается только дождаться отъезда Серикджана на родину и там, руками своего агента, заразить его чумой. Серикджан возвращается, его встречает полковник, и заболевающий казах заражает Бражникова, а дальше все по плану, изложенному Лемехом.

Выглядело это все предельно логично и вполне непротиворечиво, но все равно верилось в это с огромным трудом. Пичугин не мог вообразить себе, что кто-то, ради банальной наживы, способен осознанно целый город заразить особо опасным заболеванием. Только ради того, чтобы получить доступ в засекреченный бункер и похитить расчеты Бражникова. Но если так, то это диверсия так диверсия. Не вписывалось в эту версию искреннее поведение и недоумение генерала, вызвавшего для беседы Пичугина. Впрочем, почему не вписывалось? Ковалеву нужно было ввести Пичугина в игру, нужно было приставить к Наталье. Не к Наталье даже, он мог и не знать о ней, а к штабу ТОРС. Если так, то переиграть такого шахматиста будет делом чести! В этом случае очень важно заранее определить, какая роль отведена в этом дьявольском плане Наталье и самому Пичугину.

С Натальей более или менее понятно. Она расследует цепочку распространения чумы. Она отличный специалист, она въедливая, работоспособная, и она все равно докопается до истины, сколько ее ни прячь. Ее легче убить, чем остановить.

— Получается, что Ковалев послал киллера убить Наташу, чтобы она не докопалась до истинного источника заражения и не вывела линию на генерала? — вслух произнес Пичугин. — Он не подозревает о стоящем у нее АКСОНе? Он ее считает мертвой? Или наоборот? Черт… Может, он допускает АКСОН? И если я повез ее к вам, для Ковалева это сигнал, что Наталья не погибла. Раз не погибла, значит, АКСОН!

— Естественно! — горячо поддержал Лемех. — Он знал, куда вы едете?

— Он знал, где мы находимся. Когда мы выехали из Роспотребнадзора, Наташа заметила слежку. Но мы от нее оторвались.

— Значит, не оторвались. Или… Вас ведь Ковалев направил на помощь Наташе, я правильно понимаю?

— Да.

— Это полностью вписывается в мою картину, не так ли? — Лемех потер ладони. — Он вам дал какой-нибудь предмет? Диктофон, к примеру, мобильник, какое-то устройство для связи?

— Нет. Я понимаю, вы думаете о следящем устройстве.

— Это легко проверить, молодой человек! — Лемех поднялся со стула. — Следящее устройство не может не излучать, иначе в нем не было бы никакого проку. А раз оно излучает, это излучение можно не только выявить, но, при наличии должной техники, даже проанализировать. Подойдите, пожалуйста, у меня провода с датчиками до вас не дотянутся.

Пичугин проследовал за хозяином к стойке с приборами.

— АКСОН тоже излучает, — пояснил Лемех. — Мы намеренно заложили в прототип эту функцию, чтобы можно было устанавливать беспроводную связь с прибором, находящимся в желудке реципиента. Штатное устройство связи сейчас работает с АКСОНом Наташи, но у меня, вот тут, есть катушечка, правда, еще не до конца собранная, без корпуса, вы уж извините. Если вам что-то приклеили на одежду, она учует!

— Не было у Ковалева такой возможности! — уверенно заявил Пичугин. — Я хоть и моложе вас, но тоже не мальчик. Не было никаких похлопываний по плечу, притирок и прочего.

— Вы же специалист НТО, молодой человек! Да еще работаете с анализом открытых источников. Я их перелопачиваю чисто ради интереса, и то в курсе, что следящие устройства нынче имеют такой размер, что их можно прыснуть на одежду в качестве аэрозоля.

«Оп-па… — подумал Пичугин. — Стежнев-то в машине устроил спектакль с баллончиком и прыснул именно на меня».

Согласившись с правотой собеседника, Пичугин покорно поднял руки, а Лемех, подключив катушку ко входному контуру осциллографа, принялся водить ею по одежде, как делают охранники с портативными металлоискателями при досмотре.

Когда катушка проходила в районе поясницы, линия на экране осциллографа заметно дернулась, образовав пик.

— Ага! — воскликнул Лемех. — Вот вам еще одно подтверждение моей безумной, как вы поначалу думали, теории. Видите?

«Странно — подумал Пичугин. — Стежнев прыснул мне из баллончика на плечо, а не на поясницу! Не сходятся тут концы с концами, не сходятся!»

— Снимайте пиджак! — приказал Лемех.

Но пиджак оказался чист. Рубашка тоже. И даже когда Пичугин оголил торс, катушка все равно улавливала излучение.

— Может, ваш недоделанный прибор барахлит? — предположил Пичугин.

— Кхе… — Лемех предпочел воздержаться от ответа. — Вас Ковалев кормил чем-нибудь?

— Что?! — Пичугин едва не подскочил на месте. — Нет, конечно. Хотя, подождите. У меня голова разболелась, он мне дал таблетку.

— Большую?

— Не больше фасолины.

— Ну и ну… Частично сперли, значит, нашу идею.

У Пичугина похолодела спина. Он вспомнил, что АКСОН принимается внутрь, в виде таблетки. Но нет. Если бы у Ковалева был АКСОН, он бы его себе установил, а не кому-то.

— Что вы имеете в виду?

— «Жучок», в виде таблетки. Мило, — ответил Лемех.

— Но у меня голова заболела! От жары.

— Да? Очень интересно.

— Если только… Понимаете, оперативник Ковалева, Стежнев, попытался воспользоваться в машине аэрозолем для ингаляций. Но что-то там случилось с баллончиком, и он прыснул мне в лицо и на плечо.

— Еще интереснее! — Лемех отложил катушку.

— Почему?

— Потому что у этого Стежнева была возможность нанести вам на одежду маячок слежения в виде аэрозоля. Но при этом аэрозоль он использовал, только чтобы вызвать у вас головную боль. Почему? Зачем плодить сущности без необходимости? Это говорит о том, что была необходимость дать вам именно таблетку.

— И в чем она может состоять? — Пичугину снова сделалось нехорошо.

— В том, что это не маячок слежения, а гораздо более сложное устройство. Так-так… — Он глянул на Наталью, потом, кряхтя, подобрался к компьютеру, где изображение человека полностью покрылось зеленой засветкой. — Ну вот, она проснулась. Наташенька, вы меня слышите?

— Давно уже… — чужим, сухим голосом ответила она. — Анализирую вашу беседу. Самой говорить трудно, простите. Пить хочу, как Кощей Бессмертный после выхода из подвала. Кажется, ведро воды могу выпить! Или даже два!

— Это от обезвоживания. Олег, будьте добры, сходите на кухню, мне трудно. Там стоит кувшин с желтой жидкостью. Это раствор меда в подсоленной воде. Очень помогает при обезвоживании. Возьмите чашку, и там соломинка для коктейля. Ей нужно много пить, но не слишком быстро. Воде нужно впитаться в клетки, а то отека не избежать. Сейчас кружечку, через десять минут можно еще кружечку. И так, потихоньку.

Пичугин, накинув рубашку, помчался на кухню. Принеся кувшин, он налил его содержимое в чашку, вставил соломинку и передал в руки Натальи.

Она поблагодарила его хриплым голосом.

— Спа… си… бо…

— Обезвоживание сильно высушивает слизистые оболочки и голосовые связки, — пояснил Лемех. — Говорить вам, Наташенька, сейчас не рекомендую. Вы пейте, пейте. Оно противное, но сейчас необходимо. И молчите, а то надолго сорвете голос.

Он убрал насадку с живота Натальи и опустил сорочку.

— Так, штатный прибор освободился, теперь мы сможем куда больше понять, — сказал он. — Подойдите сюда, молодой человек. И рубашечку поднимите.

Он приложил плоскую насадку к животу Пичугина и вывел на монитор таблицу с параметрами.

— Каков шельмец! — пробурчал Лемех. — Сперли идею. Источник питания у этой вашей «таблетки» точно такой же, как у АКСОНа. И он независимый, использует тепло тела и кислотность в желудке. Так-так. Это вот интересно. Спектр, похожий на GSM-сигнал. Но не он. Наберите номер Наташи со своего телефона, пожалуйста.

Пичугин выполнил просьбу, и тут же параметры в таблице на мониторе начали меняться с огромной скоростью.

— Достаточно! — сказал Лемех. — Все понятно. У вас в желудке, молодой человек, стоит не маячок слежения. Точнее, устройство, выполняющее функции и маячка, и «жучка», и детектора ПЭМИ.

— Чего?

— Паразитных электромагнитных импульсов. Устройство принимает все паразитные электромагнитные сигналы, наводки, поля антенн, компьютеров, чего угодно. Отправляет данные на мощный сервер, где происходит анализ принятой информации и приведение ее в удобоваримый вид. Так Ковалев может прослушивать любой телефонный разговор, к примеру, если телефон в радиусе действия устройства.

— Вы Наташе звонили, я рядом стоял! — ошарашенно произнес Пичугин.

— У нас скоро будут гости, — чуть окрепшим голосом произнесла Наталья.

Лемех с Пичугиным переглянулись, уже понимая, о каких гостях идет речь.

— Сам Ковалев? — решил уточнить Пичугин.

— Не думаю, — ответил Лемех вместо Натальи. — Я почти на сто процентов уверен, что Ковалев сейчас выносит информацию из секретного бункера.

Глава 15

В которой генерал Ковалев боится чумы и темноты, но пытается использовать их в качестве союзников.

Наконец грузовики с солдатами скрылись в направлении гарнизона, оставив в воздухе запах солярки и клубы пыли. Когда она рассеялась, Ковалев осмотрел через бинокль вход в бункер. К счастью, часовых там не было видно, а значит, и вообще не было.

«Хорошо, меньше работы, — бесстрастно подумал Ковалев. — Меньше убийств, меньше следов».

Оставив машину, он достал из багажника ОЗК и противогаз, надел и легкой трусцой отправился к долгожданной цели.

«Сегодня мой день, — думал он, перебирая ногами. — Словно сами боги сложили все воедино. Евдокимова и Лемех сами себя насадили на кукан. Прекрасно. Единственный человек с установленным АКСОНом сейчас валяется в каком-нибудь подвале у Лемеха, восстанавливается после ранения. Зверев восстанавливался пять часов. А это — дохлая бабенка. Ну, не дохлая, но у нее резервов организма значительно меньше, чем у здоровенного десантника. Значит, она помешать не сможет. А тут еще чума. Как на заказ. Карантин, ОЗК, противогазы, полное непонимание руководства, поиск решений, хаос. Лучше не придумаешь. Определенно мой день. День «Ч», да будет он благословенен».

Бутафорская дверь в «кочегарку», обычная, деревянная, оказалась заперта на небольшой навесной замок. Так и подмывало, как в кино, прострелить дужку из пистолета, но это шум, а шуметь нельзя. Нужно сделать все тихо и покинуть гарнизон раньше, чем помощник дежурного вынужден будет доложить о пропаже Витухина. Пришлось напрячься и потратить несколько минут, вышибая дверь плечом.

«Не порвать бы ОЗК», — запоздало подумал Ковалев.

Чумы он боялся. Тут у любого фантазия разыграется, даже у человека с очень крепкими нервами. Невидимая смерть. Брр.

Когда дверь отворилась, Ковалев, пользуясь светом фонаря, осмотрел плечо костюма. Она выглядело чуть потертым, но критических повреждений не наблюдалось.

Внутренняя, уже не бутафорская, дверь оказалась опечатана. Усмехнувшись, Ковалев повернул тугой штурвал замка, толкнул тяжелую дверь люка и переступил высокий стальной порог. Внутри царила кромешная тьма, но Ковалев не спешил зажигать фонарь, боясь выдать себя мелькнувшим лучом света. Ночью в гарнизоне безлюдно, тем более на полигоне, а не в жилой зоне, но при таких ставках лучше перебдеть.

Лишь закрыв дверь на ощупь, повернув штурвал замка, Ковалев зажег фонарь. Мелькнула мысль, что замок не заблокировали только потому, что не позволяет конструкция. Но пока он будет возиться с сервером, приедут умелые ребята и попросту заварят люк, заперев его, как крысу в норе. Мороз пробежал по коже. Ковалев вдруг вспомнил сцену из романа Джека Лондона «Сердца трех», когда главный злодей умер в похожей ситуации, будучи заточенным в подземелье и не имея возможности покинуть его. Сердце забилось чаще, но генерал взял себя в руки. Надо спешить!

— Сегодня мой день! — для убедительности произнес он вслух, хрюкнув мембраной противогаза. — Мой день «Ч». Не хрен думать о всяких глупостях.

Пробивая себе фонарем тоннель света во тьме, он двинулся вперед. Шорох ног, обутых в бахилы поверх обуви, эхом отражался от массивных бетонных сводов. Такой бункер, без преувеличения, мог бы выдержать прямое попадание тактического ядерного фугаса. Впрочем, стратегического тоже, если мощность в пределах разумного.

Первым делом Ковалев проверил свою закладку с дезраствором. Она была на месте, не нашли. Мысль о чуме, заразившей все помещения, не выходила из головы, так что надо было заранее продумать меры предосторожности, ведь потом костюм придется как-то снимать, а бактерии на нем неизбежно останутся. На полу валялось несколько пустых пластиковых канистр. Генерал пнул одну из них, только ради того, чтобы хоть на миг распугать окружающую ватную тишину, зацементированную давящей темнотой.

Ковалев никогда не любил подземелий. И темноты в детстве боялся. Он не думал, что в темноте могут водиться чудовища, но его детское воображение родило пугающую теорию о том, что темнота сама по себе может становиться чудовищем. Что если она полная-полная, то лучше закрыть глаза. А если не закрыть, тьма может принять настолько пугающие формы, что любой человек умрет от разрыва сердца.

Несмотря на очевидную абсурдность таких построений, детские страхи начали словно выползать из спинного мозга, запертые до того в костях позвоночника. В спину словно подуло сквозняком, ощутимым даже через прорезиненную ткань ОЗК. Ковалев невольно обернулся, метнув назад луч фонаря.

— Еще обосраться мне тут не хватало, — произнес он. — А ну, соберись!

Впрочем, такой приказ самому себе подействовал слабо. Видимо, развитый в той или иной мере у разных людей страх темноты и замкнутого пространства заложен генетически. Он остался с тех давних времен, наверное, когда из густой тени в пещере запросто мог выпрыгнуть хищник. Поэтому и хлещет в кровь адреналин. На всякий случай.

Продышавшись, Ковалев двинулся по коридорам в серверный зал. Но вместо этого он чуть не рухнул в заполненный застоявшейся водой бассейн охладительной системы.

«Заблудился!» — мелькнула мысль.

Но заблудиться было особенно негде, просто проскочил нужный поворот. В бассейне тоже плавала пустая канистра от дезраствора. Вода была черной, как разведенный керосином гудрон, и Ковалев понял, что ни при каких обстоятельствах не смог бы сунуть туда руку. Просто не смог бы себя заставить, и все. Казалось, что там, в непроницаемой темноте, сидит выжившая древняя рептилия, готовая отхватить оказавшийся под водой кусок плоти.

«С такой фантазией мне надо было ужастики писать, — подумал Ковалев. — Интересно, если бы ради диска или АКСОНа надо было нырнуть под воду, нырнул бы?»

Ответа он не нашел. Шурша бахилами, генерал двинулся дальше, искать нужное ответвление коридора. И вдруг, совершенно неожиданно, погас фонарь. Тьма тут же бросилась со всех сторон, и Ковалев зажмурился, почти до боли сжав веки. Ему показалось, что он падает в бездну — не имея больше никакой опоры на зрение, вестибулярный аппарат начал шалить, выдавая в мозг хаотичные сигналы, которые тому приходилось судорожно обрабатывать. Резко, судорожно подступила тошнота. Приступ был таким острым, что на губах появился привкус желчи.

— Только не это! — прохрипел Ковалев.

Он понял, что если сейчас из его рта вырвутся рвотные массы, они заполнят противогаз, и, чтобы не задохнуться, его придется снять, впустив тем самым в легкие зараженный бациллами воздух. Чтобы справиться с приступом, побороть головокружение, он сел на корточки и нащупал лбом стену. Стало легче, но ненамного. Теперь ему казалось, что он заключен в бетонном кубе, который, по воле гравитационных полей, несется в дальнем космосе, вдали от звезд и планет.

«Дышать, дышать!» — приказал себе Ковалев.

Мелькнула мысль, что фонарь погас не просто так, и не в случайном месте. Что, если это расплата? Что, если вся жизнь Ковалева только к этому и вела? Чтобы один раз загнать его в эту ловушку и утопить в собственной рвоте.

«Нет уж, не дождетесь! Если бы существовали какие-то высшие силы, они бы меня остановили еще пятнадцать лет назад. Нет! Никто не управляет судьбой человека, кроме его собственных действий».

Глубокое дыхание помогло. В голове от него шумело, но зато тошнота отступила, а это главное.

«Ни фига я не умру, — подумал Ковалев, придавая себе еще больше уверенности. — Не здесь и не сегодня».

Надо было понять, что с фонарем. На прикидку имелось несколько вариантов. Самый плохой, это если сгорел светодиод. В этом случае фонарь починить не получится. Что тогда делать дальше? Двигаясь по стенам, в теории можно добраться до выхода. Но сколько это займет времени? Уже рассветет, на полигон приедет начальство разбираться в ситуации, Ковалева непременно задержат, и тогда уже придется либо отстреливаться и уходить огородами, в самом прямом смысле слова, либо сдаваться и придумывать отговорки. Но в данном случае выкрутиться, как с АКСОНом, вряд ли получится.

Ковалев на ощупь раскрутил фонарь, в надежде, что где-то нарушился контакт. Вынул батареи, осторожно потер их торцами о бетон. Сесть они не могли. Когда садятся батареи, это не происходит моментально, сначала падает яркость.

Установив батареи на место, Ковалев с надеждой надавил на кнопку включения, но чуда не произошло. Фонарь не зажегся.

— Проклятые китайцы! — выругался он. — Черт бы забрал это треклятое общество потребления! Говно из говна лепят и говном склеивают!

Злость закипала внутри, и от этого становилось все лучше. Злость для него была намного привычнее страха. Он еще раз нажал кнопку, и фонарь замерцал прерывистым светом — включился режим сигнального маяка. Еще нажатие — свет пропал. Еще два — снова режим маяка.

Ковалев сообразил, что из строя вышел не светодиод, а микросхема контроллера. Фонарь имел три режима, один полной яркости, один половинной яркости и третий — режим сигнального маяка, мигающий. Два первых перестали работать, а третий продолжал функционировать.

Конечно, частое мерцание резало глаза, но это было намного, намного лучше полной темноты.

— Хрен вам, а не Ковалев на закуску! — пробурчал генерал в адрес сил высшей справедливости и уверенно направился в серверный зал.

По нескольку шагов приходилось преодолевать с закрытыми глазами, чтобы уберечь их от стробоскопического мигания, но зато, открыв их снова, можно было увидеть окружающую обстановку.

Добравшись до серверного зала, Ковалев нашел стойку с нужным диском. Но тут его ждала еще одна проблема. Рубчатое покрытие винтов крепления диска в стойке позволяло отвернуть их только голыми руками. Грубые перчатки ОЗК соскальзывали, не давая как следует ухватить головки винтов.

— Долбаная хренотень! — выругался Ковалев. — Все предусмотрел, кроме плоскогубцев. И кто ты после этого?

Но куда важнее было понять, что делать дальше. Снимать перчатки было страшно. Но если не снять, вся замечательная идея летела коту под хвост.

— Вот тебе и день «Ч», — пробормотал Ковалев. — От слова «чертов».

Но и отступать он не собирался. Он попробовал несколько разных хватов, пытался в качестве подручного средства использовать два куска акрила, выбитых ногой из планшета в планшетном зале. Ничего не помогало. Ковалев взбесился не на шутку.

— Ладно, хорошо. А если все же снять? Какие шансы?

По здравому размышлению, шансов не заразиться было довольно много. Во-первых, группа дезактивации уже провела очистку и вылила всюду десятки литров дезраствора. Во-вторых, можно сначала омыть в дезрастворе перчатки, потом их снять и тут же омыть в нем руку. Затем быстро, не мешкая, отвернуть винты. Затем надеть перчатку и уже в ней вытащить диск.

Не тратя времени, Ковалев устремился за припрятанной канистрой с обеззараживающей жидкостью. Но все же с мигающим светом быстро двигаться не получалось, приходилось жмуриться, давать глазам отдохнуть, а это сбивало темп. Лишь провозившись минут десять, Ковалев наконец допер двадцатилитровую канистру до серверного зала. Передохнув, он, экономя раствор, промыл сначала перчатки, а затем снял их и тщательно промыл руки. Чем жидкость пахнет, невозможно было понять в изолирующем противогазе.

Выдохнув, Ковалев протянул пальцы к винтам крепления. Биение сердца ощущалось на уровне кадыка, кровь шумела в висках, мерцающий свет давил на психику. Мелькнула мысль, что винты завернуты не руками, а специальным инструментом и их не получится отвернуть голыми пальцами. Отогнав ее, Ковалев взялся за рубчатую головку болта и попробовал ее провернуть.

Винт поддался легко, но радоваться было рано, со вторым мог быть сюрприз. Нервы у Ковалева были напряжены до предела. Но и вторая головка провернулась без проблем. Ковалев был готов молиться, но не знал кому.

Еще раз обмыв руки раствором, он натянул перчатки и уже в них осторожно потянул скобу диска. Тот вышел из гнезда в стойке и лег на ладонь. Ковалев ликовал. Его уже не раздражало мигание фонаря, и он не думал ни о бактериях, ни об окружающей темноте. По жилам вместе с насыщенной адреналином кровью разливался восторг успеха. Можно было уходить, но это было не так просто, как хотелось бы. Сначала Ковалев отнес к выходу диск, боясь, что уронит его, если будет тащить вместе с тяжелой канистрой. Затем уже отволок и емкость с раствором.

От выхода он, наоборот, сначала донес до ближайших кустов канистру, затем уже перенес туда диск. Аккуратно обмыв металлическую коробку корпуса, он отложил диск в траву и принялся осторожно, деталь за деталью, снимать ОЗК, промывая каждую часть. Покончив с этим, он посмотрел на восток. Там по небу уже расползались серые разводы приближающегося рассвета. Надо было как можно скорее покидать гарнизон.

Добравшись до машины, Ковалев хотел было позвонить Кириллу, но не стал искушать судьбу. Разговор мог затянуться, а время шло. Больше всего Ковалев боялся, что на КПП могут досмотреть багажник. На въезде это не обязательно, а на выезде иногда практикуют. И что тогда? Отстреливаться? Нет, отстреливаться было нельзя, потому что до отлета из России нужно было сделать еще одно важное дело — навестить Лемеха и как следует порыться в его закромах. Поэтому уехать нужно тихо, по возможности не оставляя запоминающихся впечатлений от визита в гарнизон. Приехал — уехал. А вот Лемеха обязательно надо навестить в его логове! Старый лис наверняка припрятал несколько образцов АКСОНа, раз уж удалось ему выжить во время взрыва. Что он мог делать тогда в НИИ? Только искать тайник Зверева. Нашел, шельмец, нашел! Иначе быть не может.

Чтобы не рисковать, Ковалев решил избавиться от трупа до КПП. Он прямо там, где оставил машину, выволок тело Витухина из багажника и кое-как укрыл в зарослях. Его все равно найдут, это неизбежно. Но поиски не начнут до утра, а утром Ковалев уже надеялся оказаться в недосягаемости. Просто действовать надо быстро.

На КПП вежливо попросили открыть багажник.

«Да уж, лучше перебдеть», — заключил Ковалев, открывая крышку.

ОЗК он бросил у бункера, тело в кустах у дороги. Машина была девственно чистой, лишь под пассажирским сиденьем лежала металлическая коробка диска.

— Счастливой дороги, товарищ генерал! — Дежурный по КПП козырнул, нажимая кнопку открывания ворот.

Их запирали только на ночь, в светлое время достаточно было шлагбаума. Инструкции, черт бы их побрал. Ковалева угнетало, что он, как ни крути, оставил очень много следов, много где представлялся и много где показывал удостоверение. Это неизбежное дело, конечно, но если что-то сорвется и не получится улететь, эту ниточку можно будет без труда размотать, и тогда уже возмездия точно не избежать.

Выехав на трассу, Ковалев прижался к обочине, включил аварийную сигнализацию и набрал номер Кирилла. Оператор сообщил что аппарат абонента выключен. Тут же нехорошее предчувствие словно скалой надавило на плечи.

— Чушь! — Ковалев отогнал дурные мысли. — В крайнем случае, хрен с ним, с АКСОНом. Если Стежнев обосрался…

Ковалев умолк. Нет, дело было не в промашке Кирилла. Он бы не выключил телефон. Если бы что-то со Стежневым было не так, если бы Наталья, оснащенная АКСОНом, вывернула ему задницу наизнанку, то в трубке бы просто тянулись длинные гудки. Нет, дело в другом. В чем, пока непонятно. Но Кирилл, как сможет, непременно позвонит и доложит. Возможно, и скорее всего, он выключил телефон, чтобы тот случайно не зазвонил и не демаскировал его звуком. Почти наверняка. Но если нет, если что-то не так…

Ковалев прикинул, что, пока доберется до Москвы, все должно проясниться. Если от Стежнева не будет известий, надо просто улетать с диском. Этого хватит на прикрытие ЦРУ и безбедную старость. Если же до выезда на МКАД окажется, что Лемех и Наталья устранены, то можно будет уже без спешки навестить логово почтенного старца и выпотрошить все, что у него есть.

Глава 16

В которой африканские львы стреляют, выясняется, что таблетка от головной боли не то, чем она казалась, а Кирилл Стежнев хвалит себя за предусмотрительность.

Наталья попробовала подняться, и это ей удалось без особенного труда.

— С дивана пока не вставай, — попросил Лемех. — Минут через пять Олег тебе поможет. Хорошо?

Она кивнула. Выпитая жидкость физически ощущалась в организме, и ее распределение воспринималось как тихое жужжание во всех тканях. Оно то наполняло сосуды, то покидало их, и нужно было двигаться, чтобы ускорить эти процессы.

— Ковалеву совсем не обязательно являться сюда самому, — объяснил Лемех. — Точнее, он обыщет дом лично, потому что знает, что искать. Но уже после того, как нас перебьют. На него всегда работало много людей. Почти со всеми справился Миша. Но кто-то остался или появились новые. Подонков в мире хватает.

— Да уж… — Пичугин вздохнул. — А нельзя как-то нейтрализовать «жучок» у меня в животе?

— Толку от этого будет немного, — ответила Наталья, откинувшись на спинку дивана. — Твои координаты уже засекли.

— Но мы же можем отсюда уехать! Возьмем Василия Федотовича, заберем все, что не должно достаться Ковалеву, ненужную аппаратуру разгромим.

— Это мысль… — задумчиво ответил Лемех. — Но я не уверен, что устройство можно извлечь из вашего желудка, молодой человек. Если там крепление сделано на основе аксоновского, то «жучок» цепко держится за стенку желудка. Разве что…

— Есть вариант? — с легким нажимом уточнил Пичугин.

— Ну… Он как бы есть, и его одновременно нет. Точнее, я его считаю неприемлемым.

— Вы об АКСОНе, Василий Федотович? — напрямую спросила Наталья.

— Да, Наташенька. Понимаешь, я значительно усовершенствовал нашу разработку в плане программного обеспечения. Миша оживал пять часов, ты управилась менее чем за три. Я добавил ряд функций, а когда создавали «жучок», то пытались, причем очень топорно, скопировать старую, несовершенную версию. Если внедрить Олегу обновленный АКСОН, он проведет в желудочной зоне полную очистку от лишнего минут за пять-десять. «Жучок» будет отторгнут и выйдет с рвотными массами. Но…

— Так в чем проблема? — не понял Пичугин.

— В морали и этике, — серьезно ответила Наталья.

— Совершенно верно. — Лемех кивнул. — Я считаю, что мы создали очень опасную штуку.

— Она жизни спасает, Василий Федотович, — напомнила Наталья. — Мою спасла. В чем ее опасность?

— Ты, Наташенька, извини меня, старика, но ты еще слишком молода, чтобы понять мои побуждения. Я повторю, мы создали очень опасную штуку, именно поэтому за ней гоняется Ковалев. Опасную, потому что она разделит людей на исключительных и всех остальных. Понимаешь? На касту исключительных и касту всех остальных. Человечеству нельзя давать АКСОН. Кроме тебя, дорогая моя Наташенька, я не представляю себе людей, которые проигнорировали бы свою исключительность и не стали бы ее использовать. Ты не использовала за пятнадцать лет, честь тебе и хвала. Но даже Миша не удержался, начал восстанавливать справедливость. Почему? Потому что чувствовал, что способен на это. И у него действительно были такие возможности. Но не всегда их стоит использовать, понимаешь? Нужно прожить с мое, чтобы это понять. Я считаю, что АКСОН должен или доставаться всем, при рождении, или никому.

— А как же я? — подняв брови, спросила Наталья.

— Это вынужденная мера! У меня не было иного способа тебя обезопасить.

— А сейчас есть шанс обезопасить нас всех. Вы это понимаете, Василий Федотович? Иначе какой у нас выход? Стать жертвами? Если мы разбежимся, то принесем в жертву Олега, ведь «жучок» у него. Это справедливо, по-вашему? Если останемся вместе — всех перебьют. Мы не сможем дать отпор. Я не смогу дать отпор, Василий Федотович. Одна не смогу. Я только что одной ногой в могиле стояла.

— Но разве я тебе предлагаю противостоять убийцам? — ужаснулся Лемех.

— А что вы мне предлагаете? Что конкретно? Я не брошу ни вас, ни Олега. И у вас нет способа заставить меня сделать это. Понятно ведь, да? Придерживаясь своей этики, вы вынуждаете меня на мою. Я останусь и буду драться. Как смогу. Голыми руками…

— Если до этого дойдет, то не голыми, — вырвалось у Лемеха, но он тут же осекся.

— У вас остался Мишин арсенал? — У Натальи на миг глаза вспыхнули, но тут же погасли. — Нет, это не выход! — твердо заявила она. — Настоящим победителем можно считать не того, кто выиграл битву, а того, кому удалось её предотвратить или хотя бы избежать. Я вас прошу, прошу лично от себя, Василий Федотович. Дайте нам шанс! Если можно ликвидировать «жучок» и уйти, надо поступить именно так! Если дело дойдет до драки, мы все по самые уши увязнем в самом отвратительном криминале.

— Да… Я об этом не думал, — признался Лемех. — Сейчас. Погодите. Олег, пожалуйста, принесите еду из кухни. Если нам пускаться в бега, Наташе необходимо поесть.

Пичугин бросился выполнять указание. Он быстро накидал в тарелку мяса и сухофруктов, отдал Наталье. Та принялась жадно поглощать пищу, на глазах оживая. Пичугину показалось, что подпрограмма «пума» все еще действует, так как Наталья едва не пофыркивала от удовольствия, как крупная кошка.

— Олег, идите сюда! — позвал Лемех. — Что-то сегодня мне совсем трудно ходить. Возьмите, чем запить.

Пичугин плеснул в свою кружку медово-соляного раствора из кувшина и взял из рук Лемеха пластиковую капсулу, похожую на серый желудь.

— Это он?

— Да. — Лемех кивнул. — Остатки Ивановы.

— А как же исключительность? — Пичугин не удержался от легкой иронии.

— Пусть она будет на вашей совести и под Наташину ответственность, — ответил Лемех. — Я подчиняюсь логике и обстоятельствам. У нас действительно нет иного способа уцелеть.

Олег проглотил «желудь» и запил, морщась, двумя глотками медово-соляного раствора.

— Как только прибор окажется в среде желудочного сока, он начнет работать, — пояснил Лемех.

Ощущения, пока пластиковая капсула проходила по пищеводу, приятными было трудно назвать. До слез!

— Идемте к компьютеру, надо проверить и откорректировать программу. — Лемех снова приложил к животу Пичугина пластиковую насадку. — Вот! Началась работа!

— Они там не передерутся?

— Нет. Когда АКСОН заработает по программе, он перехватит управление моторикой желудка и вызовет отторжение инородного тела, а затем рвотный рефлекс. Все, я закончил. Санузел там, не доходя до кухни.

Ощутив тошноту, Пичугин поспешил в туалет. Едва успел склониться над унитазом — его вырвало, затем еще и еще, пока пищевод не обожгло желчью. Но боль тут же прошла. Открыв глаза, Пичугин разглядел в рвотных массах черную продолговатую капсулу, значительно, раза в два, меньше АКСОНа, не без удовольствия спустил воду и умылся.

Когда он вернулся, Наташа, молча и глядя в одну точку, жевала мясо и запивала компотом. Лемех собирал в сумку какие-то детали, затем выключил компьютер, достал из него оба диска и тоже убрал в сумку.

— Вы меня очень обяжете, если понесете, молодой человек. — Он протянул Пичугину ношу, опираясь на бадик.

Наталья отодвинула пустую тарелку и произнесла, поднимаясь:

— Я готова.

Выглядела она уже вполне сносно, только глаза ввалились, и темные круги вокруг них еще не пропали полностью. Вот только движения ее изменились. Пичугину в какой-то момент показалось, что в Наташе что-то жужжит и щелкает, как в киношном роботе. Но нет, это позвякивали вещи Лемеха в сумке. Ощущение неестественности было вызвано не звуком, просто движения Натальи стали очень быстрыми, и она будто плыла над полом, переступая босыми ногами. Отсюда и ассоциация с роботом.

— Из дома не выходить! — уже почти окрепшим голосом велела она. — Сначала надо узнать, нет ли засады. У людей Ковалева было достаточно времени прибыть сюда. Есть риск. Из поселка имеется другой выезд, не сразу на трассу?

— Да. Окольными путями, — ответил Лемех.

— Это нам и нужно, чтобы не нарваться. Стойте и ждите. Без самодеятельности. Олег, это, конечно, тебя касается, а не Василия Федотовича.

Старик усмехнулся.

— Да понял я, понял! — Пичугин поднял руки, будто сдается.

— Быстро как восстанавливается, — произнес Лемех шепотом.

— Я вас услышу за километр! — предупредила Наталья уже почти от самого забора. — Где мои туфли?

— В багажнике, — ответил Пичугин.

Наталья добралась до дерева, сняла халат, оставшись в сером брючном костюме, прикинула высоту ветки и внезапно с места подпрыгнула, пытаясь уцепиться одной рукой. Промахнулась, но опустилась на землю мягко, как кошка.

— Что-то меня еще штормит, — пробурчала она. — Надо еще подвигаться.

Она предприняла вторую попытку, на этот раз удачную, уцепилась сначала одной рукой, потом двумя, сделала изящный выход силой и, оседлав ветку, глянула через забор. В ночной темноте, даже с пятнадцати метров, Пичугин едва ее различал — только кисти рук виднелись и шея.

— Что там? — спросил Лемех, когда она вернулась в дом.

— Ничего хорошего. Три машины у поворота, через шлагбаум не поехали. До них метров четыреста. В нашу сторону идет один мужчина, с оружием. Разговаривают тихо и очень коротко. Пеленг твой, Олег, они потеряли, но точку засекли. Идут на нее, то есть сюда. Оружие все короткоствольное, с длинным магазином, марку я не знаю, что-то автоматическое, но небольшое. Василий Федотович, бежать мы опоздали. Показывайте Олегу, где Мишин арсенал. Живо! Иначе всех перебьют! У нас не больше трех минут!

— Живо я не могу! — закряхтел Лемех. — Олег, вот вам ключи. Прямо по коридору и налево, в подвал.

Пичугин рванул куда указано.

— Наташенька, мне бы не хотелось, чтобы ты…

— Мне бы тоже не хотелось!

— В саду за хозблоком есть вторая калитка на параллельную линию, задний выход. А там небольшой пустырь и лесок на холме.

— Нет, Василий Федотович, все. Убегать не выход. Через задний ход мы на машине не проедем, а пешком не уйдем.

— А если я останусь? Наташенька, мне недолго осталось в любом случае.

— Мы тоже пешком не уйдем, — ответила Наталья и, соскользнув с ветки, направилась к Лемеху. — Но раз так вышло, я думаю, из этого можно извлечь пользу.

— Какую пользу? Что за глупости? Вам немедленно надо уходить.

— Нет. Уже не успели. Все, эта тема закрыта. Но открыта другая. Нам выпал шанс подставить Ковалева, понимаете? И лучшего способа, кроме как оказать незваным гостям горячий прием, не придумаешь. Оружие Миша забрал у людей Ковалева. Там номера. Все стволы, так или иначе, связаны с нашим черным ангелом, понимаете? Если они сейчас всплывут, Ковалев попадет под следствие как лидер преступной группировки. Это важно. Ведь если вы правы и он похитил секретные данные, он попробует с ними смыться. И смоется, никто глазом моргнуть не успеет.

— Месть? — недовольно уточнил Лемех.

— Нет. Дезинфекция, — спокойно ответила Наталья. — Я слышала, Василий Федотович, как вы сравнивали Ковалева с чумной палочкой. Очень точно. А моя работа — бороться с заразой.

— Но это же не ваш профиль! Совсем!

— А я и не собираюсь делать чужую работу. Я сделаю свою. Устроим шум, кто-то вызовет полицию, а мы тут оставим ковалевское оружие. Его обнаружат, по номерам выйдут на Ковалева и не дадут ему рвануть с данными за рубеж.

В дверном проеме показался Пичугин, нагруженный, как ишак контрабандистов на горном перевале, — на одном плече единый пулемет Калашникова с ленточным питанием и коробчатым магазином на двести пятьдесят патронов, на другом снайперская винтовка ВСС «Винторез» с интегрированным глушителем и еще одна такая же на ремне через плечо.

— Пистолеты я брать не стал, — виновато произнес Пичугин.

— Правильно, нет надобности. — Наталья кивнула. — Василий Федотович, слушайте меня внимательно. Одно поручение будет для вас, и оно очень важное. От него будет зависеть весь мой план.

— Хорошо, я слушаю. — Лемех двумя руками оперся на бадик. — Олег, вы тайничок закрыли?

Пичугин кивнул, а Наталья продолжила:

— Отсюда я произведу всего один выстрел. Отсеку разведчика, который не спеша пробирается к нам. После этого выстрела все бойцы обязательно рванут к дому, ведь им неизвестно, кто стрелял. Им до цели надо будет преодолеть четыреста метров. По высокой траве, с оружием, это наверняка займет у них больше сорока секунд. За это время мы с Олегом сменим позицию, чтобы потом невозможно было определить, что стреляли отсюда. Дом на вас записан? На родственников?

— Нет, на совершенно посторонних людей, я владею им по генеральной доверенности. Иначе Ковалев бы меня давно вычислил.

— Отлично! Это упрощает задачу. От вас потребуется поднять и спрятать гильзу, которую выбросит экстрактор моей винтовки. Понятно? Она упадет под дерево.

— Хорошо!

— Олег, будь наготове. Василий Федотович укажет, где задний выход. Бегом туда.

— Сейчас?

— Да, сейчас! Я догоню! Вторую винтовку брось, я заберу патроны, а тебе лучше подойдет пулемет. Выпустишь одну длинную очередь! Не обязательно попадать. Главное — побольше шума!

Пичугин отдал винтовку Наталье и направился через садик ко второму выходу. Наталья повесила винтовку через плечо, рванула от крыльца к дереву и с разбегу, совершенно по-кошачьи, взмыла вверх, скрывшись в листве.

Она вскинула оружие, и, взяв упор большим пальцем в крепление ружейного ремня, обхватила цевье, чтобы создать максимальную устойчивость в весьма шатком положении. Прикинув расстояние по ростомеру прицела, дугой расположенному в нижней части сетки, Наталья поняла, что до вышагивающего к дому бойца метров восемьдесят. Для «Винтореза» это дистанция прямого выстрела, когда баллистические факторы еще не успевают заметно исказить траекторию пули. Это означало, что при выверенном прицеле надо наводиться по верхней из четырех галочек. В том, что Миша еще тогда выверил прицел, сомнений у Натальи не было. Он учил ее пользоваться «Винторезом».

Наталья прицелилась в бедро крадущемуся и как можно более плавно выжала спуск. Выстрел, несмотря на интегрированный глушитель, оказался громче, чем она ожидала. Отдачей ощутимо лягнуло в плечо, разведчик, выронив пистолет-пулемет «Кипарис», рухнул в траву и попытался ползти обратно к машине. Остальные замешкались. Похоже, снайперского огня они не ожидали и не поняли, что произошло. И это прекрасно, растерянность — первый шаг к панике.

Соскользнув с ветки, Наталья сразу бросилась через двор, догоняя Пичугина.

— Я видел, куда упала гильза! — уверил ее Лемех. — Я подобрал!

Она не стала отвечать. Времени не было на разговоры.

Пичугин еще не успел отворить калитку заднего выхода, когда Наталья оказалась рядом с ним.

— Двигаться надо быстрее! — посоветовала она. — Сорок секунд, это очень мало. Следуй за мной, я первой займу позицию.

— За тобой не успеть!

— По следу, трава примятой останется, — ответила Наталья и рванула вперед с такой мощью, что Пичугина обдало потоком воздуха, как от промчавшегося мимо поезда.

Пулемет весил изрядно, но Пичугин все равно пустился бегом. И не потому, что ему претило, как хрупкая Наталья бьет при нем олимпийские рекорды в спринте, а чтобы оказаться рядом, когда нужна будет помощь.

Неподалеку от особняка, за узкой грунтовкой с разбитыми колеями, темнел лесок, заросший кустарником, березами, дубом и кленом. За Натальей действительно в высокой траве остался заметный след, и двигаться по нему было нетрудно даже в темноте. Уже через сто метров Пичугин ощутил одышку, а когда оказался под сенью крон, пришлось перейти на быстрый шаг — в почти полной тьме немудрено было споткнуться об оголившийся древесный корень.

— Тихо! — раздался в темноте голос Натальи. — Слева меня обходи. Я тут, на пригорке, а ты спустись вниз.

— Задача какая? Только пошуметь? У тебя же винтовка с глушителем.

— Грохоту будет много, не волнуйся. Твоя задача, отсечь их, если рванут к дому. Положи их! Только не убей никого.

— Вот ты аферистка, — пробурчал Пичугин, не видя Натальи.

Но перечить он не стал, нащупал ногами тропинку и поспешил занять указанную позицию. За спиной раздался звучный хлопок, справа посыпались листья, сбитые тяжелой пулей на траектории. И почти сразу вскрик далеко впереди, приглушенная матерщина. Отодвинув ветку, Пичугин разглядел обширный пустырь перед домом. Небо уже начинало светлеть, со стены особняка били широкими лучами два ртутных прожектора, так что видимость была превосходной. Метрах в четырехстах приткнулись у обочины три внедорожника, из них высыпало человек пятнадцать. Преодолев меньше половины дистанции, боевики растянулись цепью и залегли в высокой густой траве. Двое, продвинувшиеся дальше других в сторону дома, корчились в траве с простреленными ногами.

«А Наташа метко бьет, позавидуешь, — подумал Пичугин. — Но почему они так далеко машины поставили? Может, знали об оружии в доме Лемеха и не хотели соваться, не зная брода? Но откуда у них информация? И кто они сами?»

Пичугин не слышал разговора между Натальей и Лемехом, а потому представления не имел, что означали слова «Мишин арсенал» и откуда этот арсенал взялся. Не следы ли это пятнадцатилетней давности, оставшиеся от конфликта с Ковалевым? Догадка порадовала Пичугина. До него доходило, что задумала Наталья. И идея ему понравилась. Если у Ковалева действительно рыльце в пуху, лучшей управы на него не придумать.

Один из бойцов поднял голову, чтобы осмотреться. Было в его движениях что-то знакомое, но расстояние не давало возможности разглядеть лицо. В глаза бросилось только наличие короткой бородки.

«Не Стежнев ли?» — подумал Пичугин.

Он до конца не хотел верить в причастность Ковалева к происходящим событиям, а главное, к выстрелу в Наталью. Что, если бы не АКСОН? Такого прощать нельзя. Но прежде, чем рубить с плеча, было бы неплохо разобраться. С другой стороны, старый профессор убедительно логичен.

И если даже боевиками руководит Стежнев, является ли это доказательством причастности Ковалева? Лишь косвенно. Стежнев, безусловно, работает на генерала, но у него могли быть и собственные мотивы для игры. Какие? Например, с чумой. И тогда все движения направлены именно против Натальи.

Предводитель приподнялся выше и крикнул:

— Чего застряли? А ну, вперед!

У Пичугина похолодела спина. Это, безусловно, был голос Стежнева. Сердце забилось чаще. Неприятно было осознавать, что столько лет работал на весьма сомнительную личность, если верить Лемеху и Наталье. Но не верить Наталье не получалось.

— Оглохли? — рявкнул Стежнев с еще большим напором. — Чего обосрались? На разборки не так страшно ездить? Хотели бы убить — стреляли бы на поражение. Вперед!

Несмотря на привычное для него самообладание, он понимал, что ситуация не из лучших. Как предводитель, он для ребят особого авторитета не имел. Они подчинялись приказам лидера преступной группировки, а тот подчинялся Ковалеву и никому больше. Кирилл в этой схеме был сбоку припека, так, правая рука Ковалева, не больше. А для боевиков и сам Ковалев — звук пустой. Они его никогда не видели и никогда, скорее всего, не увидят.

В таких боевых группах, как правило, реальным авторитетом пользовались только природные лидеры, снискавшие уважение бандитов, а не какие-то назначенные «фраера», да еще из «ментов». В силу невеликого ума, бандиты низшего ранга не видели большой разницы между сотрудником МВД и сотрудником ФСБ. Для них — что тот враг, что этот. Понятно, что фээсбэшник «кроет» их лишь по причине собственной шкурности. Это тоже не добавляло в их глазах уважения к Кириллу. Он понимал, что, если нажать лишнего, они его самого скорее пристрелят, чем подчинятся. Благо об этом он подумал заранее и надел бронежилет под ветровку. Не ахти что, но жизнь может спасти при случае.

Причем понятно было, что ребята не трусят, они и не в таких переделках бывали, просто, по всей видимости, они не ожидали получить такого отпора. Кирилл подумал, что с его стороны явно лишней была перестраховка и идея оставить машины слишком далеко от дома. На внедорожниках можно было рвануть прямиком через пустырь, потом высыпать всем, что называется, отделением и дать жару из всех стволов.

«Это все Максим Константинович со своими львами, — подумал Кирилл. — Какие тут львы? Как же правильно я броник надел под куртку!»

Но пытаться переложить вину на Ковалева было не очень умно. Его дело предупредить об опасности, а дело Кирилла — выработать тактику и действовать. У каждого свои функции. Но почему Ковалев ничего не сказал про снайперскую винтовку с глушителем? Наверняка «Винторез», будь он неладен. Из него даже не очень подготовленный стрелок может вывалить половину группы. Но половина — не вся. У снайперки, как ни крути, на пятнадцать человек просто огня не хватит, чтобы остановить всех бойцов, пока они преодолевают четыреста метров дистанции. Сколько надо на это? Минута, не больше.

В принципе, и тактика была верной. Сначала Кирилл велел выдвинуться вперед одному разведчику, чтобы проверить реакцию львов, о которых предупреждал Ковалев. Заперты они или на свободе? Привязаны или нет? Насколько длинные поводки? От ответов на эти вопросы зависела безопасность всей группы. Рискнуть одним — вполне нормальный тактический ход. Но кто ожидал, что вместо львов разведчика встретит огонь снайпера?

Стреляли, по всей видимости, из дома. Но пустырь открытый, рваться в атаку, как морская пехота на пулеметы, не очень умно. Так что ребята правы. Спешка тут не нужна. Авторитет у них можно заработать взвешенным решением. И так потерь уже больше, чем хотелось бы — один из бойцов, видимо, товарищ первого разведчика, бросился к нему на помощь и тоже получил пулю в ногу. Теперь оба валялись в траве, истекая кровью.

Кирилл оказался перед непростым выбором. С одной стороны, понятно, что снайпер не мог молотить сквозь стену и бойниц видно не было. Скорее всего, он засел в кроне одного из деревьев, возвышающихся над кромкой бетонного забора. Тогда можно попытаться подавить его огнем. Но из короткоствольного скорострельного оружия, которым Стежнев приказал вооружить боевиков, на четыреста метров эффективной стрельбы не получится. Метров двести — самый край. Тем не менее пуля летит куда дальше, чем дистанция прицельного выстрела, а потому можно было попробовать.

— Свяжись с ранеными! — приказал Кирилл одному из бандитов у себя за спиной.

— Эй, Гвоздь, Турок, ответьте! — позвал тот, нажав тангенту рации.

— На связи Гвоздь… — ответил в эфире голос, искаженный болью.

— Пусть долбанут с двухсот метров по верхушкам деревьев! — велел Кирилл. — И в это время всем вперед, надо сорвать дистанцию.

Бандит передал команду. Горхнула очередь, за ней еще одна. Но, видать, часть пуль прошла слишком низко. Они попали в забор и отлетели рикошетами, издавая длинный, рвущий душу визг. Тут же Кирилл вскочил на ноги и первым рванул к дому Лемеха, подняв за собой самых храбрых боевиков, общим числом человек пять. Остальные предпочли остаться поближе к машинам. Но не успели ребята преодолеть двести метров, как один из них поймал пулю в ногу и шлепнулся на бок, выронив из руки «кедр». Через миг ранило и второго, тоже в ногу. Он завалился на спину, а его «кипарис», кувыркаясь, подлетел высоко в воздух, после чего ударился о землю, выплюнув в темноту короткую очередь.

Снова все залегли. Но уже было ясно, что бьет второй снайпер, и не из дома, а из леса.

«Хорошо, если первого удалось подавить огнем», — подумал Кирилл.

Ход был рискованный, но если он себя оправдал, то уже неплохо. Один снайпер лучше, чем их было бы два, хотя и пришлось пожертвовать тишиной. «Кедры» и «кипарисы» молотили очередями довольно громко, а поселок населенный, кто-то наверняка теперь вызовет полицию. Так что надо было спешить.

Впрочем, второй снайпер представлял немалую опасность. С другой стороны, он не мог укрыться очень глубоко в лесу, так как ему самому тогда мешала бы листва. Значит, он у самого края. Вскинув «кипарис», Кирилл дал наугад две короткие очереди в сторону леса.

Пули прошили воздух над головой Пичугина, заставив его пригнуться. Расстояние до Стежнева было не больше ста метров, с такой дистанции можно бить и довольно прицельно.

— Я цела, не волнуйся! — раздался сверху тихий голос Натальи. — У меня тут толстое дерево. Стреляю и прячусь.

— Понял! — ответил Пичугин и тоже поискал глазами подходящее для укрытия дерево.

Следуя примеру Кирилла, по лесу начали палить и другие бандиты, так что идея оказалась своевременной — девятимиллиметровые пули тюкали в землю, сбивали листья с ветвей и глухо ударяли в древесину, вышибая во все стороны кусочки коры. Быстро светлело.

— Скорее бы уже полиция подоспела, — заметила Наталья. — Ты, главное, не дай им добраться до машин. Нам надо, чтобы их задержали, а не чтобы они разбежались по округе с оружием.

— Все равно разбегутся, — ответил Пичугин.

— Постараюсь не допустить, — ответила она.

Через миг снова хлопнула ее винтовка с глушителем. Но, судя по отсутствию вскрика, выстрел не достиг цели.

— Залегли неудобно! — посетовала Наталья.

Ситуация складывалась патовая. Бандиты залегли в высокой траве, и Наталье достать их было непросто. К тому же она боялась кого-то убить и целилась лишь наверняка. Но и сами бандиты не могли подняться, прекрасно понимая, что попадут под огонь снайпера. Они лежали в траве и обдумывали имеющиеся у них варианты.

Пичугин вспомнил, что психологи называют такое состояние отложенным действием. Когда человек сталкивается с любой трудностью, он, вместо того чтобы действовать, останавливается и начинает обдумывать, как действовать, чтобы достичь наибольшей эффективности. При всей естественности процесса «отложенное действие», как правило, не имеет ни малейшего смысла, так как размышления не приводят к конкретному решению, а производятся только с одной целью — оправдать вынужденное бездействие, возникшее из страха что-нибудь предпринять. Так выжидать человек может очень долго, сам перед собой делая вид, что честно ищет выход.

Так еще первобытный человек останавливался перед рекой, если видел в ней крокодилов. И начинал думать, как получше отвлечь крокодилов, как их обойти или как построить мост, чтобы перебраться на другой берег, где водятся антилопы. И так он мог думать часами, пока или голод не припрет, или из-за кустов не выскочит медведь. Тут уже становится не до размышлений, и человек перебежит реку самым эффективным способом из всех возможных. Быстро, без размышлений, на одних инстинктах. Но пока ситуация не приняла критический оборот, он будет думать. Так устроен его мозг.

То же относилось и к бандитам, которые залегли в траве. Они могли строить планы либо до утра, либо до приезда полиции. Стоит ей подъехать, боевики неизбежно бросятся врассыпную, так как шанс быть задержанными выше, чем шанс быть подстреленными. Но для Пичугина и Натальи это был неприемлемый вариант. Бандиты разбегутся, поймают только часть из них, а остальные превратятся в серьезную опасность, если у них приказ всех перебить в доме Лемеха.

Нужно было что-то вроде «медведя». По сути, требовался критический фактор, способный поднять бандитов на ноги до приезда полиции. Если это провернуть, если обратить нападающих в бегство, то Наталья сможет многих из них обезвредить. Важно, чтобы остальных переловила полиция, иначе толку мало.

«Слишком много факторов должно совпасть», — с тревогой подумал Пичугин, не имея в голове четкого плана.

Он поймал себя на мысли, что совершенно не волнуется за Наталью. Каждая мысль о ней порождала лишь теплое чувство в сердце, и очень хотелось, чтобы все скорее закончилось, а у него появилось бы время спокойно побыть с ней наедине.

Между тем Кирилл пытался убедить укрывшихся в траве бандитов, что лежать не менее опасно, чем рваться вперед.

— До дома всего двести метров, — говорил он в микрофон рации, чтобы все его надежно слышали и чтобы не надрывать глотку. — Их можно преодолеть за тридцать секунд. Снайпера в доме мы подавили, остался только в лесу. Когда доберемся до дома, он будет не страшен, так как не сможет стрелять сквозь бетонную стену. Снайпер стреляет только по ногам, так что риск минимальный. Если же будем вылеживать, рано или поздно нагрянут менты и всех повяжут.

— Ты сам мент, — ответил кто-то в эфире. — Иди в жопу, а мы сваливаем. Нам не перед тобой ответ держать, так что сам штурмуй дом, если тебе присралось. Ребята, отходим к машинам.

Выглянув из-за дерева, Пичугин понял, что происходит худшее — боевики, не вставая, ползком двигались в сторону внедорожников.

— Ты видишь? — спросил он у Натальи.

— Лучше, чем ты. У меня оптика, — ответила она. — Но в траве их почти не разглядеть и уж точно не прицелиться.

— Надо хоть машины обездвижить, — прикинул Пичугин. — Сможешь?

— Это ничего не решит, если не приедет полиция. Расползутся в стороны, и ищи их свищи. Тогда смогут нас обойти и зажать. Никакая полиция тогда не поможет. Меня вряд ли, а у тебя АКСОН еще не скоро заработает в полную силу.

— Значит, уходи, я тебя прикрою!

— Фильмов героических насмотрелся? — Наталья прыснула нервным смешком. — Горячку не надо пороть. Надо подумать. Минут семь прошло с моего первого выстрела. Через три минуты они начали палить. Еще через минуту, допустим, кто-то вызвал полицию…

— Почему бы нам самим не вызвать? — с недоумением спросил Пичугин.

— Нам нельзя свои симки засвечивать, иначе весь план коту под хвост. Нам надо связь Ковалева с событиями показать, а не свою связь с Ковалевым.

«И не поспоришь», — подумал Пичугин.

Получалось, что полицию можно было ожидать не ранее чем через пятнадцать минут. Через десять — в лучшем случае. Это бездна времени в создавшейся ситуации. За это время бандиты либо проникнут в дом, убьют Лемеха и вынесут все, что осталось ценного, или драпанут, и тогда невозможно будет доказать участие Ковалева в происходящем.

Нужно было быстро все взвесить и принять решение, но Наталья опередила:

— Долбани из пулемета по машинам, — велела она. — Только от души, прицельно, чтобы они уже не двинулись с места.

— Тогда они расползутся.

— Под пулеметным огнем? — с сомнением спросила Наталья из темноты. — Вряд ли у них нервов на это хватит. Если будут расползаться, тогда делать нечего, долби очередями всюду, где колышется трава. Если кто вскочит, не трать на него патроны, я бегущих точно сниму. Главное, чтобы на машинах не рванули через поселок.

Пичугин передернул тугой затвор пулемета, улегся под кустами и поставил его на сошку. Затем выставил прицельную планку на дистанцию двести метров и дал по внедорожникам три очереди средней длины.

Грохнуло знатно, так, что во всем поселке завыли собаки, а у «Шкоды» во дворе сработала сигнализация. Пули, разогнанные до сверхзвуковой скорости, прошили воздух, но хлипкий автомобильный металл не оказывал на них почти никакого останавливающего воздействия, они оставили в обшивке внедорожников аккуратные дырочки, с блестящей окантовкой по контуру, потом со скрежетом ломающихся пружин пробили сиденья, пластик приборной панели, провода, реле, а под конец и блок двигателя. Из пробитых в алюминиевом сплаве отверстий потекло масло и охлаждающая жидкость, а между сиденьями повисла в воздухе выбитая из-под обивки труха и пыль. Из пробитых колес с шипением начал выходить воздух, две из трех машин перекосило, в одной полностью вынесло боковые стекла.

Не ожидая такого поворота дела, Кирилл вжался в грунт. Кто-то последовал его примеру, но часть бандитов, наоборот, вскочила на ноги. Они рванули под прикрытие машин, но для Натальи это были легкие цели. Она, к собственному удивлению, словно видела, где силуэт человека окажется через миг, а потому с высокой точностью брала упреждения.

«Мозг активнее работает из-за АКСОНа», — подумала она.

За пятнадцать лет она привыкла, что АКСОН незаметно поддерживает тело в том состоянии, в каком оно было пятнадцать лет назад, сильно повышает иммунитет, заживляет раны, восстанавливает клетки. Но теперь, после оживления, все стало намного ярче, прибор, закрепленный в желудке, словно позволял перейти в экстремальный режим, давая возможность и телу, и мозгу выходить за пределы привычных для человека возможностей.

Троим бандитам, вскочившим на ноги рядом с Кириллом, требовалось около двадцати секунд, чтобы вырваться за пределы простреливаемого пустыря. Но этого времени Наталье с лихвой хватило, чтобы уложить всех попаданием в ноги и не дать скрыться в зарослях ивы и тростника у дороги. Один, четвертый, рванул от машин, ему до края леса было почти ничего, но и его настигла пуля, пробившая и сломавшая берцовую кость.

Кирилл понял, что в строю осталось шесть человек, он седьмой. Группа ничего не сделала, а уже потеряла половину личного состава.

— Сопляки! — пробурчал он. — Сопляки и трусы.

Не хотелось думать, что Ковалев своими рассказами про львов его тупо подставил, мотивировав взять не то оружие, какое следовало, и применить не ту тактику, какая была оправданна. С другой стороны, если там действительно львы, то ничего лучше скорострельного короткого ствола не придумать. Есть они там или нет? Доверять Ковалеву, или он решил избавиться от очередной пешки?

Оказаться в роли пешки Кириллу не хотелось. Но и дергаться на такого ферзя, каким реально был Ковалев, тоже не следовало. В таких ситуациях нельзя давать волю эмоциям, вот что важно. Если генерал действительно решил организовать подставу, ни в коем случае нельзя ему давать понять, что вычислил его. Иначе он точно найдет способ прихлопнуть, как муху. Особенно в позиции Кирилла. Тот уже привык ощущать себя под прикрытием, привык представляться действующим офицером ФСБ, которым не являлся уже больше пяти лет. Прокололся в свое время. Прямых доказательств связи его с преступными группировками на Кавказе тогда не нашли, но от греха подальше Кирилл сам тогда решил уволиться и уйти в тень. Теперь вся его «фээсбэшность» держалась лишь на удостоверении, выданном Ковалевым, и на его всесторонней поддержке. Если у кого возникали сомнения, например, у сотрудников МВД, они звонили генералу и получали все нужные подтверждения. К тому же удостоверение было справлено на подлинном бланке, который Ковалеву удалось как-то раздобыть. С таким прикрытием можно руководить не парочкой преступных группировок, а десятком. Главное, выполнять все поручения шефа.

«Но если шеф решит меня слить, то это конец», — подумал Кирилл.

И хотя обстановка под огнем неизвестного противника мало располагала к продуктивным рассуждениям, пришлось пораскинуть мозгами, как выйти сухим из воды.

«Ковалев знал, что нас ждет? — думал он. — Или не знал, но предполагал, поэтому соврал про львов? Это вероятнее. Он предполагал, что нас тут ждут проблемы, но не мог или не хотел раскрывать их сути. Понадеялся, что мы эту проблему задавим числом и автоматическим оружием. А про снайпера он знать не знал. Про пулемет — тоже. Иначе б не стал говорить о львах. Но все-таки это подстава!»

Между тем шестеро бойцов, которые залегли ближе к машинам, тоже думали, как выпутаться. Они радовались, что навязанный им предводитель «из ментов» остался на двести метров ближе к дому. Под пулеметным и снайперским огнем надо быть идиотом, чтобы подняться и пуститься бегом, а ползком до машин он долго будет добираться. Сами машины, как средство передвижения, после трех пулеметных очередей можно было не рассматривать. Они годились только в качестве укрытия, да и то не от пуль, а лишь от взглядов противника. Зато до края лесочка было рукой подать, и ползком не спеша можно было выбраться из зоны обстрела. Перекинувшись парой фраз, бандиты решили ретироваться, оставив Кирилла на произвол судьбы.

Заметив их движение, Наталья спустилась к Пичугину.

— Плохо дело, — призналась она. — Пока они ползут, снайперка против них бессильна. Было бы посветлее, а так — не смогу.

— Все равно им придется подняться, — прикинул Пичугин. — Трава идет до грунтовки, а у кювета кончается. Эта грунтовка получается между бандюками и лесом. Если они по голому грунту попытаются ползти, ты их как уточек в тире…

— Это да. Но если бегом?

— Фиги с две я им дам подняться, — со сталью в голосе заверил Пичугин.

— А если они в обратную сторону от нас поползут? Там нет дороги и тоже густые заросли.

— Метров триста до них. Долго на брюхе ползти.

— Тогда надо обозначить нашу позицию, — задумчиво произнесла Наталья. — Мы должны показать, что видим грунтовку и не дадим ее преодолеть. Дай по ней пару очередей, подними пыль.

Не без удовольствия Пичугин вжал в плечо приклад и пустил две гулкие очереди по дороге, на которой остались бесполезные внедорожники. В свете прожекторов и зарождающегося утра взлетели ввысь десятки пылевых фонтанчиков. Визгнул пронзительный рикошет — видимо, одна из пуль попала в камень.

— Суки! — выкрикнул один из бандитов и дал в сторону Пичугина неприцельную очередь из «кедра».

Он первым пополз в обратную сторону, за ним остальные. И почти сразу со стороны шоссе раздался вой полицейских сирен.

— А вот и кавалерия, — с облегчением произнесла Наталья. — В траве осталось человек пять-шесть, думаю, их и без нас переловят. А нам надо уходить. Откуда стреляли, определят по попаданиям в машины. Надо протереть оружие от отпечатков и живенько в Москву.

Она оторвала рукав от сорочки и принялась протирать винтовку.

— Машину успеем выкатить?

— А мы выедем, когда уже всех переловят.

— Там осталась снайперка и пистолеты, — напомнил Пичугин. — Если устроят обыск, найдут.

— Это вряд ли. Если это люди Ковалева, они не будут сдавать хозяина и рассказывать, куда и зачем шли. Если он нанял бандитов, то тем более. — Наталья протерла рукавом на пулемете все места, за которые брался Пичугин. — Надо спешить!

Они бросили оружие и рванули через лес к заднему входу во двор. Ни Пичугин, ни Наталья не показывали виду, но оба понимали, что их план, разработанный в спешке, висит на волоске. Стоило хоть одному из бандитов проговориться о цели их визита, полиция неминуемо нагрянет в дом Лемеха, а там улик разного рода — хоть отбавляй. И оружие, связанное с делишками Ковалева, и АКСОН. Пичугин, продираясь сквозь заросли, пытался себя убедить, что нападавшим невыгодно разглашать цель перестрелки, да и Ковалева они наверняка должны бояться, если это его люди. Но предчувствие было нехорошим. А Наталья, спускаясь с пригорка к дому, немного пожалела, что стреляла по ногам, а не в голову. Все-таки не хватает ей холодного расчета и безжалостности, альтруистка несчастная!..

Глава 17

В которой Кирилл Стежнев ищет телефон, Евдокимова хочет переодеться, а генерал Ковалев мечтает свалить из страны.

Когда раздался вой полицейских сирен, Кирилл не испугался. Он к этому был готов. Рано или поздно, на стрельбу все равно бы съехались. Беда состояла лишь в том, что в создавшейся ситуации не получится выкрутиться при помощи одного лишь удостоверения. Пятнадцать бандитов, да еще и с оружием — это не шутки. Окажись тут хоть сам Ковалев, у него бы тоже возникли серьезные неприятности. Но именно поэтому он в таких ситуациях не оказывается, предоставляя такую возможность другим.

Кирилл был зол. Очень. Но он умел держать себя в руках еще с тех времен, когда действительно состоял на службе. Все время сдерживать эмоции тоже нельзя, изнутри вскипишь, но всему есть свое время. В критической обстановке надо сохранять ледяное спокойствие, а потом уже можно дать волю чувствам, например, нанять проститутку, избить ее и бросить на улице. Обычно это неплохо давало выход накопившемуся напряжению.

Сейчас все зависело от того, как поведут себя бандиты, оставшиеся на ногах. Они могли разбежаться, могли сдаться, а могли устроить перестрелку с полицией. Последний вариант устраивал Кирилла больше других, так как, при хороших раскладах, всех перебьют, и не возникнет ненужной утечки информации. Вот только шансов на такое развитие событий было немного. Наиболее вероятно, что часть группы попытается скрыться, часть сдастся, а задержат в результате всех. Задержат и начнут колоть. С непредсказуемыми последствиями.

Впрочем, и у последнего варианта тоже были минусы. Даже если шестеро оставшихся на ногах начнут отстреливаться, перебьют их, а не раненых, валяющихся в траве. Так что они запросто могут расколоться на допросе и подставить всех, вплоть до Ковалева, если копнут хорошо. Допускать этого Кирилл не собирался. У него возникла весьма продуктивная, на его взгляд, идея, реализация которой могла решить все проблемы разом, а заодно порядком запутать следствие. Для этого надо только успеть обойти огневую точку противника с фланга и завладеть пулеметом. План рискованный, но любой другой был еще хуже.

Можно, конечно, было просто рвануть наутек, бросив оружие. Пользуясь суматохой, можно было уйти достаточно далеко, чтобы не быть застигнутым на месте преступления. А дальше уже можно отвертеться с удостоверением. Кирилл бы так и поступил, если бы был уверен, что задержанные бандиты наверняка станут держать рот на замке. Но такой уверенности не было. Так что пришлось перекатом уйти в высокие заросли тростника, там вскочить на ноги и, глубоко пригнувшись, рвануть в сторону леса. В любой момент можно было ждать снайперской пули, но вряд ли стрелок имел профессиональные навыки. Профессионал стрелял бы в грудь. Хороший профессионал бил бы в голову. И только случайно завладевший винтовкой человек, не привыкший и не желающий убивать, будет целиться по ногам. А когда тростник по шею и если двигаться хаотичным зигзагом, попасть не так просто, особенно в предсумеречной темноте.

Оказавшись в лесу, Кирилл перевел дух и прислушался. Как писали братья Стругацкие — бесшумных засад не бывает. Но ни один звук не выдавал противника. Это было странно, но думать было особо некогда, так как вой полицейских сирен приближался с каждой секундой.

Кирилл прикинул, что огневая точка не могла находиться глубоко в лесу, иначе бы листья мешали стрелять. Он, оскальзываясь на покрытой росой траве, спустился с пригорка и почти сразу споткнулся о пулемет. Стало ясно, что, заслышав приближающуюся полицию, противник побросал оружие и бросился наутек. Тем лучше.

В пулеметном коробе, судя по отстрелянному концу ленты, оставалось больше двухсот патронов. Хватит с избытком.

На грунтовке мелькнули фары, кроны деревьев озарились сполохами синих проблесковых маячков. Не дожидаясь развития событий, Кирилл вскинул к плечу пулемет и дал три короткие очереди по головной полицейской машине. Ее занесло, из дверей алмазными брызгами полетели каленые стекла. Она остановилась так неожиданно, что серый грузовой фургон с надписью «ОМОН» не успел затормозить, протаранил легковушку и смел ее в кювет. Из травы, как тараканы от внезапно включенного света, во все стороны метнулись бандиты. Никто из них, похоже, и не думал сопротивляться блюстителям порядка. Из грузовика посыпались омоновцы в полной экипировке, с короткими автоматами.

— Стоять! На землю! Работает ОМОН! — закричали сразу несколько глоток.

Кирилл положил ствол пулемета на горизонтальную ветку дерева, для устойчивости, сверил планку прицела и принялся молотить очередями на поражение и по бандитам, и по полицейским. Началась сумятица. Ничего не понимая, бандиты тоже начали отстреливаться, но их с короткой дистанции моментально срезали полицейские из автоматов. Тогда Кирилл принялся точно и методично расстреливать раненых бандитов.

Но его огневая позиция не укрылась от сотрудников ОМОНа, и они из нескольких стволов накрыли его позицию, целясь на сполохи выстрелов. Пули ударяли в деревья, вышибая из них чешуйки коры, косили траву и глухо били во влажную землю. Кирилл понял, что надо отходить. Прикрывшись огнем, он попятился в заросли, но тут его настигла пуля, выпущенная из «АКСУ».

Дистанция двести метров для укороченного автомата калибра 5.45 предельная. И хотя пуля еще на многое способна, но, пронзив двести метров воздуха, ветки и листья, она влетела в грудную титановую пластину бронежилета, уже растратив часть кинетической энергии. Впрочем, и этого хватило, чтобы сбить Кирилла с ног и нанести удар, от которого потемнело в глазах. Вот только отлеживаться было некогда. Вскочив, Кирилл зигзагами начал удаляться в сторону трассы, на ходу пытаясь снять разгрузочный жилет. Наконец это удалось, из кармана посыпались куски пластика — пуля попала точно в мобильник.

— Чтоб тебя! — выругался Кирилл. — Хоть симка целая.

Он снял бронежилет, переложил в карман пиджака удостоверение, а за пояс брюк сунул пистолет Макарова, числившийся в удостоверении как табельное оружие сотрудника ФСБ. Дальше все зависело от того, выжил ли кто-то из бандитов. Кирилл очень надеялся, что нет. Потому что, после столь неудачной операции, любой сдал бы его не задумавшись. Если же никто не сдаст, то стоит убраться на пару километров от места преступления, и можно накормить полицейских любыми байками, сунув им под нос удостоверение сотрудника ФСБ.

Он ломился через лес, отводил от лица ветки, перепрыгивал через влажные, вылезшие из земли корни и думал, как поступить дальше. Что сообщить Ковалеву? И надо ли вообще что-то сообщать?

Вероятность того, что Ковалев попросту решил слить Стежнева, была крайне высокой. Все это задание с устранением Евдокимовой, с захватом дома в поселке «Изумруд» было предельно странным и очень сильно смахивало на подставу. Львы какие-то… Бред. Это настолько смахивало на подставу, что самым продуктивным было принять версию о подставе за рабочую.

На самом деле был и еще один вариант. Сам Ковалев наломал таких дров, что у него теперь жопа горит синим огнем, он мечется и отдает нелогичные приказы, не успевая их отменять. Подставляя своих людей, лишь бы самому выйти сухим из воды. И эта версия, если над ней поломать голову, тоже могла принести плоды. Даже с большей вероятностью, чем первая.

Но Кирилл, как человек предельно прожженный и повидавший всякого, решил не фокусироваться на одной из двух версий, а прорабатывать обе. К тому ж, если верна вторая, то первая могла быть ее следствием.

Беда состояла в том, что Кирилл не имел ни малейшего представления о планах Ковалева. Сведения были очень обрывочными, разрозненными и проистекали только из получаемых приказов. Впрочем, имея голову на плечах, и из этого можно вынуть кое-что полезное.

К примеру, что, если рассмотреть поставленную Ковалевым задачу добраться до какого-то сержанта Еремеенко и отнять у него все носители информации. Что это значило? То, что эти носители представляли, сами по себе, немалую ценность. Почему? Если бы ценность была низкой, Ковалев бы не велел действовать любыми способами и средствами. Он бы обозначил пределы. Но он их не обозначил. Если бы информация могла навредить Ковалеву, он бы велел уничтожить ее, а не завладеть ею. Таким образом, если этой информацией завладеть, можно получить рычаг воздействия на Ковалева, провести с ним переговоры и обменять информацию на безопасность. Например, на возможность выехать за границу.

«Выходит, от того, доберусь я до этого Еремеенко или нет, впрямую моя жизнь зависит», — подумал Кирилл.

Это привело расшалившиеся нервы в порядок.

«Человечка достать — это не звезду с неба». — Кириллу понравилось пришедшее на ум слово «человечек».

Была в нем некая структурная правда. Люди — это люди. Те, кто принимает решения и способен их воплотить. А другие — это человечки. Смешные фигурки, изображенные на страничках реальности. Герои мультика, вроде того, какой может нарисовать ребенок на уголках тетрадных листов. Бегают эти фигурки, суетятся, что-то думают о себе. А на самом деле стер его ластиком и нет человечка.

Ринуться в погоню за Еремеенко хоть и не представляло труда, но нужно было сначала решить, что доложить Ковалеву. Врать или не врать, вот в чем вопрос! Как правило, ответ на него всегда был однозначный — врать. Но это, когда дело касалось других, не Ковалева. Это хитрющий, как черт, сам кого угодно ластиком сотрет и не задумается. Возможно, он и не собирался никого подставлять, а хотел, чтобы Кирилл просто перебил всех в доме, потом сам собирался туда нагрянуть и что-то забрать. Возможно? Более чем. Приехал бы, когда там уже следователи работали, представился, сообщил бы, что речь идет о попытке хищения важных данных, сам бы все смел, и привет родителям. Поэтому нельзя врать, что все прошло гладко. Кто знает, где Ковалев и когда окажется в «Изумруде». Как только узнает, что Кирилл ему голову морочит, церемониться не станет. Спишет. Выходило, что лучше сказать правду, а там уже действовать по обстоятельствам. В любом случае сержант Еремеенко — козырь. Известный Ковалеву, но все равно козырь.

«Где бы теперь телефон достать?» — подумал Кирилл.

Он выбрался из леса на шоссе, огляделся. Нечего и думать было пытаться остановить машину. Хоть и наступало утро, но мало кто захочет подобрать незнакомца на обочине. Придется топать и ждать, когда мимо проедет полицейский патруль. Хотя тоже вариант не лучший. Подозрительно это, вблизи места преступления со стрельбой. Лучше найти телефон и вызвать такси.

Чтобы не мелькать, он снова покинул шоссе и направился на северо-восток, где должен был располагаться поселок Игумново, километра через два.

В это время полицейские, сообразив, что по ним уже никто не стреляет, принялись осматривать место преступления. Их взглядам предстали три расстрелянных из пулемета внедорожника, четырнадцать трупов, один тяжело раненный, без сознания. В траве нашли три «кипариса», четыре «кедра» и несколько пистолетов. Ни у кого не вызывало сомнений, что перестрелку устроили две преступные группировки. Одна прибыла на машинах и была вооружена короткоствольным скорострельным оружием, другая поджидала их в лесу, устроив там засаду. В их распоряжении был пулемет и одна или две снайперские винтовки ВСС «Винторез», судя по характерным ранениям тяжелой дозвуковой пулей. Выиграли, очевидно, вторые. Первые, попав в засаду, пытались отстреливаться, но их укладывали из винтовки и добивали из пулемета. Затем из леса открыли огонь по подъехавшим полицейским машинам, бросили оружие и налегке ушли через заросли. До прибытия поисковых собак можно было и не пытаться их преследовать. В ожидании прибытия следователей сотрудники ОМОНа оцепили пустырь.

Наталья, наблюдавшая за происходящим на мониторе через камеры на заборе, решила, что пора прорываться из поселка. Она попросила у Лемеха все карты памяти с записями и велела сказать следователям, когда они начнут опрашивать возможных свидетелей, что камеры не работали уже давно.

— Нас повяжут на выезде! — забеспокоился Пичугин. — Подозрительно до предела.

— Подозрительно было бы позавчера, — спокойно ответила Наталья. — А сегодня особый день.

— Эпидемия? — догадался Пичугин.

Наталья не ответила. И так все было ясно. Они с Пичугиным вернули оружие Зверева в тайник. Для обыска у полиции нет оснований, а без обыска ничего не найдут, даже когда будут опрашивать Лемеха в качестве свидетеля.

— Василий Федотович, у вас платка не найдется? — Наталья осмотрела свою блузку с кровью на груди. — Надо прикрыть это, в таком виде точно не прорвемся.

Лемех сходил в спальню и принес шелковый платок.

— Вот, Верочкин, берите, Наташа.

Евдокимова накинула платок на плечи и завязала, широкими концами прикрывая пятно.

Наталья завела свою «Шкоду», Пичугин уселся на переднее пассажирское сиденье. Лемех отворил электрические ворота.

— Ну… Поехали. — Наталья выехала со двора на грунтовку. — Запомни, мы тут проверяли контактного по чуме. Оказалось, что тут живет другой человек.

Почти сразу сотрудник ОМОНа жестом приказал остановиться. Пичугин занервничал, но усилием воли взял себя в руки. Полицейский махнул, мол, заезжайте обратно во двор. Наталья просигналила ему фарами. Полицейский сплюнул в траву и с недовольным видом направился к машине. Наталья опустила стекло.

— Я что, неясно приказал? — недобрым тоном поинтересовался полицейский.

Наталья молча высунула наружу руку с удостоверением.

— И что вы мне там тычете? — Омоновец наклонился и потянулся за фонарем.

— Роспотребнадзор. Вы в курсе, что в городе эпидемия легочной формы чумы?

— Шутите? — Полицейский заметно обеспокоился.

— Не до шуток. Мы выявляли тут одного из контактных. Срочно свяжитесь с начальством. Пусть они свяжутся с генералом Головиным из управления.

— Черт… Вы хотите сказать, что больной чумой в этом доме?

— Нет, мы приехали по адресу хозяина, но тут живет другой человек, его знакомый. Вышла ошибка. Будем надеяться, что больной сюда не заезжал.

— Надеяться? — Полицейский отшагнул от машины.

— Полную гарантию дает только страховой полис, — пробурчал Пичугин.

— А вы кто? — полицейский посветил фонарем в салон.

Пичугин показал удостоверение.

— Я при штабе ТОРС по линии ФСБ, — произнес он. — Время идет, мы нужны в Москве.

— Я не могу вас выпустить, — произнес полицейский. — У меня приказ никого не выпускать до приезда следователей. У нас тут серьезное дело, полицейские ранены.

Наталья молча достала телефон и набрала генерала Головина.

— Не могу выехать из поселка, — пожаловалась она. — Да, проверяли версию с контактным. Тут стрельба какая-то, ОМОН, никого не выпускают. А у меня, сами знаете, Домодедово горит. Это хорошо, что ваши работают, но мне надо в Роспотребнадзор. Да, хорошо.

Она передала трубку полицейскому. Тот выслушал, хмыкнул, связался с кем-то по рации. Минуты через две показал, мол, проезжайте. Но Пичугин успокоился, только когда машина выехала на асфальт и помчалась в сторону Москвы.

— Да уж… — сказал он. — Действительно. День особенный.

— Только бы Головин в аэропорту отработал по полной! — ответила Наталья. — Если кого-то упустим, это будет… Страшно представить, что будет. Один зараженный в людном месте может устроить нам такие последствия, какие не во всяком кошмаре приснятся. Даже один. А там целый самолет. И все уже на настоящий момент наверняка заразные.

Пичугин поежился. Фантазия рисовала пугающие картины. Вскоре «Шкода» выехала на шоссе, а Стежнев к этому времени добрался до Игумнова. Поселок постепенно просыпался, редкие прохожие собирались у остановки общественного транспорта. Место показалось Кириллу людным, и он поспешил свернуть во двор. Там он увидел девушку, выгуливающую белоснежного шпица. Находилась девушка в режиме «зомби», то есть уперлась взглядом в экран смартфона и двигалась на одних рефлексах, не замечая, похоже, ничего вокруг. Скорее всего, просматривала анкеты на сайте знакомств, так как редко переворачивала страницы.

«Человечки…» — с пренебрежением подумал Кирилл.

Он направился к девушке прямиком, через газон, бесцеремонно вырвал из руки смартфон и направил изумленной девушке ствол пистолета в лицо.

— Пикнешь, с пятидесяти метров башку прострелю, — пообещал он. — Бери свою шавку, и чтобы через секунду я тебя не видел. Стуканешь кому, найду и закопаю. Хоть завтра, хоть через неделю. Все ясно?

Девушка кивнула, подхватила шпица на руки и попятилась, боясь выстрела в спину.

«Преимущества общества потребления, — про себя усмехнулся Кирилл, направляясь через двор в сторону шоссе. — Раньше за свое добро люди до смерти бились. А теперь и добро не добро, и люди не люди. Так, человечки».

Глянув на экран смартфона, Кирилл с удивлением обнаружил, что на нем не страница сайта знакомств, а роман Замятина «Мы».

«Надо, же, грамотные…» — подумал он с неприязнью.

На ходу поменяв SIM-карту, Кирилл вызвал такси, а затем набрал контакт Ковалева. Звонить было боязно, но жизнь приучила к тому, что лучше с самой страшной опасностью столкнуться лицом к лицу, чем оставить ее за спиной.

Впрочем, разговор прошел намного спокойнее, чем Кирилл ожидал. Создалось такое ощущение, что Ковалева с самого начала озаботило нечто более для него важное, чем успех или провал операции в «Изумруде». Приняв к сведению сказанное Кириллом, Ковалев велел, не тратя времени, мчаться на Комсомольскую площадь и, начав с «трех вокзалов», узнавать, каким поездом должен отправиться или уже отправился сержант Еремеенко. Перечить не имело смысла, и Кирилл, дождавшись такси, велел водителю доставить его в Москву.

Закончив разговор, Ковалев отбросил смартфон на сиденье и с такой силой вцепился в оплетку руля, что у него побелели костяшки пальцев. До МКАДа оставалось всего ничего, нужно было принимать решение, а тут такое. Самообладание покинуло Ковалева. Он один знал, чего ему стоило показное спокойствие в телефонной беседе со Стежневым. На самом деле Ковалева распирала злость, но это была злость не на Кирилла. Нет, Кирилл всегда делал, что мог, и сейчас наверняка тоже. Просто столкнулся он с силой, которой ни сам он не мог ничего противопоставить, ни бандиты в этом помочь не могли. И хотя в докладе Кирилла не прозвучало ни слова о Евдокимовой, Ковалев прекрасно понимал, чем обусловлен провал операции.

Он это все уже пережил однажды, пятнадцать лет назад. И теперь жутковатая тень прошлого неотступно преследовала его. Тень Михаила Зверева. Именно его вмешательство тогда похоронило идею выгодно продать АКСОН представителям Аль-Каиды. Хотя… Дело не в Звереве. Зверев просто упертый парень, способный принести себя в жертву ради великой, как ему казалось, цели. Ковалев был уверен, что таких идиотов полно. Но они безопасны в силу отпущенных им судьбой возможностей. Обычных, человеческих. Но стоит соединить вместе фанатичный «долг перед видом», какой был свойствен Звереву, и сверхчеловеческие возможности АКСОНа, дело принимало другой оборот. Тут уже рождается опасный противник, с которым не только приходится считаться, но и который может переиграть. Так и вышло. В тот раз, на том раунде, пятнадцать лет назад, Зверев хоть и погиб, но вышел победителем. Виной тому был АКСОН. Точнее, попадание АКСОНа не просто в кого-нибудь, а именно в такого фанатика, повернутого на правильности и чувстве долга, каким был студент медицинского института Михаил Зверев.

Теперь все повторялось. Снова АКСОН, и снова им оснащен человек, который многократно доказывал, что не намерен останавливаться ни перед чем ради достижения целей, которые считает верными. Вся разница состояла лишь в том, что пятнадцать лет назад этим человеком был Зверев, а теперь ей оказалась Наталья Евдокимова. Казалось бы, разница существенная. Тогда десантник, способный и без АКСОНа уложить троих, а то и пятерых, в равной схватке, а теперь хрупкая женщина. Но Ковалев имел достаточно опыта, достаточно понимания принципа АКСОНа, чтобы не обольщаться и не строить иллюзий. Любой человек с АКСОНом представлял огромную опасность. Очень серьезную опасность. Катастрофическую. Справиться с ним может либо такой же, оснащенный этой пилюлей боец, либо очень много людей, заранее предупрежденных, с кем имеют дело.

Это показала и ситуация в «Изумруде», о которой рассказал Кирилл. Евдокимова, либо одна, либо, что скорее, при поддержке Пичугина, смогла успешно противостоять пятнадцати опытным, хорошо вооруженным бандитам. Оно и понятно! Если вспомнить, с какой скоростью двигался Зверев, то Евдокимой требовалось на точный выстрел из снайперской винтовки всего несколько секунд. Один выстрел, одно попадание. Она просто не дала боевикам приблизиться к дому.

Также Ковалев прекрасно понимал, откуда в доме Лемеха могла взяться снайперка и пулемет. Их привез Зверев, предварительно отняв у людей Ковалева. Это означало, что ситуация критическая. Стоит пулемету и винтовке оказаться в руках следователей МВД, тут же выяснится причастность Ковалева к тем делишкам. Ну, не сразу, конечно, так как пятнадцать лет назад удалось отписаться о пропаже нескольких единиц огнестрельного оружия, но тем хуже. Теперь эти списанные стволы находят, значит, тогда Ковалев написал рапорт, не соответствующий действительности. В ФСБ стоит попасть под подозрение, уж размотают дело, несмотря на должности и звания. Это не девяностые годы.

Теперь уже сомнений не оставалось, что надо бежать. Бежать немедля, не задумываясь и не оглядываясь. Бросать АКСОН, горел бы он огнем, бросать свидетелей, Лемеха, Евдокимову, Пичугина, бросать все и спасать собственную жопу. Потому что, если размотают, то уж точно не поздоровится. Теперь, в сложившейся обстановке, Ковалев понимал, что бежать пришлось бы, даже если бы на руках не было дисков Бражникова. Очень хорошо, что они есть, но даже с пустыми руками оставаться в России для Ковалева теперь было смерти подобно.

«К черту Лемеха, к черту АКСОН, к черту обломок космического мусора… — думал Ковалев, останавливая машину и прижимая ее к обочине. — Сами пусть разбираются».

Он со смартфона забронировал билеты на самолет с вылетом из Домодедова. До этого аэропорта было банально ближе, и там можно было найти подходящий рейс. Аэрофлот брать не хотелось. И любую российскую авиакомпанию. Был рейс 1453 «Люфтганза» во Франкфурт-на-Майне, но на девять утра, это рано. Не успеть. Еще был рейс 1445, тоже во Франкфурт, но на тринадцать сорок пять. Это, конечно, поздновато, но «Эйр Берлин» тоже на час с лишним в Дюссельдорф. Гнать в другой аэропорт — только время терять. Пришлось выбрать «Люфтганзу» на час. Это был наилучший вариант.

К счастью, у Ковалева, как и у многих сотрудников его ранга, была открытая виза на чужое имя, но на вполне настоящий заграничный паспорт. Это сейчас очень поможет избежать возни с документами и позволит попасть сразу в страну НАТО, а не дергаться через безвизовые зоны.

Закончив с этим, Ковалев снова тронул машину с места. Больше всего он жалел, что никак не может повлиять на Пичугина. Если бы тот все же отвез инструкции в НИИ, чтобы там с их помощью стабилизировали космический обломок, ситуация была бы идеальной. Тогда данные на диске сохранят ценность. И можно будет не только сбежать, не только выйти сухим из воды, но и безбедно жить за границей до конца дней. Вот только надежды на это не было никакой. После событий в «Изумруде» Пичугин все понял. И следящее устройство в его желудке перестало работать. Теперь для него Ковалев — враг. И никакие его инструкции Пичугин выполнять, конечно, не станет. Надеяться можно было на то, что называли сознательностью и социальной ответственностью гражданина и патриота. Пичугин знает об обломке, знает и об инструкции, а значит, его не может не мозолить мысль об утрате секретности. Возможно, из этих мотиваций он все же пойдет в НИИ.

С другой стороны, Ковалев понимал, что и без вмешательства Пичугина все может вернуться в стабильное русло. Ребята в службе слежения не дураки. Они наверняка уже много часов ломают голову над тем, как избежать столкновения обломка с американским спутником. Да, точных расчетов, без инструкции Бражникова, они провести не смогут, нет методологии. Но для исправления ситуации особо высокая точность и не нужна. Достаточно просто пальнуть несколько раз лазером в обломок, и он, неизбежно, поменяет орбиту на какую-то другую, теоретически безопасную в ближайшем будущем. А уже потом можно будет все рассчитать поточнее и окончательно стабилизировать обломок. Возможно, и скорее всего, это уже сделано, и опасность не грозит ни спутнику, ни «Американке», ни ценности имеющихся на диске данных.

Это было лишь предположение, но настолько вероятное, что на душе у Ковалева стало легче. Его лишь расстраивало, что Пичугин не попадет в так хорошо организованную ловушку.

«Вот было бы замечательно… — думал Ковалев, выруливая на МКАД. — Пришел бы Пичугин, как дурак, в НИИ. Сказал бы, что сам добыл инструкции в бункере. Из НИИ тут же связались бы с Трифоновым. Тот бы, естественно, велел Пичугина задержать. И все. На него тогда повесили бы и вторжение в бункер, и хищение данных. Конечно, Пичугин бы отпирался, валил на меня, но у него ноль доказательств. Номер телефона, с которого я отправил инструкции, ко мне никак не привязан, а других концов нет».

Хотя, конечно, он изрядно наследил в гарнизоне. Начнут искать Витухина, выйдут на Марину. Она, скорее всего, запомнила фамилию Ковалева. Это раз. А два — есть записи в журнале въезда-выезда на КПП гарнизона. Убийство офицера — это ЧП. Начнут поднимать все записи, тут имя Ковалева точно всплывет.

«Не закончилось бы все, как в прошлый раз, — с тревогой подумал Ковалев. — После всего, что случилось, Евдокимова может задаться целью наступить мне на хвост. Просто из принципа».

Он понимал, что Наталью и Пичугина надо как-то блокировать. Выиграть время, чтобы какая-то нелепая случайность не столкнула с ними в самый неподходящий момент.

«А ведь отправленные на телефон Евдокимовой инструкции могут сослужить неплохую службу!» — задумался Ковалев.

Он понял, что сейчас самое время пойти на оправданный риск. Трифонов уже знает, что Витухин является информатором Ковалева. Витухин слит и уже мертв. Но кто сказал, что мертвые не способны принести пользу?

Можно ведь позвонить Трифонову и сообщить, что от Витухина поступила информация, дескать, кто-то проник в бункер после его обеззараживания. И сказать, мол, такие дела, под подозрение попадает Пичугин, а Евдокимова его подельница. Убедить в этом Трифонова проще простого. Достаточно выдать номер, с которого отправлены фотографии, за номер Пичугина. А пришли они на номер Евдокимовой, это проверить не сложно. Даже если инструкции сотрут, это ничего не изменит, так как факт пересылки зафиксирован оператором связи, и Трифонов без труда получит доступ к этой информации.

Дальше все как по нотам. Трифонов бросится по следу. В его представлении во всем будет виноват Пичугин, так как против того все улики, а на Ковалева Трифонов сразу не подумает, как бы арестованный Пичугин ни убеждал его. Это и даст нужный выигрыш по времени.

Евдокимова и Пичугин точно будут задержаны, начнутся допросы. Эта сучка не решится применить свои экстраспособности открыто, а значит, как минимум сутки у Ковалева есть! У Пичугина же уйдет несколько часов, чтобы доказать свою непричастность. А может, и несколько суток. Все будет зависеть от следователей и оперов ФСБ, как быстро они сопоставят записи в журнале на КПП и найдут повариху.

«К этому времени меня уже не должно быть в стране, вот и все», — подумал Ковалев и сильнее нажал на педаль акселератора.

Глава 18

В которой «Шкода» уходит от погони, а Наталья меняется с Пичугиным телефонами.

«Шкода-Йети», за рулем которой сидела Наталья, быстро приближалась к Москве.

— Какая же он сволочь, — сетовал Пичугин на пассажирском сиденье. — У меня никаких сомнений нет, что это Ковалев послал людей убить нас.

— А до того были сомнения? — усмехнулась Наталья. — У меня их и не было никогда.

— Нда… Я поначалу думал, что ты к нему просто предвзято относишься. Потом Лемех рассказал мне, как все было, про Мишу Зверева. Многое стало понятно. Но вот когда я увидел Стежнева в «Изумруде»…

— Кто это?

— Стежнев? Приспешник Ковалева, вроде адъютанта или подручного. Это он командовал бандитами.

— Отлично! — обрадовалась Наталья. — Тогда мы его точно прижмем!

— Ковалева?

— Конечно! И Ковалева, и этого Стежнева! У нас же есть карточки с записью камер Василия Федотовича. На них запечатлен этот ваш Стежнев. Что еще надо? Изображение Стежнева есть, мы его предъявим генералу Головину, он передаст в ФСБ, там установят связь между Стежневым и Ковалевым… К тому же на месте перестрелки найдут оружие, которое Миша забрал у людей Ковалева. Это серьезная улика.

— Если бы все было так просто… — Пичугин с сомнением покачал головой. — Когда Ковалев что-то делает, он подстраховывается сразу с нескольких сторон. Наверняка он написал в рапорте, что оружие было похищено с места проведения операции по задержанию Зверева. Что угодно он мог написать. Вот то, что удалось заснять Стежнева, — это серьезно. Но Ковалев и тут может вывернуться, просто свалит все на Кирилла, мол, тот самостоятельно контролировал преступную группировку, а я, мол, ни при чем тут вовсе. Все наши улики, к сожалению, писаны вилами по воде. Но все равно. То, что он в тебя стрелял, я ему не прощу! Будем искать возможность его прищучить. Но меня еще и другая мысль тревожит…

Наталья покосилась на него с любопытством.

— Полковник Бражников, который заболел в бункере, чья жена нам все рассказала…

— Что с ним? Ты же говоришь, их всех в карантинные боксы доставили.

— Дело совсем не в болезни.

— А в чем?

— Когда Бражников ощутил недомогание, он передал оператору ошибочные данные, и тот вывел массивный обломок космического мусора на опасную орбиту.

— На город свалится? — забеспокоилась Наталья.

— Нет. Протаранит американский спутник-шпион. И вся разработка Бражникова пойдет коту под хвост.

— Вот честно! На всю эту военщину мне абсолютно наплевать, — призналась Наталья. — Я понимаю, что оборонные программы нужны, но одной больше, одной меньше, я из-за них убиваться не стану. Мне куда важнее эпидобстановка на данный момент и что происходит с пассажирами рейса Оренбург — Москва, в котором летел казах. Есть ли заболевшие? Это очень важно для прогноза дальнейшего развития ситуации. А может, и эпидемии. История со спутниками мне неинтересна. Извини. Не разделяю твоей тревоги за сохранение секретности и не вижу беды от столкновения каких-то спутников. Если они не свалятся на город, конечно.

— Я тоже, в общем-то. Но меня волнует, как поступят американцы, если мы протараним их спутник и станем доказывать, что мы тут ни при чем, дескать, они сами так попали. Не скинут ли они такой же обломок на один из российских городов, типа, он тоже сам упал? А сколько там летает с атомными реакторами на борту? Не бомба, конечно, но счастья мало, а проблем много! Один такой наш «Космос» свалился в восьмидесятые на Канаду. Визгу было… Впрочем, ты вряд ли помнишь. Так он у них упал в тайгу и поля. А если по городу жахнет такая хреновина?

— У них ума хватит… — задумчиво ответила Наталья. — Но ты что можешь сделать?

— Ответ в твоем смартфоне, — ответил Пичугин. — Ты получала ММС?

— Не знаю, надо глянуть. На, посмотри, не хочется останавливаться.

Она передала Пичугину смартфон. На нем оказались обещанные снимки листов инструкции.

— Прислал…

— Ковалев? — уточнила Наталья.

— Да. Это инструкции Бражникова, как стабилизировать космический обломок. Ага, вот адрес института, откуда это можно сделать. Это по пути в Роспотребнадзор, кстати.

— И что? Ты хочешь сказать, что после всего произошедшего надо выполнить приказ Ковалева? В первую очередь надо понять, для чего ему самому это нужно.

— В каком смысле? — не понял Пичугин.

— В прямом. Почему он сам не отвез эту инструкцию, а отдал тебе?

— У него есть причины. Он, в общем-то, не совсем законно эту инструкцию получил…

— Я не удивлена. Но ты подумай о другом. Если ее не может доставить целый генерал ФСБ, то что с тобой будет, если ты ее доставишь?

— Что со мной может быть?

— Что угодно, — весомо ответила Наталья. — Если Ковалев отдал инструкцию тебе, значит, он боится появляться в НИИ. Только и всего. Я не вижу других вариантов.

— Ну, варианты есть, — поспешил уверить Пичугин. — Версия самого Ковалева кажется мне вполне правдоподобной. Он занимается другим проектом, и, если он предъявит инструкцию, официальный куратор Бражникова поинтересуется, как это Ковалев оказался в бункере и зачем?

— А у тебя не поинтересуются?

Пичугин задумался. Вопрос, конечно, интересный. Все-таки он уже устал. Мозг сдает обороты, и простые мысли оказываются недосягаемы. Действительно, а чем это Пичугин лучше?

— Я думаю, нам надо заниматься своим делом, — добавила Наталья. — Ехать в штаб ТОРС, раздавать указания и локализовывать всех зараженных из Домодедова и с рейса из Оренбурга. Причем они уже все по домам, а кто-то сейчас собирается на работу. Так что дело непростое и не быстрое. Время терять нельзя.

— Это твоя работа, — негромко произнес Пичугин. — А моя заключается в выявлении утечки секретности. И докладывать, буде таковая случится. Если космический обломок ударит в американский спутник, это будет еще та утечка. Катастрофическая. Я понимаю, что ты ощущаешь ответственность за свое дело. Но я тоже ощущаю ответственность за порученное мне.

— Ты работал на Ковалева, — скривившись, ответила Наталья. — Это само по себе отвратительно. Но к тебе я претензий не имею. Ты ответственный и честный. На таких и катаются люди типа Ковалева. Исполнительный и доверчивый. Прости, я знаю, что ты опытный разведчик, но доверие к этому подонку у тебя все равно есть, точнее было. Иначе б ты его давно раскусил. Теперь мы можем его прищучить, достаточно показать запись с камер Головину. А ты вместо этого все-таки упорно пытаешься выполнить указание Ковалева. Он ведь именно на это и рассчитывает, что ты сам сунешь голову в петлю, как честный офицер и патриот. Мне это совсем не нравится. Если твоя работа заключается в выявлении утечки, то и занимайся этим. А ты сейчас пытаешься эту утечку предотвратить. Да еще, судя по всему, незаконным образом. Ты не подумал, что Ковалев просто хочет подставить тебя?

— Это как?

— Запросто! Если он сам не повез инструкции, значит, есть ограниченный круг лиц, в руки которых они могут попасть. И ты в этот круг не входишь. Как ты объяснишь, откуда они?

— Ковалев велел сказать…

— Даже представляю, что именно. Он велел сказать, что ты сам добыл инструкцию там, куда ни тебе, ни Ковалеву входить было нельзя. Он хочет тебя подставить. Чтобы тебя задержали вместо него.

— Но зачем ему?

— Хотела бы я знать! Кажется, он снова замыслил аферу вроде той, какую хотел провернуть с АКСОНом. И нас он велел убить наверняка тоже ради АКСОНа. Возможно, чтобы самому получить образец, который Василий Федотович отдал тебе.

— Как думаешь, у него еще остались?

— Не знаю. Это сейчас не важно. Важно, что задумал Ковалев.

— Почему ты считаешь это важным? — решил уточнить Пичугин.

— Потому что с этой инструкцией что-то не так. Я не могу пока сложить все концы с концами, но с ней точно что-то не так. В ней какой-то ключ. Ключ к тому, как ущучить Ковалева.

— Ключ?

— Да. Если понять, что задумал Ковалев, можно его обыграть. Так… Погоди. Погоди! — Наталья вжалась спиной в кресло и крепче сжала руль. — Ты был прав!

— В чем? — Пичугин встревожился.

— Ты был прав, что он подстраховался. Ты был прав, что ни камерами, ни оружием мы его не ущучим.

— Почему?

— Меня мучила мысль, как он так наследил. Оружие, Стежнев. Не в стиле Ковалева оставлять столько улик. А сейчас я поняла почему! Он не боялся оставлять улики, понимаешь?

— Не очень, если честно. Все-таки я здорово устал, прости. Не успеваю за твоими мыслями. Мне проще подчиниться.

— История с АКСОНом повторяется! Круг замкнулся. Там, в этом бункере, можно было украсть нечто, что потом можно продать террористам или каким-то врагам?

— Украсть? Ну… Наверное. Там же все расчеты по «Американке». Программа, алгоритм… «Американка» — это так проект называется. Да, конечно, в бункере диски, их можно снять с сервера. Ты думаешь, Ковалев пойдет на предательство?

— А то, что он АКСОН хотел продать террористам, это не предательство? Тогда только Миша ему помешал. Сейчас Миши нет, и только мы с тобой можем его остановить. Смотри, все складывается! Откуда у Ковалева инструкции?

— Ты права. Он их мог взять только там, где их оставил Бражников. В бункере.

— Да! Он их переснял, отправил тебе, а сам украл данные, скорее всего, на дисках. Понимаешь, почему он не побоялся оставлять кучу улик?

— Бежит за границу? — Пичугин откинул голову на подголовник. — С дисками… Не могу поверить. Но зачем же он мне инструкцию отдал? Хотя… Если ты права и он бежит с дисками, ему жизненно необходимо стабилизировать этот чертов обломок! Если столкновение уничтожит американский спутник, то секретности проекта придет конец, и данные на диске Ковалева потеряют всякую ценность. Вот в чем дело! Но тогда нам его никак не остановить! Мы не знаем ни где он, ни куда бежит, ни каким путем. Может, он уже за границей! Может, он бучу в «Изумруде» устроил, лишь чтобы выиграть время!

— Вполне возможно. Но ты же с ним работал! Что, совсем никаких зацепок?

— Никаких. — Пичугин развел руками.

— Тогда тебе нельзя никому отдавать инструкции, — уверенно заявила Наталья. — Если Ковалев сбежал, он рассчитывает продать данные врагу. Но если после столкновения данные обесценятся, это поставит Ковалева в сложную ситуацию. Не здесь достанем, так подкузьмим ему там. И для тебя так безопаснее. Мне бы очень не хотелось, чтобы с тобой что-то случилось.

— Ты бы знала, как я перепугался, когда тебя подстрелили… — признался Пичугин. — Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, чем до выстрела, — честно призналась Наталья. — Надо спешить в Роспотребнадзор. Я хочу переговорить с Головиным. Возможно, он найдет какие-то зацепки, где мы с тобой их не видим.

Она лавировала в пробке, которая неизменно собиралась на всех шоссе в сторону центра Москвы.

— Да, согласен. Возможно, «Американка» того и не стоит, чтобы из-за нее дать Ковалеву уйти от возмездия.

Наталья не ответила. Она понимала, что Пичугин переживает по поводу краха проекта, который неизбежно случится после катастрофы со спутником. Но никакой поддержки в душе не ощущала, она видела всю ковалевскую комбинацию, пусть довольно сложную и неочевидную даже такому опытному спецу, как Олег. А вот у нее в мозгу картинка сложилась очень четкая.

— Мне еще надо домой заскочить, переодеться, — сообщила она через минуту.

— Да, конечно, — рассеянно ответил Пичугин. — Я думал об этом.

Он остался в машине, когда Наталья отправилась переодеться и принять душ. Смартфон остался лежать на приборной панели. Повинуясь неясному позыву, он хотел было переписать инструкции Бражникова с экрана в блокнот, но понял, что они состоят в основном из цифр. Стоит ошибиться хоть в одном знаке, весь текст потеряет смысл.

«Жаль, — подумал Пичугин. — Бражников писал это из последних сил, а все напрасно».

Страшно хотелось закрыть глаза и отключиться хоть на минутку. Просто посидеть с закрытыми глазами, не думать ни о чем. Но и под опущенными веками перед ним стоял образ Наташи в окровавленной блузке и с горящим взором. Такое не скоро забудется. Олег помассировал веки, чтоб успокоить резь в глазах. И вдруг, глядя на телефон Натальи, он вспомнил эпизод сегодняшнего дня, которому не придал значения, когда все произошло. Но сейчас, после всех событий, этот малозаметный, незначительный эпизод вдруг вызвал бурю эмоций. Пичугин понял, что знает автомобиль, на котором, с высокой степенью вероятности, сейчас перемещается Ковалев. Это было как вспышка озарения. Кирилл отвозит Пичугина к его машине, собирается высадить на парковке, и тут звонит Ковалев, просит отпустить водителя и подогнать ему машину. Черный «Ниссан-Теана». Тот самый, на котором Кирилл сначала преследовал Пичугина, а затем вынужден был остановиться на Крымском мосту.

Вернулась Наталья, чистая, свежая и даже, казалось, еще более помолодевшая. Пичугин едва находил в себе силы бороться с усталостью, что немудрено после столь насыщенного дня, а она — как огурчик.

— У тебя вид, словно тебя чем-то тяжелым приложили по голове, — заметила она, усаживаясь за руль.

— Я знаю, на какой машине перемещается Ковалев! — выпалил Пичугин.

Наталья замерла.

— Это черный «Ниссан-Теана»! — добавил Пичугин.

— А номер? — осторожно уточнила Наталья.

Пичугин осекся. Мозг его судорожно работал, понимал, номер машины хранится где-то в закромах памяти, но вынуть его оттуда не мог.

— Не помнишь? — Наталья сжала губы.

Пичугин покачал головой.

— Тогда толку мало. Я же не могу просить Головина разыскивать все черные «Ниссан-Теана» в Москве. Жаль. — Она тронула машину с места. — Не расстраивайся. Переговорим с Головиным, возможно, что-то всплывет. Возможно, видео со Стежневым станет достаточной уликой, и Головину в управлении ФСБ сообщат номер машины, на которой он ездил. Или ФСБ само начнет розыск.

Пичугин не ответил. Он не желал расстраивать Наталью, но сам понимал, что никто ничего не будет делать. Генерал ФСБ — слишком весомая фигура, чтобы за малейший поклеп, без разбирательств и доказательств, Ковалева отправили в оперативную разработку. Нет. Потом — наверняка. Но не в первые часы. А за это время он сбежит из страны. Сбежит и останется безнаказанным.

Внезапно Пичугин ощутил, что в желудке происходят какие-то процессы, и вспомнил про АКСОН. По внутренностям разливалось тепло, странно зачесались ступни, которые до сих пор воспринимались как каучук.

— Как быстро эта штука начинает действовать? — спросил он, ткнув себя пальцем в живот.

— АКСОН? — уточнила Наталья. — Ну, потихоньку пока он интегрируется. Недели две ему нужно, а так он все время чего-то делает, ремонтирует, когда что-то находит.

— Понятно, — ответил Пичугин, не скрывая разочарования. — А то я думал, мало ли. Может, память начну лучше контролировать. Но нет так нет.

— То есть ты видел номер, но вспомнить не можешь?

— Безусловно. Хотя… Честно говоря, я не очень уверен.

— Попробуй восстановить цепь событий, когда именно ты мог видеть номер. Мозг иногда выкидывает забавные штучки. Даже если одну цифру вспомнишь, это уже что-то.

— Хорошо. Сначала я заметил слежку. Сразу, как выехал с редакционной парковки на Ленинский. Меня отпустили пораньше, еще семнадцати часов не было. Я собирался проработать и написать интервью с одним тренером в номер. В общем, я заметил позади «Ниссан-Теана» и сразу подумал про Ковалева. Но тогда я мог различить только модель. В зеркало заднего вида я увидеть номер не мог. Во-первых, далеко, во-вторых, цифры в зеркальном отображении. Потом я сосредоточился на дороге и на мыслях, что делать. Потом вспомнил парижский эпизод, еще когда я служил в штате военной миссии СССР во Франции в середине восьмидесятых. Вот тогда мне пришла в голову мысль, что надо сделать что-то экстраординарное, сбить слежку с толку, заставить играть не по плану.

— И что?

— Я остановился на Крымском мосту. Он не очень высокий, и, если бы начали стрелять, я подумал, что смогу прыгнуть в воду. Кирилл на «Ниссане» припарковался впереди меня. Я мог видеть номер в этот момент, но ни одной цифры в голове не задерживается. Я был сосредоточен на действиях Стежнева. Потом подкатила патрульная машина ДПС. И все. Она встала впереди моего «Форда» и заслонила «Ниссан» Стежнева.

— У тебя «Форд»? — почему-то удивилась Наталья, сворачивая к парковке Роспотребнадзора.

У будки охраны стояли две полицейские машины ГИБДД, возможно, меняли наряд.

— А я больничный шлагбаум снес, когда вез тебя к Лемеху, — виноватым тоном произнес Пичугин. — Твоим бампером, там вмятины и краска сбита.

— Нда… — Наталья покосилась на Пичугина.

Он нравился ей все больше. В современной Москве найдется не так уж много мужчин, которые бросятся спасать женщину, с которой знакомы чуть больше часа, да еще с риском для жизни и репутации, тараня шлагбаумы и не боясь попасть под действие уголовного кодекса.

— А вот и мой «Форд». — Пичугин ткнул пальцем в одну из машин, припаркованных на стоянке у здания Роспотребнадзора. — Белый.

Но Наталья его уже почти не слушала. Ее насторожило что-то на уровне интуиции, но она не сразу осознала, что именно. Просто полицейские, ожидавшие у будки охраны, не были похожи на полицейских. И вдруг словно компьютер включился в голове. Включился и начал раскладывать по полочкам данные. Воображение словно подсвечивало элементы, на которые следовало обратить повышенное внимание. Она не задумалась о причине такого, просто поняла — последствия работы АКСОНа. Скорость анализа окружающей обстановки была мгновенной, но в слова они оформлялись с некоторой задержкой. Во-первых, форма у «полицейских» была слишком новой, только со склада, и хорошо подобранной по размеру. У настоящих патрульных она обычно далека от идеального черного цвета, а на заднице оттянута и висит мешком. Во-вторых, оружие. Патрульные на постах, как правило, вооружены укороченными автоматами Калашникова, а у этих на плече висели «кипарисы», да еще и с глушителями.

Не раздумывая ни секунды, Наталья тормознула и включила заднюю передачу, выехала обратно на Тихвинскую улицу, произвела разворот на сто восемьдесят градусов с помощью тормоза и руля, а потом переключила коробку и рванула вперед. Машина выскочила на Сущевский вал и, лавируя между машинами, понеслась по третьему транспортному в сторону Шереметьевской улицы. Все это происходило с такой невероятной скоростью, что Пичугин пришел в себя, только когда машина уже мчалась прочь от Роспотребнадзора.

— Что происходит? — поразился Пичугин.

— Некогда! Бери мой телефон, набирай Головина. Это последний номер, по которому я звонила. Ставь на громкую связь!

— Генерал Головин слушает! — раздалось в трубке. — Наталья Викторовна?

— Да. У меня чрезвычайная ситуация. Вы в штабе?

— Нет, не добрался еще.

— Остановитесь, сообщите, где вы, и ожидайте меня. Пожалуйста!

— Да, хорошо… — Головин растерялся, но назвал улицу.

— Хорошо. Узнайте, это ваши люди стоят у въезда на парковку РПН?

— Мои? Так, стоп! А вы в курсе, что произошло в 81-й больнице и в «Изумруде», откуда вы мне звонили.

— На меня было совершено покушение.

— Ясно. Вы были с этим… Видный такой мужчина, от ФСБ.

— Да, Олег Пичугин.

— Вот-вот. Мне бы с ним переговорить. Он видел, кто стрелял в полицейского?

Позади взвыли полицейские сирены. Пичугин обернулся и разглядел, как два «Мерседеса» с мигалками без труда нагоняют их. Он не понимал, что побудило Наталью рвануть наутек, но выпытывать было не время.

— Я видел мало. Но, думаю, знаю, кто это был, — ответил он. — Шлагбаум я разбил, так было нужно, не было времени ждать, пока откроют.

— Понятно. Надеюсь, и вы понимаете, что, несмотря на обстановку, нам придется…

Громкая связь давала возможность разговаривать не повышая голоса.

— Дело идет об опасном преступнике! — перебила Пичугина Наталья. — Он стрелял не только в вашего полицейского, но и в меня. И бойню в «Изумруде» устроил тоже он.

— Но как вы с этим связаны? — удивился Головин.

Наталья резко вывернула руль на перекрестке, едва не опрокинув машину, затем еще раз, в другую сторону, уже на красный сигнал светофора, потом сразу еще раз, в проулок. Прибавила газу, затем резко ударила по тормозам и, еле вписавшись, выскочила на другую оживленную улицу. Сирены стали едва слышны.

«Ничего себе координация! — подумал Пичугин. — Прав был Лемех, ей впору в гонках побеждать».

Он понял, что с такой резвой водительницей можно уйти от преследователей, даже если они на более мощных машинах, но сами являются обычными людьми. Впрочем, надолго ли? Всюду ведь камеры.

— Долго объяснять, генерал! — ответила Наталья. — Я знаю, кто преступник, кто стрелял в полицейского на въезде в больницу, кто устроил бойню в «Изумруде». И у меня есть доказательства. Видеозапись. Помогите мне! В опасности не только я, но и весь город. Возможно, даже вся страна.

— Вы серьезно?

— Более чем! Заберете меня на перекрестке Сельскохозяйственной и проспекта Мира через пять минут! — Она протянула палец к телефону, зажатому в руке Пичугина, и нажала иконку отбоя.

— Оторвались мы ненадолго, — сообщила она. — Всюду камеры.

— Но кто гонится?

— Это не люди Головина. Не полицейские. Скорее всего, это подстава Ковалева, которой я боялась. По твою душу. В общем-то, и по мою душу тоже. Ты можешь мне довериться?

— Да! — без колебания ответил Пичугин.

— Тогда возьми мой телефон. По нему, скорее всего, нас отслеживают. Отдай мне ключи от «Форда» и свой телефон.

— Он выключен. — Пичугин отдал Наталье ключи, свой «Сименс» и батарею к нему.

— Хорошо. До места встречи с Головиным пара кварталов. Я выйду, пока мы оторвались, ты садись за руль и жми изо всех сил. Гонятся не только за тобой, но и за мной. Инструкции ведь Ковалев выслал мне! Но мне надо остаться на свободе, тогда я смогу нас обоих вытащить. Тебе придется довериться мне и сдаться преследователям. Когда догонят. Постарайся потянуть время.

— Я готов! — уверенно произнес Пичугин.

— Помотай их немного, но без фанатизма, — сказала Наталья.

Она нашла место, где не было камер, и ударила по тормозам. Подумав миг, она хотела было поцеловать Пичугина в небритую щеку, но вдруг прижалась сухими губами к губам и, выскочив из машины, прошептала в ухо:

— Я постараюсь вытащить тебя поскорее. Держись.

Пичугин перебрался за руль и рванул машину с места. От неожиданного поцелуя сердце зашлось в бешеном ритме. Это было почище любого АКСОНа!

В то же время до него начало доходить, как могли развиваться текущие события.

«Похоже, в плане Ковалева мне отведена ключевая роль, — подумал он. — Роль помехи. Ловко он придумал, сказать нечего».

Становилось ясно, что Ковалев переслал инструкции Бражникова на смартфон Натальи намеренно, решив этим подставить и ее. Ведь записки можно было добыть лишь в бункере. Отослал, естественно, с номера, не зарегистрированного на него, тут вряд ли подкопаешься. А потом тупо настучал Трифонову. Проще некуда. И пока Трифонов будет ловить, а потом колоть Пичугина и Наталью, дознаваться, как они проникли в бункер и где находятся похищенные диски, сам Ковалев с этими дисками спокойно приземлится в ближайшей стране НАТО. При этом инструкции попадут к Трифонову, тот их применит, стабилизирует обломок, защищая «Американку», и тем самым сохранит ценность похищенных Ковалевым данных. Идеальный план. Как ему помешать? Да никак! Если бы хоть номер «Ниссана» удалось запомнить, тогда еще был бы шанс… А так что? Ничего!

Пичугин понимал, что оторваться от преследования не выйдет. И дело не только и не столько в камерах. Смартфон, на который произошла пересылка инструкций, наверняка в непрерывной триангуляции. Выключить? Но Наталья не велела этого делать. Она просила довериться ей. Значит, у нее есть какой-то план. Возможно, такой же безумный, как в свое время был у Михаила Зверева. Тому ведь удалось остановить Ковалева. Да, удалось. Но какой ценой?

«Только бы Наташа не задумала ничего такого», — с замиранием сердца подумал Пичугин.

Вскоре преследователи стали нагонять. В зеркалах заднего вида замелькали проблесковые маячки, и на прямой дистанции мощные «Мерседесы» начали нагонять. Можно было остановиться и сдаться, но Пичугин прикинул, что не ради этого все затеяно. Кто бы ни устроил погоню, он пока уверен, что Наталья тоже в машине, рядом с Пичугиным. Эту иллюзию необходимо было поддерживать. Чем дольше, тем лучше. Пока преследователи не остановят «Шкоду», Наталья вне опасности. Необходимо дать ей как можно больше времени, чтобы она смогла добраться до Головина и успеть заручиться его поддержкой.

«Придется рисковать, — решил Пичугин. — Но ради такой женщины можно. В молодости я рисковал просто ради адреналина, хотя тогда у меня вся жизнь была впереди и стоимость поражения была много выше. Теперь же и вовсе глупо отсиживаться. Или грудь в крестах, или голова в кустах».

Он тормознул и вывернул руль, пытаясь загнать машину в такой же головокружительный занос, какой без видимого труда удался Наталье на отрыве с Вадковского переулка. Но вышло совсем не так изящно — машину занесло, но вместо того, чтобы лихо вписаться в проулок, она ударилась задним колесом о бордюр и чуть не перевернулась. Выбивая искры дисками из бордюра и лишившись левого зеркала, оторванного столбом, «Шкода» все же рванула вперед. Пичугин понял, какое мастерство, какой точный расчет и невероятная реакция требовались Наталье для подобных маневров.

Пешеходы в ужасе разбегались в стороны, и больше всего Пичугин боялся кого-нибудь зацепить. Нажимая на клаксон, он сбавил скорость и сделал еще один поворот, но вместо сквозного проулка оказался в глухом дворе, из которого был единственный выход через пешеходную арку с лежащим посередине бордюрным камнем. Клиренс машины был на пределе, но имело смысл попытаться проскочить.

Не раздумывая долго, Пичугин нажал на газ, чиркнул по камню защитой картера и, просев с тротуара передними колесами, насадился на камень глушителем и задним мостом. Инерции хватило, чтобы пролететь дальше с диким скрежетом, спас ремень безопасности. Машина повисла, уже не имея возможности самостоятельно съехать на дорогу. Олег отстегнул ремень, открыл дверь. Но тут перед ним остановился черный микроавтобус, и чьи-то крепкие руки сзади взяли, а затем быстро, профессионально, выволокли Пичугина из машины и уложили на асфальт. Сзади на запястьях клацнули наручники. В спину жестко уперлось чье-то колено. Тут же быстрые руки начали шарить по карманам пиджака и брюк, пока их добычей не стали смартфон и удостоверение.

— Все, смартфон изъяли, — доложил кто-то, видимо, по телефону. — Никого в машине больше нет. Удостоверение внештатника на имя Пичугина, все сходится.

Пичугина без затей затащили в салон черного микроавтобуса и бросили на заднее тройное сиденье.

— Допрыгался? — поинтересовался парень в строгом костюме, усевшийся рядом.

— Вы от Трифонова? — напрямую спросил Пичугин.

— Скоро узнаешь, — недобро усмехнулся парень.

«Только бы это опять не оказались бандиты Стежнева, — подумал Пичугин. — Те церемониться не будут. Впрочем, вряд ли. Для бандитов слишком масштабно. Наверняка задержание организовано по команде Трифонова и по наводке Ковалева. Впрочем, это тоже не сладко. Тут можно так вляпаться, что уже не отмоешься».

Оставалось надеяться на здравый смысл, АКСОН и Наташино обещание вытащить.

Глава 19

В которой генерал Головин так и не добрался до заседания в Роспотребнадзоре, а Наталья вычисляет место нахождения Ковалева.

Выслушав Наталью, Головин задумался, откинувшись на спинку заднего сиденья. Наталья нервничала, устроившись рядом. От водителя их отделял шумопоглощающий прозрачный экран с закрывающимися шторками.

— Получается, что нам придется вступить в конфронтацию с ФСБ? — напрямую уточнил Головин.

— Нет. Нам придется самим обезвредить опасного преступника и предателя, — ответила Наталья. — Потому что это очень ловкий преступник, который пустил ФСБ по ложному следу. И если мы не успеем доказать за отпущенное нам время ложность этого следа, во-первых, он успеет убежать за границу, а во-вторых, пострадает хороший человек.

— Вы знаете, Наталья Викторовна, я рад вам помочь. Честно. Вы большая молодчинка! Во-первых, благодаря вам удалось выяснить рейс, на котором привезли в Москву опасную болезнь. — Генерал по привычке не решался называть чуму своим именем, срабатывал приказ и правила конспирации. — За ночь всех удалось задержать, из них, представляете, оказались пятнадцать заболевших! Боюсь представить, что было бы, если бы мы продолжали считать Ширяева первичным источником заражения, а всех, прибывших вместе с Санбаевым, упустили. Они бы поехали на работу, половина из них в метро, потом кто-то вызвал бы «неотложку» или врача из поликлиники… А так, похоже, все теперь на карантине в первой инфекционной и восемьдесят первой больницах. Во-вторых, вы серьезный и ответственный человек. Не думаю, что вы что-то высосали из пальца. В-третьих, мне бы очень хотелось поймать преступника, стрелявшего в полицейского на выезде из больницы.

— У меня есть видеозапись из «Изумруда». Там преступник командует бандитами в перестрелке.

— Это хорошо. Думаете, он выведет на Ковалева?

— Надеюсь, что да. Надо передать материалы в ФСБ, — уверенно заявила Наталья. — Но не по инстанциям, а от вашего имени, напрямую некоему Трифонову. Полагаю, он в вашем же звании. Каждая минута дорога. Если мы задержим Стежнева, то он может сдать Ковалева, его планы. Тогда и уже генерала-предателя можно будет задержать.

— Очень сомневаюсь в результативности такого подхода, — признался Головин. — Сильно не уверен, что ФСБ возьмет да и выложит нам все на блюдечке. Даже мне. И еще я очень сомневаюсь, что Стежнев действительно является сотрудником ФСБ.

— Почему? — удивилась Наталья. — Он же показывал удостоверение и Пичугину, и полицейским.

— Вы думаете, Ковалеву сложно было справить настоящее удостоверение? Это не такая большая проблема, как кажется. Меня мучают сомнения. Действующий офицер ФСБ не стал бы работать так грубо, оставляя столько улик, как в «Изумруде». Я вряд ли ошибусь, если предположу, кто Ковалев прикрывает настоящего преступника, возможно из бывших фээсбэшников, уволенных за проступки, и выдал ему удостоверение, а также подтверждает его статус для сотрудников других служб. Он дает ему как раз те задания, которые не может провернуть сам, как действующий офицер, или поручить другим действующим офицерам. Я не верю, что настоящий офицер может заниматься такими грязными делами, за какими замечен Стежнев, вот так, в открытую.

— Это плохо. — Наталья приуныла. — Тогда запись из «Изумруда» ничего не даст. Если мы передадим ее в ФСБ, то лишь зря потратим время. Они не смогут или не захотят, беспокоясь о чистоте мундира, установить связь между Стежневым и Ковалевым. Значит, и не начнут расследование…

— Даже если бы начали, это слишком долгая волокита. Но запись ваша может помочь. — Головин нажал кнопку переговорного устройства и велел водителю ехать в отделение, где работала оперативная группа под предводительством Самотохина.

— Чем же? — с надеждой спросила Наталья.

— На записи Стежнев. Причем в момент совершения преступления. Мы ведь не обязаны знать, что у него удостоверение сотрудника ФСБ, так? Значит, для нас он обычный преступник. Обязаны дать в розыск! Вот и попробуем включить программу распознавания лиц, а Самотохин проведет сверку по камерам, может, где и заметим Стежнева. Раз он преступник, то МВД обязано и может его задержать. Он попробует предъявить удостоверение, а мы возьмем и позвоним дежурному по управлению и сделаем официальный запрос, есть ли такой сотрудник. Скорее всего, Стежнев ни в одном отделе не числится. И что тогда? Мы его арестовываем и допрашиваем. И, возможно, он нам сдает Ковалева.

— Это лучше, чем ничего… — ответила Наталья без особого энтузиазма в голосе. — Сработает, если Стежнев расколется. Но он может бояться Ковалева больше, чем отсидки. И на это потребуется немало времени, Ковалев успеет скрыться.

— А мы выложим Стежневу вашу версию, — с довольным видом заявил Головин. — Дескать, Ковалев драпанул с данными по секретной программе и прикрывать его больше не будет. Какой смысл тогда Стежневу отпираться?

Наталья не стала спорить, но понимала, что Стежнев может вообще ничего не знать о планах Ковалева. Слишком уж хитер генерал, чтобы ставить кого-то в известность. Попытка доказать связь между Стежневым и Ковалевым, возможно, это путь в никуда. Путь, который отнимет время и поможет Ковалеву уйти. Путь, который ему на руку, и, возможно, именно его злая воля подталкивает Головина и Наталью двигаться именно в этом направлении. Но что же делать?

Наталья снова обратила внимание, что ее мозг стал работать иначе, чем до выстрела. Более всего это напоминало слаженные действия огромной информационной машины, которая отправляет запросы к памяти, получает ответы, а затем выстраивает в голове яркие зрительные образы. Перед внутренним взором словно разворачивались картины, проецируемые на экран сознания, между ними прочерчивались связи, одни размывались, другие, наоборот, проступали отчетливее.

Наталья очень ярко, во всех подробностях, представила Крымский мост, на котором остановилась машина Пичугина. Ее, словно на компьютерной симуляции, обогнула очень условная модель черного «Ниссана» и остановилась на той же полосе движения, в двух корпусах спереди. Затем, столь же условно отображенная, между ними пристроилась патрульная машина ДПС. А потом произошло нечто, неожиданное для самой Натальи. Ее воображение нарисовало мерцающий полупрозрачный голубой конус, выходящий из лобового стекла патрульной машины и упирающийся в госномер «Ниссана».

— Регистратор! — воскликнула Наталья.

— Что? — Головин удивленно вытаращился на нее.

— Срочно узнайте, какая машина ДПС вчера, около семнадцати часов, остановилась на Крымском мосту, объехав белый «Форд». Перед патрульной машиной стоял черный «Ниссан-Теана». На регистраторе машины ДПС наверняка запечатлен номер. Это номер машины, на которой сейчас перемещается Ковалев. — Она еле сдерживалась, чтобы не кричать от возбуждения. — Вчера Стежнев забрал Олега на Крымском мосту, и его номер наверняка попал на регистратор машины ДПС. Также, скорее всего, Ковалев передвигается именно на «Теане», потому что в «Изумруде» ее не было. Значит, Стежнев отдал ее Ковалеву. Генерал же на чем-то ездил все это время!

— Ничего себе! — выдохнул Головин и набрал номер Самотохина.

Передав всю информацию, он осторожно спросил:

— Но как, черт возьми?

— Элементарная логика, — ответила Наталья. — Я вспомнила, что об этом эпизоде рассказывал Пичугин, и поняла, что регистратор патрульной машины обязательно запечатлел госномер стоящего перед ней «Ниссана».

— Это полностью изменит ситуацию! — Головин с довольным видом потер руки. — Главное, чтобы побыстрее все сработали. Но машина ДПС сейчас находится на маршруте или на базе. Минутное дело связаться с ними по рации и отмотать запись. Самотохин все сделает. Но нам тогда надо задействовать дополнительные ресурсы. И молимся, чтобы у Ковалева не было другой машины.

— Спецназ? — спросила Наталья, имея в виду дополнительные ресурсы.

— Не знаю. Как думаете, Ковалев вооружен?

— Трудно сказать. Смотря какой путь отхода он выберет. Если аэропорт, то вряд ли он будет пытаться пройти досмотр с оружием.

— Вообще-то для сотрудников МВД и ФСБ это возможно. Оружие сдается пилотам через службу охраны, потом, по прилете, возвращается. Я так летал. Но он-то наверняка летит за границу! В стране после таких подвигов ему делать нечего. Попасть на заграничный рейс с оружием невозможно. А раз Ковалев без оружия, нет смысла вызывать ОМОН. Справимся силами транспортной полиции на месте. Знать бы место… Знать бы точно, какой он выбрал аэропорт! Есть его фото?

— К сожалению, нет, — со вздохом ответила Наталья. — А в ФСБ вряд ли дадут.

— Это точно. Если бы имелось фото, можно было бы задействовать камеры у рамок металлоискателей всех аэропортов и понять, где находится Ковалев. Но так, похоже, единственный вариант — отследить по номеру автомобиля.

У Головина зазвонил телефон.

— Отлично! — ответил он, выслушав собеседника. — Спасибо! Пришли мне фото на смартфон, будь любезен!

Он отложил телефон и велел водителю на всех парах мчать в Домодедово.

— Он там! — с азартом произнес Головин, чуть подавшись вперед.

— Точно?

— Сейчас выясним, точно или нет. Машина «Ниссан-Теана» с разыскиваемым госномером обнаружена на стоянке аэропорта. Водитель наверняка попал на камеру. Вы сами его знаете в лицо?

— К сожалению, знаю. — Наталья нахмурилась. — Хоть он лет на пятнадцать постарел.

— Тогда минутку подождем.

— Как вы его вычислили с такой скоростью? — решила узнать Наталья. — Пятнадцати минут не прошло!

— Система «Трафик», — объяснил Головин. — Мы ее уже три года обкатываем. Были сложности поначалу, но теперь почти довели до ума. Смысл в том, что все камеры, которые подключены к системе автоматической фиксации нарушений ПДД, выполняют и функцию сбора данных. Стоит с пульта ввести госномер автомобиля, система тут же проводит анализ материала по так называемым цифровым меткам. То есть не пытается перелопатить весь видеомассив, а обращается к базе данных, в которую добавляется каждый новый отслеженный номер. База формируется посуточно, затем архивируется. Так нашли убийц Бориса Немцова и еще ряд преступлений раскрыли по горячим следам. Когда номер известен, все проще. Но, в принципе, с применением нейронных сетей, можно, например, по цвету машины сделать выборку, ну и с некоторой степенью достоверности по марке. В случае с делом Немцова были известны цвет и марка. Провозились некоторое время, вычленяя данные. А сейчас известен номер, с этим система работает безотказно.

Пока Головин объяснял, его «Мерседес» лавировал по улицам Москвы, стараясь добраться до Каширского шоссе.

Пиликнул смартфон Головина. Тот несколько раз ткнул пальцем в экран и показал Наталье фотографию. На ней был виден «Ниссан», припаркованный у аэропорта, и генерал Ковалев, направляющийся от машины к терминалу. На его плече висела сумка.

— Это он! — Наталья кивнула, ощущая прилив адреналина.

— Если и вооружен, то одним лишь пистолетом, — прикинул Головин. — Другое было бы заметно. Сумку держит бережно, вряд ли там автомат. Скорее диски с данными. Сейчас Самотохин поднимет личный состав транспортной полиции, передаст им фото, и будем брать.

— Подождите… — Наталья попробовала подыскать слова. — Мы туда поедем?

— Можете пояснить суть вопроса?

— Да. Я боюсь, что транспортники Ковалева только спугнут.

— Не доверяете? — Головин нахмурился.

— Дело не в этом. Вы не знаете, какая он хитрая бестия, этот Ковалев. И насколько он опасен. При всем уважении, боюсь, вам не приходилось сталкиваться с таким лютым цинизмом и свирепостью. Как бы не наделал он дел, если его будут брать в открытую.

— А как же тогда? Что вы предлагаете?

Наталья заметила, что Головин забеспокоился.

— Мне надо быть там. В аэропорту, — пояснила Наталья. — Пятнадцать лет назад мне почти удалось вывести Ковалева на чистую воду. И он… Он боится меня!

— Вы это серьезно?

— Я сейчас не смогу вам объяснить, в чем дело, но поверьте, это все так. Я смогу оказать на него такое мощное психологическое воздействие, что он непременно в чем-то ошибется.

— Трудно представить такое. Но вы меня уже так много раз удивили вчера и сегодня, что я готов следовать вашим распоряжениям и довериться. Надеюсь, я не буду выглядеть старым дураком? — Головин задумался. — Если он еще не улетел. Но это мы сейчас выясним. Я прикажу ребятам тихо, не выдавая себя, взять Ковалева на контроль, выяснить номер его рейса, а там уже будем принимать решение.

Он созвонился с Самотохиным, затем сделал еще несколько звонков, отдавая необходимые распоряжения и выслушивая доклады.

— Повезло нам! — заключил он, откладывая телефон. — Трудно поверить, но чума оказала нам услугу.

— Карантинные мероприятия? — догадалась Наталья. — Они же во всех аэропортах и вокзалах идут.

— Конечно! Санбаев прилетел из Оренбурга именно в Домодедово. Там сейчас как раз идет операция по выявлению зараженных среди служащих, среди охраны, регистраторов, уборщиков, стюардесс, прочего персонала. А в связи с измерением температуры у улетающих все рейсы задержаны на два часа. Все! То есть Ковалев просто не может улететь. Это во-первых. Во-вторых, там, на месте, на ушах стоит не только вся транспортная полиция, но и дополнительные силы, включая ОМОН, которые заняты оцеплением места проведения мероприятий. Так что мы минут через двадцать окажемся с вами в гуще событий. Вам бы бронежилет еще подобрать. А то кто знает, какое психологическое воздействие вы окажете на Ковалева…

— Я знаю какое. И бронежилет не потребуется.

Врубив проблесковые маячки, то и дело включая «крякалку», водитель умело правил, с максимальной эффективностью используя дорожную обстановку. Но Наталья, глядя на его действия, не могла отделаться от ощущения, что все происходит слишком вяло и медленно.

«Хоть самой за руль садись», — подумала она.

Впрочем, проблема, тень которой мелькнула в этой простой, казалось бы, мысли, была намного сложнее. Наталья вдруг осознала, что уже не сможет жить, как раньше и воспринимать окружающее, как раньше. АКСОН, после гибели от пули, изменял ее, и довольно сильно. Заработав на полную мощность, когда создалась предельная угроза для жизни, приборчик Лемеха не только многократно усилил регенерацию, но и вообще перевел тело, метаболизм, психику в некий бинарный режим. Все это произошло, когда мозг пребывал в глубокой коме, а некоторые его участки наверняка даже погибли от кислородного голодания. Лемех объяснял, что АКСОН у Миши, когда его убили в драке, заменил погибшие клетки новыми, продублировал не работавшие до этого участки. Так что тогда у Зверева, а теперь у Натальи мозг работает не на десять процентов, как у всех, а на тридцать или даже больше. Из-за этого все вокруг казалось медленным и сонным. Это причиняло беспокойство, но Наталья понимала, что ко всему можно привыкнуть. Нужно время.

При этом, приложив усилие воли, можно было успокоиться, тогда пульс и дыхание переходили как бы в медитативный режим. Это давало организму возможность принудительного отдыха. Без этого тоже нельзя, иначе сгореть недолго. Но при надобности, когда внимание на чем-то сосредоточено, АКСОН переводил тело в экстремальный режим, разгоняя все процессы до нечеловеческих показателей. Этим надо было учиться управлять. Обязательно. Иначе и телу наверняка придется не сладко, и психике тоже.

Наталья вдруг поняла, что это нужно не только ей. Что и Пичугин не застрахован от подобного. И кто его тогда будет учить? Лучше самой сначала пройти весь этот путь, прощупать ногами все неровности, нанести на карту все грабли, а потом уже в готовом виде выдать это все Пичугину. Так проще будет. И спокойнее.

Желание мести, владевшее ею в отношении Ковалева, в значительной мере потускнело, померкло в сравнении с совершенно иной мотивацией. Теперь задержание Ковалева стало для нее не только и не столько делом чести, данью памяти Мише Звереву, сколько еще и способом восстановить честное имя Пичугина. За его физическое состояние она волновалась не очень. АКСОН хоть и будет интегрироваться в тело какое-то время, но умереть не даст и побои залечит. Впрочем, хотелось бы надеяться, что до этого не дойдет. Потрясут, попугают — это наверняка. И чем быстрее арестуют Ковалева, тем меньше продлится ожидание встречи. Думать о Пичугине было очень приятно. В какой-то момент защемило сердце и на глаза навернулись слезы. Наталья смахнула их и невольно шмыгнула носом. Головин заботливо спросил:

— Устали? Ночь без сна?!

— Ничего, я не устала, Виктор Владимирович, просто немного нервы. Все нормально. Я в полном порядке.

Машина мчалась вперед, прессуя воздух лобовым стеклом, а раннее летнее утро все больше набирало силу.

— Хорошо хоть, немного поспать удалось. — Головин потер виски.

«А мне спать не хочется совершенно, зато непрерывно хочется есть, — подумала Наталья. — Надо будет тщательно исследовать новое состояние организма и подобрать себе соответствующую диету. Наверняка на спортивное питание придется перейти. Или добавлять его в рацион. Желудок не резиновый. Придется подобрать что-то емкое и калорийное».

Перед самым аэропортом Головин связался с руководством транспортной полиции, поэтому на парковке его встретили мужчина в штатском и майор в черной форме. Головин выбрался из машины первым, пожал коллегам руки, потом представил Наталью.

— Она нас вывела на клиента, — объяснил он удивленным офицерам полиции, которым макушка Натальи едва доставала до подмышек. — И она хорошо знает его психологию. Так что, как бы странно это ни прозвучало, будем действовать с оглядкой на ее рекомендации.

С генералом спорить никто не стал.

— Где сейчас Ковалев? — с ходу начала выяснять Наталья.

— Рейс задержан, регистрацию не объявляли, так что он на втором этаже, в общем зале ожидания, рядом с пиццерией, — ответил мужчина в штатском.

— А что с карантинными мероприятиями?

— Их фактически закончили. Ваши люди, я имею в виду эпидемиологов, выявили еще троих заболевших из персонала, пока неясно чем, но жалуются на озноб и головную боль, взяли как зараженных. Естественно, задержать пришлось и контактных, их около десятка. Сейчас все они изолированы в отведенных для этого помещениях, если точнее, в зоне V.I.P. Ожидаем спецтранспорт. В общем-то, регистрация на отложенные рейсы должна вот-вот начаться или уже началась. Но если бы Ковалев направился к стойкам убытия, нам бы сообщили по рации.

— Есть возможность как-то уменьшить количество людей на втором этаже?

— Ого! — Мужчина в штатском забеспокоился. — Чего-то опасаетесь?

— Стрельбы или попытки взятия заложников, — спокойно ответила Наталья. — Смотрели финал советского фильма «Противостояние»? Так вот, Ковалев, поверьте мне, намного хитрее, намного более подготовленный, хладнокровный и беспринципный, чем главный антагонист представленной в фильме истории. Снайперы есть в вашем распоряжении?

Мужчина растерялся.

— Надо выяснить, — несколько опешив, ответил он.

— Выясняйте! — волевым тоном порекомендовала Наталья. — Если найдутся, например, в составе ОМОНа, то нужно разместить одного так, чтобы не дать Ковалеву добраться до его машины. А второго так, чтобы, если что, Ковалев не прорвался на летное поле. И пусть вас не успокаивает мысль, что ему больше шестидесяти. Он очень тренирован и готов на все.

Мужчина отдал по рации соответствующие распоряжения.

— Снайперы будут, — сообщил он.

— Уже хорошо. — Наталья направилась к главному входу в терминал. — Дальше попробуйте разделить зал ожидания на сегменты и выводить людей согласно этой разметке. Объясните, что все это связано с карантинными мероприятиями. Люди обычно боятся инфекций, но совсем не так, как стрельбы и взрывов. Паники не будет, наоборот, будут спокойно подчиняться. Сектор, в котором сейчас Ковалев, выводите последним. Так мы уменьшим количество случайных участников событий. Хотя нет. Нельзя. Он не дурак. Если увидит, что выводят всех, кроме него, заподозрит неладное.

— Он настолько хитер? — Головин хмыкнул. — Не преувеличиваете?

— Не хочу вас пугать, поэтому преуменьшаю, — честно ответила Наталья.

Все притихли.

— Вот машина со снайпером, — мужчина в штатском кивнул в сторону остановившегося на парковке минивэна.

— Хорошо. Тогда вот как поступим, — подумав, решила Наталья. — Пугать Ковалева нельзя. Надо как-то выманить его из толпы. Или, наоборот, создать панику…

— Нет, на это мы пойти не можем! — горячо возразил мужчина в штатском. — Последствия будут непредсказуемыми.

— Да уж… — Наталья воздержалась от комментариев. — Тогда проводите меня в дежурную комнату, мне надо раздеться.

— Что, простите?

— Не волнуйтесь, не догола. В костюме мне сложно будет двигаться в нужном темпе, поэтому я в спортивной форме, в легинсах и топике.

Мужчина глянул на Головина, мол, кого ты нам привез, сумасшедшую, что ли? Тот в ответ показал кулак, дескать, притихни и выполняй, что приказано. Хотя он сам не представлял, что на уме у Натальи, но не хотел терять лицо, делал вид, будто в курсе всех дел. Он устал удивляться и решил, что лучше не спорить, ведь помешать ей, если вдруг странная дамочка начнет вести себя чересчур рискованно, они успеют. Может быть.

В дежурке Наталья сняла брючный костюм и разулась.

— Вы собираетесь его вот так задерживать? — напрямую спросил мужчина в штатском. — Сами?

— Вы при оружии? — поинтересовалась Наталья.

— Да, а что?

— С оружием шутки плохи, — усмехнулась она. — А зажигалка имеется? Достаньте как можно быстрее, как будто пистолет выхватываете.

Мужчина рассмеялся и резко потянулся в задний карман брюк, где лежала зажигалка. Но еще засовывал пальцы в задний карман, когда Наталья, выйдя у него из-за спины, уже протянула ему зажигалку на ладони. Никто не видел, что она сделала. А главное — когда и как. Полицейский даже не успел почувствовать ее руку в кармане.

Все замерли. Головин громко хмыкнул.

— Много лет тренировки, — объяснила Наталья. — Карате, гимнастика, йога. Можете проверить.

— Ничего себе… — Мужчина в штатском озадаченно почесал макушку. — Я слышал, что зэки от нечего делать учатся всяким фокусам, убивать игральными картами или пятирублевую монету на треть вбивать в дверной косяк с броска. Но увидеть нечто подобное собственными глазами — дело совсем иное… В общем, теперь мне ясно, что вы тут делаете и что собираетесь делать. Вряд ли кто из моих людей способен такое повторить.

— Именно так. — Наталья вернула зажигалку. — При столкновении с Ковалевым могут помочь только скорость и быстрота реакции. Поэтому я и разделась. Чтобы ничего не мешало. Поставьте своих людей у эскалатора внизу и, по возможности, блокируйте периферийные помещения на втором этаже.

Генерал Головин подобрал нижнюю челюсть и орлом поглядел на подчиненных, как бы говоря, дескать, вот кого я вам привез, полюбуйтесь.

Майор отдал по рации необходимые распоряжения. Через минуту наблюдатель сообщил, что Ковалев устроился в пиццерии и заказал еду.

— Ну у него и нервы, — поразился Головин. — У меня бы аппетит точно отшибло. Хотя я не ниже его по званию.

Мужчина в штатском усмехнулся.

— Все, я пошла, — внезапно севшим голосом произнесла Наталья. — Пока он в пиццерии, должно получиться хоть немного отсечь его от остального народа. Если начнется стрельба, давайте людям уйти, но Ковалева не выпустите. И пожалуйста, не волнуйтесь, все будет хорошо. Только не мешайте.

Майор по рации передал всем постам, что босая женщина в лосинах и топике действует с санкции генерала Головина. Мол, не задерживать, это не сумасшедшая! Последние слова он произнес с некоторым сомнением в голосе. Наталья на это никак не отреагировала. Она толкнула дверь и уверенно направилась к эскалатору, не обращая внимания на взгляды со всех сторон. Кто-то смотрел с осуждением, в основном женщины в возрасте, кто-то с завистью, тоже женщины, но помладше, кто-то с восхищением, в основном мужчины всех возрастов. Не обращала она внимания и на вскинутые смартфоны и планшеты, на которые записывала ее дефиле озабоченная молодежь. Это все неизбежно. Приходится смириться. Остается надеяться, что качество записи будет скверное и ее не узнает Олейник или Думченко, когда им покажут. А это будет точно, ведь «доброжелателей» полно.

Наталья подумала, что точно так же, наверное, как она сейчас, чувствовал себя Миша Зверев, когда решил не отступать ни при каких обстоятельствах. Впрочем, можно ли узнать, как кто себя чувствовал? Большинство людей тратит огромное количество сил, чтобы понять, как думают окружающие. А ведь это решительно невозможно. Прибор для чтения мыслей до сих пор не придумали, а без него нельзя знать, что думает другой человек, можно лишь предполагать. Точнее выдумывать. Кто-то утверждает, будто по поведению можно понять, что другой думает. Но это чушь. Поведение связано с действием весьма условно и хаотично. Один раз кто-то подумает, но не сделает, другой раз сделает не подумав. И, хуже того, у каждого человека сама система связи мысли и поведения уникальна, ее невозможно экстраполировать на другого.

Нет, не важно, что думает человек. Важно, как он действует. Потому что не мысли меняют мир, а поступки. Никакая идея, сама по себе, ничего изменить не способна. Идея может лишь толкнуть человека на какие-то действия, причем одних на одни, других совсем на другие. Кого-то страх обращает в бегство, кого-то толкает на подвиг.

Говорят, надо понимать, как думает противник. Тоже чушь. Нет способа узнать, как думает противник. Можно лишь попытаться вычислить, смоделировать поведение. И этот расчет делается не на основе выдумывания его мыслей, а на основе неоднократных наблюдений за его предыдущими действиями в различных ситуациях.

Наталья не могла залезть Ковалеву в голову, но на основании рассказов Пичугина она реконструировала поступки и мотивации, создавая матрицу вероятного поведения генерала. Одного напугаешь, он тут же побежит или сдастся. Другой в критической ситуации скорее пожертвует собой, чем даст другим умереть. Таким был Миша. А Ковалев, стоит его прижать, применит любую, самую неожиданную подлость, лишь бы выкрутиться. Он всегда заставляет противника действовать по своему плану, вынуждая на предсказуемые поступки, тогда как сам всегда поступает непредсказуемо. Мог ли он просчитать действия Натальи? Вероятно. Ведь он понял, что она носитель АКСОНа и что Стежневу не удалось всех убить, а значит, она непременно придет за ним. Как приходил Зверев. Да, это он просчитает. Ну что ж. Это неизбежно.

С другой стороны, он привык встречать опасность в лицо. Он не любит оставлять врагов за спиной. Для него лучше самое жесткое столкновение с проблемой, чем временный уход от нее, который обернется еще большими проблемами.

Наталья двигалась к эскалатору. В лосинах и топике ей не затеряться в толпе. На нее все пялятся, и Ковалев, конечно, ее сразу увидит. И это хорошо. В этом и был элемент мести. Пусть он увидит ее, пусть поймет, почему именно она, спустя пятнадцать лет, пришла за ним. И пусть он поймет, что ему от нее не уйти. Впрочем, он наверняка это давно понял и ждет.

Глава 20

В которой Ковалев пытается сбежать на самолете китайского министра, испугавшись нижнего белья главного специалиста по чуме, но она вынуждает его совершить другой поступок.

Ковалев почуял опасность намного раньше, чем Наталья ступила на эскалатор. Он потому и пересел в пиццерию, что заметил слежку. Генерал определил бы наличие соглядатаев, даже если бы за ним следили высококлассные сотрудники ФСБ. Слишком уж много разных слежек видел, чтобы не научиться определять фокус чужого внимания. Полицейским же до оперативников ФСБ было как до Луны, причем от Проксимы Центавра. Они прохаживались вокруг кресел в зале ожидания, напускали на себя безразличный вид, но при этом не спускали с Ковалева взгляд, то и дело тыкая себя пальцами в уши, прижимая наушники гарнитур связи, и делали другие, совершенно дилетантские ошибки. И это было хорошо. Это означало, что ФСБ в операции не участвует.

Ковалев сделал важный для себя вывод — ловушка для Пичугина сработала, и сейчас все внимание Трифонова сосредоточено на незадачливом внештатнике, возомнившем, что может тягаться с опытным генералом ФСБ, ветераном разведки и контрразведки. Иначе сейчас наблюдение вели бы не обычные полицейские.

Второй вывод был еще важнее. Ковалев понял, что в операции участвует Евдокимова. Не надо было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять ход событий. Сами по себе полицейские никогда бы не стали следить за ним. У них не было никакой, ровным счетом, мотивации для подобных действий. Точнее, дискредитирующей Ковалева информации. От Трифонова она тоже поступить не могла. Если бы у того возникли хоть минимальные подозрения, тут бы уже вовсю орудовала оперативная группа ФСБ. Слишком ценной была информация на диске, лежащем в наплечной сумке у Ковалева. Кто в таком случае мог привлечь полицейских на задержание действующего офицера федеральной безопасности? Только Евдокимова. Больше некому. А то, что она не приперлась одна, как Зверев, говорит, что она еще и умнее Михаила Ивановича. Значит, намного опаснее.

Это было и хорошо, и плохо одновременно. Хорошо потому, что Ковалев не считал полицейских, сколько бы их ни было, достойными противниками. Ну что они могут противопоставить? Число? Смех на палке. Снайперов? Тоже глупость, с учетом опыта Ковалева. Трифонов бы такой глупостью точно страдать не стал. А с полицейских станется. Они в своей службе ничего круглее ведра не видели и не держали ничего толще черенка от лопаты. Ловить клептоманов и гонять бабушек, торгующих у метро старыми книжками, вот это для них задача в самый раз. Ну, иногда, при большой удаче и при наводке от стукачей, взять воровского авторитета, пьяным, голым, безоружным, на бабе в сауне. Это сложнее, но тоже порой прокатывало. Но оперативник ФСБ, побывавший в самых горячих точках мира, им точно не по зубам.

Перед тем как перебраться в пиццерию, Ковалев прикинул стратегию и тактику дальнейших действий. Сдаваться он не просто не собирался, а даже не рассматривал такой вариант. Во-первых, задержание полицейскими закончится, как ни крути, передачей его Трифонову, на Лубянку. А там уже начнут разматывать так, что голова закружится. Припомнят и АКСОН, и другие делишки, которые удалось замять под шумок. Во-вторых, не было пока ни малейших причин сдаваться.

Широкие фрамуги окон, часть которых выходила на парковку у терминала, а часть сразу на летное поле, давали достаточный обзор, чтобы разработать вполне реалистичный план выхода из создавшейся ситуации. Подумав минуту, Ковалев даже решил, что такое развитие событий ему более выгодно, чем тихий отлет на ближайшем рейсе в Европу. Там бы пришлось искать контакты с ЦРУ, да еще так, чтобы не попасться своим, которых тут же поднимут на уши. Лучше устроить заварушку здесь, захватить самолет и еще в воздухе сообщить, кто осуществил захват, по каким причинам и с каким именно сортом цветов его надо встречать по ту сторону границы.

Для кого-то, возможно, камнем преткновения стал бы вопрос, как именно захватить самолет, когда кругом полиция, спецназ, осуществлявший обеспечение карантинных мероприятий, и снайперы из ОМОНа. Но для Ковалева такой вопрос не стоял. Он прекрасно видел, сколько вокруг полицейских, какова примерно их подготовка, решимость и прочие факторы. Минивэн, вставший прямо напротив выхода из терминала, тоже бросался в глаза. Там наверняка снайпер. Но в ту сторону Ковалев и не собирался прорываться. Ему было нужно на летное поле.

Безусловно, с той стороны тоже поставили снайпера. А то и двух. Но их Ковалев не боялся нисколько. Он уже продумал способ, с помощью которого, без всяких проблем, в полный рост, прошагает через все летное поле, прямо под прицелами снайперов, сядет в самолет, прикажет пилотам взлететь, и за все это время никто ни с какой дистанции не посмеет в него выстрелить. Его больше заботил выбор самолета, чем такие мелочи, как противодействие полиции.

Регистрация уже шла полным ходом, но Ковалеву было ясно, что спешить не следует и по купленному билету полететь не получится. Можно было захватить, в принципе, любой самолет, но все же тут нужно было взвесить различные доводы.

Пустой самолет не очень подходил. Он может оказаться неподготовлен, к нему могут, уже после захвата, приставить подложный экипаж из спецуры. Слишком опасно.

Самолет, уже набитый тремя сотнями пассажиров, годился куда больше. Но тоже являлся не лучшим выбором. Там начнется паника, всю эту толпу придется контролировать в одиночку, к тому же, чем больше заложников, тем громче дело и тем активнее попробуют провести операцию по освобождению. Начнут тянуть время, не дадут быстро взлететь, а там, может, применят какую-нибудь усыпляющую гадость, как в «Норд-Осте».

Идеальным вариантом был небольшой частный самолет. На них не летает абы кто, поэтому даже пять заложников будут иметь достаточный вес, особенно если это важные персоны. Управиться с пятерыми много проще, чем с сотнями, а проку от них, возможно, будет больше.

Прямо под окнами на летном поле стояли три небольших частных самолета, и один из них, когда вновь разрешили полеты, прицепили к тягачу и уже потащили в сторону взлетки. Это, безусловно, и был наилучший вариант. Оставалось найти лишь достаточно большой кусок ткани, размером с двуспальную простыню, и дело можно было считать сделанным. В принципе, годилась и скатерть, но лучше чуть-чуть побольше. Взгляд Ковалева остановился на большом рекламном баннере с названием пиццерии. Оценив его размер и вес, Ковалев понял, что пришло время действовать.

Для начала он незаметно достал пистолет «ПСМ» и переложил его в карман пиджака. Это оружие с низким останавливающим действием, но с высокой пробивной способностью малокалиберной пули. Оно понадобится в свое время, но чуть позже. Для начала нужен был старый добрый «ПМ». Благо Ковалев додумался забрать его у Витухина, а не бросить на месте убийства.

Привычным движением большого пальца Ковалев снял «ПМ» с предохранителя и, молниеносно вскинув его на уровень глаз, произвел четыре выстрела. Первая пуля сразила в грудь бармена под рекламным баннером. Тут же, на выстрел, отреагировали полицейские наблюдатели. Им достались три следующие пули.

С дистанции в двадцать пять метров генерал на спор попадал в донышко пивной бутылки, будучи уже изрядно навеселе. Ему не составляло ни малейшего труда попасть полицейским в голову, но он не стал этого делать. Конечно, не из жалости, а совершенно из других соображений.

У человека одно из самых болезненных мест — сустав плеча. Попадание пули туда вызывает такую боль, что человек, каким бы крепким он ни был, начисто теряет боеспособность, начинает орать, кататься по полу, заливать все вокруг кровью и оказывать на боевых товарищей другие деморализующие действия. Попасть противнику в плечо гораздо выгоднее, чем в голову. Тот, кому попали в голову, лежит себе тихонько и не становится союзником. А вот если в плечо, то можно быть уверенным, что оставшиеся в строю полицейские скорее бросятся оказывать помощь раненым, чем совершать какие-то рациональные действия.

Так и вышло. Поразив трех полицейских в незащищенные бронежилетами плечи, Ковалев сразу получил трех верных союзников — кричащих, катающихся по полу бойцов, требующих немедленной помощи. Люди, мирно дремавшие в креслах зала ожидания, после первого же выстрела вскочили на ноги, а когда увидели раненых, заливающих пол кровью и орущих не своим голосом, бросились бежать к выходу.

Ковалев поставил «ПМ» на предохранитель, сунул его за пояс, а из кармана вытащил «ПСМ». Пришла очередь его быстрых, точных пробивных пуль. Первая из них сразила в ногу женщину, держащую за руку семилетнего мальчика. Вскрикнув, женщина рухнула на колени, а мальчишка завизжал, громко и пронзительно, именно как нужно для паники. Вторая пуля из «ПСМ» попала в стекло у эскалатора. Дырочка вышла совсем небольшой, но Ковалев знал, что нужно сделать, чтобы устроить настоящий хаос, с которым полицейским будет не справиться. Он схватил тяжелый барный табурет, разогнался и, как копье, метнул его в это стекло так, чтобы попасть рядом с пробитым пулей отверстием. Табурет пролетел над головами толпы, стремящейся к эскалатору, ухнул в стекло, то не выдержало и посыпалось вниз водопадом сверкающих алмазных брызг.

Люди в толпе, ближе к эскалатору, увидев открывшуюся перед ними пропасть, уже не защищенную стеклом, попытались остановиться. Но задние ряды напирали, толпа не вписывалась в узкое горлышко эскалатора, и люди с криком посыпались со второго этажа вниз, на асфальт перед входом в терминал. Падали жестко, ломали руки и ноги, а сверху на них валились другие. Крик стоял непрерывный, истошный, кого угодно способный привести в смятение.

Кого угодно, но не Ковалева. Тот спокойно перемахнул через стойку бара, сорвал баннер, скомкал его, сунул под мышку и направился к рыдающей на коленях женщине, не способной подняться на ноги. Мальчик продолжал держать ее за руку. Ковалев рванул его за шиворот, словно мешок, и поволок к окну, смотрящему на летное поле.

Два выстрела из «ПСМ», удар ногой, и стекло осыпалось наружу, открыв выход к самолетам. Ковалев швырнул вниз скомканный баннер, на него, пинком, отправил брыкающегося мальчишку. Ковалева не волновало, сломает себе ребенок что-нибудь или останется невредим. Лишь бы живой да верещал погромче, остальное не важно. Другого назначения в плане Ковалева для ребенка не было.

Ковалев собирался уже отстегнуть ремень от сумки, чтобы по нему спуститься как можно ниже, но на всякий случай осмотрел зал на предмет возможного преследования. И вовремя — к нему мчались еще трое полицейских из тех, что охраняли выход в периферийные помещения второго этажа. Ковалев произвел по ним три выстрела из «ПМ», словно по ростовым мишеням, куда придется. Полицейские рухнули как подкошенные прямо ему под ноги. Ковалев вынул у них из пистолетов магазины с патронами, сунул их в карман пиджака и собирался вернуться к окну, но заметил еще троих. Суетиться не было смысла. Пока толпа ломится к эскалатору, пока люди, не вписавшиеся в узкое горлышко, падают со второго этажа, можно было не опасаться, что кто-то из полицейских прорвется наверх. А на втором этаже вряд ли их больше, чем эти шестеро.

Впрочем, настроены они были куда решительнее первых, сразу вскинули оружие. Но очень медленно. Очень. Когда ты занимаешься огневой подготовкой от силы раз в месяц, отстреливая при этом не больше десятка патронов, не научишься стрелять ни быстро, ни метко. Особенно когда на переаттестации достаточно выбить двадцать одно очко из тридцати возможных, днем, по неподвижной мишени номер четыре, с двадцати пяти метров, чтобы получить оценку «хорошо».

Ковалев же одно время проводил в тире по три-четыре часа три раза в неделю, больше пяти лет подряд, отстреливая по сотне патронов за тренировку. Стрелял он из всех видов оружия, с обеих рук. Поэтому не волновался нисколько, прекрасно понимая, что на бегу, в нервозной обстановке, когда люди кричат снаружи, люди кричат вокруг, а пол сделался скользким от крови раненых товарищей, ни один из полицейских не попадет в него даже случайно. Впрочем, ожидать стрельбы он и не собирался. Два его выстрела гулко прозвучали, отлетев эхом от стен, когда полицейские еще не успели поднять оружие на уровень глаз. Одному пуля попала в плечо, он закрутился волчком и выстрелил себе под ноги. Его пуля звонким рикошетом отлетела от бетона, взвыла, разрывая воздух на траектории, и прошила стекло в витрине пиццерии. Второму полицейскому Ковалев прострелил горло, тот рухнул на колени, хрипя и захлебываясь, затем по инерции повалился лицом вниз. Рука его судорожно дергалась, палец надавил на спусковой крючок пистолета, зажатого между грудью и полом, глухо бабахнули три выстрела, пока затвор не заклинило, прижав тканью бронежилета.

Пули с визгом устремились вдоль пола, но Ковалев, ожидая такой ситуации, с разбегу запрыгнул на ближайший столик, чтобы его случайно не достало. Заодно он изменил позицию, не дав возможности прицелиться третьему полицейскому, а сам, присев на одно колено, произвел точный выстрел в голову, метров с пятнадцати.

К сожалению, времени на все ушло довольно много, секунд тридцать. За это время мальчишка, выброшенный в окно, уже успел отбежать на приличное расстояние. Не повредил ничего, упав на ткань баннера.

«Надо было самому сломать ему ногу», — запоздало подумал Ковалев деловито, без лишних эмоций.

Но гнаться теперь за ребенком было слишком опасно и глупо, так как снайпер в любой момент мог произвести по Ковалеву точный выстрел из укрытия.

Недолго думая, Ковалев, как коршун, метнулся в толпу, пробивающуюся на эскалатор, и выхватил первую попавшуюся девочку лет десяти. Ее отца ударом ноги он отправил в полет через выбитое окно. Тут Ковалев уже не стал рисковать, сначала прострелил девчонке лодыжку, а уже потом скинул вниз на скомканный баннер. На ее визг он обращал внимание не больше, чем авиационный техник обратил бы внимание на вой самолетной турбины.

На летное поле выехал автобус, из него выскочило пятеро омоновцев с автоматами. Двое рванули к мальчику, остальные залегли, готовые открыть огонь.

— Идиоты, — вслух произнес Ковалев, поднял с пола полицейскую рацию и произнес в эфир: — У меня заложник. Ребенок. Девочка. Если хоть кто-то перднет в мою сторону, не то что выстрелит, я, прежде чем вы меня возьмете, размотаю кишки этой девчонки по всему летному полю. А вы их будете потом собирать.

Он отшвырнул рацию, отстегнул ремень от сумки и накинул его петлей на стойку перил. Схватившись рукой за него, прижав к груди сумку с драгоценным диском, Ковалев соскользнул наружу, на подушку баннера.

Дальше надо было позаботиться о безопасности от снайперов. Подхватив визжащую девчонку и прижав ее к себе, Ковалев накинул на себя баннер, как балахон, прострелил на уровне лица отверстие, чтобы смотреть, и спокойно направился через летное поле к частному самолету, от которого отцепляли тягач. Определить под покрывалом, где тело Ковалева, а где девочки, не смог бы никакой снайпер. Такая маскировка полностью исключала возможность выстрела.

Наталья не успела подняться по эскалатору и на треть, когда наверху началась стрельба. Она рванула было вперед, но было поздно — посыпались стекла, часть людей начала падать наружу, а часть, в панике, бросилась на эскалатор, волной сметая все на своем пути. Наталья лишь успела перепрыгнуть через перила и снова оказаться в начальной точке — на первом этаже.

На летное поле тоже посыпались стекла, потом сверху в траву упал зеленый рекламный баннер, а следом, размахивая руками и ногами, на ком ткани повалился мальчишка. Наталья сжала кулаки в бессильной злобе. На второй этаж не попасть — оттуда валит толпа. Снаружи паника. Стекла наверняка с разбегу не прошибешь, скорее сама в лепешку.

«Этот гад снова все предусмотрел, — подумала Наталья, чувствуя, как холодеет спина. — Неужели опять уйдет, оставив после себя кучу трупов? Как тогда, с Мишей».

Она прекрасно понимала, что до Миши ей далеко. У него был АКСОН, но кроме него еще и подготовка десантника, предельная решимость, воля к победе. С другой стороны, сейчас и Наталья ощущала такую решимость, что кровь едва не вскипала в жилах.

— Головин!!! — во всю глотку закричала она. — Кто-нибудь! Мне нужен пистолет!

Головин выскочил из дежурки, но стекающая сверху толпа разлилась внизу, отделяя Наталью от генерала. Стрелять в стекло он тоже не мог, слишком высок был риск попасть в мечущихся людей.

— Прикажите пропустить меня на летное поле! — выкрикнула Наталья. — Иначе Ковалев уйдет!

— Там снайпер! — попытался успокоить ее Головин. — Возвращайтесь в дежурку, ему не дадут уйти!

— Не поможет снайпер! Черт…

До Головина начало доходить, что Ковалев совсем не легкий объект для задержания и что Наталья действительно лучше всех знает, что теперь предпринять.

— Хорошо, я передам охране! — выкрикнул он и скрылся в дежурке.

Наталья рванула в сторону летного поля единственно известным ей путем — через зону вылета, через зону досмотра. Но это было непросто. Мечущиеся вокруг люди, брошенные чемоданы не позволяли ей двигаться так быстро, как она могла и как хотела. Приходилось проталкиваться, протискиваться, перепрыгивать, огибать, теряя драгоценные секунды. По громкой связи зазвучали призывы успокоиться, но они действовали слабо. Терминал, переполненный людьми, ожидающими посадки на задержанные рейсы, представлял собой настоящий ад, только вместо мечущихся в мучениях грешников его наполняли мечущиеся в панике пассажиры. Наталья поняла, что ей понадобится не менее трех, а то и четырех минут, чтобы оказаться на летном поле. За это время Ковалеву ничего не стоило просто обогнуть угол терминала и прямиком направиться к самолету, которому завершали предполетное обслуживание.

Ковалев так и сделал. Не опасаясь снайперского выстрела под покрывалом, прижав к себе девочку, он уверенно двигался к цели, боясь лишь того, что от самолета откатят трап раньше, чем он до него доберется. Лимузин, который привез пассажиров, стоял неподалеку, но трудно было понять, перебрались они уже в салон самолета или ждут указаний. Скорее всего, они на любые указания в создавшейся обстановке наплюют и пойдут на взлет, чтобы поскорее убраться из аэропорта, оказавшегося столь неприветливым. Так что надо было спешить.

Ковалев не боялся, что группам захвата дадут команду брать его живьем. Омоновцы как залегли в траве у рулежной полосы, так там и лежали. После устроенного Ковалевым на втором этаже ни у кого не оставалось сомнений, что он, при любой попытке задержания, сначала свернет девочке шею, как обещал, а потом уже будет думать о чем-то другом.

Справа послышался звук автомобильного мотора. Ковалев повернулся, чтобы получить возможность оценить происходящее через простреленное отверстие в покрывале. И оторопел. На него, по бетонке, проходящей вдоль терминала, мчался топливный заправщик. По чьему приказу, не ясно, кто за рулем, не ясно, но Ковалева накрыло волной такого ужаса, который он испытывал всего один раз в жизни. С топливозаправщиком у него возникли самые кошмарные ассоциации. В прошлый раз, когда Ковалев пытался продать АКСОН, именно бензовоз превратился в оружие возмездия, управляемое Зверевым. Тогда погибло много людей, сгорели все образцы, да и сам Ковалев едва не погиб.

«Евдокимова?» — мелькнуло у него в голове.

От этого стало еще страшнее. История с АКСОНом, произошедшая пятнадцать лет назад, которая и так имела немало элементов похожести с событиями сегодняшнего дня, словно по волшебству повторялась, причем в деталях. Снова АКСОН, снова Ковалев на грани провала, снова дорога каждая секунда, и снова на него несется бензовоз, раскачивающийся под тяжестью топлива в цистерне.

Но вдруг новое движение привлекло внимание Ковалева. Он повернулся и через отверстие в покрывале увидел Наталью. Она, прорвавшись через зону досмотра, остановилась в прозрачной «кишке» перехода, ведущего на летное поле. Их взгляды встретились, разделенные расстоянием в сотню метров, но оно ничуть не ослабило накала. Словно две шпаги скрестились с такой силой, что с клинков посыпались искры.

Но это длилось лишь миг. Поняв, что за рулем заправщика не Наталья, Ковалев едва не рассмеялся. Ужас, обуявший его, отступил и моментально сменился волной эйфории. Нет, история не повторялась! И Ковалев уже не ощущал себя на грани провала. Нет, все наоборот! Он полностью контролирует ситуацию! И сейчас это докажет.

Нормально прицелиться по приближающейся машине было невозможно, так как мешало покрывало. Но Ковалев, не жалея патронов, произвел четыре выстрела с бедра, прямо из-под ткани, корректируя наводку на цель по рикошетам от попаданий. Пара пуль пробила дырки в капоте бензовоза, третья ударила в стекло, а четвертая попала точно в лицо водителя, выбив ему мозги. Тело его задергалось в хаотичных конвульсиях, нога, распрямившись, ударила по тормозам. Колеса тяжелого автомобиля заблокировались, машину занесло, поставило поперек хода движения, и через миг она перевернулась, покатилась по бетону, как сбитая шаром кегля. Цистерна, не приспособленная к подобным нагрузкам, пошла вмятинами, съежилась, напоминая сушеную сливу, а затем ее разнесло силой внутреннего гидравлического удара. Два десятка тонн первоклассного авиационного керосина хлынули на бетон, как цунами на пологий берег одинокого острова, но не воспламенились. Добравшись до прозрачных стен терминала, волна авиационного топлива подлетела вверх брызгами на высоту второго этажа, а затем отхлынула, дав обильную пену и завертевшись круговоротами.

Достав бесполезный уже «ПСМ», Ковалев взвел курок и, откинув покрывало, прикрывшись девочкой, как щитом, метнул пистолет в сторону терминала.

Наталья поняла, что задумано, когда находилась уже на середине пандуса, проходящего внутри прозрачной трубы. Пистолет, брошенный Ковалевым, мчался по баллистической траектории, вертясь в воздухе, а Наталья уже живо представляла, что будет дальше. Она резко затормозила и рванула обратно, понимая, что даже АКСОН не даст ей возможность противостоять тому, что начнется с этой стороны терминала через миг.

Пролетев чуть больше двадцати метров, «ПСМ» плюхнулся в еще бурлящую лужу авиационного керосина. От удара о бетон шептало сорвало с боевого зацепа, курок ударил по бойку, прокалывая капсюль, и из ствола, вместе с пулей, полыхнуло раскаленными до тысячи градусов газами. Керосин в месте выстрела воспламенился мгновенно. Пламя метнулось ввысь, кольцом распространяясь в стороны, и вскоре объяло бетон по всей зоне разлива, а также забрызганные топливом стекла. Воздух, потеряв ушедший на реакцию кислород, сжался, образовал вакуум, как при срабатывании боеприпаса объемного взрыва, и потоком устремился из здания терминала наружу, пытаясь заполнить пустоту, которую так не терпит природа. Наталью сбило с ног и поволокло в пылающее позади нее высокотемпературное пламя. К счастью, синтетический материал прозрачного тоннеля размягчился от жара, просел под натиском внешнего давления и намертво запечатал проход. Движение воздуха прекратилось, Наталья замерла, лежа на полу, чувствуя себя рыбой, которую выкинуло на сушу.

«Теперь представляю, как же ты, гад, испугался, когда Миша устроил тебе такое же представление», — подумала она в адрес Ковалева.

Но разлеживаться было некогда. У генерала были все шансы уйти, так как теперь у него не было необходимости сковывать свои движения покрывалом. Теперь столбы дыма и пламени защищали его и от снайперов, и от любого вторжения со стороны терминала. Впрочем, он все же решил подстраховаться, не бросил девочку, а оглушил ее ударом кулака в лоб, закинул за спину, как мешок с картошкой, и рванул бегом к самолету, запустившему турбины. Добравшись до него, Ковалев понял, что трап уже убран, а люк закрыт. Но он знал, что делать и в этом случае.

Направив ствол пистолета на пилотов, он жестом показал им, что повредит выстрелами механизацию крыла и сделает взлет невозможным. Рисковать пилоты не собирались, прикинув, что пуля может повредить не только приводы, но и задеть топливный бак, тоже размещенный в крыле. Они открыли люк, а бортинженер бросился через салон, чтобы достать и спустить вниз легкий бортовой трап. Увидев, что люк открывается, Ковалев бросил на бетон пришедшую в себя девочку, поставил ей ногу на грудь, чтобы не дергалась, и сменил магазин в пистолете на трофейный.

Наталья поняла, что Ковалев уйдет. В ее восприятии история с АКСОНом тоже повторялась, но несколько под иным углом зрения, чем в восприятии генерала. Пятнадцать лет назад она тоже успела оказаться в гуще событий, но уже не в силах была что-то изменить. Она лишь наблюдала, как полыхали тонны разлитого Мишей бензина, выжигая все надежды Ковалева на светлое будущее, а сам он драпал, спасая шкуру. Все это в точности повторялось и теперь. Только теперь Ковалев драпал за границу, где его будет уже не достать, а светлое будущее увозил с собой.

«Нет уж дудки!» — со злостью решила Наталья, пытаясь найти хоть малейший выход из ситуации.

Ковалев, как обычно, предусмотрел все и подстраховался со всех сторон. Обычному человеку и даже отряду спецназа нечего было и думать остановить его на пути к цели. Это удалось только Мише при помощи АКСОНа. Да и то ценой собственной жизни. Но именно в этот миг Наталья поняла главное — она, так же, как Зверев, готова принести себя в жертву, только бы не корить себя в будущем за то, что позволила Ковалеву уйти.

От жара бушующего снаружи огня из окон посыпались стекла. Пламя ворвалось в терминал, заполняя его дымом, высасывая из него воздух. Наталья поняла, что единственным выходом может стать прыжок со второго этажа. На бетон. С разбегу. Через бушующее внизу пламя. Без малейшего понимания, удастся ли перепрыгнуть море огня и какое действие он на нее окажет.

Конечно, для обычного человека такой трюк был бы решительно невозможен. Но АКСОН давал надежду, хотя и призрачную. Наталья не представляла в полной мере его возможностей как медик, не верила в чудеса, но ей приходилось видеть, на какие поступки способны люди, у которых в критической ситуации пробуждались скрытые резервы организма. А ведь АКСОН, по сути, пробуждал именно их, просто в более контролируемом режиме.

Сверху падала вода из форсунок противопожарной системы. Наталья промокла до нитки, но не замечала этого, отмечая про себя лишь то, что способствовало эффективности действий или мешало ей.

Вырвавшись на второй этаж, Наталья, уже не думая, что может ждать впереди, разогналась до предельно возможной скорости. Она не представляла, насколько быстро двигалась, лишь ощутила, как в лицо упруго ударил воздух. В детстве она любила, катаясь на машине с отцом, высовывать из окна ладошку, ощущая твердость невидимой среды. Сравнив тогдашнее ощущение на скорости около ста километров в час, она особой разницы не ощутила.

Перед самым прыжком она закрыла лицо ладонями, чтобы уберечь глаза от огня. Подобно пятидесятикилограммовому ядру, пущенному из катапульты, она промчалась сквозь столб огня и дыма так быстро, что кожа едва ощутила жар. Затем удар, перекат, и все с закрытыми глазами. Но при этом мозг совсем иначе, чем раньше, обрабатывал сигналы вестибулярного аппарата. Теперь он, при необходимости, транслировал их непосредственно в зрительное поле мозга, выдавая воображаемую картину положения тела в пространстве как бы при взгляде со стороны.

Пламя осталось за спиной, это чувствовалось. Наталья вскочила на ноги и открыла глаза. От волос пахло паленой шерстью, но, проведя по волосам, стало ясно, что опалились и съежились только кончики. А вот лосины от огня пострадали куда серьезнее — тонкая синтетическая ткань спеклась, съежилась и осыпалась, оставив Наталью лишь в топике и нижнем белье.

«Плевать!» — отогнала она неожиданно нахлынувший приступ смущения и рванула к самолету.

Но и тут Ковалев оказался быстрее. Когда Наталья оказалось под фюзеляжем, трап уже подняли, а люк довольно быстро закрывался. Раздумывать было некогда. Наталья прыгнула по-кошачьи, с прогибом, в нужный момент поймала опору руками о край люка, оттолкнулась, как гимнастка, прыгающая через коня, и остановилась, только ощутимо ударившись в противоположную переборку. Люк закрылся наглухо, мощнее взвыли турбины.

Вскочив на ноги, Наталья сразу увидела Ковалева. Он и она оказались на противоположных концах прохода между креслами, словно два стрелка на Диком Западе на разных концах улицы перед поединком. Вот только у Ковалева был пистолет, а Наталья оказалась перед ним безоружной. Их взгляды встретились, теперь уже на короткой дистанции, глаза в глаза. У обоих в голове пронеслась целая буря воспоминаний, связанных событиями пятнадцатилетней давности. Пламя, полыхающее у терминала, пробивалось через иллюминаторы и плясало в их темных зрачках.

Несколько человек испуганно ёжились в креслах. Азиаты, китайцы или японцы, Наталья не фокусировала на них внимание. А раненую девочку Ковалев держал за волосы. Увидев Наталью, он отпихнул от себя заложницу, та упала в кресло и затихла, дрожа от страха, о больной ноге она уже не думала, кровь остановилась и запеклась.

— Решила Мишин подвиг повторить, сучка? — прошипел Ковалев с торжеством в глазах.

— Были бы вы моим подчиненным, я бы только за это слово вас уволила, — ответила Наталья, не сводя взгляд с пистолета.

Даже в такой ситуации она не могла заставить себя проявлять неуважение к старшему, хотя бы на словах. При этом она трезво оценивала свои шансы и понимала, что человеческое тело ни при каких обстоятельствах не способно двигаться так быстро, чтобы уклониться от пули.

— Трусики у тебя ничего, симпатичные, хороший вкус. — Ковалев заржал и направил пистолет Наталье в живот. — Жаль только, никто уже не оценит.

И тут произошло то, чего сама Наталья не ожидала. Прямо в пространстве ее воображение прочертило яркую линию, выходящую из ствола пистолета и ведущую ей прямо в живот. Сразу стало понятно, что это вычисленная мозгом траектория полета пули, определенная по изометрическим искажениям круга, образованного срезом ствола. Она увидела палец Ковалева, который потянул за спусковой крючок. Адреналин потоком хлынул в кровь, и Наталья поняла, что при таком представлении выстрела она успеет увернуться не от пули, а уйти с траектории выстрела раньше, чем Ковалев выстрелит.

Наталья резко развернула корпус так, чтобы линия траектории прошла мимо ее живота. Грохнул выстрел, девятимиллиметровая пуля шмелем прогудела в паре сантиметров от кожи, не причинив вреда, и прошила переборку у люка. Наталья, не теряя времени, сделала рывок вперед, провоцируя Ковалева на еще один выстрел, но в последний момент снова ушла в сторону, запрыгнув ногами на кресло.

Пуля снова прошла мимо, но Наталья поняла — чем меньше дистанция, тем сложнее мозгу просчитывать положение ствола из-за больших изометрических искажений и внесения большей погрешности. Теперь траектория пули виделась не как линия, а как довольно широкий вероятностный конус, более яркий в центре и размывающийся по краям. Конус, как луч фонаря, метнулся ей в лицо, а метка спускового усилия почти моментально оказалась в желтой зоне. Наталья едва успела присесть, пуля чиркнула по волосам, даже чуть зацепив кожу.

Но зато теперь Наталья оказалась в очень выгодной для нее позиции — сидя, опираясь руками о спинку переднего кресла, словно кошка. Один прыжок, и она, оттолкнувшись руками и ногами, ударом плеча сбила Ковалева с ног, одновременно ухватив руку с пистолетом. Наталья боялась, что Ковалев вывернет оружие и уже в упор прострелит ей сердце. Поэтому ее усилие было направлено от себя, чем и воспользовался Ковалев.

Все время, пока он стрелял, он не видел Наталью, она исчезала и всякий раз возникала в новом месте, а он никак не мог уловить ее движений и сработать на упреждение. С каждым ее броском он все более явственно понимал, что проиграл. Сдаваться не было смысла. Он ей живой не нужен, а пройти круги ада в тюрьме, даже если его и сольют втихаря, он считал выше своих сил.

Ощутив, что Наталья не позволяет ему направить оружие на нее, Ковалев понял, что ничего не мешает ему направить ствол себе в голову. Его глаза в последний раз встретились с глазами Натальи, грянул выстрел, и пуля, войдя в подбородок, вынесла генералу всю затылочную кость, вместе с мозгами. Комок густой крови и жира струей ударил в переборку и пятном остался на двери, ведущей в кабину пилотов. От пули в двери, чуть ниже пятна, тоже осталось небольшое отверстие.

Наталья отпихнула от себя мертвое тело, слушая, как затихает вой выключенных турбин. Она села рядом с девочкой, осмотрела ее ногу и произнесла:

— Ничего, милая, все теперь будет хорошо.

Люди в салоне высунулись из-за спинок кресел, но Наталья не обращала на них внимания, лишь автоматически пересчитала — трое. На полу валялась оброненная Ковалевым сумка с похищенным диском. По взлетке, в сторону самолета, двигались несколько полицейских машин, «Скорая» и две пожарные, прорвавшиеся в обход пламени через технический въезд.

— Все теперь будет хорошо, — бормотала Наталья, поглаживая девочку по голове.

Экстремальный режим, на который ее вывел АКСОН, давал о себе знать. Пот стекал ручьями по всему телу, мышцы ломило от боли, есть хотелось так, что в глазах темнело, а в голове пели огромные медные трубы.

Наконец нога Ковалева перестала дергаться, и сделалось еще спокойнее.

Эпилог

— Это, скажу вам, было нечто! — произнес Головин в дежурке, отвернувшись, чтобы дать Наталье возможность надеть брючный костюм. — Если бы не вы, он бы тут не только все разнес, но еще бы и улетел на этом самолете вместе с заложником. Знаете, чей это самолет? Китайского министра! Вот это был бы скандал так скандал. А теперь по всем новостям крутят, что это генерал Головин руководил операцией по задержанию опасного преступника и предателя.

— Влетит вам за разгром, — поправив пиджак, предположила Наталья.

— Не влетит. Правда, трое полицейских погибли, это вот действительно трагедия. А из гражданских, слава богу, никого не зацепило. Повезло. Отделались только ушибами и переломами. Все же со второго этажа падать — это совсем не то, что с пятого. Но вы… Я отражу это в рапорте.

— Не надо, — попросила Наталья. — Не надо ничего нигде отражать. Хватит и записей на мобильники, когда я тут дефилировала босиком. Зачем мне такая известность? Мне бы чуму одолеть с вашей помощью. А эта слава пусть достается вам. Ведь если бы вы не поверили мне, не встали на мою сторону, сами понимаете, было бы все совсем по-другому. Ковалев увез бы эту машинку, а Олега…

— Чуму мы победили, — уверил ее Головин. — Благодаря вашему ночному звонку мы всех пропустили через столь мелкое сито, что блоха не проскользнет. Но главное, мне удалось выяснить, как и где заразился Санбаев!

— Ого! Вот это здорово! Это очень важно! И где же? Вы можете повернуться, я переоделась.

— Представляете, Санбаев, оказывается, на трассе Актобе — Оренбург сбил чумного верблюда. Это было ночью с субботы на воскресенье. Мне казахские коллеги сообщили. Нашли его машину со следами наезда и труп самого верблюда в кустах. Он его сбил, представляете, кровь попала на горячие части мотора, на радиатор и в печку…

— Ничего себе… — Наталья задумалась. — Редкая случайность. Стихийно возникший аэрозоль с чумной палочкой… Да еще в питательной кровяной среде. Это надо взять на заметку, спасибо. Так ведь и чумной суслик может оказаться под капотом. Хорошо, что теперь не осталось белых пятен. Но мне от вас нужна еще кое-какая помощь.

— Вы о Пичугине? Ну конечно! Вопросов нет! Все же у меня достаточно высокая должность, чтобы со мной стали разговаривать на Лубянке. Сейчас возьмем машину и сразу же едем к ним в управление. Диск-то теперь у нас. Можно помурыжить официально, но я не бюрократ, поедем обменяем на вашего приятеля. Это достаточное доказательство невиновности Олега Ивановича. Давно его знаете?

Наталья Викторовна улыбнулась, опустила глаза.

— Всю жизнь. Его нужно поскорее освободить. Он и так за день пережил слишком много. Помогите мне.

Они добрались до машины Головина, и водитель, включив проблесковые маячки, помчал в сторону города. Наталье очень хотелось есть, почти до потери сознания, мучительно, остро, до головокружения! Но она не могла себе позволить тратить время на поход в магазин, пока Пичугин под подозрением. Только уже на Лубянке, когда генерал направился в управление ФСБ с похищенными данными, она позволила себе добежать до супермаркета — бывшего гастронома № 40. Там она набрала охотничьих колбасок, багета, паштета, сыра, двухлитровую бутыль минеральной негазированной воды, а на выходе, в киоске, купила ведро спортивного питания и стакан для смешивания.

Устроившись на парапете у входа в метро, как бездомная, не обращая внимания на косые взгляды прохожих, Наталья размешала в шейкере протеиновый порошок и жадно принялась пить живительный коктейль, заедая его колбасками, откусывая сыр и хрустя багетом. По всему телу от этого разливалось приятное тепло. Наелась очень быстро. Желудок просигнализировал, что полон сладкой болью, и принялся месить полученную пищу.

Сложив остатки в пакет, Наталья отдышалась, чувствуя, как наваливается релаксация сытости. Такое бывает при не очень сильном алкогольном опьянении. Состояние было приятным, но клонило в сон. Наталья решила, что лучше посидеть в машине, чем клевать носом на улице.

Она вернулась в бронированный «Мерседес» Головина, уселась на заднее сиденье и бросила пакет и ведро с питанием в ноги. События прошедшего дня мелькали у нее перед глазами, словно пестрые фигуры в калейдоскопе.

Примерно через полчаса из дверей управления показались Головин и Пичугин. Наталья с облегчением вздохнула, и ее сонное состояние развеялось без следа. Аналитик на ходу потирал запястья, видимо, все это время провел в наручниках. На щеках его был заметен синеватый наждак щетины, под глазами фиолетовые круги от бессонной ночи. Трудно было понять, били его или нет. Хотя вряд ли. Он просто смертельно устал.

— Я твою машину разбил в хлам, — виновато сообщил он, увидев в салоне Наталью.

— Ничего страшного, я твою пока заберу, — отшутилась она.

Судьба «Шкоды» в этот момент заботила ее меньше всего.

— Куда вас подвезти? — спросил Головин, усаживаясь с краю.

— К Роспотребнадзору, — ответила Наталья с ехидной улыбкой. — Там остался мой новый «Форд».

Пичугин хмыкнул. Головин отдал приказ водителю, и тот тронул машину с места.

— Спать хочу, умираю, — сообщил Пичугин. — И еще, я водку пил, часа в три ночи, правда, но вдруг привяжутся? Сможешь рулить?

— Я теперь много чего смогу, — ответила Наталья, ощущая, что протеиновый коктейль неплохо справляется с восстановлением сил. Ты где живешь? Хотя…

— Я на Юго-Западе… — Слова Пичугину давались все труднее.

— Слушай, а может, махнем в Василию Федотовичу? Я за него волнуюсь, если честно. Человек немолодой, а сегодня столько переживаний.

— Я не против, если он мне разрешит пристроиться хоть в собачьей конуре.

Наталья и сама видела, что Пичугин держится из последних сил. Конечно, он старался не подавать виду, но периодически его глаза неконтролируемо теряли фокус, да и походка сделалась еще более осторожной, чем раньше. Тут и без медицинского образования было понятно, в чем дело.

С Натальи же, напротив, после еды слетели остатки усталости и излишнего возбуждения. Мышцы по-прежнему гудели от не привычных телу нагрузок, но это ощущение было приятным, словно глубоко в организме шла работа по восстановлению и очистке жизненно важных систем.

Но главное было не в этом. И уж точно не в том, что сказал ей Олейник по телефону. Мол, заслуга в предотвращении эпидемии целиком принадлежит именно ей, Наталье Викторовне Евдокимовой, а они, дескать, с Думченко, два старых догматика, едва не допустившие одну из казней египетских в отдельно взятой Москве. И что они оба будут ходатайствовать о представлении Евдокимовой Натальи Викторовны к правительственной награде.

Нет, безусловно, ей было приятно. Но в ней говорило не тщеславие, а чувство победы над недальновидностью и разгильдяйством, над попыткой людей пройти по самому легкому из путей, думая о сиюминутном комфорте, об усталости, недосыпании, возможной ответственности, а не о благе и безопасности очень многих людей. Она любила это чувство и не хотела им пренебрегать. Но сейчас нечто совсем новое, точнее давно позабытое, волновало ее даже больше, чем ощущение восстановленной справедливости.

Здесь, сейчас, совсем рядом с ней, сидел мужчина, который вихрем ворвался в ее жизнь, помог ей невероятно, когда никто больше не готов был помочь, сразу, без раздумий, вставший на ее сторону. Мужчина, который выполнил ее безумную просьбу после выстрела. Не задумываясь, просто от того, что она попросила. А потом нес ее на руках и таранил ради нее шлагбаум, вместе с ней принял бой с бандитами. Теперь это друг, соратник…

Она была рада, что Головину удалось вызволить Пичугина без проблем, предъявив похищенные Ковалевым диски и труп самого Ковалева, находящийся на пути в морг. Но это была не простая радость от возвращения дорогого ей человека. Нет, это тоже было нечто новое. Это была радость, что теперь ей больше не придется никого убивать. Ведь если еще кто-то попытается причинить Пичугину вред, она уничтожит злодея не задумываясь, с той же яростью, с которой уничтожила Ковалева. Она и раньше была не подарок, а теперь…

На парковке Роспотребнадзора Наталья и Пичугин попрощались с Головиным, еще раз поблагодарив его за неоценимое содействие.

— Да ладно! — рассмеялся он. — Благодаря вам мне теперь точно медаль нацепят на старости лет. А может, и орден. Я же, можно сказать, ФСБ умыл, пока они гонялись за призраками. Олег, я подам рапорт, и, думаю, вашу роль во всей этой истории тоже оценят по достоинству. Должен признаться, я рад, что вы оказались в нашей команде и поддержали Наталью Викторовну. Она вам сама расскажет подробности. Я так не смогу. Совру наверняка. Это же не женщина, а дикая кошка!

Пичугин пожал руку генералу и, улыбнувшись, сказал:

— Я знаю, видел. Прощайте, Виктор Владимирович!

— До свидания, Олег Иванович. — Генерал ответил на рукопожатие и улыбнулся. — Понадобится помощь, позвоните.

Открыв двери «Форда», Наталья усадила Пичугина справа, а сама устроилась за рулем. Пичугин сразу отключился, припав головой к стеклу. Она заботливо пристегнула его ремнем безопасности, вырулила на широкую Новослободскую улицу, объезжая затор у съезда на Сущевский вал, и неспешно покатилась в сторону области.

Смартфон ее лежал в кармане пиджака Пичугина. Трифонов изъял только флеш-карту с инструкциями Бражникова. Ну и черт бы с ней. Чтобы поставить телефон на зарядку, пришлось припарковаться и найти нужные провода. Снова тронув машину с места, Наталья включила радио. Вести машину с автоматической трансмиссией было гораздо легче, чем на механике, но не хватало возможности переключения скоростей, и Наталья все время ловила себя на том, что невольно держит правую ладонь на рукоятке АКПП, а левую ногу рядом с несуществующей педалью сцепления. В новостях по всем каналам рассказывали об «аварии топливного заправщика» в аэропорту Домодедово, об эпидемии вообще ни слова. И это хорошо. Угроза на журналистов подействовала отрезвляюще.

У ворот коттеджа Лемеха Наталья коротко надавила на клаксон. Заработал привод ворот, оттаскивая их в сторону. Наталья загнала машину во двор. Лемех, все так же опираясь обеими руками на бадик, стоял и смотрел на гостей из дверного проема.

— Как чувствуешь себя, Наташенька? — заботливо спросил старик, когда Наталья открыла дверцу.

— Все отлично, — ответила она. — Я в порядке, а вот Олег, кажется, скис. Как вы? Пойдемте, расскажете, что тут было.

Она бережно коснулась плеча Пичугина и добавила:

— Мы приехали. Проснись!

— А? Что? Ой, прости. — Пичугин разлепил сонные глаза, но быстро сориентировался, выловил взглядом фигуру Лемеха.

— Василий Федотович, здравствуйте!

— Добрый день, Олег!

Они перебрались в дом и устроились в гостиной, в креслах у большого камина. По случаю жарких дней камин был погашен, но все равно создавал уют и навевал спокойствие.

— Олег, можно вас попросить об услуге? — попросил Лемех, опираясь на бадик.

— Конечно!

— Там, в лаборатории, стоит мое кресло-качалка для раздумий, — с самоиронией пояснил старик. — Оно легкое, плетеное, из ротанга. Вы бы не могли мне его принести?

— С удовольствием!

Олег притащил кресло и поставил его в ряд с другими, куда показал Лемех. Наталья и Пичугин помогли ему устроиться, поддерживая под локти.

— До чего же приятно, когда за тобой есть кому поухаживать на старости лет, — признался Лемех, расплываясь в блаженной улыбке.

— Василий, Федотович, может, одну полешечку подпалим в камине? — спросила Наталья. — Много жару она не даст, а душа просит.

— Да хоть бы и дала. — Лемех махнул рукой. — Моим старым косточкам тепло не вредит. А вот холод и сырость им категорически противопоказаны. Я сауну протопил, не хотите ли принять?

Ему никто не ответил. Пичугин пропустил мимо ушей, а Наталья решила, что идти с ним в сауну рановато, а одной неудобно. По очереди тоже как-то не комильфо.

Пичугин возился у камина, сложил три поленца шалашиком и подпалил огромной спичкой щепу. Огонь весело затрещал, распространяя аромат горящей березы.

— Хорошо! — прокомментировал Лемех. — Мы с вами, дорогие мои, устроились как герои классического детектива.

— Я тоже об этом подумал, — признался Пичугин. — Вспомнил финал фильма про «Собаку Баскервилей» с Михалковым. Тоже там был камин, вино из хрустального графина и обсуждение произошедшего, чтобы не оставить у зрителя ни малейшего непонимания.

— Так у меня и вино есть! — подхватил идею Лемех. — Наташенька, оно на кухне, как раз в хрустальном графине.

— Да вы эстет, Василий Федотович, — рассмеялась Наталья, поднимаясь из кресла.

— Ой, кем только не станешь в старости! — весело отмахнулся Лемех. — Я так рад, ребята, что вы вернулись живы и невредимы!

Наталья принесла вино, Пичугин разлил его по бокалам.

— Мне только понюхать! — предупредил Лемех.

Они устроились в креслах, Наталья укрыла Лемеха пледом.

— Ну а теперь самое главное! — Лемех подтянул плед до горла. — Рассказывайте! Давненько в моей жизни не было приключений и рассказов о них.

— Сначала вы, по праву старшего. — Наталья шутливо погрозила пальцем. — А то мы умрем от любопытства, если не выясним, что тут произошло после пальбы, когда мы уехали.

— Ничего особенного, право слово. — Лемех с заметным удовольствием понюхал портвейн из бокала. — Постучался в калитку какой-то молодой человек, я ему открыл. Ну, он с порога показал мне красную книжечку и спросил, дескать, выстрелы слышали? А я, для куражу, прикинулся напрочь глухим. Ну, внешность моя располагает.

Наталья рассмеялась.

— Кричу ему, мол, ничего, не слышу, и по уху себя пальцем, для пущей доказательной базы. Так он и ушел… Часа два они тут лазили по дорожкам, по участкам. «Скорые» были, кажется, три или четыре машины. А потом все уехали. Для меня, конечно, приключение, но, думаю, ваш рассказ-то будет интереснее. — Лемех осекся, лицо его сделалось серьезным, и он спросил напрямую. — Что с Ковалевым, Наташенька. Можно узнать?

Наталья хотела ответить, но вдруг в ее груди будто прорвалась плотина, из глаз покатились слезы, а она так и сидела, сжав зубы до боли в мышцах, и не могла сказать ни слова, только слезы катились градом по щекам. Лемех перепугался, хотел вскочить, куда-то бежать, но она помахала руками, мол, не волнуйтесь, все нормально.

— Сейчас, сейчас… — Она поморгала, прогоняя спазм, перехвативший горло, наконец он отпустил. Наталья взяла с аперитивного столика салфетку и прижала к глазам, промокнула щеки и подбородок.

— Это пройдет, Василий Федотович, — произнесла она. — Это нервы. Я же все-таки живая баба, мне иногда нужно плакать. Я ведь все эти годы каждую минуту думала о Ковалеве, во сне видела, как руками давлю эту гниду. Вы понимаете? И теперь… Он мертв, Василий Федотович. Все, нет его больше на этой земле. И никогда этой заразы, чумы, опухоли больше не будет.

— Это вы его, Наташенька?

— Да нет, он сам, когда понял, что бессилен что-либо сделать. — Она твердо решила никому не рассказывать о бое в самолете, думая, что китайцы вряд ли раструбят про бешеную русскую в трусах и топике, которая голыми руками удавила бандита с пистолетом. — Я сейчас, простите, в подробностях не смогу рассказать. Разревусь. Но мы с генералом МВД, благодаря Олегу, поняли, как его вычислить, и накрыли в Домодедове.

— Так вот что там за авария… Снова бензовоз? Но на это раз в исполнении Ковалева?

— Не совсем, но очень близко. В этот раз он очень ярко проявил свою звериную сущность. Полиция его бы точно не смогла задержать, именно ввиду безграничной свирепости. Никто к этому не был готов. Он все предусмотрел, даже снайперов. Ребенка взял в заложники, а потом взорвал бензовоз, чтобы остановить меня. Но я прыгнула прямо сквозь пламя. Так страшно было, слов нет. Волосы вот опалила. — Она показала скрученную на кончике прядь. — Осталась, простите за подробности, в одних трусах. Лосины прямо на мне сгорели. Я догнала его уже в самолете, готовом к взлету. Вообще, в аэропорту мне очень помог Головин, генерал из полиции. Если бы не он, Ковалев бы точно улетел из страны. Но теперь все кончено. Главное еще, что Олега удалось освободить.

— Освободить? — удивился Лемех.

— Да. Ковалев ведь его подставил, свалил на него вину за хищение диска с секретными данными. Как вы и предсказывали, помните? Он был уверен, что, пока пытаются расколоть Олега, сам он спокойно уйдет. За нами была погоня, машину мою разбили вдребезги. Но это не важно. Олега задержали, а мне удалось сбежать и заручиться поддержкой Головина. Потом, после того как Ковалев застрелился, мы с дисками поехали на Лубянку, Головин представил доказательства невиновности Олега, и его отпустили.

Наталья с удовольствием отпила вина. Пламя, пляшущее на поленьях, отражалось в хрустальных гранях.

— А что с чумой? — Лемех тоже сделал небольшой глоток, зажмурился.

— Благодаря вам, Василий Федотович, удалось разобраться. Оказывается, из Казахстана прилетел молодой человек, зараженный легочной формой. Заразился он от больного верблюда, которого сбил на машине. Это не коварный замысел генерала, как вы предположили, но тот, узнав о чуме, решил воспользоваться стечением обстоятельств и выкрасть секретный проект. Если бы вы ночью так четко не разложили все, я бы не смогла донести до Головина необходимость проверки пассажиров рейса. И Олег очень помог. Не беспокоясь о репутации, он обманом, можно сказать, добыл крайне важные сведения. Именно он узнал номер рейса, которым прилетел зараженный. Если бы Головин и его люди не собрали всех контактных, чума бы уже расползлась по Москве. Времени было в обрез. Но мы успели. Помогла тут и карантинная тревога в аэропортах, все рейсы задержали на два часа. Кстати, именно это не позволило Ковалеву улететь раньше. Видите, как все сложилось?

— Да… А ты недавно говорила, что мы лишь сами можем творить.

— Ну… В той или иной мере, — окончательно успокоившись, ответила Наталья. — Хотя не без случайности. Представляете, если бы Олега не задержали, в ФСБ так и не попали бы инструкции, позволившие стабилизировать космический обломок. Чистая случайность. Я была против, чтобы он ехал в НИИ и отдавал эти инструкции. Он рвался, я его отговорила, и он меня послушал.

Лемех прижал палец к губам и взглядом указал на Пичугина. Тот, запрокинув голову, мирно спал в кресле.

— Василий Федотович, вы правда верите, что нет ничего случайного в жизни? — шепотом спросила Наталья.

— Конечно, Наташенька, иначе и быть не может. Другое дело, что закономерности нам никогда не понять, пока не произойдут события. Так уж мы все устроены. Кто-то предпочитает верить в бога, кому-то спокойнее называть это случайностью, не внося в процесс разумное творческое начало. А я придерживаюсь средней позиции. Вот, об этом я целую книгу написал, всю в тетрадках, от руки, перьевой ручкой. Но пока я жив, не покажу, уж извини. Слишком оно интимное.

— Ну хорошо. Тогда выходит, что все события минувших суток вели к тому, что рядом со мной, в кресле, будет спать мужчина, которого я знаю меньше двадцати часов, но которого люблю так, словно мы уже в браке двадцать лет прожили? И что мне теперь делать? Он ведь не знает. — Наталья вздохнула.

Лемех улыбнулся.

— Живите мирно, Наташа. Я уверен, что вы ему тоже совсем не безразличны.

— Да? С чего вы взяли?

— Я хоть и старый, но не глупый, все-таки умею видеть. Впрочем, дело не только в этом. Он сделал многое из того, чего не делают для людей безразличных. Разве нет?

— Не знаю. Может, он просто высоких моральных качеств. Мне так показалось.

— Ты как девочка-подросток сейчас, честное слово. Но открою тебе секрет. Во благо, что называется. Олег мне сам сказал, что ты ему стала очень близка.

— Правда? — Наталья поставила бокал на журнальный столик. — Когда это?

— Когда привез тебя ко мне. — Лемех перегнулся через стол и погладил Наталью по голове, а та зажмурилась, как кошка. — А иначе с чего бы я ему начал рассказывать об АКСОНе? Господь всегда управит. Управил и сейчас.

Наталья поднялась с кресла.

— Я, пожалуй, все-таки схожу ополоснусь. Если вы не против. Олег пусть спит. А у меня вся кожа зудит, я только сейчас ощутила, как от меня несет керосиновым перегаром.

Она была в доме Лемеха частой гостьей, в ее комнате здесь хранились и личные вещи, и кое-что из одежды, и банные принадлежности. Она направилась к выходу в коридор, за которым располагалась сауна, с удовольствием приняла душ и почувствовала, как ее разморило.

Услышав шум в гостиной, она, закрутившись в банное полотенце, выглянула и увидела, что Лемех с Пичугиным вынесли в гостиную системные блоки компьютеров из лаборатории и в четыре руки демонтируют с них жесткие диски.

— Что случилось? — спросила Наталья.

— Новости, — коротко ответил Пичугин. — В Интернете и по телевизору. Там о теракте в Домодедове и тебе, неизвестной сотруднице спецназа, которая штурмует огненную стену и в одиночку берет террориста. Ты забыла, сейчас у всех смартфоны, и сюжет уже идет по «Лайфу» и по «России 24». Лица твоего не видно, качество съемки скверное. Но Василий Федотович считает, что тайна АКСОНа больше не тайна.

— Я боялась этого. — Наталья нахмурилась. — Но пришлось пойти на риск.

— Наташенька. — Лемех с трудом разогнулся — Я нисколько не виню вас. Все правильно сделали. Рано или поздно это должно было случиться. Я хочу уничтожить все материалы по АКСОНу. Вы ведь понимаете — теперь приборы только у вас. Все в руках Божьих.

Пичугин выложил на стол пару жестких дисков.

— В камин?

— Не хочу больше топить, жарко, — ответил Лемех, вынимая еще пару из другого корпуса. — Олег, в лаборатории дрель, пойдемте, просверлим несколько раз, думаю, этого хватит, чтоб уничтожить все данные.

— Конечно, хватит.

На кухне звякнула микроволновка.

— Вы что-то разогревали, Василий Федотович? — спросила Наталья.

— Дискеты и флешки. Теперь они умерли. — Лемех вздохнул. — А бумаги в камин. Больше АКСОНов нет. Олегу я отдал последний действующий прототип.

Наталья вернулась в сауну. Повесила полотенце сушиться, сама переоделась в легкое летнее платье и причесалась. В предбаннике осмотрела себя в большом зеркале.

— Хоть на танцы. Стиль шестидесятых, — хмыкнула она, покрутившись. — Нет, это несерьезно. Надо срочно домой. В таком виде на работу нельзя.

Она вернулась в гостиную.

Лемех сжигал в камине пачки исписанных листов и не обернулся на ее шаги.

Из лаборатории донесся звук работающей дрели. Еще через пару минут вернулся Пичугин и положил на стол просверленные винчестеры, уставился на Наталью в восхищении, потеряв дар речи.

— Все! — хотел сказать он, но вышел какой-то хриплый звук.

— Вот и хорошо, — отозвался от камина Лемех. — Когда будете уходить, захватите их с собой и где-нибудь в городе бросьте в мусорный бак.

Он обернулся к Пичугину, потом перевел взгляд на Наталью.

— Василий Федотович! — Она сделала вид, что не обратила внимания на две пары восторженных глаз. — Мы должны ехать! Олег, завези меня домой, пожалуйста. Простите, Василий Федотович, но нам надо ехать. Хочу еще немного поспать, а к полуночи опять в штаб. Наши проблемы еще не кончились.

Пичугин кивнул, прихватил винчестеры и направился к выходу.

Лемех поцеловал Наталью по-отечески, перекрестил и сказал:

— В добрый час, храни вас Бог! Прощайте! Ангела-хранителя вам в дорогу.

Наталья молча обняла его и, не ответив на прощание, вышла следом за Пичугиным.

В машине они молчали. В шесть десять они остановились в заторе при съезде на МКАД, и у Натальи заиграл смартфон. Звонил Думченко.

— Слушаю, Остап Тарасович!

— У нас новое ЧП, Наталья Викторовна! Очаг а-двадцать в Воронеже, у неизвестного мужчины, легочная форма. Он без сознания, и источник выяснить местные не могут. Уверен, что это утек кто-то из наших, но кто именно, мы тоже пока выяснить не можем. Они не хотят закрывать город, пока не будут уверены, что он не один.

— Но нужно наоборот! — сказала гневно Наталья. — Пока не станет ясно, что он один, город должен быть закрыт!

— Вот поэтому вам нужно срочно вылететь в Воронеж. В Астафьево ждет самолет.

— Контактных много? — начала выяснять Наталья.

— Как и у нас было, с полсотни. Человек двадцать-тридцать инфицировано наверняка, в основном медики.

— Мне нужно взять комплексы в лаборатории, Остап Тарасович!

— Олейник говорит, что отправит вам чемодан с лекарством к самолету.

— Хорошо. — Наталья сбросила вызов. — Олег, я быстро переоденусь, и едем в Астафьево. В Воронеже чума. Ты летишь со мной?

— Конечно. У меня есть выбор? — Пичугин свернул к Ховрино. — Меня ведь к тебе прикомандировали, но никто не откомандировывал. «Венди! Я умею летать![8]»

У подъезда их встретил генерал Головин лично. Он увидел Наталью в платье-фонарике и расплылся в восхищении.

— Наталья Викторовна, вы обворожительны в любом наряде, но сейчас «аж в зобу дыханье сперло».

— Спасибо, Виктор Владимирович, вы за нами?

— Естественно! Дело не терпит отлагательства. Полетели?

— Нет. — Наталья побежала к подъезду. — Я должна переодеться и кое-что взять. Подождите пять минут!

— Пять минут у нас есть, — сказал Головин, повернулся к Пичугину и пошутил, начав фразу с цитаты из фильма: А вас, Штирлиц, я поздравляю. Мне поручено передать, что ваше участие в группе штаба РПН оформлено официально. К нам пришло письмо из ФСБ.

— Кто подписал? — удивился Пичугин.

— Тот же, кто приказал вас повязать сегодня утром. Генерал Трифонов.

— Сюрприз. Вот уж не думал, что он заинтересуется моей персоной. Хорошо хоть, извинился.

— Неисповедимы замыслы Всевышнего. Я бы вас к себе позвал. В общем, «Буренку мою не отдам никому, такая корова нужна самому!»[9] Хороший аналитик нонче редкость, а такой, как вы, вообще на вес золота.

— То-то я чувствую, дождь так и хлещет по плечам, аж сияю весь! — не мог удержаться от сарказма Пичугин.

— Не торопите судьбу, Олег Иванович, все еще впереди, и почести, и награды. Я подам на вас представление, это однозначно.

Из подъезда выбежала Наталья, сменившая легкомысленное платьице на строгий брючный костюм.

— Я готова, поехали!

В машине она кинула на колени Пичугину конверт с рисунками. — Посмотри. Это я распечатала для воронежских. Отлично вправляют мозги и лечат хроническую беспечность.

Головин с переднего кресла обернулся к пассажирам.

— С мигалкой мы быстро долетим.

— Виктор Владимирович! — обратилась к нему Наталья. — Большая просьба, «Шкоду» мою заберите с улицы.

— Без проблем, Наталья Викторовна! Где она стоит?

— На Ясном проезде верхом на бетонной клумбе, — объяснил Пичугин, рассматривая копии старинных гравюр. — Мост задний застрял. Нужно эвакуатором поднимать.

— Поднимем, — пообещал Головин.

У самолета водитель выскочил из машины, но не для помощи Наталье, а метнулся к багажнику и вытащил коробку с белковым коктейлем и бутыль с водой.

— Наталья Викторовна! Вы забыли, это ваше!

Молодая женщина передала Наталье серебристый кейс, сообщив, что в нем пятьдесят доз вакцины и нового экспериментального циклосульфона. Наталья поблагодарила ее, забрала чемоданчик и спрятала в него небольшой пакет с вещами и конверт с рисунками.

Они с Пичугиным скрылись в чреве самолета.

«Ан-26» взревел турбинами и после недолгого разбега набрал высоту и повернул на юг.

Сноски

1

Неодим — металл из группы лантаноидов, в виде солей добавлен в расплав, из которого выращивают специальные кристаллы для сверхмощных инфракрасных лазеров, применяемых, в частности, для получения высокотемпературной плазмы.

2

Дерьмо.

3

Твердотельный лазер.

4

Тяжелый острый респираторный синдром — обобщенное название для легочных форм особо опасных инфекций, к ТОРС добавляется код болезни по МКБ-10 — международной классификации болезней. Для чумы А20, при легочной форме — А20.2.

5

Палочка чумы.

6

Центр медицины катастроф Республики Татарстан.

7

Есть зарегистрированный факт, что в одном небольшом австрийском городке взорвалась лаборатория, в которой проводился совершенно безобидный эксперимент. Приехавшая комиссия ничем не могла объяснить причину взрыва, а когда один из ассистентов принес заверенный руководством железной дороги документ, что в момент взрыва через город на поезде проезжал Паули, комиссия официально приняла это как объяснение причины взрыва и закрыла дело.

8

Цитата из сказки Барри Джеймса «Питер Пен».

9

Стихотворение С. Михалкова «Как мужик корову продавал».

Content

Андрей Звонков
Не время умирать

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Сноски