Жауме Кабре

Голоса Памано

Посвящается Маргариде

Отче, не прощай им, ибо они ведают, что творят.

Владимир Янкелевич

Jaume Cabré

LES VEUS DEL PAMANO

Copyright © Jaume Cabré, 2004

All rights reserved

First published in Catalan by Raval Edicions, SLU, Proa, 2004

Published by arrangement with Cristina Mora Literary & Film Agency (Barcelona, Spain)

The translation of this work was supported by a grant from the Institut Ramon Llull.

Перевод с каталанского Елены Зерновой

Оформление обложки Вадима Пожидаева

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© Е. Зернова, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017 Издательство ИНОСТРАНКА®

0

Прикосновение к двери было едва слышным. Словно кто-то нежно погладил ее. Дверь бесшумно открылась (рука в перчатке придержала ручку, чтобы не допустить ни малейшего скрипа) и с едва уловимым вздохом закрылась. Темная тень тихо скользнула среди обычных теней дома. Привыкшие к ночи глаза Юрия пристально следили за ней. Незваный гость прошел в кабинет. Оконные жалюзи там были подняты, и он чертыхнулся про себя. По другую сторону окна снег, принесенный внезапным фронтом полярного воздуха, окутывал окрестный пейзаж могильным холодом, усугубляя безмолвие ночи. Даже шума реки не было слышно. Пришелец предпочел не опускать жалюзи, поскольку никто не должен был ни в коем случае узнать, что этой ночью он проник в дом.

С тягостным вздохом гость сел за компьютер, поставил портфель на пол рядом со стулом и нажал кнопку системного блока. Его внимание привлек безупречный порядок на рабочем столе, и он подумал, что это облегчит ему работу. Юрий бесшумно последовал за пришельцем в кабинет и, встав в дверях, молча наблюдал за ним. Голубоватое мерцание экрана заполнило комнату, и сидевший возле него человек подумал, что ему совсем не хотелось бы, чтобы это тусклое холодное сияние проникло на пустынную улицу и в другие помещения дома. На бумажке, прилепленной сбоку от экрана, было написано: «Доброе утро! Еда в шкафчике над холодильником. Спасибо за все!» Он начал просматривать папки. Потом вытащил из кармана куртки упаковку дискет и, запасшись терпением, приступил к копированию архивных файлов. Где-то в другом конце здания кто-то закашлял; пришелец представил себе, как соседи снизу возвращаются с какой-нибудь безумной вечеринки, умаявшиеся, обессиленные, бормоча про себя, что это оголтелое веселье уже не для них. Ночную тишину нарушил звук проехавшей мимо машины, которая из-за снега двигалась резко и неровно. Ну почему, когда спешишь, эти компьютеры работают так медленно? И почему они так шумят, если производители уверяют, что они бесшумны? Внезапно зазвонил телефон; пришелец выключил компьютер, хотя загрузка была в самом разгаре, и застыл как вкопанный, чувствуя, что по носу стекает капля пота. Он не вытирал ее, потому что перестал существовать. В квартире, однако, по-прежнему было тихо.

— Сейчас я не могу подойти к телефону. Оставьте сообщение после короткого сигнала.

— Послушай, рано утром я не смогу заехать. Понимаешь, у нас появился еще один заказ на плитняк в Тремпе, и дочка настаивает, чтобы я ехал. Но ты не беспокойся, я заеду ближе к полудню, до обеда. Пока. Удачи и целую тебя. Я обязательно приеду тебя навестить. Ах да! Ты права: журчание Памано действительно слышно.

Бип-бип. Пока. Мужской голос с горным пальярским выговором, охрипший от табака и кофе и самым обычным тоном говоривший о планах на завтрашний день. Незнакомец выждал несколько секунд: вдруг откроется какая-нибудь дверь. Нет. Никого. К счастью, Юрий решил не выдавать себя и продолжал неподвижно стоять в дверях. Когда отзвук телефонного звонка растаял в воздухе и шорох снежных хлопьев, мягко опускавшихся на окрестности, вновь стал различим, незнакомец позволил себе легкий вздох и снова включил компьютер.

Толком не понимая, что делать, Юрий отошел от двери и на какое-то время укрылся в гостиной, прислушиваясь к малейшим шорохам, доносившимся из кабинета.

Пришелец возобновил свою работу. Довольно быстро он заполнил пять дискет, переписав файлы из папок с инициалами О. Ф. и еще несколько на всякий случай. Потом отправил сами файлы в корзину и очистил ее, убедившись, что от электронных документов не осталось никакого следа. Наконец вставил в системный блок еще одну дискету, на этот раз с вирусом, затем извлек ее и выключил компьютер.

После этого пришелец зажег фонарик и зажал его во рту, чтобы освободить руки. Ему не доставило никакого труда опустошить три интересующие его папки из настольного лотка для бумаг. Там были документы, фотографии, пластиковые папки с бумагами. Он положил все в портфель и поставил лоток на место. На полу возле стены стоял красный чемоданчик. Он открыл его. Судя по всему, в нем лежали вещи, собранные для поездки. Пришелец тщательно исследовал содержимое: ничего интересного. Он закрыл чемоданчик и оставил в том виде, в каком обнаружил. Перед уходом он решил на всякий случай проверить все ящики стола. Чистые листы бумаги, блокноты, школьные тетради. И коробка. Едва он ее открыл, как лоб у него покрылся холодной испариной. И тут ему показалось, что в другом конце жилища раздался тягостный вздох.

Гость закрыл входную дверь, твердо зная, что не оставил никаких следов своего пребывания в этом доме, что потратил на всю работу не более четверти часа, так что чем дальше отсюда его застанет рассвет, тем лучше.

Едва оставшись один, Юрий вошел в темный кабинет. Здесь все, казалось, было по-прежнему, но его не покидало чувство тревоги. Гнетущее ощущение, что он, похоже, оказался не на высоте положения.

Часть первая

Полет зеленушки

Имена, покоящиеся под цветами.

Жоан Виньоли

В девять часов утра тридцатого дня марта две тысячи второго года от Рождества Христова, в день желанный и долгожданный, взоры множества верующих из всех уголков мира, что собрались в этот час на площади Святого Петра в Ватикане, жадно устремлены на нарядно убранное окно, из которого его святейшество вскоре произнесет торжественное благословение «Urbi et orbi». Хотя весна уже началась, стоит пронизывающий холод, который коварный ледяной ветер принес из-за Тибра: проложив себе путь по виа делла Кончилиационе, он решительно и победоносно проник на площадь, вознамерившись, по всей видимости, остудить пыл сердец, предвкушающих появление понтифика. Повсюду видны обязательные в таких случаях платки, извлеченные из карманов то ли по причине внезапно напавшего на всех насморка, то ли из-за нахлынувших эмоций. И вот легкое движение в окне, внезапно возникшее отражение в стеклах балкона, ставни которого открываются внутрь. Микрофон, священник, угодливо устанавливающий его на нужную высоту, и согбенная, облаченная в безупречно белые одежды фигура его святейшества Иоанна Павла II, произносящего слова, которые никто из присутствующих не в состоянии разобрать, хотя народ на площади застыл в полной тишине. И наконец благословение. Шесть монахинь из Гвинеи, преклонив колени на мокрой мостовой, рыдают от счастья. Возглавляемая отцом Рельей группа, удачно расположившаяся прямо напротив папского балкона, хранит абсолютное молчание, возможно несколько неловкое на фоне суеверных излияний некоторых богомольцев, которые вздымают вверх руки с четками, покрывают поцелуями образки с изображением папы за пол-евро или делают фотографии, призванные увековечить сей торжественный момент. Отец Релья делает сдержанный жест, как бы говорящий «вот уж заставь дурака Богу молиться…», и смотрит на часы. Следует поспешить, через полчаса им надо быть на пьяцца дель Сант-Уффицио. Тотчас после благословения, как только фигура папы, увлекаемого с балкона врачами, скрывается из виду, отец Релья поднимает вверх руку и указывает своей группе нужное направление, приготовившись с помощью красного зонтика пробивать им путь по главной площади Ватикана сквозь всю эту чащу богомольцев. Составляющие группу — пятьдесят женщин и тринадцать мужчин, словно единое существо, решительно движутся вслед за зонтиком. Основная же масса собравшихся ходит кругами по площади, будто людям жаль покидать место, о котором они столько раз грезили во сне.

Лимузин с тонированными стеклами неслышно, по-кошачьи проскальзывает по виа Порта-Анжелика, поворачивает направо и останавливается у контрольного пункта на виа дель Бельведере. Двое мужчин с наушниками, рациями, в черных очках и белых воротничках склоняются с двух сторон к окошечкам машины, стекла которой опускаются синхронно и элегантно, подобно выверенному движению век. Мужчины тут же выпрямляются и знаком показывают, что автомобиль может проезжать. Тем не менее один из них быстрым шагом сопровождает машину до места, где она должна припарковаться, на виа делла Поста. От стены отделяется ватиканский привратник, который почтительно открывает правую дверцу лимузина. У дверей Апостольского дворца швейцарский гвардеец, облаченный в костюм янычара, изображает полное безразличие к окружающему миру, устремив пристальный взгляд на здание, словно в надежде раскрыть какие-то постыдные тайны сего закрытого от посторонних глаз места. Из лимузина показываются изящные ножки, обутые в безупречные черные туфли с серебряными пряжками, и деликатно касаются земли.

В полном соответствии с протоколом праздничных мероприятий в соборе Святого Петра в Ватикане отслужат мессу, на которой в полном составе будет присутствовать Конгрегация обрядов. Всех специальных гостей предусмотрительно просили явиться за три часа до начала церемонии, дабы избежать любых непредвиденных случайностей, ибо если чему и научилась Римско-католическая апостольская церковь на протяжении веков, так это виртуозно придумывать, организовывать и проводить любого рода церемонии с обязательным соблюдением четко выверенной степени пышности, соответствующей важности и значительности каждого акта.

Облаченная в строгие черные одежды, худая и, несмотря на свои восемьдесят семь лет, удивительно прямая дама в скромной, но весьма элегантной шляпе ждет, когда сын и сопровождающие его члены семейства подойдут к ней. С некоторым недовольством и досадой она старается не обращать внимания на гул, царящий на площади, где толпится народ. Газуль решает какие-то вопросы с капралом, вышедшим вслед за привратником.

— Куда делся Сержи, — дама произносит эти слова, сурово глядя прямо перед собой и не удосужившись придать вопросу соответствующую интонацию.

— Да вот он, здесь, мама, — сухо отвечает Марсел. — Где же ему быть?

Сержи отошел немного в сторону и зажег сигарету, предвидя, что там, внутри, ему ни за что не позволят закурить.

— Я его не слышу.

— Ну да, ты же не удосужилась обратиться с вопросом непосредственно к нему, а не в пространство, думает Мерче, которая никак не может стереть с лица злобное выражение, приклеившееся к нему еще ранним утром. Но ведь ты никогда не задаешь конкретных вопросов конкретным людям и никогда не поворачиваешь головы в сторону человека, к которому обращаешься, поскольку не хочешь, чтобы на шее появлялись морщины, и потому что уверена, что в конце концов люди все равно сами подойдут к тебе.

— Ну что? — спрашивает дама Газуля.

— Все в порядке.

Группа из пяти человек под контрольным номером 35Z входит в двери палаццо за три часа до начала церемонии.

Просторный зал Святой Клары мягко освещает приглушенный свет, проникающий сквозь стекла трех балконов, выходящих в широкий внутренний двор, по которому торопливо прохаживается мужчина с яркой желтой лентой, наискось пересекающей его грудь; перед ним услужливо семенит человечек в цивильной одежде, который, вытянув вперед руку, указывает на дверь. Напротив балконов — огромная темная полусфера, демонстрирующая познания о Земле, коими человечество обладало в семнадцатом веке. Рядом — концертный рояль, весьма неожиданный предмет в подобной обстановке; он словно задумчиво дремлет, как это происходит со всеми музыкальными инструментами, когда они умолкают.

Ответственный за протокол сухопарый мужчина, облаченный, как и дама, во все черное, скорее всего священнослужитель, намеренно бормочет что-то по-итальянски, прекрасно отдавая себе отчет в том, что его могут не понять; он говорит вновь пришедшим, чтобы они чувствовали себя как дома, что теперь остается только ждать начала церемонии и что туалет, расположенный за дверью рядом с роялем, находится в их полном распоряжении. Не успели они расположиться, как в зал вошла средних лет женщина, по всей видимости монашка, которая толкала перед собой тележку, наполненную всевозможными закусками и сугубо безалкогольными напитками, и сухопарый мужчина шепотом сообщил Газулю, что тележку уберут за час до начала акта, сами понимаете почему.

Дама садится на широкий диван, плотно сдвинув ноги, и устремляет созерцательный взгляд вглубь зала в ожидании, что остальные последуют ее примеру. В глубине души она испытывает самое сильное напряжение, какое только может выдержать ее хрупкое тело, но никоим образом не может позволить, чтобы ее сын, бывшая невестка, безучастно слоняющийся возле балконов внук и адвокат Газуль заподозрили, как она нервничает, какую тревогу испытывает, сидя на удобном диване в просторном зале Святой Клары в Апостольском дворце Ватикана. Дама знает, что после сегодняшнего дня она наконец сможет позволить себе спокойно умереть. Подносит руку к груди и нащупывает свисающий с шеи крестик. Она знает, что сегодня завершаются шестьдесят лет ее неизбывной муки, и не желает признаться самой себе, что, возможно, лучше ей было бы прожить совсем иную жизнь.

1

В день, когда его имя было предано забвению, на улицу вышло совсем немного народу. И даже если бы не было дождя, вряд ли было бы больше людей, ибо все предпочли продемонстрировать свое полное безразличие к происходящему, хотя, разумеется, потихоньку, из какого-нибудь неприметного окошка или из-за садовой изгороди, следили за церемонией, воскресившей в памяти столько слез и горя. Алькальд принял решение проводить мероприятие несмотря на дождь; он, разумеется, никому не сказал, что истинная причина сего приступа политического рвения кроется в том, что на два часа он назначил встречу с клиентом в Сорте и у него слюнки текут при одной мысли об отменном вязком рисе с овощами, ожидающем его в таверне Ренде. Но он был истинным представителем семейства Бринге, а посему хотел продемонстрировать всей деревне, включая обитателей дома Грават, что ввиду своей исключительной важности церемония состоится в любом случае, даже если дождь будет лить как из ведра. Итак, при смене вывесок присутствовали алькальд, члены муниципального совета, секретарь и два волонтера в лице заблудившихся туристов, которые, укрывшись под глянцевыми дождевиками, не понимая толком, что происходит, не преминули сфотографировать диковинные обычаи обитателей высокогорья; кроме того, там были Серральяк (как же без него?) и сеньора Басконес, хотя никто так и не понял, что ей, черт возьми, делать на подобном мероприятии. Френоколопексия. Жауме Серральяк изготовил четыре великолепные таблички из светло-серого мрамора, такие изысканные, что они вполне могли бы оказать честь гораздо более выдающимся улицам, более крепким стенам и более элегантному населенному пункту. «Улица Президента Франсеска Масии» заменит «Улицу Генералиссимуса Франко». Вместо «Улицы Хосе Антонио» появится «Главная улица», «Главная площадь» перестанет быть «Площадью Испании», а «Средняя улица» займет место «Улицы Фалангиста Фонтельеса». Поскольку все было заранее подготовлено, отверстия в нужных местах просверлены, а Серральяк мог делать свою работу с закрытыми глазами, ибо из-за частых смен вывесок после окончания диктатуры он давно набил руку, то дело и выеденного яйца не стоило. Правда, одна табличка, фалангиста Фонтельеса, никак не желала покидать свое место, и пришлось раскалывать ее молотком прямо на стене. Осколки печальной истории выкинули в мусорный бак напротив дома Баталья. Останки фалангиста Фонтельеса издали беспомощный глухой звук, к которому присоединился почти неслышный стон, исходивший от суровой, неподвижно застывшей на террасе дома Грават фигуры; впрочем, стона этого не услышал никто, кроме кошек. С холма за церемонией наблюдали две пожилые, тепло одетые дамы; одна из них была совсем дряхлой. Убедившись, что Серральяк вдребезги разбил старую вывеску, они, взявшись под руку, медленно спустились по Средней улице, украдкой бросая взгляды на фасады домов, окна и двери и время от времени обмениваясь коротенькими, не предназначенными для посторонних ушей замечаниями; так они пытались скрыть смущение от осознания того, что из домов за ними исподтишка наблюдает множество глаз, тех самых, что до этого украдкой подглядывали за церемонией смены табличек на соответствующих улицах. Когда дамы дошли до мусорного бака, они заглянули в него, словно желая в чем-то удостовериться. Группа представителей власти уже удалялась по улице Франсеска Масии в сторону Главной площади, чтобы произвести последнюю из запланированных смен вывесок; было предусмотрено, что там, на площади, сеньор алькальд произнесет несколько слов о духе примирения, побудившего граждан проявить инициативу по восстановлению исторических названий. Теперь, когда многострадальная улица наконец переименована и на ней воцарилась привычная тишина, у жителей Торены больше не будет повода вспоминать об Ориоле; и все дома этой высокогорной деревушки вздохнули с облегчением, поскольку наконец-то был ликвидирован важнейший символ, возбуждавший раздор и вражду. И никто, кроме хрупкой тени, что на террасе дома Грават в тот момент протирала очки, думая про себя вот увидите, хорошо смеется тот, кто смеется последним, никто в деревне с тех пор больше не вспоминал об Ориоле Фонтельесе. Никто… пока спустя двадцать четыре года, решив в преддверии двадцать первого века привести селение в более-менее приличный вид, власти не заговорили о сносе одинокого и никому теперь не нужного здания старой школы.

Как и следовало ожидать, директриса школы в Сорте поручила Тине Брос отправиться в Торену и досконально проинспектировать здание старой школы, поскольку они готовили выставку, посвященную эволюции учебных пособий, и надеялись на интересные находки в предназначенном к сносу здании. Ну, какой-нибудь старый школьный материал и все в таком роде. Поскольку помимо этого Тина работала над близкой по теме книгой, то именно ее и послали провести официальную экспертизу сохранившегося хозяйства старой школы. А это означало, что Тине, голова которой была занята совсем иными проблемами, через три дня после своего первого посещения пришлось поневоле вновь ехать в Торену на своем допотопном красном «ситроене». Она, разумеется, не могла знать, что припарковалась под табличкой, которая двадцатью пятью годами ранее восстановила историческое название Средней улицы. Заглянув в мэрию, Тина попросила дать ей ключи от школы, но там ответили, что они у строителей, которые уже работают на объекте, и когда она подошла к школьному зданию, крайнему в деревне, если идти по дороге к холму Триадор, то увидела, что рабочие уже начали разбирать кровлю, снимая одну за другой черепичные плитки. Недолго думая, она вытащила маленький фотоаппарат с высокочувствительной пленкой и, воспользовавшись зыбким светом опускавшихся сумерек, сделала три снимка дома. При этом постаралась, чтобы ни в один из них не попали оседлавшие крышу рабочие. Может быть, парочка снимков пригодится ей для будущей книги. Может быть. К счастью, рабочие начали слом здания с той части, где располагались туалеты. Поэтому Тина успела тщательно проинспектировать оба шкафа в классной комнате, изрядно перепачкавшись в накопившейся за долгие годы вязкой черной пыли, приговорить к уничтожению старые ненужные бумаги, помиловать дюжину книг, основывающихся на доисторической педагогике, но представляющих собой определенный интерес для выставки, и вдоволь наслушаться ударов кувалды, приговаривающих здание к исчезновению. Весь спасенный материал свободно поместился в картонную коробку, которую она предусмотрительно захватила с собой из Сорта. Закончив, она надолго замерла в полной неподвижности, уставившись широко раскрытыми глазами в окно и спрашивая себя, следует ли считать то, что она намеревается сделать, после того как покинет школу, недостойным посягательством на свое достоинство. Ну конечно же, это посягательство; однако Жорди не оставил ей другого выхода. Она простояла еще пару минут, в задумчивости приоткрыв рот: да, другого выхода у нее нет. Ну почему Жорди такой, почему Арнау такой, боже мой, почему? Почему в доме никогда ничего не обсуждается, почему они такие упрямые, почему Арнау с каждым разом отдаляется от нее все больше и больше, иногда даже позволяя себе пропадать из дома на несколько дней, невнятно что-то цедя сквозь зубы в ответ на вопрос, с кем он был? Эти горькие мысли долго крутились у нее в голове, унося куда-то вдаль, пока она наконец, вздохнув, не отвела взгляд от окна и не оказалась вновь в пустой школе Торены. Она сделала над собой усилие, чтобы хоть какое-то время не думать о них, особенно о Жорди. И тогда ей пришло в голову открыть ящики учительского стола. В первом из них, помимо вороха невидимых воспоминаний, все еще сохранилась стружка от карандаша, который, видимо, точили когда-то давным-давно. В двух других не осталось ничего, даже воспоминаний. По ту сторону грязных стекол день лениво двигался к своему завершению, и только в этот момент Тина вдруг отдала себе отчет в том, что уже давно не слышит ударов кувалды.

На классной доске лежал кусочек полуисписанного мела. Тина взяла его и не смогла устоять перед соблазном воспользоваться им; четким почерком школьной учительницы она написала дату: «Среда, 13 декабря 2001 года». И повернулась лицом к классу, словно за обшарпанными партами сидели дети и она собиралась объявить им план урока. И тут же застыла с открытым ртом, потому что напротив нее, подпирая дверь в классную комнату, застыл, тоже с открытым ртом, небритый рабочий с сигаретой в зубах, коробкой из-под сигар в одной руке и газовой лампой в другой. Он первым вышел из оцепенения:

— Сеньорита… Мы уходим, потому как уже ничего не видно. Ключ вы отдадите?

Держа лампу перед собой, он подошел к ней, осветив стол и доску; из кармана его белых от пыли джинсов свешивалась связка ключей. У Тины возникло ощущение, что перед ней ученик, который подошел сдать ей тетрадку, а она — учительница этой школы. Рабочий поставил на стол коробку из-под сигар:

— Это было за доской.

— За этой доской?

Рабочий подошел к доске и, хотя она казалась вделанной в стену, потянул ее вбок; со скорбным стоном доска переместилась на пару пядей вправо, обнаружив маленькую темную нишу в стене. Мужчина поднес к ней лампу:

— Вот здесь.

— Будто сокровище какого-нибудь пирата.

Рабочий вновь потянул за доску и вернул ее на место.

— Там тетради ребятишек, — сказал он. И дважды похлопал по коробке. Это была хорошо сохранившаяся коробка для сигар, перетянутая черным шнурком.

— Я могу ее взять?

— Я собирался ее выкинуть.

— Вы не оставите мне газовую лампу?

— Если вы здесь останетесь, то окоченеете от холода, — предупредил ее мужчина, протягивая лампу.

— Я тепло одета. А за лампу спасибо.

— Когда будете уходить, закройте дверь на ключ, а горелку оставьте на пороге, и завтра мы ее заберем.

— Сколько времени понадобится вам для сноса этого здания?

— Да завтра же все и закончим. Сегодня мы занимались только подготовкой. Работа несложная.

Он простился с ней на манер морского офицера, небрежно поднеся палец к виску. Потом резко захлопнул дверь, и голоса бригады постепенно растаяли за грязным окном; в школе воцарилась такая тишина, что еще немного, и можно было бы услышать, как кашляет Элвира Льюис, девочка, сидевшая за первой партой и скончавшаяся от чахотки пятьдесят шесть лет тому назад. Тина огляделась. В свете газовой горелки бродили какие-то неведомые тени. Да, работа несложная, подумала Тина. Сколько же детей научились здесь читать и писать? И все это будет разрушено в один день, грустно вздохнула она.

Она вернулась к столу и убедилась в том, что рабочий был совершенно прав: классная комната была настоящим морозильником. И дневной свет уже совсем померк. Она поставила лампу на учительский стол и вспомнила о пиратских сокровищах. Только представь себе, ведь они могли снести школу со спрятанными в ней алмазами, подумала Тина. Осторожно развязала шнурок и подняла крышку: алмазы оказались тетрадками голубого или светло-зеленого цвета (в полутьме было не разглядеть), со словом «Тетрадь» на обложке, набранным черным типографским шрифтом. Детские тетради. Две, три, всего четыре. А все-таки жаль, что не алмазы, вздохнула она. И вдруг, как это с ней бывало уже не раз, почувствовала резкий точечный укол в грудь.

Она открыла одну из тетрадей, и ее внимание сразу привлек аккуратный, четкий, разборчивый почерк, которым были заполнены сверху донизу все страницы тетрадок. И в каждой — какая-то иллюстрация. В первой — мужское лицо. Тина не могла этого знать, но это был автопортрет, который Ориол сделал перед зеркалом в школьном туалете. Мужчина с печальным взглядом. Во второй тетради — дом с надписью внизу: «Дом Грават». В третьей, ну-ка… похоже, церковь. Ну да, торенская церковь Сант-Пере. И пес, похожий на спрингер-спаниеля, с самым меланхоличным взглядом, какой только Тине доводилось видеть в своей жизни; возможно, его звали Ахилл. А в последней тетради — набросок женского лица, многократно измененный и исправленный, но так и оставшийся незаконченным: не хватало губ, а глаза были пустыми, как на мраморных кладбищенских статуях, которыми торговал в своей мастерской Серральяк. Она села на стул и вдруг осознала, что из-за холода ее дыхание превращается в густое облако пара, которое словно пытается утаить от всех ее находку, эти четыре тетради. Где же она слышала это имя? И ведь совсем недавно. Да, его явно где-то упоминали совсем недавно.

Тина Брос с интересом и любопытством принялась за чтение, даже не догадываясь, что ее ждет впереди. Она начала читать с первой страницы, с обращения: Дорогая моя доченька, я не знаю, как тебя зовут, но знаю, что ты существуешь, потому что видел твою ручку, маленькую и нежную. Мне бы хотелось, чтобы, когда ты вырастешь, кто-нибудь передал тебе эти строки, потому что я хочу, чтобы ты их прочла… Меня очень пугает то, что люди могут тебе рассказать обо мне, особенно твоя мать…

В половине девятого свет газовой лампы начал мигать, возвещая о том, что скоро потухнет, и только тогда Тина вскинула голову, словно возвращаясь из другого мира. Она совершенно продрогла: да, было в высшей степени неблагоразумно остаться здесь, в промозглой пустой аудитории. Женщину сотрясала дрожь. Она закрыла мягкую обложку тетради и медленно выдохнула воздух, словно на протяжении всего чтения задерживала дыхание. Было очевидно, что тетради совсем не подойдут для выставки, которую хочет организовать Майте. Она сложила их обратно в коробку для сигар, перевязала ее черным шнурком, положила в большой внешний карман куртки и приготовилась покинуть школу, в которой, как ей теперь казалось, прожила более пятидесяти лет.

Она оставила лампу там, где велел рабочий-моряк, зашла в мэрию, чтобы вернуть ключ, и отправилась к мраморной табличке, сообщавшей о том, что эта улица называется Средней. Старенький «ситроен» верно ждал ее на своем месте, слегка припорошенный девственно-чистым снегом, защищавшим его от меланхолии хозяйки.

Шоссе, ведущее в Сорт, было пустынным и холодным. Тине не хотелось останавливаться и надевать цепи на колеса, и она двигалась медленно, в такт своим мыслям, оцепеневшим как от школьного холода и прочитанных страниц, так и от неумолимо надвигавшейся ночи. Граффити весьма радикальной эстетики, красовавшееся на старой подпорной стене у поворота на Пендис на границе торенского района, извещало о том, что на горе Тука-Негра производится вырубка деревьев, необходимая для продления трассы. В школе уже никого не было. Тина оставила картонную коробку с пояснительной запиской в кабинете Майте и стремительно выскочила из школы: ей всегда было страшно бродить одной по темным коридорам здания, когда оно пустело. Словно холод, окутывавший безлюдную школу, мог породить жутких призраков. Старенький «ситроен» благополучно довез ее до отдаленной придорожной гостиницы. Снег здесь еще не выпал. Коробка из-под сигар с четырьмя тетрадками по-прежнему лежала на пассажирском сиденье. Тина сочла, что благоразумнее будет припарковаться не на стоянке хостела, а прямо на шоссе, плотно прижавшись к обочине; она заглушила мотор, выключила свет и на какое-то время неподвижно застыла, устремив взгляд на освещенную дверь гостиницы. Снег, будто только и ждал этого момента, начал бесшумно и опасливо опускаться на землю. Тина ощупала соседнее сиденье, чтобы убедиться, что коробка для сигар на месте. Как она ни старалась, ей не удавалось расслышать мягкий шорох снежных хлопьев, покрывавших все вокруг белой пеленой.

Было холодно. Пару раз она выходила из машины, чтобы очистить лобовое стекло, стараясь не терять из виду дверь хостела. Она предпочла не включать печку, потому что в окружавшей ее магической тишине бархатной конфетной коробки даже река несла свои воды совершенно бесшумно, и шум мотора сразу оповестил бы Жорди о том, что она здесь.

Выйдя в последний раз из машины, чтобы потопать ногами и немного согреться, она скребком счистила лед с лобового стекла и залепила свежевыпавшим снегом номерной знак. Одно дело — признаться самой себе, что твоему достоинству нанесен невосполнимый урон, и совсем другое — чтобы об этом узнали другие. Нос у нее совсем заледенел.

Вновь оказавшись в автомобиле и по-прежнему не отводя взгляда от освещенных дверей хостела, откуда за все это время вышли лишь два незнакомых ей человека, она рукой в перчатке бережно коснулась коробки из-под сигар.

— Что ты сказал?

— Ты все прекрасно слышала.

Раскрыв рот от удивления, а может быть, от испуга, Роза почувствовала, что сердце у нее бешено заколотилось. Ей стало дурно, и она поспешила вернуться в кресло-качалку. Неслышно прошептала:

— Почему?

— Здесь все подвергаются опасности.

— Нет, кто действительно в опасности, так это мальчик.

— Я делаю все, что могу.

— Ни черта ты не делаешь. Сходи, поговори с сеньорой Элизендой.

— Зачем?

— А разве тебе не хочется ее увидеть? — с язвительной интонацией, явно желая уколоть. — Разве ты не пускаешь слюни всякий раз, когда ее встречаешь? Ведь у нее такое выразительное лицо, такие загадочные глаза…

— Да что ты такое говоришь?

Роза как ни в чем не бывало посмотрела в окно и сказала усталым голосом:

— Ты единственный человек во всей деревне, которого она послушает.

— Сеньора Элизенда ничего не может сделать.

— В этой деревне все делается по ее указке.

— Ну так что?

Роза перевела взгляд на Ориола, пристально глядя ему в глаза, словно в надежде выведать тайную суть взглядов, которыми он обменивался с сеньорой Элизендой, когда оставался с ней наедине. Ориол собирался что-то сказать, когда раздался колокольный звон, призывавший к вечерней службе. Какое-то время они хранили молчание, будто произнося про себя молитву, хотя они никогда не предавались подобному занятию, даже в такие жестокие зимы, как эта. И раньше, чем колокола замолкли, Роза взорвалась:

— Если ты ничего не сделаешь, я вернусь в Барселону!

— Ты не можешь меня бросить.

— Ты трус.

— Да, я трус.

Роза инстинктивно поднесла руку к животу и сказала изможденным голосом я не хочу, чтобы наша дочь знала, что ее отец трус и фашист.

— Я не фашист.

— А какая разница между этим сукиным сыном алькальдом и тобой?

— Не кричи, нас услышат!

— Он делает, а ты не противишься.

— Послушай, я ведь всего лишь школьный учитель.

— Ты мог бы заставить алькальда поступать так, как считаешь нужным ты.

— Это невозможно. Ну а кроме того, я боюсь. Этот человек внушает мне страх.

— Ты должен помешать тому, что может случиться с Вентуретой.

— Я не могу. Клянусь тебе, он меня не слушает.

Роза в последний раз взглянула ему в глаза. Потом отвернулась, слегка качнулась в кресле и вновь устремила взгляд в окно. Мысленно она прощалась с мужем, размышляя над тем, как могло такое произойти, и проклиная день, когда нам взбрело в голову согласиться на работу в этом чудном местечке, где, как свидетельствовала энциклопедия, поголовье коров и овец достигло весьма значительных цифр и где нам вдвоем будет очень хорошо, поскольку у нас окажется вдоволь времени для того, чтобы читать и любить друг друга, ведь больше нам ничего не нужно. Она вспомнила, как после долгих раздумий сказала тогда: все, Ориол, решено, мы едем в Торену. И вот теперь тесто для каннеллони к празднику святого Стефана сохнет на столе. Не стоило ей замешивать тесто для каннеллони, ведь Рождество в этом году не наступит никогда, потому что кусок в горло не лезет, когда думаешь об этом бедном мальчике.

Ориол долго смотрел Розе в затылок. Потом, яростно стиснув зубы, выскочил из дома, хлопнув дверью. Но тут же вернулся, словно забыв что-то. Застыл на пороге, не отпуская ручку двери и делая над собой усилие, чтобы успокоиться. Роза продолжала смотреть на улицу, хотя на самом деле ничего там не видела: слезы застилали ей открывавшийся из окна величественный вид на долину Ассуа. Ориол взял меховую куртку и шапку и вновь вышел на улицу.

За восемь месяцев, что он работает учителем в Торене, Ориол изменился до неузнаваемости. А ведь какие надежды они связывали с переездом в эту деревню… Роза тогда была на раннем сроке беременности, и они оба никак не ожидали, что ему дадут это место: ведь он не был фронтовиком, не проходил военную службу и избежал отправки на фронт из-за проблем с желудком; они были удивлены, когда это случилось, поскольку полагали, что такие места предназначались исключительно учителям, вооруженным членским билетом Фаланги или справкой о том, что они сражались против Республики, прилепленной к тонким усикам; да, они очень удивлялись, поскольку были столь наивны, что не понимали: даже сам Господь Бог не пожелал бы получить место в школе Торены, ибо хоть Бог и родился в хлеву, но в школу-то он ходил в Назарете, где, по крайней мере, девочки и мальчики обучались раздельно и не все были крестьянскими детьми, некоторые были детьми плотников, и у них были приличные дома и дворы с подобающим образом выкрашенной оградой.

Она смотрела в окно, но не видела площади. Это Валенти Тарга так дурно повлиял на ее мужа. Он с первого дня начал обхаживать его и всячески завлекать в свои сети. С того самого момента, когда, стоя подбоченясь на площади, нагло разглядывал, как они вылезают из такси с блеском надежды в глазах и щербатой посудой в большой плетеной корзине. Роза не сумела тогда распознать исходившую от него опасность, и вот уже три месяца они не смеют и рта открыть, хотя знают, что время от времени черные машины силой увозят рыдающих мужчин к уступам Себастья, а потом они исчезают в кузове грузовика для перевозки скота, недвижные, безмолвные, с навеки высохшими слезами. Валенти Тарга и ее тоже изменил, он просто-напросто заткнул ей рот. Теперь она тоже молчала. Даже сегодня, когда Ориол, вернувшись из мэрии, куда его вызвал проклятый Тарга, сказал, отводя глаза, что ей следовало бы записаться в Фалангу, она молча застыла перед плитой с открытым ртом, думая, что, может быть, она его не так поняла или что он просто шутит. Но нет, он стоял неподвижно, по-прежнему не глядя ей в глаза, и, не произнося больше ни слова, ожидал ее реакции. Роза поставила таз с тестом для каннеллони на столешницу, с трудом подошла к креслу, бережно неся перед собой живот, словно устанавливая дистанцию между дочерью и мужем, и спросила: что ты сказал?

— Ты все прекрасно слышала.

Хосе Ориол Фонтельес Грау, павший за Бога и Испанию. Теперь Тина знала, почему имя показалось ей знакомым. Неделю назад, когда она еще была счастлива, она решила проехать по кладбищам долины Ассуа, поскольку хотела посвятить один из разделов книги последним пристанищам мертвых. Кладбище Торены показалось ей на фоне других шикарным, как пятизвездочный отель. Она решила не искажать кадр большим увеличением, а сделать общий план на расстоянии. В центре фотографии оказался запущенный памятник, окаймленный с двух сторон рядами могил с крестами, по большей части из ржавого железа, но кое-где и из мрамора. В глубине кладбища, частично скрытый памятником, виднелся еще один ряд могил, расположенный прямо у северной стены, с той стороны, откуда надвигались враг и ледяной ветер. А слева — усыпальница богатого семейства, чистенькая и ухоженная.

Щелк. На снимке оказалась запечатленной зеленушка в тот миг, когда она взлетала справа от обшарпанного памятника. Тогда Тина не обратила на птичку внимания; а может быть, и обратила, но так, как это случается со многими фотографами: хотя в момент съемки они и замечают все, что фиксируется в кадре, но все равно с нетерпением ждут, что проявка пленки подарит им какой-нибудь сюрприз.

И вот в красном свете фонаря на погруженной в раствор белой бумаге начинают проступать странные формы; сначала расплывчатые и неясные, они постепенно приобретают все более четкие очертания. Тина пинцетом пошевелила бумагу в проявителе, и неясные контуры трансформировались в отчетливые образы. Отличный кадр, подумала она. Вынула пинцетом бумагу из проявочного бачка и повесила ее сушиться рядом с двадцатью снимками кассеты номер три, 5-XII-2001, кладбище Торены. Да, отличный кадр.

Исследовав проявленные снимки, Тина увидела, что на этот раз обошлось без всяких сюрпризов. Но потом она обратила внимание на взлетающую зеленушку, запечатленную на последней фотографии с обшарпанным памятником. Она ее не помнила. Надо же! А ведь это очень даже… поэтично. Она взяла лупу и стала разглядывать птичку. Ну да, зеленушка с расправленными крыльями, на взлете. А в клюве у нее червячок. Хотя нет. Может быть, дефект пленки? Нет, это проступающая в глубине снимка рельефная надпись на могильной плите, а птичка просто пролетает перед ней; все остальное — не что иное, как оптический обман. Да, рельефная надпись на камне. Тогда-то она и обратила внимание на каменную плиту. Хотя она находилась в глубине кадра, у самой земли, но получилась очень четко, поскольку Тина хорошо сфокусировала объектив. Зеленушка и слегка накренившаяся могильная плита, очень четкие. Возможно, композиция выглядит слегка академичной, слишком плоской. Ей вдруг подумалось, что зеленушка — это перо, выводящее клювом слова, высеченные на каменной плите. И эта зеленушка написала: «Хосе Ориол Фонтельес Грау (1915–1944), павший за Бога и Испанию». И еще изобразила фашистские ярмо и стрелы. И то, что сначала казалось червячком, которого птаха несла в гнездо, было на самом деле наконечником стрелы.

Тина положила лупу на стол и потерла глаза. Этот кадр, последний в кассете, наверняка мог стать первой фотографией в книге, и надо сделать ее черно-белой, чтобы подчеркнуть ход времени и преходящесть вещей.

Ее рука все еще лежала на коробке из-под сигар с тетрадями Ориола Фонтельеса, и Тине, задумавшейся об их содержании, на какое-то время удалось забыть, зачем она сидит в засаде напротив освещенных дверей гостиницы в Айнете, в то время как снег вновь покрывает белой шалью лобовое стекло. Снежные хлопья казались ей звездами, которые, устав бесполезно болтаться в небе и печалясь от мысли, что их свету придется веками лететь, чтобы достичь зрачков любимых существ, падали на землю. А есть ли любимые существа в этом мире? Что ж, я люблю Арнау, но он не позволяет мне любить себя, все время молчит, замыкается в себе и, кажется, вовсе не желает замечать звезд. Впрочем, как и Жорди. Ее мужчины не хотят видеть звезд. Когда Тина уже собиралась вновь выйти из машины, чтобы почистить стекло, она вдруг уловила какое-то движение у входа в гостиницу. Кто-то показался в дверях. Жорди. Это был Жорди. Ее Жорди выходил из гостиницы за много километров от дома, надевая шапку и оглядываясь по сторонам. В темноте он не заметил красный «ситроен», стоявший на обочине шоссе. Обернувшись назад, мужчина протянул руку в открытую дверь. При виде этого жеста Тина испытала острый укол ревности. Гораздо более острый, чем когда увидела выходящую из дверей высокую, почти одного роста с Жорди женщину, облаченную в теплую куртку, которая не давала возможности разглядеть ее. Этим жестом Жорди словно принимал не только женщину, но и всю ее жизнь. Радушный жест и одновременно пощечина Тине, его жене, которая мерзла в машине только для того, чтобы убедиться в том, чего она заранее страшилась.

Она вышла из оцепенения. Взяла фотоаппарат, оперлась на руль, чтобы закрепить его, выставила максимальную диафрагму, длинную выдержку и щелкнула затвором. Два, три снимка. Четыре, пять. А теперь с телеобъективом: один, два, три, четыре, пять, шесть… Она перестала фотографировать, поскольку поняла, что ничем не отличается от вульгарного папарацци. Впервые в жизни слеза у нее на щеке превратилась в льдинку.

2

Его превосходительство сеньор дон Назарио Пратс, лысый, с выстриженными тонкими усиками, с потным лбом и в такой же потной рубашке, ну а кроме того, гражданский губернатор и руководитель региональной организации Национального движения, пришел в замешательство. Впрочем, вряд ли найдется человек, который не испытывал бы трепета в присутствии сеньоры Элизенды. Один только аромат ее необычных духов был для него сигналом опасности; он пробуждал в нем воспоминание о ее бархатном голосе, которым во время похорон она отдавала ему на ухо приказы, словно не знала, что он — гражданский губернатор, выдвигала требования, будто даже не догадывалась о том, что он — руководитель регионального отделения движения со всеми вытекающими из этой должности привилегиями; ей было совершенно наплевать на его привилегии, и, похоже, она готова была лишить его всех законных прав с невозмутимостью, достойной… самого Сталина. Да-да, именно так. С крайне любезным видом (вдруг попадет в кадр) дон Назарио принялся следить за отпрыском незабвенного товарища Сантьяго Вилабру, виртуозно спускавшимся вниз по склону, к тому месту, где три главы субделегаций, шесть алькальдов, проклятая вдова и он сам, а также три автобуса болельщиков из долин Ассуа, Кареге и Батльиу наблюдали за открытием горнолыжной трассы Туки, призванным привить населению дух новаторства, одобрить смелые инициативы и в будущем обеспечить чудесное преобразование этих мест. Все три автобуса болельщиков с профессиональным пылом аплодировали торжественной церемонии, поскольку ровным счетом ничего в происходящем не понимали и посему полагали, что дело это было чрезвычайной важности. Марсел Вилабру, единственный участник спуска, приступил к нему на высоте две тысячи триста метров, и зрителям казалось, что он размахивает испанским флагом, который держит в руке, хотя на самом деле знамя у него было крепко привязано к спине, и, летя по горному склону, он слышал, как позади трепещет, сражаясь с ветром, желто-алый стяг; его лыжи издавали восхитительный звук, вобравший в себя безмолвие и лиризм окружающего пейзажа, и он умело скользил вниз по склону, выписывая крутые виражи, заранее согласованные с Кике и тридцать раз отрепетированные, чтобы все получилось идеально, чтобы из-за одного неудачного движения он не испортил зрелище и не свалился вместе с флагом, набив себе синяков и шишек, в девственный снег, который в данный момент он официально обновлял своим историческим спуском. Очень хорошо, Хасинто, ты все делаешь очень хорошо.

С натянутой на лицо улыбкой его превосходительство сеньор дон Назарио Пратс следил за спуском юноши, время от времени украдкой бросая взгляды на свою заклятую врагиню: не проявится ли на лице сеньоры выражение скуки, раздражения или еще чего-то в этом роде — верный признак того, что она, желая досадить ему, не преминет высказать свое неблагоприятное мнение министру. Министру или товарищам по Фаланге. Но нет, похоже, внимание вдовы было полностью приковано к любимому сыночку, и она с гордостью созерцала бесшумный (ведь звуки до них не долетали) трепет двухцветного полотнища, спуск которого увековечивали камеры кинохроники, сводя все цвета к черно-белой гамме.

— Всего тринадцать годков, а посмотрите, как катается, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, но так, чтобы его услышали все, и главное — она. Ему никто не ответил, и внезапно он почувствовал, что у него вспотели руки, как это случалось всякий раз, когда он испытывал раздражение. Не удосужилась ответить, хотя могла бы проявить хоть каплю любезности. Совершенно очевидно, что ей нравится меня дразнить.

Губернатор бросил взгляд на левый фланг: отец Аугуст Вилабру — священник или что-то в этом роде, бесцветный, выглядящий старше своих лет, молчаливый, — тоже внимательно следил за спуском Марсела Вилабру. С явной гордостью, словно он отец парня. Губернатор не мог этого знать, но в действительности каноник имел все права считаться, по меньшей мере, отцом матери юноши, потому что, когда Элизенде исполнилось пять лет, он заявил ее родителям: Анселм, Пилар, эта девочка совершенно особенная. А Жозеп? Жозеп (бедный Жозеп, да упокоится его душа на небесах) — обычный ребенок, а вот Элизенда обладает незаурядным умом и способностью воспринимать вещи глобально, во всей их совокупности… Так знаешь, что я тебе скажу? Жаль, что она девочка. Ты, как всегда, галантен. Анселм, Пилар, черт возьми, я не хочу, чтобы вы ссорились из-за меня, но эта девочка — настоящий алмаз; да, ваша дочь — настоящий алмаз, и для меня истинной честью будет отшлифовать его и выявить весь его блеск. Однако Анселм Вилабру занимался лишь тем, что сражался на различных фронтах, а Пилар (хотя на тот момент этого еще никто не знал) — тем, что крутила роман, так что они оба не придали особого значения словам Аугуста. Вернее сказать, просто проигнорировали их: ведь и брат, и невестка Аугуста были твердо убеждены в естественной неспособности математиков говорить на одном языке с обычными людьми. Особенно если такой математик к тому же еще и священник. И тогда отец Аугуст, решив взять быка за рога, отдал девочку в интернат Святой Терезы в Барселоне, поскольку он всегда восхищался высокой духовностью досточтимого отца Энрике д’Оссо, которого однажды непременно причислят к лику святых. Он поговорил с матерью Венансией и убедил ее в необходимости дать девочке наилучшее образование, ибо хоть та и происходит из хорошей семьи, но внимания ей уделяют явно недостаточно. Мать Венансия его поняла. Ей была известна причина, по которой отец Аугуст решил прибегнуть к ее помощи: ведь в интернате Святой Терезы она была само воплощение требовательности. Недолгое, но весьма полезное пребывание в монастыре Рапиты во времена аббатисы Доротеи обострило ее чувство долга и намертво вбило в голову жизненный девиз, который вращался вокруг такой идеи: когда человек встает на путь истинный, он непременно обязан делать все, что должно, если считает это своим долгом. «Отлично» по арифметике, «отлично» по грамматике, «отлично» по латыни, «отлично» по естественным наукам. Да эта девочка больше чем алмаз, отец Аугуст, больше чем алмаз.

Очень хорошо, Хасинто. Ты все делаешь очень хорошо.

Когда наш героический искатель приключений спустился вниз, он снял с себя флаг, схватил его за древко и воткнул в снег, словно достиг Северного полюса; он воткнул его точно в то место, о котором они договорились с Кике и с неким Матансасом, занудой из протокольной службы правительства. Представители власти и пассажиры автобусов встретили этот истинно мужской поступок горячими аплодисментами. Затем тридцать лыжников совершили слаломный спуск, выписывая на снежной поверхности виражи, повторяющие путь знаменосца, и представители власти вместе с автобусами болельщиков вновь зааплодировали. Дон Назарио Пратс повернулся на сорок пять градусов и обнаружил на уровне своего носа серебряный поднос, на котором лежала красная подушечка с ножницами для разрезания ленты. Он взял их и инстинктивно поднял над головой, словно забыв, зачем они ему нужны. Однажды вечерней порой сам Онесимо Редондо признался ему, что гениальные идеи всегда рождаются из интуитивной импровизации, в противном случае они таковыми не являются. И вот в этот самый момент губернатору пришла в голову гениальная идея, и, недолго думая, он передал ножницы вдове Вилабру.

Бери-бери, шлюха, вот бы перерезать тебе горло этими ножницами. Шлюха, шлюха, шлюха, шлюха.

— Кому, как не вам, сеньора, помочь мне объявить лыжный сезон в Тука-Негре открытым.

Сеньора Вилабру прекрасно знала, какими правами обладает, а посему не заставила себя упрашивать и не просто помогла перерезать, а единолично перерезала двухцветную ленту, преграждавшую представителям власти путь к канатной дороге и к очаровательному швейцарскому шале, где, как было обещано, им подадут обжигающий кофе с капелькой вкуснейшего ликера.

Власти и автобусы встретили аплодисментами перерезание ленточки и в упоении наблюдали, как сеньора Элизенда из дома Грават кладет ножницы на подушечку и в сопровождении представителей властных структур направляется к шале, которому предстояло стать центром общественной жизни Тука-Негры. Разумеется, символическую черту, теперь уже невидимую, пересекли только представители власти, поскольку люди из автобусов, всю свою жизнь прожившие среди снега, на лыжи никогда не вставали. Зимой им и так было чем заняться: привести в порядок сбрую и инструмент, наточить мотыги, выправить оси и колеса у телеги, смазать технику, заделать щели, если не мешал снег, заменить потрескавшуюся черепицу на крыше, обуходить скотину и застыть с устремленным вдаль взглядом, мечтая об иной, невозможной жизни. А к шале направились только представители власти, да еще Хасинто Мас, который разрешения ни у кого не спрашивал, ибо он никогда ни на шаг не отходил от сеньоры, и вовсе не из боязни возможного покушения, а потому, что жизнь, лицо со шрамом и все его будущее обретали смысл, лишь когда сеньора бросала на него взгляд, говоря глазами очень хорошо, Хасинто, ты все делаешь очень хорошо.

Отец Аугуст Вилабру освятил штаб-квартиру курорта (стены из лакированного дерева с якобы охотничьими трофеями на них, выходящие на трассу огромные окна), изгнал святой водой злых духов, бормоча под нос благословение, и высказал пожелание, чтобы сие место всегда источало лишь добро. И пусть спустя всего лишь пару лет случится эта история в душе между Кике и Марселом. Пусть благословенным стенам придется смиренно сносить проклятия и анафемы, вызванные ненавистью к Кике. Пусть в этом чудесном шале Тука-Негры будет случаться по тридцать адюльтеров за сезон, а при благоприятной погоде и все сорок; пусть большинство будущих завсегдатаев курорта окажутся людьми благовоспитанными, но отнюдь не высоконравственными… Пусть так. Но как мог отец Аугуст Вилабру знать об этом? Он всего лишь освятил все помещения курорта со спокойствием, зиждущимся на простодушном неведении, чего нельзя сказать о Бибиане: уж она-то прекрасно знала все о будущем как людей, так и вещей.

Вошедшим в освященное помещение представителям власти представилась возможность воочию узреть сквозь широкие окна, как тридцать улыбающихся лыжников и лыжниц с идеальными зубами, здоровой кожей и прекрасным снаряжением неожиданно возникли из снежных недр, с заученной беспечностью перебрасываясь на ходу ничего не значащими фразами, украдкой поглядывая в сторону камер кинохроники и ожидая своей очереди у канатной дороги; тем самым они демонстрировали, что только что открытый горнолыжный курорт уже полностью готов к приему почетных гостей, которые будут в массовом порядке прибывать по новому подъездному шоссе Л-129, проложенному от областной трассы Л-1316. И все это, заключал гнусавым голосом в конце репортажа ведущий, стало возможным благодаря инициативе ряда местных предпринимателей и решительной поддержке провинциальных властей, желающих превратить сей идиллический ландшафт в центр притяжения избранных поклонников зарождающегося у нас лыжного спорта. Репортер, разумеется, забыл сказать, что упоминание местных предпринимателей было всего лишь эвфемизмом, ибо на семьдесят процентов капитал был шведским, несмотря на все отвращение, которое скандинавы испытывали к диктатуре. А остальные тридцать процентов принадлежали сеньоре Элизенде Вилабру, вдове сеньора Вилабру, единственной наследнице трехсотлетнего состояния семьи Вилабру из дома Грават, равно как и личного состояния, также весьма немалого, покойного Сантьяго Вилабру. Таким образом, «местные предприниматели» сводились к ней одной, поскольку все остальные возможные инвесторы нахмурили лбы и проигнорировали сделанное им предложение под предлогом того, что местечку вполне хватает горнолыжной базы Молина, а у Тука-Негры нет будущего. В следующем сюжете данной кинохроники Франко открывал очередное водохранилище, третье за тысяча девятьсот пятьдесят седьмой год и девятнадцатое после победы националистов.

Губернатор отхлебывал кофе, приправленный коньяком, и курил вонючую сигару, улыбаясь поверх усов и делая вид, что смотрит на снег за окном, в то время как на самом деле нахально и по-мазохистски жадно пожирал глазами отражавшийся в оконном стекле силуэт вдовы. Хотя сеньора Вилабру прекрасно уловила его блудливый взгляд и заметила, как мужчина беспокойно отирает потный лоб и руки, она и бровью не повела, ибо неисповедимы пути Господни. Она взглядом велела Шато внимательно следить за тем, чтобы в чашки губернатора и всех мужчин в фалангистской и военной форме все время подливали коньяк. Худой, робкого вида мужчина поднял бокал с вином, словно провозглашая тост; вот уже более двух лет адвокат Газуль не только помогал сеньоре решать все правовые вопросы, но и беспрестанно думал о ней, о ее восхитительных глазах, счете в банке, рискованных экономических и политических маневрах, о ее прелестной коже и утонченном безразличии к его сердечному трепету. Подняв бокал, Газуль попытался издалека улыбнуться ей, но сеньора не обратила никакого внимания на безнадежный жест адвоката, поскольку в этот момент вошел Кике в сопровождении волны холодного воздуха, Марсела и еще двух лыжников и она поспешила передать ему поздравление губернатора с удачным спуском, сообщив Кике, что сегодня не едет в Барселону, а останется в Торене, и это не просто информация, но и приказ. Пойди, поприветствуй губернатора, и пусть Марсел тоже подойдет. Начальник лыжных инструкторов Тука-Негры, загорелый от постоянного пребывания на снежных склонах, изобразил на лице любезную улыбку и пошел засвидетельствовать почтение губернатору вместе с Марселом Вилабру. Его превосходительство дон Назарио Пратс демонстративно проигнорировал приветствие красавчика-инструктора, но обнял за плечи отпрыска семьи Вилабру, который был заметно крепче и коренастее своего идиота-отца, и сказал Марсело, Марсело, если бы твой отец видел тебя сегодня, он бы гордился тобой. Ты даже представить себе не можешь, как он был бы горд. Бедный Сантьяго, он был бы счастлив наблюдать за твоими успехами… Имей в виду, я знаю, что говорю, ведь мы с твоим отцом были близкими друзьями, нас связывала глубокая искренняя привязанность, настоящая дружба без всяких оговорок. Да, это так, и даже можно сказать, что он умер у меня на руках, бедный мой Сантьяго. Марсел Вилабру улыбнулся дежурной улыбкой, думая, что для него отец — всего лишь бесстрастное лицо с фотографии, висящей среди многочисленных семейных снимков в гостиной дома Грават. Да, жаль, что отца нет с нами, сеньор, на всякий случай ответил он губернатору. Очень хорошо, Хасинто, ты все делаешь очень хорошо.

3

Тина не услышала, что спросил мальчик, нетерпеливо теребивший ее за рукав, поскольку, хотя перед глазами у нее сейчас был Азиатский континент, мысли ее по-прежнему были прикованы к дверям айнетского хостела. Она была просто одержима желанием узнать, кто эта женщина, кто это мог быть, кто.

— Я нигде не могу найти Гонконг.

В тот вечер, вернувшись домой, она бросила куда-то ключи и сумку и, устремив взгляд в неведомую даль, как Доктор Живаго, рухнула в кресло; да, я совершенно одержима, сказала она себе, а ведь раньше мне казалось, что я совершенно не ревнива. И еще я думала, что мы всегда будем честны по отношению друг к другу. И еще думала… Нет, это унизительно: самое унизительное во всем — это то, что таким образом он демонстрирует пренебрежение ко мне, обманывает меня, лжет, делает все тайком, исподтишка.

— А что, ты хотела бы, чтобы он все делал открыто? — вмешался Доктор Живаго, сладко позевывая.

— Вашего мнения никто не спрашивал, Юрий Андреевич.

Доктор Живаго перестал зевать, потянулся с естественной кошачьей грацией, но не теряя при этом своей величественной осанки, прыгнул к Тине на колени и свернулся клубочком. Тина погладила его по голове, почесала, как ему нравилось, за ушком и вновь вернулась к своим мыслям, поскольку приняла решение: как только Жорди придет, она усадит его напротив и потребует объяснений, кто эта женщина, сколько времени они вместе, что есть у нее такого, чего нет у меня, зачем ты со мной так поступаешь, ты меня совсем не любишь, разве ты не знаешь, что я все еще люблю тебя, а наш сын, ты о нем подумал, я хочу развестись, хочу убить тебя, сукин сын; ты клялся мне в верности, а знаешь ли ты, что такое верность? Это значит верить в другого человека и не бросать его, а ты меня бросаешь, потому что не веришь в меня, потому что не рассказываешь мне, что с тобой происходит, а если тебе не хватает мужества сказать мне все, открыто глядя в глаза, мог бы написать мне письмо, ведь письма — это как свет звезды, тебе это известно, Жорди? Впрочем, нет, ты недостоин знать, что письма — это как свет звезды. Что изменилось между нами, когда это произошло, в какой конкретный момент, кто в этом виноват, что я сделала не так, послушай, Жорди, что я сделала не так, что ты тайком встречаешься с Майте, если это Майте, или с Бего, или с Жоаной, или с какой-то незнакомкой? Жоржи, кто эта женщина, которая заняла мое место? Коллега по школе? А Жорди будет смотреть на нее с открытым ртом, взъерошенный и обескураженный, потому что ей все известно, а он в своих коварных планах не допускал такой возможности. И тогда он начнет плакать, попросит прощения, и она постарается забыть этот горький эпизод, ибо это ведь был всего лишь эпизод, хотя забыть ей будет нелегко, но она справится, ведь она человек позитивный и всегда старается смотреть только вперед. А наказание? Как она может наказать его?

Она не знала, приниматься ли ей за ужин или дождаться, пока он вернется с педсовета. Жорди и Майте, интеллектуал и директор, прекрасная парочка для лживого адюльтера; наверняка после педсоветов они стараются оказаться одни в темном здании. Если она начнет готовить ужин и он придет, ей может не хватить мужества высказать все: ведь о таких вещах не говорят в кухне — их обсуждают, сидя в гостиной. Она скажет Жорди, я все знаю, ты лжешь мне, обманываешь меня с другой женщиной, ты встречаешься с ней каждую неделю в хостеле в Айнете, ты разочаровал меня, мне грустно и хочется плакать. Я ведь еще вполне ничего, ну да, килограмма три лишних, но ведь я хорошо сохранилась, Жорди, разве ты этого не видишь? Это у тебя появился животик, но ты мне все равно нравишься, Жорди, хоть с животиком, хоть без него; зачем ты меня обманываешь, негодяй, разве мы не договаривались, что всегда будем честны друг с другом, Жорди? Да, лучше в гостиной, чем в кухне, и она осталась сидеть в кресле, поглаживая Доктора Живаго и все время невольно представляя себе, что вот сейчас они вдвоем остались одни в школе, ведь остальные уходят сразу после педсовета… Если это не так, то почему он все еще не вернулся? Но это если он с Майте. С кем ты изменяешь мне, Жорди? Я ее знаю? Если это Майте, то пусть готовится сполна ответить за свои прегрешения.

Через четверть часа она поняла, что проголодалась; однако ей не хотелось вставать с места, она предпочитала, чтобы Жорди застал ее здесь, ждущей его и твердо намеренной немедленно прояснить темные стороны их жизни. Ее взгляд упал на коробку из-под сигар, которую она поставила на журнальный столик. Она открыла ее: четыре тетради Ориола Фонтельеса. Несмотря на терзавшие ее мрачные мысли, она вдруг вспомнила слова Ориола: доченька, мое письмо — словно свет звезды: когда он достигнет твоих глаз, возможно, меня уже много лет не будет на этом свете. Чтобы побороть смерть, необходимо писать; но это жестоко — писать, зная, что смерть отнимет у нас последний лучик надежды. Именно тогда, когда Тина ждала Жорди, она окончательно поняла, что Ориол Фонтельес писал письмо в полном отчаянии, страстно желая, чтобы последнее слово осталось не за смертью.

Доктор Живаго напрягся: он всегда чуял Жорди задолго до того, как тот появлялся на лестничной площадке. Кот спрыгнул с колен Тины и направился к двери. Потом, словно мучаясь угрызениями совести, задрав кверху хвост, искоса взглянул на Тину, как будто говоря: идет Жорди, я ведь не могу его не встретить, и уселся перед дверью. Тина подумала: хорошо бы мы любили друг друга так, как нас любит Юрий Андреевич.

— Привет, Юрий, — сказал Жорди, входя в дом, и кот молча потерся о его штанину. Тут Жорди увидел Тину, сидящую в кресле со странным выражением на лице. — Что у нас сегодня на ужин?

— Я не готовила ужин. Как дела?

— Хорошо, — вздохнул он. — Как я устал!

Он повесил куртку на вешалку и подошел к жене. В качестве приветствия погладил ее по волосам, отчего Тина содрогнулась, и устало опустился в кресло Доктора Живаго; тот тут же вспрыгнул к нему на колени, готовый в случае необходимости защитить хозяина.

Жорди, я узнала, что ты меня обманываешь; по вторникам ты не ходишь ни на какое собрание учительского объединения, а встречаешься с женщиной в айнетском хостеле, я все знаю, тебе больше нет смысла скрывать это, проклятый лжец, кто эта женщина? Почему ты нечестен со мной?

— Пойду приготовлю ужин, — сказала Тина. — С обеда остался суп.

— Отлично, — ответил Жорди, поглаживая мягкую спинку Доктора Живаго и расслабленно прикрывая глаза. Впрочем, он тут же открыл их, поняв, что Тина и не думает вставать с кресла, и сделал ей встречное предложение:

— Если хочешь, я поджарю яичницу.

— Отлично.

Они всегда находили общий язык. Тина подождала, пока Жорди оказался на кухне, и, не вставая с кресла, упорно глядя в стену, поскольку ей было стыдно за то, что она собиралась сказать, спросила, как прошло собрание.

— Как обычно. Роденес заболел.

— Пойдешь еще?

— Разумеется.

Лицемерный сукин сын, ты обманываешь свою жену, используя самую отвратительную на свете ложь, обычную ложь всех мужчин, которые не могут придумать ничего оригинального и унижают своих жен банальным враньем, как противно, какая мерзость, а ведь я думала, что с нами никогда такого не случится, ибо наша любовь искренна и мы честны друг с другом.

— Вы что-то ели?

— Да, перекусили слегка.

Тина встала и прошла на кухню. Облокотилась о дверь и замерла, не предложив своей помощи. На мужа она не смотрела.

— И много вас было?

— Шесть или семь человек. Все действительно прошло совсем неплохо.

Какой лицемер! Шесть или семь человек? Двое: ты и она, и проводили вы собрание в постели, там же и протокол вели, обсуждая образовательную реформу в горных районах: она — расставив ноги, а ты — лаская ее грудь с той же нежностью, с какой ласкаешь мою! С какой прежде ласкал мою. Кто она? С кем ты мне изменяешь и как только тебе в голову это пришло? Разве мы не договорились быть честными по отношению друг к другу?

Ужин прошел в полном молчании. Невозможно, чтобы Жорди не попытался истолковать для себя это демонстративное молчание. Совершенно невозможно, потому что трудно высказаться яснее. Впрочем, нет, есть способ выразить это яснее: просто сказать.

— Я пошла спать, — вместо этого произнесла она.

Ты тоже достойна презрения, ведь ты даже не осмеливаешься спросить его о такой простой вещи, почему ты обманываешь меня, Жорди, сукин ты сын; и еще об одной, вызывающей у нее болезненное любопытство: с кем. Наверняка она хотела узнать это прежде всего для того, чтобы провести сравнение: что такое есть у нее, чего нет у меня, что есть у меня, чего никогда не будет у нее, она моложе меня, выше меня, наверняка стройнее меня, я знаю ее или я никогда ее не видела? Ну почему это происходит со мной? Почему, если мы так любили друг друга? Почему, боже мой, ведь мы были так честны друг с другом…

— Я тоже иду, — сказал Жорди.

Хоть бы душ принял, свинья. Сейчас самый подходящий момент заявить ему: в моей постели тебе нечего делать.

Однако Тина не сказала ему в моей постели тебе нечего делать. Она ничего не сказала. Наблюдала, как он ложится, и спустя несколько минут услышала мерное, спокойное дыхание честного человека, в то время как она лежала с широко раскрытыми глазами, не в силах поверить в происходящее, пока наконец в четвертом часу ночи не забылась тяжелым, беспокойным сном. Что ты сказал, Сержи?

— Я не нахожу Гонконг.

Гонконг. Сержи Ровира из дома Рос не может найти Гонконг на карте Азии. А ведь это важно — знать, где находится Гонконг. Она только что прошла с ними Китай, и невозможно, чтобы Сержи Ровира из дома Рос искал Гонконг в Японии. О чем только думает этот мальчишка? О чем думал Сержи Ровира, когда она объясняла, что до недавнего времени эта территория принадлежала Британии, а теперь составляет часть Китая под лозунгом одна страна две системы, и невозможно быть счастливым, когда ложь разбивает твою мечту, разве ты не знаешь, что деревянные башмаки невозможно починить, потому что когда они ломаются, то это навсегда?

— Почему вы плачете, сеньорита?

Она испуганно вытерла слезы платком и сказала ерунда, разве у тебя никогда не текут слезы из глаз, когда они воспалены или что-то в этом роде?

— У меня текут слезы, когда я режу лук.

— И у меня.

— И у меня тоже.

— Вот-вот, очень хорошо, Алба. Так вот считайте, что я всю ночь резала лук.

На перемене Майте повела ее в библиотеку, чтобы показать собранные для выставки материалы. В углу Жоана составляла опись книг и школьных предметов, которые будут представлены в экспозиции: от стирательной резинки «Эбро» до одинокого красного карандаша «Альпино». Майте вытащила какую-то старую книгу из громоздившейся на столе груды.

— Книги, которые ты привезла из Торены, — сказала Жоана, не поднимая головы, — просто классные. Сорок второго и сорок пятого года.

— Это Тина их привезла.

И тут Тина вдруг отдала себе отчет в том, что уже много часов не вспоминала об Ориоле Фонтельесе и его тетрадях.

— Почему бы тебе не уговорить Жорди, — предложила Майте, — сказать несколько слов на открытии выставки?

— Но ведь это ты директор…

— Я не умею выступать с публичными речами.

Неужели это она? Неужели Майте — та женщина, с которой муж ей изменяет? Верная подруга, очень трудолюбивая и добросовестная, но разве это мешает, когда хочется переспать с мужчиной? Это возможно? Конечно возможно. И в довершение всего она еще хочет, чтобы я уговорила Жорди… До чего же люди лицемерны.

Она посмотрела Майте в глаза, и та ответила ей открытой улыбкой. Неужели она может быть такой холодной и циничной? Майте положила книгу на стол и стряхнула пыль с ладони.

— Ну так что? Уговоришь его?

А если это не Майте? Если это другая женщина, которую она совсем не знает?

— Не обещаю, Майте.

— Но Жорди всегда делает то, что ты говоришь, — доверительным тоном директрисы-подружки.

Около трех часов ночи, так ни на минуту и не сомкнув глаз, и не представляя себе, как она сможет заснуть рядом с неверным мужем, лжецом и подлецом, Тина встала с постели, будучи уверена в том, что печаль, которая вскоре превратится в боль, все равно не даст ей отдохнуть, и на цыпочках прошла в лабораторию. Впервые с тех пор, как она обустроила ее в маленькой ванной комнате под искренние аплодисменты Жорди и молчание Арнау, Тина заперла дверь изнутри. У нее было ощущение, что она чужая в этом доме. Со взвинченными нервами и неконтролируемой дрожью в руках, она принялась за работу, полагая, что коль скоро она не может заснуть, то какая разница, чем заняться.

Поместив пластинки в станок для сушки, Тина обнаружила, что и телеобъектив ей не помог. На всех фотографиях был хорошо виден Жорди, ее когда-то благородный и порядочный возлюбленный: глядя прямо перед собой и поддерживая женщину за талию или за плечи, он выходил из дверей хостела. Она же была всего лишь неясной, темной тенью, закутанной в куртку с надвинутым на глаза капюшоном: никакой подсказки, которая позволила бы Тине взять след. Женщина, укрывшаяся под покровом тьмы. Ей следовало бы использовать вспышку, но тогда они заметили бы ее и ее «ситроен», и было бы крайне унизительно вот так вдруг попасться на слежке. Жорди наверняка подбежал бы к машине, говоря это совсем не то, что ты думаешь, Тина, поверь, просто собрание закончилось раньше, чем предполагалось… и мы зашли немного выпить, вы знакомы? позволь мне представить тебе…

— Жорди всегда делает то, что ты говоришь, — повторила скромница и недотрога Майте.

По крайней мере, такой ее все считают. Ну почему все так ошибаются? Почему единственный, кто всегда прав, — это Доктор Живаго?

У Жоаны упала книга. Она подняла ее, провела по ней рукой, словно сметая пыль, и взглянула на Тину:

— Говорят, ты сделала фотографию старой школы Торены.

— Да. Я еще не успела ее проявить, а школы уже не существует.

— Ужасно.

— Да. Tempus fugit на полной скорости.

— Ты можешь принести нам снимок? Для выставки…

— Ну конечно. Можно будет показать, как было раньше и что стало теперь.

А что, если прячущаяся во мраке женщина с фотографии — Жоана? Скромная серьезная секретарша, готовая при любом удобном случае нанести удар в спину? Разумеется, это могла быть она. Боже, где же мое достоинство? Я с ума схожу от ревности, бешусь от злости, а это так унизительно, я совершенно разбита, глаз не могу сомкнуть и все время думаю, что же я такого сделала, чтобы Жорди, такой благородный и надежный, предал меня. Да нет, вряд ли это Жоана. Это Дора или Карме. А может, Пилар. Или Агнесс, которая… Хотя не знаю… Или все-таки Карме, которая все время отпускает похабные шуточки, как мужик… Или Дора, она такая молоденькая… Хотя Дора очень уж маленького роста. Не знаю…

— Послушайте, Тина, вы скажете мне, где находится Гонконг, или не скажете?

— Il faut tenter de vivre, — ответила она. Дети в недоумении переглянулись, некоторые было захихикали, но быстро затихли. Тина посмотрела на них словно издалека. — Le vent se lève, да, — добавила она.

— Понятно, Тина не хочет мне отвечать.

4

Шанхайский экспресс величественно тронулся. Оси колес локомотива с титаническим усилием пришли в движение, таща огромный тяжелый локомотив и два вагона класса люкс.

Сеньора Элизенда сняла цепочку с крестиком, положила ее в шкатулку из слоновой кости и открыла заднюю дверь; в маленькую прихожую с дровяной печкой воровато проскользнул Кике; Бибиана, от которой не ускользал ни один вздох в этом доме, готовила отвар ромашки и с печалью во взоре думала бедная девочка. Кике почувствовал, как у него перехватило горло, когда увидел Элизенду в длинном черном платье, которое так ему нравилось. А ком в горле у него встал потому, что всякий раз, когда на него накатывало романтическое настроение, сеньора сухо обрывала его, говоря не делай глупостей и ни о чем таком даже не помышляй; ты пришел со мной переспать, и все, я тебе плачу за это. Эти слова причиняли ему боль, поскольку били не в бровь, а в глаз. Она действительно щедро оплачивала его услуги. Очень щедро. Сеньора сняла длинное платье, расставила ноги, приоткрывая некоторые тайны своей плоти перед смуглым, атлетически сложенным любовником; они всегда словно спешили куда-то, будто стараясь побыстрее покончить с неким тягостным, навязанным неведомо кем ритуалом. Ни разу, ни в одну из греховных ночей Кике не удалось вызвать у нее хотя бы слабую улыбку. Ни разу. Но зато крики она издавала такие страстные, что он давно возомнил себя самым искусным любовником на свете. Кике не мог распознать ярость, наполнявшую эти крики; для этого ему пришлось бы снять свои любимые солнечные очки. И он ничего не знал о том, что с ней произошло и как все было. Он не знал, что с того дня, как сеньора бежала в Бургос в сопровождении Бибианы, которая отказалась отпустить ее одну, с чемоданом, наполненным жаждой мщения, она сотни раз мечтала начать жизнь заново.

— Ну, ты готов?

— Нет. Сегодня не получится…

— Что ж…

Пожалуй, Кике впервые оказался не на высоте. Обычно он был как хорошо отлаженный механизм, безупречно отвечающий всем возлагаемым на него ожиданиям.

Шанхайский экспресс весело миновал поля, преодолел мост, шедевр британского инженерного искусства, возвышающийся над полноводной рекой, и вошел в окутанный тайнами туннель, издав приглушенный, еле слышный триумфальный гудок.

— Даже не знаю, что такое со мной… — смущенно сказал Кике.

С несвойственным ей чувством нежности сеньора взяла его член, умело реанимировала его и сделала так, чтобы юноша испытал приятную эякуляцию. Благодарный Кике в ответ подарил ей оргазм; она вновь издала крик, снова подумала о своей несбыточной любви и закричала еще громче, но не от удовольствия, а от ярости. В своей комнате Бибиана, держа на коленях чашку ромашкового чая, перекрестилась и подумала бедняжечка, такая красивая, такая богатая и такая грустная, она все еще тоскует по нему; ведь эта простая женщина, полностью позабывшая о собственных горестях и заполнившая сердце печалями госпожи, как никто другой, понимала душевную тоску сеньоры Элизенды Вилабру.

Одновременно с кошачьим воплем сеньоры шанхайский экспресс на безумной скорости ворвался в опасный поворот. Локомотив сошел с рельсов и опрокинулся набок среди заснеженных елей, одна из которых взлетела на воздух, как зубочистка. Оба вагона люкс-класса беспомощно застыли на путях; некоторые колеса еще крутились, но поезд был неподвижен. Марсел ничего не сделал, чтобы спасти ситуацию. Само собой разумеется, он прекрасно видел, что его любимый локомотив сошел с рельсов; но в это время он со слезами на глазах мастурбировал, ибо никак не мог понять, что означают сии истошные крики, напоминавшие ему котов на крыше. Если бы сеньора Элизенда знала, что в силу архитектурных особенностей дома стоны, которые она издавала в спальне, прекрасно были слышны на чердаке, она бы хорошенько подумала, прежде чем превращать его в пространство для детских игр, где разместилась электрическая железная дорога со всеми ее атрибутами, немецкий проигрыватель, лыжи и лыжное снаряжение и даже кровать на тот случай, если кто-то из приятелей сына останется у них переночевать.

— Из интерната никто не приедет, а местным оставаться на ночь незачем.

— Так ты не хочешь кровать?

— А ты что, думаешь, Шави Бурес останется у меня на ночь, когда у него дом напротив?

Она занялась обустройством чердачного помещения, чтобы как-то сгладить переживания Марсела из-за внезапной смерти отца.

— Мама, я не хочу в колледж.

— Мы это уже много раз обсуждали.

— Там противно. Я хочу жить здесь.

— Придется потерпеть. В колледже дают самое хорошее образование, такое нигде больше не получишь.

— Но я мог бы ходить в школу в Торене.

— Об этом не может быть и речи. И все, хватит. А когда будешь приезжать на каникулы, весь чердак будет в твоем распоряжении.

Кике быстро оделся; он всегда испытывал неловкость, когда все заканчивалось. Она проводила его к черному входу и, оставшись одна, в одной рубашке опустилась в кресло, держа шкатулку из слоновой кости, и разрыдалась: это было так унизительно. Ироничным воспоминанием всплыли в мыслях наставления матери Венансии; та все время повторяла, что самая драгоценная добродетель женщины — это чистота; сеньорита Элизенда Вилабру — «отлично» по арифметике, «отлично» по грамматике, «отлично» по латыни и «ноль» за чистоту, мать Венансия, и все из-за этого проклятого несчастья.

— Женщины, дочь моя, как правило, не слишком похотливы.

— Но, святой отец, я не считаю возможным совсем отказаться от секса.

— Ну теперь я тебя совсем не понимаю, дочь моя. — Исповедник замолк, озадаченный ее заявлением.

По улице Льюрья с возмутительным грохотом проехал трамвай; в темной исповедальне хранили молчание.

— Не знаю. Но это ведь естественная потребность… Я хочу доказать, что… Впрочем, не важно.

— Нет, дочь моя, говори.

— Да ничего-ничего.

— Почему бы тебе снова не выйти замуж?

— Нет. Больше никогда. Я пережила большую любовь и поклялась никогда больше не выходить замуж.

— Тогда почему ты встречаешься с мужчинами?

— От злости.

Снова трамвай. Исповедник провел рукой по щеке, в это время дня уже слегка шероховатой от пробивающейся щетины. Он не знал, что сказать. Выдержав долгую паузу, произнес:

— Я не понимаю тебя, дочь моя.

— Я бы очень хотела, чтобы все было по-другому.

— Да… — Еще одна долгая пауза для раздумий. — Ты когда-нибудь размышляла о такой христианской добродетели, как смирение?

— Вы можете отпустить мне грехи, святой отец?

Прежде чем вернуться в спальню, она провела рукой по стоявшим на комоде фотографиям, словно перебирая в памяти всю любовь и ненависть, с которыми ей пришлось столкнуться в жизни. Потом погасила свет в гостиной. Сквозь щели в жалюзи проникал тусклый свет замерзшей луны.

Бибиана, которая с тех пор, как навсегда поселилась в душе сеньоры, безошибочно угадывала ее мысли, допила ромашковый чай и тоже погасила свет.

Знаешь что, сынок? Деревенские погосты всегда напоминают мне семейные фото: все друг с другом знакомы и все спокойны; лежат себе рядышком, каждый видит свой сон, и вся злоба, вся ненависть в этом неизбывном покое куда-то улетучивается. Но ты знаешь, что до меня, так я бы не стал делать гравировку на этом надгробии, пусть это и твой учитель. Мне совсем не по душе увековечивать память об убийце. Но что поделаешь, иногда приходится делать то, что нам не нравится, вот как сейчас: павший за Бога и Испанию и соучастник преступления, которое невозможно стереть из памяти. Ну что, прямо по центру или нет?

— Да.

— Видишь? Вот здесь ставим заклепки.

— По одной в каждом углу.

— Очень хорошо, сынок. Со мной ты быстро всему научишься. Твой учитель этого не заслуживает, но я не умею делать свою работу плохо. Так хорошо?

— Да. Дай я теперь отполирую, отец.

— Да, видно, дурная кровь была у твоего учителя, ведь он причинил больше вреда, чем сам дон Валенти, потому что тот, по крайней мере, не притворяется. Ты о нем даже не вспоминай, он этого не заслужил, Жаумет. Только на всякий случай не говори никому о том, что я тебе сейчас сказал. Аминь.

Часть вторая

Имена на плитах

Талифа куми.

Евангелие от Марка 5: 41

Если бы не торжественность момента, отец Релья давно бы послал куда подальше некоторых овец из своей паствы, которые все время, что длилась поездка, — два дня экскурсий в Риме и сегодняшний праздничный день — не переставали критиковать организацию мероприятия, то есть организаторов, то есть сеньора епископа, без конца что-то недовольно бормоча сквозь зубы в полной уверенности, что никто их блеяния не слышит. И особенно это касалось набожной Сесилии Басконес, которая с возрастом только источает все больше и больше энергии. Боже мой, как же трудно проявлять милосердие ко всем овцам паствы, особенно к этой несносной Басконес, которая уже в третий раз за время пребывания в Риме как бы невзначай замечает в присутствии своих единомышленниц, что если они побывали в Святом граде, то только благодаря ей. Отцу Релье приходилось постоянно совершать над собой усилие, чтобы скрыть, как они его раздражают, особенно эти несносные бабы, которые как раз в этот момент любезно улыбались ему, с гордостью представляя, как они по возвращении домой будут рассказывать всем, что их принимали в закрытых для публики помещениях Ватикана, куда они вошли через ворота, предназначенные для особых гостей, то есть для таких, как они. Кстати, швейцарский гвардеец у входа — просто красавчик, хотя непонятно, что это за стража, с латунным-то копьем. Но какие глаза… совсем как у моего внука. И вот привратник открывает нам двери, а этот дурень отец Релья пересчитывает нас по головам, будто мы овечки какие-нибудь или идем на экскурсию вместе с простыми монашками.

— Куарентанове е чинкуанта, — громко заявляет пастор. Привратник, вопреки его ожиданиям, не расплывается в благодарной улыбке в ответ на усилие, которого стоила святому отцу выговоренная по-итальянски цифра. Этим малым на все наплевать.

Группу, образованную из двенадцати весьма преклонного возраста экс-фалангистов со спутницами жизни, пяти алькальдов различных политических взглядов и ассорти из представителей приходских советов епископата, без всяких объяснений проводят в просторный коридор, который вполне мог бы служить залом для проведения торжеств. Верхняя часть его стен по всему периметру украшена фризом из фресок, чередующихся с круглыми окнами. На одной из стен — огромное полотно, изображающее святого Иосифа в момент, когда зацветает его посох. В противоположном конце коридора расположилась другая группа, очень похожая на них, но говорящая, по мнению сеньора Гуарданса, по-русски или на каком-то похожем языке.

— Этот святой Иосиф какой-то очень уж желчный.

— Да, это точно, — по крайней мере, так он выглядит. Наверняка билирубин у него зашкаливает. А если точнее, то у этого святого уже сформировался неэффективный эритропоэз, а следовательно, внутриклеточный гемолиз эритроцитов.

— Ничего себе!

— Да.

— Вы уверены, что это святой Иосиф?

— Сеньоры, не повышайте голос. — Священнику надоело выслушивать эти комментарии.

— Спросите, есть ли здесь туалет.

— Конечно есть.

— Да помолчи ты. — Обращаясь к священнику: — Почему бы вам не поинтересоваться?

Крайне раздосадованный, отец Релья поворачивается к подопечным спиной, чтобы те не заметили его раздражения. Как на грех, именно несносной Басконес не терпится попи`сать. Он осматривается вокруг, но не видит ничего, кроме какого-то унылого металлического каркаса, поддерживающего стену, рядом с которой стоит русская группа.

— Они ведь не забыли про нас, правда?

— Надеюсь, а то представляете, тащиться сюда из дому, чтобы застрять в коридоре в окружении русских…

— А разве у русских не другая религия?

— Сеньоры, пожалуйста…

Постепенно мягкие, но достаточно бурные протесты недовольных дам перебивает сначала еле слышный, но с каждым шагом усиливающийся стук каблуков, окутанный некой далекой магической аурой и облаченный бесспорной властью. Ворчуньи затихают. Все прислушиваются к звуку приближающихся шагов, хотя непонятно, откуда они доносятся, потому что в этом огромном здании каждый звук отдается эхом. Неожиданно из-за угла, у которого расположилась группа, появляется юноша, изображающий на своем лице удивление: как, вы здесь? Он обращается к первому попавшемуся человеку и с улыбкой дает понять, что группа может следовать за ним. Дабы не утратить главенства над своей паствой, отец Релья выступает вперед, подходит к юноше и протягивает ему руку. Молодой человек пожимает ее. Однако священнику важно решить свою задачу, поэтому он произносит: уборная?

Молодой человек смотрит на него с удивлением.

— Toilette, gabinetto? — пытается растолковать ему священник.

До юноши наконец доходит, он останавливается, потому что они как раз находятся возле уборной; полчаса на туалет, не снимайте рюкзаков, не пейте много воды, можете присесть, но не расслабляйтесь, наслаждайтесь интерьерами. В следующий раз пусть их везет Рита, думает священник.

Привлеченные возникшим движением, русские или кто-то в этом роде пристраиваются в хвост группы. Оба сообщества почти смешались самым опасным образом, когда один из русских на французском языке отвечает на заданный по-английски Гуардансом, самым начитанным из всех, вопрос, русские ли они: да, мы русские. Однако Гуарданс не может сообщить об этом остальным, поскольку бóльшая часть обеих групп занята тем, что со вздохом облегчения опорожняет настрадавшиеся мочевые пузыри.

5

Дом Грават, расположенный в конце Главной улицы, ныне улицы Хосе Антонио, был построен, как гласит надпись на притолоке, в 1731 году. Его приказал построить на фундаменте старого дома Грават, семейной собственности, Жоан Вилабру-и-Тор, когда решил, что работа — это одно, а жилище — совсем другое. В результате в доме Падрос, где он проживал до этого, остались управляющий, приказчик, все слуги вплоть до подпаска, оборудование, инвентарь, сено, зерно, мулы, бычки и вся скотина, а дом Грават был превращен в роскошный особняк наподобие тех, что он видел в Барселоне, когда ездил покупать право на владение Малавельей у одного разорившегося барона, что позволило ему добавить несколько участков земли к внушительной собственности семейства, а также сделать первый шаг на нелегком поприще завоевания достойного места среди мелкопоместного дворянства. Один из его сыновей, которому очень уж хотелось стать бароном, попытал счастья в Барселоне и на Менорке, но в конечном итоге вернулся в надежный мир родной долины, придя к выводу, что семья может зарабатывать деньги лишь так, как зарабатывала всю жизнь: куплей-продажей скота, продажей шерсти и излишков фуража, производимого в их обширных владениях, а также приобретением и перепродажей земель, при которых они умело пользовались различными предоставляемыми им Историей льготами, ибо всегда внимательно следили за всеми изменениями законодательства, дабы раньше других извлечь выгоду из нововведений, и поручали управление землями лишь безусловно надежным людям, да и то только в том случае, когда этим не мог заняться лично никто из семейства Вилабру. С этого времени дом Грават стал разрастаться как внутри, так и снаружи. В 1780 году на главном фасаде появились великолепные, ставшие знаменитыми сграффито с тремя крепкими женскими фигурами, расположенными в трех разделенных балконами простенках, которые символизировали, соответственно, пору покоса, стрижку овец и выгул отар на идиллических пастбищах. Располагай правнуки Жоана Вилабру бóльшим пространством, они могли бы добавить не менее идиллические сцены с длинной вереницей контрабандистов, переправляющих товар через перевал Салау, ибо в девятнадцатом веке семья Вилабру сколотила значительную часть своего состояния, вербуя шайки разбойников, устанавливая контакты с коммерсантами Арьежа и Андорры, подкупая карабинеров, укрывая товар, и при этом власти так и не смогли их ни в чем уличить. Все это продолжалось вплоть до наступления эры Марсела Вилабру (1855–1920, благодетель Торены R. I. P.), который по завершении безумной авантюры Первой республики стал верой и правдой служить восстановленной монархии и вознамерился вернуть семейству Вилабру статус фамилии не только уважаемой, но и достойной уважения, решив, что Аугуст, его средний сын, должен принять сан священника, а младший, Анселм, поступить в Военную академию. Вскоре после того, как он направил жизнь этих двух сыновей в достойное русло, внезапно умер Жозеп, его наследник (Жозеп Вилабру, 1876–1905, возлюбленный сын наш R. I. P.). Тогда Марсел соорудил на кладбище Торены семейный пантеон и потратил целое состояние на приведение в порядок погоста. Злые языки поговаривали, что вступление сеньора Вилабру на путь истинный было в значительной степени вынужденным, ибо на рубеже веков появилось множество храбрых и жестоких главарей банд, досконально знавших расположение дорог, путей, тайников, укромных мест и убежищ и желавших раз и навсегда покончить с посредниками и самостоятельно, на свой страх и риск, заключать сделки.

Всякий, кто переступал порог дома Грават, попадал совсем в иной, непривычный мир, с изысканными ароматами и приглушенными звуками, с тремя служанками, которые под предводительством старой Бибианы без конца боролись с пылью и дурными запахами, проникавшими сквозь тысячу щелей с улицы. В вестибюле по правую руку находилась дверь, ведущая в просторную гостиную, огромное пространство с тремя громадными креслами, большим диваном и двухместным канапе Чиппендейла, а также камином, увенчанным консолью с изящными статуэтками, в котором зимой всегда пылали дрова, двумя зеркалами, хранившими отражения и тайны дома, и написанным маслом портретом дедушки Марсела. Прямо около двери висели настенные часы в деревянном корпусе того же цвета, что и вся мебель; их глубокий, благородный перезвон напоминал обитателям дома, что время бежит и никогда не поворачивает вспять. Справа от часов, рядом с эркером, — изящный комод с ящиками, доверху заполненными документами, которые удостоверяли проживание в доме одиннадцати поколений Вилабру, занимавшихся беспрерывным зарабатыванием денег и расширением владений. На комоде были расставлены восемнадцать фотографий, посвященных двум персонажам, горькой памятью о которых дышал дом и его обитатели. Сеньор Анселм Вилабру в походной форме со звездочками капитана и двумя детьми, Жозепом и Элизендой, в фотоателье: у Анселма темные воинственные усы, Жозеп витает в облаках, а Элизенда пребывает в задумчивости, словно она с детства задалась целью постичь тайну сего мира. Вот брат и сестра в разные периоды своей жизни. Юная Элизенда в одиночестве. Ориол провел пальцем по рамке этой последней фотографии: овал ее лица был таким же, как сейчас, совершенным, нос — четко очерченным, а глаза — живыми. Взгляд этих глаз невозможно разгадать. Более крупный снимок, помещенный на самом видном месте, запечатлел экс-капитана Анселма Вилабру, вернувшегося к гражданской жизни, и его старшего сына Жозепа, теперь уже высокого спортивного юношу (altius, citius, fortius!), сидящими в саду дома Грават за столиком с красивым чайным сервизом и пристально вглядывающимися в объектив фотокамеры, словно в надежде разглядеть то недолгое будущее, которое еще оставалось у них в запасе на тот момент, когда был сделан снимок. Они только что приобрели земли Боскозы, и сеньор Анселм Вилабру намеревался грести деньги лопатой, дабы компенсировать королевское наказание, предполагавшее лишение прав на баронское поместье в Малавелье, но оставалось совсем немного времени до того часа, когда группа неуправляемых молодчиков ФАИ из Тремпа под предводительством учителя Сида вытащит их за уши из дома и отведет средь бела дня к уступам Себастья возле кладбища, и это все, Бибиана, делишки Бринге и двоих других, как их там звать, как звать, не помню, это они на нас донесли, Бибиана, а иначе откуда еще могли обо всем узнать в Тремпе, это точно они их привели. И клянусь тебе, я заставлю их поплатиться за эти смерти. Молчи, ты же совсем ребенок. Я не собираюсь молчать, Бибиана.

Была там и пара фотографий военной тематики. На самом четком снимке капитан Анселм Вилабру в офицерской фуражке с тремя звездочками с довольным видом позировал на фоне двух понурых рифских повстанцев, словно охотник, который, поставив ногу на труп поверженного оленя, победно смотрит в объектив фотокамеры. (Кстати, если приглядеться, руки обоих марокканцев были заведены за спину, что в определенном смысле объясняло победный взор капитана Вилабру.) Жозеп как-то шепотом поведал Элизенде, что рук у берберов не было видно, потому что они были связаны за спиной, и, как только снимок был сделан, папа приказал их расстрелять. Он сам сделал контрольный выстрел, но только никому об этом не говори, и папе тоже ни слова о том, что я тебе рассказал. Элизенда никому ничего не рассказала, и Ориол поставил фотографию на место, так и не узнав семейной тайны. Интересно, почему нет ни одного снимка матери? Разве у сеньоры Элизенды не было матери? И муж ее тоже не удостоился ни одного фото?

Часы безучастным перезвоном ответили ему, что уже шесть часов вечера и на улице начинает темнеть.

— В этой деревне столько всяких поганцев… впрочем, лучше тебе об этом не знать, — сказал ему сеньор Тарга в тот день, когда подписал его назначение на должность учителя в Торене.

— Я школьный учитель, и моя обязанность — хорошо выполнять свою работу…

— Да, ты учитель, но будешь выполнять все, что я тебе скажу.

Сидевший в кресле алькальда Тарга поднял голову и пристально взглянул в глаза стоявшего перед ним учителя. Ориол впервые почувствовал, что у него дрожат ноги. Он ничего не ответил, и алькальд жестом предложил ему сесть. Затем доверительным тоном поведал, что когда Отечество было ввергнуто в пучину революционного коммунистического маразма и сепаратизма, с необходимостью повлекшего за собой достославное восстание, здесь, в Торене, произошли очень серьезные события.

— Какие события?

Ориол взглянул на стену позади алькальда. Справа — Франко в грубой походной шинели, слева — Хосе Антонио с напомаженными волосами, в темной рубашке, а в центре — распятие со скорбным Христом, как в школе. Сеньор Валенти свернул папироску.

— Она предпочитает не распространяться об этом — о том, что случилось с ее отцом и братом.

— Кто — она?

Валенти Тарга какое-то время смотрел на него с удивлением. Потом прореагировал и уточнил:

— Сеньора Элизенда Вилабру.

Глухим голосом, словно ему все еще было нелегко об этом вспоминать, он поведал Ориолу, что за ними пришли двадцатого июля; это была шайка красных и анархистов из Тремпа. Ты слышал что-нибудь о Максимо Сиде? Нет? Он был учителем, как и ты. Но главное — убийцей. Таким жестоким убийцей, что потом его свои же и прикончили, лишив меня возможности сделать это лично.

— Сеньора Элизенда ничего мне об этом не рассказывала.

— Ты часто с ней видишься?

— Да нет, мы с Розой лишь однажды были у нее дома. Почему вы спрашиваете?

— Да так.

— Она ничего о них не рассказывала, но в гостиной у нее стоят фотографии отца и брата.

— Она не любит об этом говорить, потому что хочет поставить крест на этих событиях.

Алькальд зажег папиросу и какое-то время молча курил. Потом, словно дым от папиросы навеял на него воспоминания, сказал, что им привязали на шею веревку и потащили к террасам Себастья. Сеньор Вилабру умер по дороге, а Жозепа — бедный мальчик — облили бензином и подожгли. А ведь соучастники этого убийства — местные жители, добавил он.

— Да что вы?

— Да, убийц было трое, но еще десяток-другой людей не захотели пачкаться, но это они донесли. Семейства Бринге, Гассья… и из дома Марии дель Нази тоже…

И вот теперь, стоя у окна дома Грават, Ориол созерцал последние лучи солнца, которые постепенно угасали, готовые уступить права надвигающейся ночи, и его охватила необъяснимая грусть. Но тут вдруг словно вновь взошло солнце, ибо в комнате появилась сеньорита Элизенда, прекрасная как никогда. Она улыбалась приветливой улыбкой и казалась расслабленной, но Ориол заметил, что, войдя, она прежде всего быстрым взглядом удостоверилась в том, что он не забыл взять с собой художественные принадлежности.

— Куда мне сесть? — с некоторым нетерпением спросила она.

Ориолу показалось, что на него нисходит благодать. Благодать, проистекавшая от сеньориты. Как случилось, что эта столь молодая женщина так похожа на богиню, а у него от одного ее вида заплетается язык и он не в состоянии выговорить сядьте здесь, на этот стул, вполоборота ко мне, вот так…

На Элизенде были серьги с бриллиантами, которые испускали благородное сияние всякий раз, как она хоть чуть-чуть двигала головой, и ослепленный Ориол пробормотал, что он скорее рисовальщик, нежели художник.

— Но портрет Розы великолепен.

— Спасибо.

Его переполняло волнение, поскольку помимо всего прочего он начал ощущать исходившее от этой женщины дразнящее колдовское благоухание, смесь свежего, мягкого аромата духов и чистого тела. Запах нарда, сказала Роза, не подозревая, что он уже несколько ночей грезит этим ароматом.

Ориол разложил тюбики с краской, палитру и кисти, стараясь не смотреть перед собой и страшно нервничая, ведь они впервые остались наедине. До этого он приходил в дом Грават с Розой, и, как правило, там находился кто-то еще. Сегодня все было по-другому. Великолепная, восхитительная, излучающая свет Элизенда, напоенный ароматом нарда воздух и белая ткань. Когда он открывал тюбики с краской, пальцы у него дрожали от внутреннего напряжения. Наконец он взглянул на Элизенду. Свою заказчицу.

— Она тебе заплатит?

— Так она, во всяком случае, сказала.

— Сколько ты попросил?

— Я не называл цену. Я ведь не знаю, сколько это стоит. Но она настаивает на том, что это оплачиваемый заказ.

Роза положила рубашку с воткнутой в нее иголкой в корзину для шитья и поднесла руку к животу, словно желая проверить, шевелится ли малыш, потом взглянула на Ориола своими печальными глазами и сказала проси у нее пятьсот песет.

— Думаешь?

— Да. Если попросишь меньше, получится, что ты мало себя ценишь.

— Но мне не за что особо ценить себя.

— Шестьсот.

Ориол провел рукой по лицу. Просить шестьсот песет у такой красивой женщины…

— Да, шестьсот, — уверенно повторила Роза. — И не тяни с этим, я ведь тебя знаю, ты можешь так ничего и не сказать.

— Но послушай…

— Шестьсот, Ориол.

Ему придется попросить у нее шестьсот песет. Сейчас? Когда закончит сеанс? Завтра? Никогда?

— Так хорошо?

Ты всегда хороша, как бы ты ни села.

— Послушайте, если вы не возражаете…

Ориол подошел к ней и, погружаясь в аромат нарда, поднял ее руку и осторожно опустил ее на подлокотник стула; потом робкими, трепетными пальцами бережно приподнял ее подбородок и слегка повернул лицо, дабы избежать излишней фронтальности позы. Возможно, он ошибся, но ему показалось, что по ее телу пробежала дрожь. Возможно, это была всего лишь игра воображения, но, когда он взял ее за руку, у него возникло ощущение, что она смотрит на него с едва сдерживаемым вожделением. Не знаю. Да. Кажется, это действительно было так.

— С меня впервые в жизни пишут портрет. — Она произнесла это с легким содроганием в голосе.

Чего бы мне хотелось, так это написать тебя обнаженной. Ты бы согласилась?

— Знаете что? Сегодня мы… Сегодня мы займемся только композицией. И пожалуй, несколько мазков, чтобы определиться со светом.

Я не осмеливаюсь просить тебя об этом, потому что это невозможно, но чего мне хотелось бы на самом деле, так это позировать тебе обнаженной: благородные руки, возвышенный взор… Не дотрагивайся больше до меня, потому что…

— Мой муж настаивал на этом портрете, но вместо того, чтобы пускать в дом незнакомца, я…

Как так получилось, что я никогда не видел твоего мужа? Почему здесь нет ни одной его фотографии? И почему он хочет, чтобы написали твой портрет?

Ориол осторожно отвел будто наэлектризованную руку от своей модели, отошел на несколько шагов, чтобы убедиться в том, что поза подходящая, и в крайнем волнении, с бешено колотящимся сердцем вернулся к мольберту. Начал углем для рисования делать наброски и немного успокоился.

— Вы подумали о цене?

— Ну… так… Нет никакой необходимости…

— Я настаиваю. Если вы не возьмете денег, я не буду позировать.

— Шестьсот… — пробормотал он в полном смущении.

— Что?

Сейчас пошлет меня к черту и обзовет вором, бандитом, ловкачом и хапугой.

— Пятьсот, — поправился он, смутившись еще больше.

— А, очень хорошо. Я думала, что будет дороже, правда.

Дурак. Идиот. Балбес.

Пауза. Пока отсчитываемые часами минуты наносили темные мазки на пейзаж за окном, Ориол с помощью угля воссоздавал на полотне лицо женщины.

— У вас найдется здесь какая-нибудь книга? — Он почувствовал вдохновение, поскольку начинал видеть картину. — Впрочем, все равно, возьмите фотографию. Так, словно держите книгу. Вот так.

От легкого движения Элизенды бриллианты в ее сережках вспыхнули россыпью переливов. У нее удивительно нежная шея. А какие артистические руки, какой высокий лоб. И какой голос.

Ориол подошел к сеньоре Элизенде и взял у нее снимок. Священник в сутане и шерстяной мантии, с цепочкой от наперсного креста в петлице и книгой в руке; приветливое лицо, скрывающее лукавую улыбку; он сидел в саду, за тем же столом, который можно было увидеть и на других снимках. Подле него капитан Анселм Вилабру, в гражданском, буквально сверлил объектив своим острым взглядом, но в целом выглядел, как и священник, весьма приветливым. Похоже, фотокамера запечатлела счастливый момент в жизни как того, так и другого.

— Возьмите ее так, словно это книга и вы ее читаете.

— Но она навевает мне не слишком приятные воспоминания.

— Ну тогда расскажите мне что-нибудь. Скажите, кто запечатлен на фотографии.

Пока Ориол возвращался к мольберту, она послушно начала рассказывать, сказала это мой отец и дядя Аугуст, его брат. Мой отец младше его. Вернее, был. Потом она несколько раз дотронулась пальцем до лица священника.

— Он не так давно вернулся из Рима. Ему пришлось бежать, когда… В общем, в тот день, когда умер мой отец. — Она вновь посмотрела на снимок, на этот раз очень внимательно, словно видела его впервые. — А ведь он так любил его.

Отец Аугуст Вилабру положил книгу на стол, скупым жестом отпустил фотографа и попросил брата сесть. Любезность на их лицах растаяла, как желе на солнцепеке.

— Хочу проинформировать тебя об успехах твоей дочери.

— Мне совершенно безразлично, клянусь тебе. Элизенда — всего лишь девушка. Вот чего бы мне действительно хотелось, так это чтобы Жозеп был немного умнее.

— Боже мой, Анселм! — огорченно воскликнул его брат. — Откуда в тебе столько ненависти?

— Не тебе меня упрекать.

— А почему не мне? Я на семь лет старше тебя, к тому же я священник и теолог.

— Ты математик в сутане, и тебя интересуют лишь твои интегралы и производные. Ты понятия не имеешь, что такое испытывать страх на поле боя.

— Пресвятая Богородица… — И возмущенно, но сдерживая себя: — Тебе только поле боя подавай…

— Не будь ханжой, ведь Библия полна крови, мертвецов и полей сражений.

— Не надо переводить разговор на другую тему.

— Ничего я не перевожу. — Капитан Анселм Вилабру, вынужденный уйти в отставку пять месяцев назад, в ярости вскочил на ноги и, наклонившись к брату, выкрикнул, словно выпуская в него смертельную пулю: — Ведь не ты же потерял из-за бездарного командования шестьдесят человек в Игерибене!

Отец Аугуст ничего не ответил. Его брат воспользовался моментом, чтобы растолковать ему: не надо никому об этом говорить, но знай, что мой настоящий враг — не Игерибен, не марокканское войско, не Эль-Хосейма, даже не подлый предатель Мухаммед Абд-аль-Крим. Моего врага зовут король Альфонс XIII… проклятый сукин сын, тупица, который ткнул пальцем с аккуратно подстриженным ногтем в карту, висевшую в зале, где он изволил играть в войну, и сказал здесь, я хочу, чтобы здесь, в Эль-Хосейме, высадилась наша армия, а все остальные пытались возражать: но, ваше величество, может быть, следовало бы сообщить об этом верховному командованию… А этот сраный король…

— Изволь придержать язык. Ты меня оскорбляешь.

— Хорошо. Так вот, да будет тебе известно, что, когда ему сказали ваше величество, следовало бы поставить в известность верховное командование, он снова ткнул указательным пальцем в Эль-Хосейму и заявил я сказал здесь; а остальные лишь растерянно переглянулись, не зная, что делать… Поэтому он мой злейший враг, да еще в довершение всего он лишает меня титула барона; так что это просто великолепно, что такой храбрый, мужественный и всеми уважаемый солдат чести, как генерал Примо де Ривера, наведет наконец порядок в сей разоренной стране, где нам, к несчастью, выпало жить. Я понятно изъясняюсь?

Капитана Анселма Вилабру обучали произносить речи в Военной академии, и с годами, как он полагал, его ораторское искусство только отшлифовалось и усовершенствовалось. Вот и сейчас он был полностью удовлетворен произнесенной филиппикой, и особенно тем, что, как ему показалось, его патриотический пыл затронул чувствительные струны души брата. В завершение он решил подкрепить достигнутый результат пророческим, по его мнению, заявлением:

— Любой компетентный военный, который пожелает навести порядок в этом хаосе, может рассчитывать на мою поддержку.

Не найдя, что сказать, отец Аугуст потряс полой сутаны. Давно он не чувствовал себя так неуютно со своим младшим братом. Во избежание окончательного поражения он решил избрать противоположную тактику и спокойным, задушевным тоном сказал:

— Понимаешь, я не люблю военных.

— Я стал военным по воле отца, так же как ты — священником.

Отец Аугуст вновь посмотрел брату в глаза:

— И еще я не люблю, когда унижают короля.

— А знаешь, что самое ужасное? Что всего того, что произошло в Аннуале и что, помимо всего прочего, стоило мне военной карьеры, можно было избежать.

— Высокая политика не для нас.

— А знаешь, что еще ужаснее?

— Твое сердце переполняет злость, и причина ее не в короле, а в Пилар.

— Так вот, когда в Игерибене мне отдали приказ выступать, я знал, что больше половины из нас погибнет. Но мы все равно выступили, потому что солдат должен подчиняться приказам.

— Да простит тебя Бог, Анселм. — Священник отчужденно взглянул на брата. — Ты уж извини, что я вмешиваюсь, но с тех пор, как Пилар…

— Какого года этот снимок? — спросил Ориол, только чтобы что-то сказать.

— Тысяча девятьсот двадцать четвертый, — прочла она под фотографией. — Это год, когда отец оставил военную службу и вернулся сюда.

— А ваша мать? Почему ее нет…

— Дядя Аугуст вернулся из Рима этой весной, но поскольку он каноник, то проживает в Сеу-д’Уржель… — Она улыбнулась. — Но он часто приезжает сюда. Ему нравится считать себя моим духовным наставником.

— А он действительно ваш наставник?

— Да, разумеется.

— Продолжайте рассказывать.

— Он настоящий мудрец.

— В чем это проявляется?

— Он опубликовал книги по алгебре и все такое, и его очень ценят за границей. — Она неловко улыбнулась. — А почему я должна говорить?

— Потому что иначе вы очень напряжены.

— Вы давно окончили педагогический институт? — контратаковала она.

— Еще до войны, я был совсем молодым.

— Знаете что? Мне очень понравилось, что у вас в доме столько книг.

— Но ведь это нормально, — проявил скромность Ориол. — Да и не так уж много у меня книг.

— Сколько вам лет?

— Двадцать девять.

— Надо же, мы ровесники.

Вот тебе раз. Она только что призналась, что ей, как и мне, двадцать девять лет. А я думал — двадцать. Двадцать девять. Но где же ее муж?

— А как вы начали заниматься живописью?

Интересно, существует ли сеньор Сантьяго на самом деле, или это преграда, которую ты придумала для настырных кавалеров?

— У меня хорошо шло рисование, поэтому во время войны я окончил школу изящных искусств Ла-Льотжа.

— В Барселоне?

— Да. Я из района Побле-Сек. Вы бывали в Барселоне?

— Ну да, конечно. Я там училась.

— Где?

— В школе Святой Терезы в Бонанове.

Он украдкой бросил на нее взгляд. Школа Святой Терезы. Бонанова. Совсем другой мир в пределах одного и того же города. Его язык словно приклеился к пересохшему нёбу. Она между тем продолжала:

— Там я сформировалась духовно и интеллектуально, следуя указаниям дяди Аугуста, поскольку мой отец все время был в отъезде, он служил.

А мать?

— У меня очень плохие воспоминания о школе. Она располагалась в темном помещении на улице Маргарит.

— А у меня все наоборот. И когда я езжу в Барселону…

— У вас там дом?

— Да, конечно, потому что Сантьяго проводит там всю рабочую неделю.

А также месяц, год…

— Понятно.

— Обращайся ко мне на «ты». — Она сказала это неожиданно для себя, но очень уверенно, у нее возникло такое ощущение, будто она скользит вниз по нескончаемому каменистому спуску, отрадному, как сама отрада. И она падает, падает в восхитительную бездну…

— Что вы сказали?

— Когда ты захочешь отдохнуть, я попрошу принести чаю.

Бог мой, эта картина доведет меня до инфаркта. Мне не следует принимать это так близко к сердцу… Не знаю.

— Ты ведь не был на фронте?

— Нет, из-за проблем с желудком.

— Повезло. Тебе нравится учительствовать?

— Да, но не надо меня тянуть за язык. Рассказывайте сами.

— Что ты хочешь, чтобы я тебе рассказала, Ориол?

Бриллианты засверкали яркими переливами, хотя она даже не пошевелилась. Или это был блеск ее глаз?

6

Вместо того чтобы спросить, кто вы, что вы хотите, открывшая дверь женщина молча и отстраненно смотрела на нее, словно погруженная в какие-то беспорядочные, но назойливые мысли, отвлекавшие ее от реальности. Ее лицо было испещрено сетью извилистых морщин — отпечаток нелегкой, но не сломленной жизни, приближавшейся к семидесяти годам. Наконец ее глаза пробуравили робкий взгляд Тины, которая, испытывая неловкость, спросила вы Вентура?

— Да.

— Старшая Вентура?

— Что, опять журналистка?

— Да нет, я… — Тина попыталась спрятать фотокамеру, но было уже поздно.

Она отчетливо увидела, как раздраженно сжалась удерживающая дверь рука, хотя на лице Вентуры это раздражение никак не отразилось.

— Девяносто пять лет ей исполнилось уже три месяца назад. — По-прежнему не теряя терпения: — Нам сказали, что больше никаких памятных мероприятий не будет.

— Дело в том, что я пришла совсем по другой причине.

— По какой же?

— Война.

Тина Брос даже не успела прореагировать, как женщина захлопнула перед ней дверь, оставив ее стоять на улице с глупым лицом и разочарованным видом, подобно охотнику, который, споткнувшись о корень, спугнул добычу. Она посмотрела по сторонам: вокруг не было ни души, и лишь пар от дыхания нарушал ее одиночество. На землю из холодного безмолвия вновь падали белые хлопья, и она подумала все-таки хорошо бы ей научиться убеждать людей. Пока она размышляла над тем, куда теперь двинуться, направо или налево, а может быть, зайти в кафе, дверь дома Вентуры вновь отворилась, и вздорная женщина, которая минуту назад захлопнула дверь перед ее носом, лаконичным, но властным жестом, не допускающим никаких возражений, предложила ей войти.

Тина ожидала встретить прикованную к постели старушку, сломленную годами и, возможно, горем, готовую бесконечно сетовать на свои несчастья. Но когда она вошла в скромную кухню-столовую дома семейства Вентура, то увидела строгую, одетую в темные одежды даму с редкими белыми волосами, которая ожидала ее стоя, опершись на палку и глядя на нее таким же пронзительным взглядом, как и ее дочь. Похоже, в Торене у всех такой колючий взгляд, наверное от долгого молчания и бесконечно сдерживаемой ненависти.

— И что же вы собираетесь поведать мне о войне?

Помещение было небольшим. Здесь все еще сохранялись старый очаг и дровяная печка для отопления. У окна — чистая, аккуратная раковина для мытья посуды. В глубине на стене — непритязательная полка для посуды, заполненная потрескавшимися от горячего супа тарелками. В центре — обеденный стол, покрытый желтоватой клеенкой, а в углу — газовая плита. У противоположной стены невнятно бормотал что-то маленький телевизор, на экране которого скандинавские лыжники совершали головокружительные виражи, прыгая с какого-то немыслимого трамплина; на накинутой на него кружевной накидке Тина увидела открытки с видами, происхождение которых она не смогла идентифицировать.

— Да нет, не я. Я хотела, чтобы это вы мне рассказали… Я прочла ваше интервью в журнале «Очаг» и…

— И хотите знать, почему моя нога за тридцать восемь лет ни разу не ступила на Среднюю улицу.

— Вот именно.

Таким же властным жестом, каким ее дочь пригласила Тину войти, пожилая дама велела ей сесть.

— Селия, может быть, эта сеньора выпьет кофе.

— Не стоит беспокоиться…

— Свари. — И пояснила: — Я не пью кофе, но мне нравится запах.

Три минуты спустя Тина и Селия из семейства Вентура пили крепкий эспрессо; старуха смотрела на них так, словно сей акт представлял для нее какой-то особый интерес. Тина решила не торопить события и ждала, пока старая дама проявит инициативу. Ждать пришлось довольно долго, но наконец старшая Вентура произнесла они переименовали улицу, назвали ее улица Фалангиста Фонтельеса.

— А кто такой фалангист Фонтельес?

— Школьный учитель, который приехал в нашу деревню, когда закончилась Гражданская война. Чтобы у вас не оставалось сомнений, его полное имя — Ориол Фонтельес.

— Он был моим учителем, — вмешалась Селия. — Правда, я почти ничего не помню о той поре, я была слишком маленькой. — И она вновь укрылась за безмолвием кофейной церемонии.

— Он был предатель, изменник, и нашему дому он принес одни несчастья. Да и всей деревне тоже. — И совсем другим тоном: — Выключи телевизор, дочка.

— А что стало с женой учителя?

Селия встала и, не произнося ни слова, исполнила приказ. На экране финский лыжник, готовый вот-вот поставить новый рекорд, из-за отключения трансляции безнадежно завис в воздухе. Старуха Вентура задумалась.

— Не знаю. Уехала.

— Вот ее я совсем не помню, — сказала дочь, вновь усевшись за стол.

— С тех пор, чтобы купить хлеб, нам все время приходилось делать круг по улице Раза.

— Да, никто из нашего дома больше ни разу не ступал на эту улицу. — Слегка понизив голос: — В память о моем брате.

У Тины екнуло сердце. Она совладала с собой и решила задать менее рискованный вопрос:

— А люди что говорили?

— Мы были не единственными, кто перестал ходить на эту улицу. — Старуха взяла чашку дочери и нетвердой рукой поднесла ее к губам, словно собираясь сделать глоток, но лишь с наслаждением вдохнула аромат кофе. Селия отняла у матери чашку, чтобы та ее не уронила, и поставила на место. Старуха, похоже, этого даже не заметила. — Рамона из дома Фелисо, бедняжка, так и умерла, не дождавшись нового переименования.

— А остальные?

— Бурес из дома Мажалс, Нарсис, Баталья… — Она прервала перечисление, чтобы вспомнить все имена. Взглянула на чашку с кофе и продолжила: — Семейство Савина, Бирулес… Ну и дом Грават, разумеется.

— Что они?

— Они были на седьмом небе от счастья; как они радовались, когда пришли националисты. А Сесилия Басконес, ну, у которой лавка, вот тварь, выскочила на улицу перед своим домом и принялась петь «Лицом к солнцу»…

Она сделала паузу, чтобы перевести дыхание, словно запыхавшись на бегу, и добавила все эти людишки были в восторге оттого, что улицу назвали в честь фалангиста Фонтельеса. Потом надолго замолчала, а Тина с Селией почтительно ждали, пока она снова заговорит. Тина подумала, что, судя по всему, все перечисленные имена огнем выжжены в памяти старой Вентуры.

Прошло целое столетие, прежде чем Тина осмелилась спросить:

— А остальные?

— Молчали. — Теперь она смотрела Тине прямо в глаза. — В этой деревне всегда было много немых. И много предателей.

— Мама…

— Но это правда! Назвать улицу именем этого ублюдка, который донес на моих дочерей, потому что подслушал их разговор в классе… — Она устремила взгляд в бесконечность, словно колеблясь, продолжать или остановиться. — Хотя было бы еще хуже, если бы улицу назвали в честь Тарги.

Дочь, очень деликатно, Тине:

— Прошло шестьдесят лет, но у нас все это засело в душе слишком глубоко. — На лице у нее проступила робкая улыбка. — В это трудно поверить, правда?

— А что это был за донос?

— Мы с сестрой все время боялись, потому что ходили слухи, что нашего отца ищут, чтобы убить, и мы обсуждали это в классе…

— И этот нечестивец услышал их разговор, — перебила ее старуха, — и тут же, не теряя ни минуты, побежал к алькальду докладывать и сообщил ему Вентура прячется у себя в доме, я слышал, как его дочки пяти и десяти лет от роду об этом говорили, они не знают, что делать, потому что еле живы от страха. И что же, вы можете поверить, что приличные жители деревни после этого продолжали считать его человеком, а не чудовищем? — Устремив взгляд в стену, она, похоже, созерцала прошлое. — А потом случилось то, что случилось.

Старуха перевела дух, постучала палкой по полу и повторила:

— Хотя, как я уже сказала, в этой деревне всегда было много предателей.

— Мама, эта сеньора может подумать, что…

— А зачем же она пришла сюда? Она сама хотела все узнать.

Мать с дочерью перебрасывались между собой фразами так, словно Тины здесь не было. Потом, чтобы прекратить спор, Селия произнесла сухим тоном:

— Мама, вы же знаете, что потом его схватили…

— И я больше так никогда и не увидела своего мужа. — Обращаясь к Тине, словно обвиняя ее в чем-то: — Что бы там ни говорили. Мы ведь к тому времени уже не жили вместе. Когда он ушел в горы, я сказала, что девочки и Жоанет останутся со мной, потому что мне-то ничего не сделают… Он предпочел борьбу. Всегда был…

Она замолчала, погруженная в воспоминания, непонятно, приятные или ранящие.

— …с шилом в заднице. В молодости занимался переправкой грузов через перевал Салау. И всегда умудрялся найти что-то себе на голову. В доме Жоан просто задыхался, места себе не находил.

Селия сочла нужным вмешаться. С материнской нежностью она сказала старухе:

— Вот видишь? Что я говорила? Теперь тебе плохо будет. Старое лучше не ворошить.

— Я ему говорила, что фашисты ему ничего не сделают, но он предпочел бежать в горы.

— Всякий раз, когда она говорит о моем отце, у нее поднимается температура.

— Но Жоан был прав. Его еще как искали. Этот паршивый выродок Валенти Тарга из дома Ройя…

— Мама…

Старуха Вентура повысила голос, чтобы дочь не перебивала ее:

— Как же я радовалась, когда он разбил свою мерзкую башку о подпорную стену.

— Она говорит о том, что случилось много лет назад. — Селия Вентура выступила в роли переводчика. — Лет пятьдесят уже прошло.

Старуха углубилась в воспоминания. Селия молча потягивала кофе, не отвлекая ее от тяжких дум. Она знала, что мать вспоминает, как четверо мужчин в форме и с ними еще один, с тоской или отвращением глядевший куда-то вдаль, незадолго до ужина явились в дом Вентура, молча, даже не поздоровавшись, прошли внутрь, схватили Жоанета, которому было четырнадцать лет, затолкали его в угол, прижав к стене на глазах у ошеломленных сестер, и принялись грубо и настойчиво расспрашивать его, где прячется этот сукин сын его папаша.

— Оставьте мальчика в покое. Он ничего не знает.

В комнату вошла Глория Карманиу, мать семейства Вентура. Она спокойно положила у огня охапку дров, которые принесла из сарая. Вытирая о передник руки, показала на дымившийся на столе ужин.

— Не желаете ли отведать… — промолвила она.

Валенти Тарга отпустил горло мальчика и направился к женщине.

— Ну ты-то точно знаешь.

— Нет. Думаю, он где-то во Франции. — Она с вызовом и презрением посмотрела на вторгшихся в дом. — Вы знаете, где Франция? — Потом указала на человека в штатском, застывшего у порога с выражением гадливости на лице. — Пусть вам учитель объяснит.

За всю свою непростую жизнь дети семейства Вентура никогда не видели, чтобы человек буквально взлетал на воздух от хлесткой затрещины. Их мать сильно ударилась о буфет, на котором годы спустя будет стоять телевизор с лыжниками, отлетела от него и рухнула на пол. По ее щеке скатилась струйка крови. Ткнув ей в грудь еще горячей от удара рукой, Валенти заговорил тихим, очень тихим голосом, отчего его тон казался еще более угрожающим:

— Я знаю, вы видитесь, а потому скажи ему, чтобы он пришел в мэрию и сдался властям.

Ничего не видя из-за застилавших глаза слез, женщина попыталась подняться.

— Мы не видимся. Я не знаю, где он. Клянусь.

— Двадцать четыре часа. Если завтра до девяти часов вечера он не придет, его место займет вот этот.

Он указал на мальчика и взглядом отдал приказ подчиненным. Один из них, с темными кудрявыми волосами, заломил парнишке руки за спину и надел наручники; тот был так напуган, что даже не осмелился пробормотать «ой, мне больно». Его увели. В тот вечер ужин никому не полез в горло.

Ржавая железная калитка была открыта, и внутри раздавались какие-то удары. Тина посмотрела на небо цвета грязного снега; было такое впечатление, что вот-вот на их головы обрушится смертельный ледяной шквал. Было гораздо холоднее, чем утром, когда она стучала в дверь дома Вентура, и женщина подумала, что никогда не привыкнет к этому невыносимому холоду, проникающему внутрь, до самого сердца. Центральная грунтовая аллея вела к памятнику, который она фотографировала несколько дней назад. Он был не очень большим. Слева, в глубине за памятником, располагались ряды приземистых могил, слегка, совсем немного, поросшие сорной травой. Самое опрятное кладбище Пальярса. Даже чище погоста в Тирвии. Справа — еще один ряд надгробий и Жауме Серральяк, который с хмурым, неприветливым лицом с помощью резца и молотка обрабатывает каменную плиту, слишком большую для ниши, которую она должна закрыть: она явно выступала из нее с левого края. Он не захватил пилу, а теперь ему было лень идти за ней. И еще он проклинал Сеска, поскольку тот уже во второй раз неправильно снял мерки, и вот теперь ему приходилось исправлять его ошибки. Жауме внимательно разглядывал надпись на камне, когда заметил молодую женщину, закутанную настолько, что между шарфом и капюшоном у нее был виден только нос; она стояла перед старым памятником героям, павшим за Бога и Отечество, и глядела вправо, вглубь кладбища, следя взглядом за вспорхнувшей зеленушкой.

На могильной плите Ориола Фонтельеса Грау (1915–1944) довольно хорошо сохранилась эпитафия его героической жизни и ярмо и стрелы Фаланги, а кроме того, вокруг нее было меньше всего сорняков. Бурьян, которым заросли многие надгробия, ясно давал понять, что время — злейший враг памяти. А вот о Фонтельесе кто-то помнит. Тут Тина заметила, что удары молотка прекратились; каменотес приближался к ней, шаркая ногами. Она повернула голову и увидела, что он снял перчатки и вытаскивает пачку сигарет из замызганного пакета, который, похоже, пережил железнодорожную катастрофу.

— Вы что, его родственница? — Он указал на могилу Ориола, стараясь скрыть любопытство и неловкость и затягиваясь сигаретой.

— Нет.

— Это хорошо.

— Почему?

Голубоглазый мужчина оглянулся по сторонам, словно в надежде на помощь. Потом выпустил из легких дым и, слегка смутившись, вновь указал на могилу Ориола.

— Здесь его никто не вспомнит добрым словом. — Он кивнул в сторону надгробия. — Хотя мне немного жаль, ведь он был моим учителем.

Он присел на корточки и любовно провел натруженной за годы работы рукой, не выпуская сигареты, по камню, словно счищая тонкий слой пыли с роскошной лакированной мебели.

— Эту плиту сделал мой отец, — сказал он, не поворачивая головы. — И памятник тоже.

— Ваш отец, по всей видимости, хорошо его знал.

— Он умер. — Мужчина обвел рукой вокруг. — А вот все голубовато-серые плиты — мои. — И добавил небрежно профессиональным тоном: — Новые веяния, новые запросы.

— Вы, наверное, много их за свою жизнь обтесали.

— Отец говорил, что в конечном итоге все жители округи проходят через наши руки… — Мужчина не спешил снова натягивать перчатки.

— Это действительно так?

— Я думаю, слова, которые мы вырезаем на камне, — это история человека, только в очень сжатом виде.

Тина подумала, что мужчина, пожалуй, прав: ведь действительно надписи на могилах — это лаконичное резюме жизни. Хосе Ориол Фонтельес Грау, 1915–1944. Рассказ с началом, концом и связкой внутри: тире между двумя датами, которое вбирает в себя всю жизнь. А если еще есть эпитафия, как в этом случае, то это синопсис его деятельности: мученик и фашистский герой, павший за Бога и Испанию. Вокруг могилы — ни пыли, ни травы забвения.

— Могила очень ухоженная, как это объяснить?

— Знаете… так бывает… Так бывает в этой деревне.

Голубоглазый мужчина сделал глубокую затяжку и, отступив на несколько шагов назад, указал рукой на расположенную поблизости надгробную плиту с желто-синим пластиковым цветком, который был привязан к ржавому кресту с помощью полуистлевшего шнурка. На камне была изображена излишне слащавая, на взгляд Тины, голубка в полете.

— Жоан Эспландиу Карманиу, — прочла Тина.

— Вентура. Из дома Вентура.

— Я их знаю.

— Здесь покоятся дети, Жоан и Роза. Видите? Об отце ничего не известно.

— Возможно, он умер во Франции.

— Может быть. Но здесь он точно не захоронен.

— Роза Эспландиу Карманиу. Ее сердце было большим и чистым, как Монтсент, — прочла Тина и на какое-то время замолчала, почувствовав укол зависти, как, должно быть, происходило с каждым, кто задумывался над этой эпитафией.

— Роза Вентурета… — сказал мужчина, дотрагиваясь рукою, теперь уже в перчатке, до небритой щеки.

— От чего она умерла?

— От тифа. — И после небольшой паузы, которая показалась Тине печальной, добавил: — От тифа, и было ей всего двадцать годков. — И словно желая освободиться от нахлынувших воспоминаний: — И Жоан Вентурета.

— А он от чего умер?

— От пули.

До этой минуты Тина не обращала внимания на слова, выбитые под именем: подло убитый фашистами.

Жауме Серральяк с философским видом приподнял брови:

— Столько вражды и столько злобы, а в конце концов все равно все покоятся здесь, рядышком. Вот эти двое лежат здесь вместе уже сорок лет и дальше будут лежать. Мой отец всегда говорил, что это как сняться на общем фото: раз уж оказались вместе, то никуда от этого не деться.

Тина подошла к могиле семьи Вентура. Хотя цветок был из пластмассы, непогода его не пощадила; а может быть, он завял от жалости к одиночеству молодых представителей семейства. Мужчина вновь сделал глубокую затяжку, словно подчеркивая важность заявления, которое последовало за ней:

— Дурная это была история. Уж шестьдесят лет прошло, а раны все никак не заживают.

Он потряс головой, словно воспоминания давили на него тяжким грузом. И неожиданно оживился:

— Сколько всего ужасного тогда произошло… В доме Фелисо один покойник, в доме Миссерет — два, а семейство Тор потеряло на войне двух сыновей. А еще бедняга Маури из дома Марии дель Нази. Ну и убитые из дома Грават, конечно.

Он показал на семейную гробницу, располагавшуюся немного в стороне от того места, где они стояли. Потом вдруг понизил голос, словно опасаясь, что вокруг полно доносчиков.

— А представляете, есть такие, кто над всем этим потешается, — признался он. Сделал глубокую затяжку и выпустил дым. — В Торене совсем не много народу, но при этом не очень-то они между собой ладят. А вы журналистка?

— Я пишу книгу о селениях Пальярса. Дома, улицы…

— И кладбища.

— Ну… Да, думаю, да.

— На кладбищах вся история деревень как бы в застывшем виде. — Он показал на могильные плиты и склеп в глубине. — Усыпальница дома Грават отличается от других. Почти в каждой деревне есть хоть одна богатая семья. И на каждом кладбище — фамильный склеп. Когда делаешь надгробия, многое узнаешь.

Тине смутно вспомнилось что-то из Шекспира, но она не смогла восстановить в памяти точную цитату. Подошла к усыпальнице. Надпись гласила: семейство Вилабру, и главным украшением мавзолея была скульптурная композиция, автор Ребуль: ангел за письменным столом с открытой книгой, в которой он, как можно было предположить, записывал имена праведных душ семьи Вилабру для небесного входного реестра. И зловещее предсказание будущих смертей: три пустые ниши. Тина сфотографировала памятник.

Рядом с усыпальницей — скромная могила некоего глубокоуважаемого сеньора дона Валенти Тарги Сау, алькальда и руководителя местного отделения Национального движения, Алтрон, 1902 — Торена, 1953. Она почувствовала присутствие каменотеса у себя за спиной. Однако голос его показался ей удивительно далеким:

— Палач Торены. Полдеревни загубил.

Тина обернулась. Мужчина смотрел ей прямо в глаза.

— Он был алькальдом деревни?

— Да. Родом он был из мест, что там, внизу. — Мужчина указал на подошву Тининых туфель, словно Алтрон находился прямо под ней. — Поговаривали, он был любовником… В общем, всякое такое…

— Значит, застывшая история деревни.

Тина сказала это в надежде, что голубоглазый мужчина поведает ей, кого в деревне считали любовницей Валенти Тарги. Поэтому она решила побудить его к откровенности, повторив его слова:

— Это же как общий снимок, как говорил ваш отец.

Но вместо того, чтобы возобновить рассказ, Серральяк бросил на землю окурок и старательно затушил его. Затем, указав на надгробие Валенти Тарги и качая своей наполненной воспоминаниями головой, произнес:

— Да, а я ставлю под этими снимками подписи.

И отправился к плите, над которой работал. Тина же вернулась к могиле фалангиста Фонтельеса и сделала несколько снимков. Потом взяла более широкий план, чтобы в кадр попало надгробие семейства Вентура. Щелчок. Она не собиралась помещать эту фотографию в книгу. Это была ее дань памяти некоему Жоану Эспландиу Карманиу из дома Вентура, 1929–1943, подло убитому фашистами. В глубине кадра, немного сбоку и слегка расплывчато, угадывалась усыпальница семейства Вилабру, почти незаметная, как зеленушка в полете.

7

Хотя Ориолу пришлось прождать полчаса, поскольку сеньора Элизенда беседовала с управляющим поместья и они задержались больше, чем предполагалось, подсчитывая головы скота и площадь подлежавших разработке лесных массивов, второй сеанс прошел более непринужденно. Сеньора Элизенда уже была просто Элизендой, печенье с самого начала было на столе, и Ориол занимался лишь тем, что переносил безупречное тело на холст, воспроизводил его, запечатлевал, в то время как она рассказывала ему когда разразилась война, я поехала в Сан-Себастьян. И именно там я познакомилась со своим мужем. Да, мы дальние родственники. Да, у него та же фамилия, что и у меня: Вилабру. Нет, он в Барселоне. У него очень много работы, и ему некогда сюда приезжать. Ну разумеется, я по нему скучаю. Но довольно, это нечестно.

— Простите? — Кисть Ориола застыла над левой грудью Элизенды.

— Мы же договорились перейти на «ты».

— Дело в том, что…

— Это приказ.

Ну что ж, коротко и ясно. Он возобновил медленное движение кистью по соблазнительной груди, выступавшей под гладкой тканью платья.

— Когда ты начнешь писать лицо?

— Прежде я хотел бы узнать вас… узнать тебя получше, привыкнуть к…

— Конечно.

— Ну не будь такой застывшей. Двигай спиной и шеей. Говори о чем-нибудь.

Если бы я могла рассказать тебе, какие чувства я начинаю испытывать. Если бы могла признаться, как я смущена и какие у тебя волшебные руки…

— Я не знаю, о чем говорить.

В комнату вошла Бибиана с дымящимся чайником. Взглянула Элизенде прямо в глаза, и та тут же отвела взгляд; подтвердив свои догадки, служанка деликатно выскользнула из гостиной. Ориол заметил, как женщины переглянулись, но сделал вид, что погружен в выписывание складки рукава.

— А чем занимается твой муж? — спросил он, когда они вновь остались наедине.

— Что-то тебя очень интересует мой муж.

— Да нет, нисколько. Это просто чтобы ты что-то говорила.

В основном всякими аферами при пособничестве двух полковников военного округа Барселоны и еще каких-то там властей. А еще, как мне сообщают те, кому положено сообщать, вовсю ходит по бабам. Зарабатывает кучу денег и терпеть не может приезжать домой, поскольку не может смотреть мне в глаза.

— Нууу… занимается своими делами. Торговлей. У него фирма, точно не знаю, что за контора, но эта деятельность занимает у него все дни недели. Все время снует туда-сюда без передышки.

Она не хочет говорить о муже. Надо сменить тему. О чем же поговорить?

— А ты не хочешь жить не здесь, а в Барселоне?

— Нет. Здесь мой дом. Кроме того, мне нравится лично заниматься управлением землями. И здесь умерли мой отец и брат.

А твоя мать, Элизенда? Почему ты никогда не говоришь о своей матери?

Несколько мазков по шее для придания дополнительного оттенка. По утонченной, изысканной шее сеньоры Элизенды, которая теперь для него просто Элизенда.

— Розе понравились конфеты?

Коробка уже сама по себе была настоящим произведением искусства: из лакированного дерева с инкрустацией. А внутри — двенадцать конфет, как двенадцать драгоценных изделий. Роза взяла конфету в изумрудно-зеленой обертке.

— Почему ты сказал ей пятьсот?

— Я не решился…

— Надо было попросить тысячу, она все равно бы заплатила. Какой ты бестолковый.

Она развернула конфету и откусила половину:

— Восхитительная. Возьми, попробуй.

Конфета действительно была вкусная. Очень вкусная.

— Да, очень понравились. Она просила тебя поблагодарить.

— Я рада.

Элизенда стала рассказывать о дяде Аугусте и конкретно о книге, которую он недавно опубликовал, что-то связанное с интегралами и производными, о его известности, о занятиях, которые он проводил в Риме во время эмиграции (бежать его вынудила угроза коммунистической расправы) и которые принесли ему славу талантливого математика, как сообщили в епархии отцу Аурели Баге, приходскому священнику Торены, поскольку мой дядя, разумеется, совершенно не способен хвалиться своими достижениями. Однако она предпочла не рассказывать учителю о настойчивости, с которой отец Аугуст всячески намекал ей, что место супруги — подле супруга, пока однажды, совсем недавно, она не ответила ему так вот знай, если я поеду в Барселону к Сантьяго, то обнаружу его в окружении шлюшек. Так что больше мне о нем ни слова.

— Прости, девочка. Я не…

— Ну а потом, я вообще не собираюсь отсюда никуда уезжать. Я хозяйка дома Грават, управляю имением и делаю все для того, чтобы оно процветало. И назло всем недоброжелателям в этой деревне намерена стать еще богаче.

Бибиана знала, что после этого разговора Элизенда сменила кофе на чай, чтобы еще больше дистанцироваться от жителей Торены, и отказалась от прогулок по грязным деревенским улицам.

— Сколько ненависти в твоих словах! Ты напоминаешь мне… Хотя нет, оставим это.

— Кого я тебе напоминаю, дядя?

— Своего отца.

— Так ведь его убили. Отсюда и ненависть.

Боже мой. Дядю Аугуста тоже мучили тени и потайные закоулки человеческой натуры. А вот число e было идеально прозрачно, иррационально и неоспоримо. Тем не менее в качестве старого наставника молодой особы он счел нужным сказать я не думаю, что подобные чувства пойдут тебе на пользу.

— Война оставила незаживающие раны в моей душе.

— Ты должна научиться прощать.

Элизенда не ответила и подумала об уроках, которые он же ей и преподал, об Истинном Чувстве Справедливости и Божьей Каре; о врагах Католической церкви, которых она должна считать своими личными врагами, и о крепости духа, которую дарует жизнь в Истине. Кроме того, с благословения матери Венансии, он растолковал ей тайны бытия, содержащиеся в таких книгах, как «Дух Святой Терезы Иисуса», «Небесные страницы», «Образцовая семья» и «Средства, оберегающие от болезней души и исцеляющие их», принадлежащие перу достопочтенного Энрике д’Оссо, отца-основателя общества Святой Терезы Иисуса и истинного вдохновителя благочестия и веры. В один прекрасный день Рим непременно причислит его к лику блаженных. А впоследствии, дочь моя, он станет святым.

— Всему свое время, — ответила Элизенда дяде после долгого молчания.

— Не шевели рукой. И выпрямись.

— У меня затекла рука.

— Ну хорошо, перерыв пять минут.

Пока они пили чай, Элизенда, которой теперь вовсе не обязательно было говорить, чтобы расслабиться, все же поведала ему, что как только это стало возможным, она послала управляющего заняться имением и вернуть владения, которые были экспроприированы у семьи, а затем они с мужем переехали из Сан-Себастьяна в Торену. Правда, она не упомянула о своей поездке в Бургос, о трех днях в Бургосе, серых, ненастных, но таких важных. Только сказала из Сан-Себастьяна мы, уже женатые, вернулись в Барселону. Провели там несколько месяцев, ничем особенно не занимаясь, а потом обосновались здесь, чтобы закончить хлопоты с имением. Однако Сантьяго прожил в доме Грават всего две недели. Ему все здесь не нравилось, он не переносил запаха скотины, к тому же в Барселоне у него была работа.

— Но ведь здесь жизнь такая приятная.

Ориол Фонтельес Грау, школьный учитель и живописец ее величества королевы Элизенды, жил в Торене всего три месяца. Он еще не утратил той иллюзорной искры, которую высекает новизна. Он еще не провел в Торене ни одной осени и ни одной зимы, не видел, как медленно она пробуждается весной. Поэтому он мог себе позволить роскошь питать иллюзии и заявить жизнь здесь такая приятная.

У Элизенды все было по-другому. Убедившись, что дом в порядке, что ни один злоумышленник на него не покусился, она стала подумывать о возвращении в родные места. Приняв окончательное решение, она сперва послала Бибиану, чтобы та все вычистила и вымыла. Когда наконец приехали они с Сантьяго, Бибиана рассказала ей о том, как новый алькальд, старший сын из дома Ройя в Алтроне, созвал всех жителей Торены на площадь Испании, в той части, откуда начинается улица Каудильо, представ перед ними в форме фалангиста в сопровождении еще пяти представителей Фаланги, никому не известных чужаков, которые стояли подбоченясь и молчали. И Валенти Тарга, которого отныне все должны были величать дон Валенти Тарга, произнес напыщенным и выспренним тоном пламенную наставительную речь на испанском языке, заявив, что его миссия в Торене заключается в том, чтобы исполнять и насаждать закон, наводить чистоту и порядок и освобождать деревню от скверны. И никто, даже сам Господь, не сможет помешать исполнению миссии, которую поручили мне Бог и каудильо. Ни один виновный не избежит наказания, если еще его не получил. Многие не поняли, что хотел сказать новый алькальд, но все уловили и правильно оценили тон речи. И поскольку то, что он собирался изречь далее, было чрезвычайно важным, он перешел на каталанский и сказал, чтобы всякий, кому есть о чем сообщить, приходил лично к нему. А если какому-нибудь неисправимому республиканцу придет в голову протестовать против чего бы то ни было, то он будет иметь дело со мной и больше не посмеет даже голову поднять. Клянусь самим генералиссимусом. И в заключение громко выкрикнул снова по-испански да здравствует Франко, вставай Испания! Лишь люди в форме и Сесилия Басконес, которая тогда была совсем молоденькой, крикнули в ответ «да здравствует» и «вставай». В общем, диафрагмодиния или диафрагмальгия. Остальные же отводили взгляд и смотрели в сторону оврага Боньенте. Кроме обитателей дома Нарсис, которые, как и семейство Бирулес, украдкой улыбались, говоря себе наконец-то вернулся порядок, прекратился хаос и мы, приличные люди, снова сможем выходить на улицу, не боясь, что нам проломят голову.

— Немного порядка нам в Торене не помешает, Бибиана.

И служанка все поняла.

— Я собираюсь тут частенько работать на природе, — сказал Ориол, возвращаясь к мольберту.

— А ты и пейзажи пишешь?

— Рисую все, что могу. Я ведь дилетант.

Он стал рассматривать складки одежды на картине и обнаружил дефект на локте. Собрался было его исправить, но внезапно все внутри у него похолодело: он так явственно ощутил позади себя аромат нарда, словно нос у него был на затылке. Не смея повернуть голову, Ориол услышал нежный голос, говорящий может быть, ты и дилетант, но делаешь это просто превосходно.

Ориол все же заставил себя обернуться. Элизенда внимательно разглядывала полотно.

— Тебе неприятно, что я смотрю на незавершенный портрет?

— Нет, — солгал он. — Он твой.

На расстоянии одной пяди друг от друга. Это было невыносимо.

8

Двадцать первого июня одна тысяча девятьсот шестьдесят второго года Марсел Вилабру-и-Вилабру последний раз в своей жизни спустился по ступеням главного здания интерната (расположенного в наилучшем для комплексного образования — физического, интеллектуального и духовного — ваших детей месте), в котором он проучился первый, второй, третий (с двумя несданными экзаменами за второй), четвертый (с одним несданным за второй и одним за третий) классы и в конечном итоге сдал выпускные экзамены. И что ты теперь собираешься изучать, юноша, естественные или гуманитарные предметы, что ты предпочитаешь, к чему у тебя больше склонностей, я знаю, к чему у тебя больше склонностей… Я хотел бы изучать естественные науки. Нет, гуманитарные. Будешь изучать гуманитарные науки. Но мне бы хотелось… Чего бы тебе хотелось? Ну так вот, я бы хотел изучать что-то связанное с горами, лесами, снегом. Будь реалистом, Марсел: будешь изучать гуманитарные науки, а потом пойдешь на юридический факультет; так ты сможешь заняться семейным бизнесом, который, если ты помнишь, как раз связан со снегом. Но это совсем не то, я бы хотел… Посмотри на меня: я адвокат и, как видишь, живу совсем неплохо. А что говорит мама? Она тоже хочет, чтобы ты стал адвокатом, потому что если ты получал неуды, то это всегда была математика или физика. Пусть она сама мне это скажет. Она сейчас очень занята; в общем, пойдешь в гуманитарный класс. И вот пятый год обучения («неудовлетворительно» по латыни и греческому), шестой (с несданными латынью и греческим за пятый класс), пересдача экзаменов за шестой класс в сентябре, потом первая попытка поступления в класс предуниверситетской подготовки, вторая попытка поступления в класс предуниверситетской подготовки и наконец вступительный экзамен в университет. Итак, он спустился по интернатской лестнице, и вместо того, чтобы оглянуться и начать с ностальгией вспоминать лучшие моменты своего пребывания здесь (ты помнишь тот вечер, когда во время ужина мы открыли шкафчики… или уроки физкультуры в тумане на Викской равнине, правда же мы неплохо проводили время, разве нет?), он дождался, пока выйдет адвокат Газуль в сопровождении сеньоры Пол, говорившей ему вот наконец мы и завершили обучение мальчика, теперь он вступает во взрослую жизнь, и, когда они подошли к нему и господин Газуль прощался с сеньорой Пол, Марсел Вилабру-и-Вилабру демонстративно сплюнул на землю и направился к черному автомобилю, в котором Хасинто убивал время, листая датский или шведский журнал с полуголыми женщинами, которым, вне всякого сомнения, грозила простуда. Марсел Вилабру не стал оглядываться на здание школы, где его учили тригонометрии, где он научился лгать, мастурбировать, кое-как склонять латинские существительные, предавать, дабы избежать наказания, произносить с жутким акцентом «Ô rage! ô désespoir!» и где он понял, что его мать — очень занятая женщина, которая распоряжается всем и вся гораздо в большей степени, чем любой мужчина из ее окружения, включая и его, и что с тех пор, как умер отец, она с ним толком не разговаривает, а лишь раздает с каждым разом все более четкие и сухие приказы, требуя их беспрекословного выполнения.

Путь домой трое мужчин (а, согласно сформулированному сеньорой Пол критерию, он теперь тоже мог считаться мужчиной) провели в полном молчании, и Марсел думал, что всякий раз, когда он приезжал домой, он оказывался в обществе этих двух мужчин, Хасинто и Газуля. Вообще, Газуля он видел чаще, чем отца. Практически единственным отчетливым воспоминанием, оставшимся у него об отце, был пытливый, испытующий взгляд, который тот бросал на мальчика, когда думал, что тот его не видит. Да еще ощущение, что отец его совсем не любит, что он лишний в его жизни. Впрочем, видел отца он крайне редко.

— Почему папа такой странный?

— Он совсем не странный.

— Он как-то странно на меня смотрит.

— Это все твои выдумки, сынок.

— А почему его никогда нет дома?

— У папы очень много дел.

— У папы много дел, у тебя много дел… Кошмар какой-то!

Тогда Элизенда впервые подумала о возможной смене образовательного учреждения для своего сына и о том, что, может быть, интернат Сант-Габриэл был не самым подходящим для него местом, что неплохо было бы разузнать об интернате Базилеа, который как-то упоминала Мамен Велес. Но тут жизнь дала трещину, и ей стало не до этого. Потому что шестого ноября тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, когда Марселу было всего каких-то девять лет, у сеньора Сантьяго Вилабру случился ужасный сердечный приступ, и он скончался. Слава богу, у него хватило вкуса не испустить дух в Гнездышке или каком-то другом борделе, равно как и на руках у неверной супруги, а достойно преставиться в штаб-квартире Вертикальных профсоюзов. В тот холодный ноябрьский день Сантьяго пришел туда вместе с доном Назарио Пратсом, гражданским губернатором и руководителем отделения Национального движения Лериды, чтобы встретиться с Агустином Рохасом Пернерой. Они решили вместе подняться на третий этаж здания и свести счеты с этим козлом Рохасом Пернерой, который украл у них всю прибыль от одной выгодной операции, основанной на контрабанде, спекуляции и мошенничестве (всего понемногу) и заключавшейся в незаконной реализации нескольких партий американского сухого молока. Сия блестящая операция была разработана Вилабру и осуществлена благодаря связям Пратса. А этот гад Пернера прикарманил все денежки. И вот теперь они встретились лицом к лицу, и этот прохвост цинично улыбается им, ощущая себя в полной безопасности под портретами Франко и Хосе Антонио. Он нагло смотрит им прямо в глаза, потом бросает взгляд на матовое стекло, отделяющее их от коридора, и вполголоса говорит какие деньги, какая операция, друзья мои, здесь ни о какой операции ничего не известно. Ни здесь, ни где бы то ни было о ней ничего не известно. Ну и что? Пусть бы себе врал и выкручивался сколько угодно. Так нет, Вилабру (это притом, сколько ему пришлось всего в этой жизни вынести, особенно из-за своей женушки) не смог снести очередной издевательской улыбки этого проходимца и вздумал окочуриться прямо там, в кабинете. Бух, и рухнул на пол перед столом этого говнюка Пернеры, а губернатор Назарио Пратс тут же смылся оттуда, даже не удосужившись проверить, что случилось с его приятелем: обморок, головокружение, несварение желудка, инфаркт или смерть. Он попросту не хотел, чтобы его застали в кабинете Пернеры перед неподвижно лежащим на полу человеком, вот и бросил бездыханного Вилабру. Увидимся позже, когда придешь в себя, а если ты и вправду помер, то можешь не сомневаться, я взыщу с Пернеры все до последней песеты, в том числе и твою долю. Я ведь в некотором смысле имею на это моральное право. Элизенда с сыном возглавили похоронную процессию; вдова прятала свое безразличие под кружевной мантильей, думая ты хорошо сделал, что умер, Сантьяго, ведь ты так мало значил в моей жизни, что я даже ненавидеть тебя не могла. Единственное хорошее, что я смогла обнаружить в тебе за тринадцать лет брака, — это то, что ты носишь ту же фамилию, Вилабру, что и я.

Все семейство Вилабру из известного рода Вилабру-Комельес, уже три поколения которого проживали в Барселоне, франкисты, бывшие ранее монархистами, а еще ранее — монархистами-карлистами, особенно по линии Комельесов, состоявших в родстве с семьей Арансо из Наварры, о которых говорили, что они были карлистами еще до того, как возник карлизм, так вот все Вилабру были чрезвычайно опечалены кончиной Сантьяго и высказывались приблизительно так: а я ведь буквально вчера беседовал с ним по телефону, и мне совсем не показалось, что…; или: да, всегда уходят лучшие…; или: что поделаешь, это закон жизни, хотя кто бы мог предположить… Подумать только, а мы с ним договорились повидаться на следующей неделе; какая нелепая смерть… А мальчику-то всего девять годков? Представь себе, бедняжке всего девять годков, в девять лет остаться без отца… И без баронства, как говорят… Да. А Элизенда все-таки очень уж надменная особа, вам не кажется? Но послушайте, она только что потеряла мужа. Нет-нет, я знаю, что говорю. Элизенда из тех, кто всегда смотрит сквозь людей, потому что их не замечает.

— Примите мои соболезнования, сеньора Вилабру, — напыщенно произнес Назарио Пратс, одна из самых важных фигур, наряду с министром сельского хозяйства и главами муниципалитетов Барселоны и Лериды, почтивших своим присутствием похороны Сантьяго Вилабру.

— Спасибо, я тронута.

И, грустно улыбнувшись единственному приехавшему министру, подошла к губернатору и прошептала ему на ухо доля Сантьяго раньше принадлежала Сантьяго, а теперь мне. Если не хотите, чтобы я на вас донесла.

Вытерев внезапно вспотевшие ладони, дон Назарио ограничился тем, что приложился к ручке сеньоры Вилабру, а не имевшие непосредственного отношения к семейству приглашенные долго еще обсуждали, какая шикарная сеньора и какого черта она прозябает в этих диких горах.

Вот так и случилось, что Марсел не оплакивал смерти своего отца и не поступил в интернат Базилеа; и так случилось, что он продолжил влачить жалкое существование и терпеливо ждать получения аттестата в школе Сант-Габриэл, а когда приезжал на каникулы в Тука-Негру, то никогда не оставался на Рождество дома, потому что предпочитал резвиться в горах с Кике, который показал ему лучшие места для катания и попутно незаметно научил его любить горы. И какими же скучными казались мальчику летние каникулы без снега и без Кике!

9

Она приготовила немного овощей. Ей нравился запах цветной капусты, который, как в детстве, заполнил дом. Он создавал ощущение уюта, особенно когда по другую сторону окна на спящие улицы в беззвучном плаче по-прежнему падал снег. Должны же в жизни оставаться хоть какие-то удовольствия. Когда она услышала звук открывающейся двери, сердце у нее екнуло, потому что она уже решила, как начнет разговор. Сегодня это непременно случится. Да, сегодня. Она скажет Жорди, ты меня разочаровал, ты лжец, ты обманул меня и тем самым оскорбил до глубины души. Потом все будет зависеть от реакции Жорди. Как трудно говорить правду. Она повернулась к двери, готовая сказать Жорди, ты разочаровал меня, потому что обманул, но слова застыли у нее на языке, потому что это был не Жорди, а Арнау; сын бросил свою полную тайн сумку посреди комнаты и поцеловал ее.

— Ты откуда здесь? Разве ты…

— Дело в том, что я должен сообщить вам очень важную вещь. — Он огляделся вокруг. — А где папа?

Словно в ответ на сыновний призыв на пороге появился Жорди, насвистывающий какой-то неопределенный мотив. Снял куртку и только тогда заметил Арнау. Доктор Живаго насторожился, удивленный присутствием в доме всех троих членов семьи одновременно.

— Почему ты дома? — С некоторой досадой: — Разве ты не со своей бандой кокаинщиков?

— Я только что подал заявление о вступлении в бенедиктинскую общину монастыря Монтсеррат. Хотел вам об этом сообщить.

Все трое застыли, словно фигуры рождественского вертепа на фоне снега, медленно падающего за окном хлева; Тина смотрела на Арнау, а Жорди, раскрыв рот, переводил взгляд с вола на ослицу.

— Так что со следующей недели я — послушник в монастыре.

Тина удрученно опустилась на стоявшее рядом кресло. У нее совершенно выветрилось из головы все, что она собиралась сказать Жорди (ты меня разочаровал, ты лжец…), и она вдруг впервые увидела сына таким, какой он был на самом деле: совершенно незнакомый человек, выросший рядом с ней и одновременно где-то очень далеко.

— Что за глупости! — пробормотал Святой Иосиф, бросая на диван куртку.

— Никакие не глупости. Мне достаточно лет, чтобы решать, что я хочу делать со своей жизнью.

— Но, сынок, если ты… — Тина с отчаянием осознала, что ее мечта дать сыну идеальное воспитание оказалась утопией. — Но ты же даже некрещеный! Мы воспитывали тебя свободным гражданином!

— Я крестился. Принял крещение три года назад.

— А нам почему ничего не сказал об этом?

— Чтобы не огорчать вас. Возможно, я был не прав.

— Минуточку-минуточку. — Жорди начал приходить в себя после неожиданного удара. — Ты ведь нас разыгрываешь, правда? — И с видом все понимающего, располагающего к себе отца, из тех, о ком обычно говорят, что он скорее друг, чем отец своему ребенку: — Съемки скрытой камерой? Пари с друзьями? Или просто хочется дурака повалять? Ты что, забыл, что на дворе двадцать первый век? Забыл, что мы воспитывали тебя в духе мультикультурализма, трансверсальности и абсолютной свободы?

— Да нет, что ты. Но я верующий человек; я верую в Бога и чувствую монашеское призвание. — Он произнес эти слова неторопливо, опустив глаза, но четко и ясно.

— Какое еще призвание, черт побери! — подскочил Жорди, оскорбленный скорее мягким тоном сына, нежели его признанием.

— Но почему ты никогда не говорил нам, что хочешь… что тебе… Почему, сынок? Почему?

Всякий раз, когда Тина начинала сыпать бесконечными «почему», она знала, что битва проиграна, потому что спрашивать себя, как случилось бы, если бы… было совершенно бесполезным упражнением, ибо все уже случилось без всякого «если бы» и надо было принимать все таким, как есть, без «если». Почему Жорди оказался неверным мужем и обманывает меня, почему Арнау мне совсем не доверяет, что я делала не так, чтобы оба дорогих мне мужчины превратились в чужих незнакомцев, почему все так, Бог мой, в которого я не верю?

— Послушай, Арнау, — воспользовавшись оторопелым молчанием Тины, Жорди решил вмешаться, избрав на этот раз теплый, проникновенный тон, — мы воспитывали тебя в свободной атмосфере, всегда были рядом, во всем поддерживали тебя, постарались внушить тебе нашу веру в принципы гуманизма, в синтез культур и…

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что мы учили тебя не впадать в суеверия, объясняли тебе, что величие человека зиждется на честности и что поступать хорошо означает быть честным с самим собой и с другими, особенно в этом с каждым годом все более глобализованном мире, и что все, что Церковь уже много веков вбивает нам в голову, — не что иное, как обман, способ держать власть над людьми. Разве мы не объяснили тебе достаточно ясно все это?

— Но меня никто не принуждал верить в Бога.

— Стань, в конце концов, экологом. Но только, пожалуйста, не монахом.

— Папа…

— У нас в доме ты никак не мог попасть под влияние религии, черт возьми!

— Но зато мог вне дома.

Кто же тебя совратил? подумала Тина. Кто преследовал тебя и манипулировал твоим сознанием, дабы заставить тебя исполнить свою священную волю? Тина услышала, как ее муж очень серьезным, даже несколько театральным тоном говорит Арнау сынок, мне было приятно думать, что я воспитал своего сына в уважении к справедливости и свободе, чести и достоинству, и я полагал, что мы во всем подавали тебе хороший пример, и тут она чуть не взорвалась от ярости и чуть не выкрикнула заткнись, Жорди, ты не имеешь права говорить о справедливости и свободе, о честности и достоинстве, потому что ведешь двойную игру и лжешь мне, и еще ты так труслив, что скрываешь от меня свои мечты, поскольку мне нет в них места.

Три чужих человека, живущих в одном доме, подумала Тина; три чужих человека, проживших вместе двадцать лет, по существу сейчас признаются в том, что плачевный результат, к которому они пришли, не стоил того, чтобы тратить столько лет жизни на совместное существование.

— Может быть, ты недоволен тем воспитанием, которое мы тебе дали? — спросила она еле слышно.

— Я этого не говорил.

— Но ты дал нам это понять, — сказал его отец.

— Нет. Хотя, похоже, единственное, что вас заботило, — это чтобы у меня под рукой всегда были презервативы и чтобы я не кололся.

Острая боль пронзила сердце Тины. А ведь я думала, сынок… Мы всю жизнь занимаемся воспитанием чужих детей, но при этом никто не научил нас воспитывать своих, а когда ты начинаешь что-то понимать, уже поздно, потому что дети исчезают из нашей жизни, не давая нам второго шанса.

Видя, что жена погрузилась в раздумья, Жорди бесцеремонно сбросил Доктора Живаго с дивана и, усевшись на его место, тяжело вздохнул с явным намерением вызвать сочувствие у своего сына. Потом внезапно ударил себя по коленям.

— Это невыносимо! — взорвался он, перейдя на другой регистр. — Ты — монах? Мой сын собирается стать монахом? — Он возмущенно вскочил на ноги и посмотрел на Тину в надежде на безоговорочную поддержку. — Я не хочу, чтобы мой сын был рабом.

— Но я никакой не раб, — по-прежнему мягким, тихим голосом ответил тот. — Я хочу придать глубокий смысл всем своим поступкам.

— А учеба на факультете журналистики?

— Меня это совсем не интересует.

— А твои товарищи, соседи по квартире, девушки?

— Они живут своей жизнью, а я — своей. — Решительно, тоном, не допускающим возражений: — Как бы там ни было, через неделю я ухожу в монастырь. — Он посмотрел родителям в глаза. — А вас я прошу только об одном, если это возможно, — о вашем благословении. — Он помотал головой. — Простите, о вашем согласии.

— Невероятно.

— Я хочу, чтобы ты был счастлив, Арнау.

Будь хоть ты счастлив, раз уж это не дано всем троим, потому что если Жорди скрывает от меня свою жизнь, значит он несчастлив, а что до меня, так с того дня, когда Реном сказала мне я видела твоего мужа в Лериде, он почти не изменился, а он в это время должен был находиться в Сеу, на двухдневном слете, и потом он долго мне рассказывал, как все прошло в Сеу, с того самого дня я навсегда перестала быть счастливой, потому что счастье — это когда ты в согласии с собой и с теми, кто является частью тебя, а Жорди теперь перестал быть частью меня.

— Мне жаль, что я не смогла воспитать тебя иначе, — заключила она со вздохом. И посмотрела на Доктора Живаго, который ответил ей безучастным зевком. В груди закололо сильнее обычного. Это наверняка от расстройства.

— А я не готов смириться с потерей сына, да еще такой постыдной. — Жорди предпринял еще одну попытку.

Ты даже не осознаешь, что мы давно уже его потеряли, Жорди, удрученно подумала Тина.

— Так вы даете мне согласие?

— Да.

— А я нет.

— В душе я буду переживать, но уйду в монастырь и без твоего согласия, папа.

— И что, многие об этом знают?

— Тебя волнует, что скажут люди? — вспылила Тина.

— Разумеется! — Он в раздражении повернулся к Арнау. — Послушай! Я не хочу, чтобы ты позорил меня перед… — И словно сдавшись: — Ладно, оставим это. Ты — свободный человек. Столько лет бороться за то, чтобы общество стало хоть немного справедливее, а тут мой собственный сын…

Это ты, что ли, боролся, ничтожество? подумала Тина. Боролись те, кого Ориол Фонтельес перечисляет в своих тетрадях, а ты, да и я…

Жорди нервно потер ладони, понимая, что потерпел поражение.

— А эти долбаные монахи не могли проявить учтивость и предупредить нас?

— Я попросил их не вмешиваться. Ведь это я ваш сын, а не они.

— Когда, говоришь, ты уезжаешь?

Несмотря на весь свой гнев, Тина уже несколько минут размышляла о том, что должен взять с собой ее сын, отправляющийся в монастырь, сколько смен белья, сколько рубашек и носков, дадут ли тебе сутану, или как там это называется, уже с первого дня и как ты будешь себя чувствовать в таком наверняка неуютном здании, ведь точно подхватишь простуду от гуляющих по нему сквозняков; надо дать тебе теплую фуфайку, и, наверное, следует потихоньку сунуть в сумку книжку, чтобы тебе не так скучно было по вечерам, да и колбаски надо положить на тот случай, если монастырская еда тебе не понравится, и как нам теперь тебя называть: отец, брат, преподобный или просто Арнау? Только бы тебе не сменили имя, сынок, мы ведь нарекли тебя так на всю жизнь. Арнау, сынок, и когда же мы сможем тебя навестить?

10

В меру пухлые губы слегка темноватого оттенка розового. Немного, почти незаметно выступающие скулы. Четко очерченный овал лица, на котором выделяются глаза, полные таких тайн, что в них невозможно проникнуть. Не буду их пока трогать. Волосы…

— Ты должна всегда причесываться одинаково.

— Ну да, конечно. Я как-то не подумала об этом. Так я в порядке?

Самый нелепый вопрос из всех, какие ему когда-либо задавали. Ты всегда в порядке.

— Если тебя ничто не беспокоит… Но постарайся причесаться точно так же для следующего сеанса.

— О чем мы будем сегодня говорить?

— Я буду молчать, мне надо сосредоточиться. Говори ты. Расскажи о своем детстве.

Я была не очень счастливым ребенком, потому что мама нас покинула и я не знала почему, до тех пор пока брат не поведал мне по секрету только пообещай, что никому не расскажешь, а то я тебя убью, мама сбежала с одним сеньором. А что это значит, Жозеп? Это значит, что мы ее больше никогда не увидим, поэтому и папа все время как будто не в своей тарелке. А что значит «не в своей тарелке»? Да не знаю я, но если ты ему это скажешь, я тебя убью; или папа тебя убьет. Давай, поцелуй крест и клянись мне, что никому ничего не скажешь. И Элизенда поцеловала крест и сказала клянусь, что больше никогда не скажу «не в своей тарелке». Да нет, что ты не расскажешь про маму. И Элизенда снова поцеловала крест и сказала клянусь, что никому не расскажу, что мама сбежала с каким-то сеньором. А потом проплакала пять дней и пять ночей, потому что теперь ей, видно, никогда больше не увидеть свою мамочку. Но не могла же она сейчас рассказать все это едва знакомому художнику… И Элизенда погрузилась в задумчивое молчание, глядя куда-то вдаль, пытаясь там, среди призрачных облаков воспоминаний разглядеть лицо своей матери, неясный расплывчатый образ, острые, словно иглы, глаза и беспокойные, все время что-то теребящие пальцы. Я даже не знаю, жива ли она, да и знать не хочу. Воспоминание о матери было туманным и терпким, похожим на кисло-сладкий привкус, который остается после того, как ты произнесла «мама» и не услышала в ответ «что, доченька».

В следующие полчаса ни художник, ни модель не произнесли ни слова. Они вдруг поняли, что им уютно сидеть друг возле друга в полной тишине. Что нет никакой необходимости заполнять паузы робкими словами. Что так приятно каждому молча погрузиться в свои воспоминания. Она все еще думала о своей непутевой матери, а он вспоминал день, когда его семейство перебралось сюда: Роза — на натужно фырчащем такси, с чемоданами и с еще едва обозначившимся животиком, а он — сзади, на мотоцикле, после невыносимо долгого переезда из Барселоны, первый час которого они провели в темноте, второй — поджариваясь на палящем солнце, а после Балагера, когда выехали на дорогу, ведущую в это забытое богом местечко, где наверняка не было места ни горестям, ни радостям, оба и вовсе были уже чуть живы.

Они прибыли в полдень на Главную площадь Торены, которая к тому времени уже называлась площадью Испании, и начали разгружать тюки из такси (немного тарелок, немного книг, несколько смен одежды, портрет Розы…), не зная, куда направить стопы, ибо площадь была совершенно безлюдна, хотя пронзительные взгляды, устремлявшиеся на них из окон, буквально испепеляли им затылки.

— Наверное, здание в глубине — это школа, — сказал Ориол, пытаясь зажечь искорку надежды во взгляде.

Они остались в полном одиночестве, поскольку такси уже развернулось и, натужно фырча, тащилось по шоссе в Сорт в поисках тарелочки вязкого риса. Ибо в чем в этом захолустье знали толк, так это в рисе.

— И жилье учителя должно быть где-то поблизости.

— Думаю, да.

Нагруженные вещами, они неуверенно направились к небольшому школьному зданию, сразу за которым деревня уступала место сельскому пейзажу. А в это время в мэрии Валенти Тарга уже знал, что в деревню приехал новый учитель, который наверняка в данный момент занимается поисками своего обиталища. Он затянулся папиросой, выпустил дым и сказал себе что ж, рано или поздно он придет сюда.

Жилище учителя оказалось крохотной квартиркой, расположенной поодаль от школы, на противоположной стороне площади, с маленькими оконцами, единственным назначением которых было, по всей видимости, поддержание темноты и сырости в помещении; там были кровать, шкаф с зеркалом, раковина для мытья фаянсовых тарелок, которые Роза несла в плетеной корзине, и две электрические лампочки по двадцать пять ватт каждая. И гнетущая нищета.

— Я же говорил, что тебе не следует ехать, пока я…

— Почему я должна была бросить тебя одного?

Роза огляделась вокруг. Потом подошла к мужу и с утомленным видом, свойственным беременным женщинам, поцеловала его в щеку:

— Главное, что нам дали это место.

Главное, что они получили работу, даже если для этого пришлось отправиться к черту на куличики; потому что сначала им сказали, что преимущественным правом обладают фронтовики. Но фронтовикам-победителям вовсе не хотелось ехать в забытую богом деревеньку на краю света, где нет места ни горестям, ни радостям и где все еще продолжают стрелять; они желали работать в больших городах, а потому всячески щеголяли своей безграничной преданностью новому режиму. Место учителя в Торене оставалось вакантным, потому что никто не знал, где находится эта Торена. Они тоже не знали. Им сказали, что в церкви Святой Матроны в Побле-Сек есть очень полная и подробная энциклопедия в двадцати томах, в которой есть все, и Ориол Фонтельес со своей женой Розой отправился туда, чтобы узнать хоть что-то о деревне, в которую их направили, когда они уже совсем отчаялись, уверившись, что молодой учитель, который не был ни на одном из фронтов благодаря своевременно обнаруженной язве желудка и который по причине той же самой язвы даже не проходил военную службу, не получит места нигде. В энциклопедии в двадцати томах было написано, что Торена — это идиллическое место, расположенное около Сорта, в комарке Верхний Пальярс, и, согласно последней переписи населения, в деревне проживает триста пятьдесят девять жителей. (Более двадцати ее обитателей вынуждены были эмигрировать, а тридцать три человека погибли на войне: двое — во время фашистского восстания, а остальные — в результате развернувшихся впоследствии военных действий. На самом деле там было еще несколько человек, которые, по всей видимости, должны были скоро умереть, хотя и не подозревали об этом, а посему не числились ни в каких статистических сводках, ибо один Бог ведает, что нас ждет завтра.) Важнейшие сельскохозяйственные культуры: картофель (прежде всего), пшеница, рожь, ячмень, некоторое количество яблонь, произрастающих на террасах Себастья (где было совершено несколько убийств), а также кое-где, спорадически, на солнечной окраине полей — капуста и шпинат. Имеется также значительное поголовье крупнорогатого скота и овец, что обусловлено обилием естественных лугов. Деревня расположена на высоте тысяча четыреста восемь метров над уровнем моря (и там ужасно холодно, свитер приходится надевать даже летом). Помимо приходской церкви, посвященной святому апостолу Петру, там есть школа для сорока детей из самой деревни и окрестностей (куда не ходит только Тудонет из дома Фаринос, поскольку он ребенок во всех отношениях отсталый и родители не хотят, чтобы его кто-то видел).

— Просто райский уголок, — закрывая энциклопедию, подвел итог Ориол без всякой иронии в голосе, поскольку, в отличие от Бибианы, он не умел предсказывать будущее. — Наверняка воздух там очень полезен для легких.

Через несколько дней после того, как решение было принято, Ориол стал настаивать на том, чтобы Роза не уезжала из Барселоны, потому что в горах очень холодно и ей совсем незачем ехать в деревню до родов, а посему на данный момент ей лучше всего остаться в городе. Но Роза заупрямилась и заявила, что она всегда будет следовать за ним, куда бы он ни направлялся, и если ей суждено родить в горах, значит там она и родит, как это делают все женщины Торены. И говорить больше не о чем. Больше и не говорили.

И вот они здесь, в этом мире покоя и холода. Стоя с книгами в руках посреди комнаты, Ориол смотрел на тюфяк, набитый сухими кукурузными листьями, который будет служить им семейным ложем, и на стены цвета кофе с молоком, прокопченные дымом дровяной печки.

— Какая восхитительная тишина, правда? — Роза закашлялась, прижав к носу платок.

— Да, — прошептал он. — Какая восхитительная тишина.

Он положил книги на стол, и супруги принялись разбираться с дровяной печкой. На улице послышался шум мотора. Сквозь крохотное оконце они увидели, что прямо посреди пустынной площади остановился черный автомобиль и из него по очереди стали выходить… вот это да! Да это же фалангисты!

— Матерь Божия!

Три. Нет, четыре, пять молодых фалангистов с аккуратно зачесанными на ровный пробор волосами; они шумно захлопнули дверцы машины и решительно направились в ту часть площади, которую из окна было не разглядеть. Ни Ориол, ни Роза не проронили ни слова, поскольку хорошо знали, что выступающая твердым шагом группа фалангистов не сулит нормальным людям ничего хорошего.

Спустя четверть часа Ориол познакомился с Валенти Таргой; учитель поспешил в мэрию подписать бумагу о том, что приступает к работе, пока кому-нибудь в некой высшей инстанции не пришло в голову изменить свое решение. Так в служившей кабинетом небольшой комнатке со стенами блекло-зеленого цвета, трухлявой деревянной мебелью и красной напольной плиткой впервые встретились Валенти Тарга, палач Торены, и Ориол Фонтельес, ее учитель. Сеньор алькальд был в фалангистской рубашке с засученными рукавами, у него были тонкие усики над верхней губой и влажный взгляд серо-голубых глаз, контрастирующих с черными волосами. На лице проступали первые морщины, но все его тело источало деятельную энергию, необходимую для того, чтобы оправдать звание палача Торены. Двое мужчин из тех, что приехали в деревню на черном автомобиле, вошли в кабинет, а затем покинули его, не спросив разрешения и даже не взглянув на Ориола, словно он был мелкой букашкой. Они говорили по-испански. И во всем этом была виновата хранившаяся в церкви Святой Матроны в Побле-Сек энциклопедия в двадцати томах, которая не проинформировала молодую семью о том, что помимо несомненной пользы для здоровья Торена обладала одним недостатком: там проживало несколько приговоренных к смерти, которые больше не могли ждать.

— Значит, встречаемся после обеда в кафе, — произнес в качестве завершающего аккорда их краткой беседы алькальд. — Сегодня и впредь каждый день, вне зависимости от того, есть в школе занятия или нет.

Это был приказ, но Ориол по наивности этого не понял, потому что ответил, что у них очень много дел по дому — надо прибраться в жилище, разложить вещи по шкафам, вернее, в единственном шкафу, — но, разумеется, как-нибудь потом…

— В три часа в кафе, — безапелляционно заявил алькальд, отвернувшись от посетителя и всем своим видом демонстрируя, что больше говорить не о чем. Только тогда Ориол понял, что это был приказ, и сказал да, сеньор алькальд. Потом взглянул на портреты Франко и Хосе Антонио, висевшие на стене позади алькальда, и подумал, что этим стенам не помешала бы свежая покраска. А в таверне Мареса в это время парочка бездельников полушепотом обсуждала, что сеньор Тарга только что приобрел половину склона Тука-Негры, принадлежавшего семейству Каскант. И это притом, что земля не выставлялась на продажу. Получалось, что в тот самый день, когда Томаса обвинили в том, что он республиканец, эта часть Туки волшебным образом немедленно была выставлена на продажу, а тут уж кто смел, тот и съел. Вот так-то. Но знаешь, мне говорили, что на самом деле покупателем был не он. Тут им пришлось сменить тему беседы, потому что в кафе, как всегда после обеда, появился алькальд, чтобы молча покурить за столом, где помимо дона Валенти Тарги, алькальда и руководителя местного Национального движения, сидел один из его прихвостней в форме фалангиста, мужчина с темными кудрявыми волосами, такой же молчаливый, как и его шеф; сегодня они явно проявляли нетерпение, словно поджидая кого-то. Придя в кафе в три часа, Ориол обнаружил, что немногие посетители заведения тоже упорно хранят молчание и, делая вид, что спокойно играют в карты, на самом деле всячески стараются уразуметь, на чьей же стороне этот новый учитель.

А ночью, когда все уже знали, на чьей он стороне, Ориол и Роза, с трудом сдерживающая кашель, занимались любовью на матрасе, набитом кукурузными листьями, стараясь из-за беременности проявлять осторожность и, главное, не шуметь, дабы не нарушить восхитительной тишины сего идиллического уголка мира. Но с того дня у учителя отчего-то все время подрагивали руки, словно им было ведомо все, что должно было случиться. Руки. Три вещи труднее всего передать в портрете: руки, глаза и особенно душу. Руки Элизенды были словно две белые голубки в полете: изящные, уверенные, гармоничные. Скоро ему придется взяться за них. Глаза он оставит на потом, когда сможет спокойно, не опасаясь последствий, смотреть в них. Ну а душа… душа не в его власти. Она либо проникнет на полотно по собственной воле, либо останется за его пределами с гримасой презрения на челе.

— Передохнём немного, Ориол?

— Отлично.

— Почему бы тебе не пригласить Розу выпить с нами чаю? — сказала Элизенда, вставая с кресла и вытягивая вперед руки, чтобы слегка размяться; она сделала это так просто и непринужденно, что Ориол пришел в замешательство. — Хочешь, я пошлю за ней?

Это потому, что она хочет защититься от меня? Неужели она меня боится?

Видя нерешительность Ориола, Элизенда позвонила в колокольчик и сказала Бибиана вели Хасинто сходить за сеньорой Фонтельес и пригласить ее к нам. Очень хорошо, Хасинто, ты все делаешь очень хорошо.

11

Монтсе Байо? Да она мямля.

— Но у тебя слюнки текут, когда она оказывается рядом.

Марсел пресек сию дерзкую инсинуацию страстным поцелуем, от которого у нее перехватило дыхание. Здесь распоряжался он: он находился на своей территории и было почти восемь часов вечера. Но он должен был следовать правилам игры, соблюдать нормы приличия, и поэтому, когда она спросила, откуда эти вещички, он оторвался от нее и принялся разглядывать стоявшие на каминной полке статуэтки, как будто видел их впервые.

— Не знаю. Они всегда здесь были.

— А эти часы?..

Она указала на золотые часы, украшенные ангелочками, уютно расположившимися по обе стороны от циферблата; часы отбивали время необыкновенно деликатно и сдержанно, нежным, робким перезвоном, словно осознавая, что тон здесь задает благопристойный бой настенных часов.

— Что с ними не так?

— Они очень красивые. Откуда ты знаешь, что сюда никто не войдет?

— Ну что ты за зануда. Почему ты спрашиваешь?

— Мы могли бы подняться наверх.

— Зачем? — Он снова посмотрел на нее. — Только не говори мне, что хочешь поиграть в электропоезд.

— Скажешь тоже! — Лиза рухнула в кресло и надула губки. — Откуда ты знаешь, вдруг здесь появится твоя мама и?..

— Это исключено, — оборвал ее Марсел. — И что ты так беспокоишься?

Лиза встала и сняла кофту. Теперь она осталась в одной шерстяной футболке фирмы «Штадлер», из тех, что ее родители покупали в Цюрихе.

— Потому что здесь очень жарко, особенно рядом с камином.

— Тогда я тоже разденусь. — Марсел снял свитер и рубашку. Теперь он тоже был в одной шерстяной футболке, только фирмы «Ла-Пастора» из Матаро.

— А если вдруг придет твоя мама и увидит, как нам жарко…

Он нервно рассмеялся:

— Она в Мадриде.

— Она красивая.

— Кто?

Лиза показала на висевший над камином портрет. Элизенда, очень элегантная, совсем молодая, но столь же элегантная, как и теперь, с книгой в руке, глядящая прямо перед собой, глядящая на нее, Лизу, своими искрящимися, до краев наполненными жизнью глазами, казалось, обращается к ней, говорит Лиза, девочка, что, хочешь соблазнить моего сына? но ведь ты ему и в подметки не годишься.

— Она ведь такая святоша, что неизвестно, что ей придет в голову, если она нас застанет в таком виде.

Тебе-то уж точно не поздоровится, подумал Марсел. Похоже, ты вовсе не против, чтобы нас застали в таком виде, маленькая шлюшка, подумал он. И галантно поцеловал ей руку. Она вытянула ноги поближе к огню и постаралась продлить сей приятный момент, поскольку ей нравилось, когда ей целуют руки. Но вечных поцелуев не бывает.

— Почему ты так хорошо катаешься на лыжах?

— Ну, я давно катаюсь, не знаю, стараюсь почаще приезжать сюда…

— Так ведь я тоже уже давно… — Она пристально посмотрела ему в глаза. — Но ты…

— Для меня снег — это форма существования. Горы, заснеженные деревья, тишина, я скольжу на лыжах, а ветер дует мне в лицо… И все остальные люди — где-то вдали, маленькие точки, которые не говорят, не кричат, не мешают… Для меня это способ понять жизнь. — Он положил рубашку на кресло. — На высоте две тысячи сто метров я — бог.

Лиза смотрела на него с открытым ртом, изумленная столь необычным заявлением. Марсел же остался весьма доволен тем, как ловко у него получается охмурять Лизу Монельс. Внезапно девушка встрепенулась и неуловимым движением скинула лыжные брюки. Обнажились белые, гладкие, точеные, идеальные ноги с ямочками на коленях — предвестники счастья.

— Какой жар идет от этого огня!

— Хочешь виски?

— Нет. Не сейчас.

Что означало «после», если только мы доберемся до этого чертового «после», потому что, что бы там ни говорила Монтсе, но ты самый нерасторопный парень из всех, с кем мне приходилось иметь дело.

Лиза игриво расстегнула ремень Марсела и, проказливо хихикая, разом стащила с него брюки.

— Ну, давай же! — смеялась она. — А то от такой жары у тебя удар случится.

Волосатые, смуглые, сильные, мускулистые ноги атлета Марсела Вилабру. В точности такие, какими их описывала Монтсе Байо.

Их ноги переплелись, и Лиза прокомментировала разницу в цвете кожи, ты прямо как негр, Марсел. Он погладил ее по нежной ляжке, и она подумала ну же, пора, черт тебя побери, Марсел Вилабру, давай! И чтобы подбодрить его, спросила а друзья у тебя здесь, в деревне, есть, а он в ответ только скорчил физиономию, словно говоря ты совсем уже, что ли… у меня здесь, в деревне…

— Но ты же говоришь, что приезжаешь сюда каждые выходные…

— Да здешние так воняют навозом…

— Кто бы говорил! — Лиза грудью встала на защиту деревни Торена. И добавила с укором: — Ты же сам отсюда.

— Я родился в Барселоне. — Он схватил ее за левое колено, в том месте, где была соблазнительная ямочка. Чудо что за ямочка. — Я приезжаю, только чтобы покататься на лыжах и повидаться с матерью, — сказал он как бы в оправдание. И чтобы затеряться в горах.

Утверждение Марсела Вилабру было не совсем точным. Да, он действительно не общался с местными жителями, за исключением, пожалуй, Шави Буреса, который учился на агронома в Индустриальной школе. И правда, что при первой же возможности, когда появлялся хоть небольшой перерыв в занятиях, он приезжал в Торену и, чтобы освободиться от излишков энергии, отправлялся на Тука-Негру один или с Кике, если у того не было занятий. Так что с Кике он общался довольно тесно, настолько тесно, что два года назад, когда Марсел поступил в университет, они вдвоем отметили его поступление тайным спуском с Монторройо; вписываясь в неведомые прежде крутые виражи, он подумал, что здесь они запросто могут разбиться в лепешку, но очень уж ему хотелось выглядеть отважнее Кике, который, казалось, бросал ему вызов. Потом, уже вечером, когда они вернулись в клуб, исполненные ликования по случаю удачно закончившейся авантюры, окоченевшие, но потные от возбуждения, оба залезли под горячий душ и долго стояли под водой, пока Кике не начал насмехаться над ним глянь-ка, а писулька-то у тебя крохотная, как фасолинка, и они принялись баловаться под струей воды, и писульки перестали быть фасолинками, и Кике сделал ему первый минет из трехсот двадцати двух, которые потом случатся в его жизни, и это было так необычно, что потом он целых две долгие недели не приезжал домой, без конца спрашивая себя что же получается, я теперь педик, потому как мне очень понравилось, и при этом горько рыдал, поскольку совсем не хотел быть педиком; и вот тогда-то он и взял себе за правило волочиться за всеми подряд девушками, которые попадались ему на пути, дабы доказать всем, что он никакой не голубой, чем заслужил на факультете славу ловеласа. Но самое удивительное заключалось в том, что мне самому тоже понравилось это делать, а Кике так сладострастно сопел, когда я… Короче, они больше никогда не возвращались к этой теме, но с тех пор Марсел старался не принимать душ в помещении для инструкторов, от греха подальше…

Он продолжал гладить правую коленку Лизы Монельс и, желая избавиться от воспоминания о сопении Кике, резким движением стянул с девушки футболку «Штадлер»; она так же стремительно избавила от футболки его, и он стал нервно, сгорая от желания, пытаться расстегнуть крючки ее лифчика. Лиза Монельс подумала надо же, прекрасный лыжник, самый завидный парень на всем третьем курсе, хоть и с хвостом по гражданскому праву за первый курс и по уголовному — за второй, хоть и дистанцируется от всех политически активных сокурсников, которые занимаются организацией студенческого профсоюза, хоть и смотрит на них с некоторой насмешкой, словно говоря ребята овчинка выделки не стоит и намекая послушай, уж я-то во все это влезать не собираюсь, лыжи и политика — вещи несовместимые; щедрый друг, поскольку в любой момент, не задумываясь, может пригласить выпить кофе с молоком или виски, а еще говорят, набит деньгами, и любовных дел большой мастер, и красавчик, и руки у него необыкновенные, и глаза такие, что дух захватывает… и при этом не может своими прекрасными руками расстегнуть крючки, и если дело так дальше пойдет, то мы провозимся до скончания века… И тогда Лиза остановила его руку, выверенным молниеносным движением расстегнула крючки, сняла лифчик и обнажила две свои драгоценности, которые уже давно мечтала продемонстрировать Марселу Вилабру, дабы увидеть, как изменится выражение его глаз, ибо взгляд этих глаз вызывал у нее совершенно необычные ощущения. К тому же она уже почти выиграла пари у Монтсе Байо: от победы ее отделял всего шаг. И тут зазвонил телефон.

— Да, мама.

Ну какого черта в этом доме всего один телефон, как в эпоху неолита, возмутился Марсел. В одних носках, с возбужденным членом, он вскочил с дивана, чтобы ответить на звонок, и теперь Лиза, возлежавшая в одних шелковых кружевных трусиках, слушала, как он говорит да, мама, да, мама. Разумеется, я один, я как раз шел ложиться, ведь завтра я хочу несколько раз спуститься с Тука-Негры. Да, с Пере Сансом и Кике, да. Лиза встала и принялась извиваться всем телом, медленно снимая трусики и еле сдерживая смех, а он стоял, отвернувшись к стене, умирая от желания посмотреть на нее, но боясь опростоволоситься. Да, должен вернуться в понедельник, скажи Хасинто, чтобы он приехал утром в понедельник, да, потому что в понедельник занятий не будет из-за забастовки, да. Да, конечно, я буду очень осторожен, но разве ты не помнишь, что я знаю Тука-Негру как свои пять пальцев? Ах да, Кике сказал, что на высоте тысяча триста метров в сторону Батльиу можно соорудить отличную черную трассу, если провести туда подъемник и убрать четыре валуна. Да, мама. Он повесил трубку, по-прежнему стоя лицом к стене и проклиная свою вредную мать, которая звонила из Мадрида только затем, чтобы проконтролировать его и опозорить перед девушкой, ведь Марсел знал, что она не поверила ни в какую забастовку и наверняка устроит ему скандал вечером в понедельник, если изволит остановиться в Барселоне перед возвращением в дом Грават, и еще Марсел был уверен: его мать знала, что он не врал, когда уверял, что ложится в постель.

— Да, мама.

Он обернулся, уязвленный насмешливым тоном Лизы. Девушка сняла трусики и вертела их на пальце. Какая же она красивая, эта Лиза. Он набросился на нее, и они стали кататься по полу, но потом, под предлогом того, что на полу очень неудобно, что на такой твердой поверхности невозможно расслабиться, они, как и предполагалось с самого начала, отправились в постель. Но вовсе не оттого, что пол был слишком твердым, а потому, что магический взгляд молодой стройной Элизенды с картины над камином делал его беззащитным. Они выбрали величественное ложе его матери, расположенное в одной из спален, теплой и уютной благодаря хорошо работающему центральному отоплению, со стенами, увешанными призраками десяти поколений рода Вилабру, среди которых, к счастью, не было внушающих тревогу портретов, напоминающих, что его мать переживает приступ благочестия и ездит повсюду с епископами и священниками, терзая всех вокруг своей одержимостью святыми и блаженными, и если бы она увидела меня здесь в объятиях Лизы Монельс, она прочла бы целую проповедь о грехе, раскаянии и необходимости вступить на путь истинный. Ну а если бы меня увидел отец Аугуст, то он тут же преставился бы.

12

Третий мужчина сделал знак левой рукой. Он знал, что его товарищи смогут его разглядеть, только если он будет стоять на фоне снега, поэтому расположился в центре заснеженного луга. Однако он также знал, что если его увидят товарищи, то разглядят и враги, если вдруг появятся здесь. Эта мысль посетила его ровно в тот момент, когда пуля разворотила ему пол-лица. Он даже не успел опустить левую руку. Шестого декабря тысяча девятьсот сорок третьего года белоснежную гладь рождественского пейзажа обагрила лужа темной крови первого маки`, павшего в борьбе с фашизмом в долине Изил. Его товарищи, вместо того чтобы произнести аминь, пробормотали проклятие, поскольку, в соответствии с заверениями полковника Нервала, на этом участке, до юга Изаварре, не должно было находиться никаких наблюдательных постов противника. Второй мужчина сделал знак лейтенанту и исчез в темноте; лейтенант Марко понял, что должен выяснить, кто препятствует их продвижению. Он взглянул на своих людей, человек тридцать небритых добровольцев, в чьих взглядах светилась решимость и полное отсутствие сострадания к себе. На какое-то мгновение его охватила гордость за взвод, которым он командовал; однако это чувство тут же смешалось с липким страхом, и он с горечью вспомнил Пако, чья кровь окрасила в багряный цвет заснеженный луг по другую сторону от дороги; но в это время второй его товарищ прошептал ему на ухо путь свободен, я с ними разобрался, их было всего двое.

И вот три патруля перешли реку, миновали сторожевой пост, которого, по заверениям этого гада Нервала, здесь не было, хотя на самом деле он состоял из двух солдат, теперь уже покойных, двух маузеров, коробки с патронами и судка с морожеными бобами. Два партизана конфисковали оружие, а третий — коробку с патронами, все это совершенно бесшумно и практически машинально, на автомате, и никто даже не подумал бросить сочувственный взгляд на совсем юных солдат с перерезанным горлом, ибо их главной задачей было как можно скорее добраться до того места, где у первого мужчины, должно быть, уже окоченели ноги от столь долгого ожидания.

— Что это был за выстрел? — заметив их, спросил тот, беспрестанно постукивая ногами по земле, дабы не отморозить их окончательно.

— Там менее чем в ста метрах были солдаты.

— Выстрел был слышен во всей округе. Наверняка сюда уже направлен грузовик. Они, скорее всего, в Борене. Или даже ближе.

— Значит, нужно этим воспользоваться.

— А мост?

— Туда пусть идут три подрывника. Они могут действовать совершенно спокойно, уверяю тебя. — И обращаясь к остальным: — Разворачивайтесь и приготовьте гранаты. — И словно мать, напутствующая ребенка, который, закутавшись по самый нос в теплый шарф и взгромоздив на спину ранец, полный книг и иллюзий, отправляется в школу, лейтенант Марко прошептал своему взводу: — И остерегайтесь перекрестного огня.

Не один, а целых три. Три грузовика, набитые солдатами. Это означало, что на севере от Эстерри тоже стояли войска. А ведь пока они в ожидании темноты прятались в заброшенных крестьянских хижинах, они даже запаха никакого не учуяли. Медленно, но неумолимо грузовики ползли, словно гусеницы, им навстречу, слабо освещая белую ленту дороги; на кабине первой машины был установлен пулемет, обращенный на север, к невидимому врагу, и командир колонны проклинал маки, чтоб им пусто было, дали бы мне волю, я бы их за один день всех уложил.

Лейтенант Марко пропустил первый грузовик, и его бойцы пришли в неистовство, поскольку это означало не обычную засаду, после которой можно незаметно исчезнуть, а бой не на жизнь, а на смерть; краем глаза они следили за своим командиром, блестящие черные глаза которого неотрывно смотрели на дорогу; по ней сейчас двигался второй грузовик и сразу следом за ним — третий; наконец лейтенант подал знак, и пять гранат полетели в кузов третьей машины, а еще парочка — в кабину. Через несколько секунд гранатные взрывы, крики, вспышки огня и проклятия пронзили ночную тишину; грузовик застыл поперек дороги, преградив двум другим путь к отступлению, словно его водитель, с оторванными взрывом гранаты руками, был сообщником маки.

По приказу лейтенанта Марко, затаившийся у обочины пулеметный расчет начал бить по первым двум грузовикам, из которых стали выпрыгивать солдаты, ища спасения на белом снежном пространстве и попадая прямо в лапы смерти, ибо они не учли один из базовых принципов любой засады, состоящий в том, чтобы четко рассчитать все свои маневры, предвидя при этом реакцию противника и вынуждая его совершать определенные действия. И действительно, впечатляющее зрелище: враг шаг за шагом следует по полностью устраивающей нас траектории движения, и мы таким образом выигрываем партию, поскольку это мы передвигаем фигуры на игровой доске и ощущаем себя полубогами, в то время как они, да, они — всего лишь жалкие гусеницы. И вот уже Аурели Камос из Аграмунта, который сражался на Эбро с республиканскими войсками и по возвращении домой был вновь завербован франкистами, с двумя братьями в изгнании и всего двадцатью тремя годами за плечами, выскакивает из грузовика и бросается навстречу своей трагической судьбе. А взбешенный командир первого грузовика слишком поздно отдает себе отчет в том, что его пулемет совершенно бесполезен, потому что если он начнет стрелять, то попадет прямехонько в своих же солдат, и, проклиная партизан и матерей, их породивших, тоже пускается бежать по белому снегу навстречу смерти в полном соответствии с тем, что описано в простейших пособиях по организации засады.

Двадцать три погибших, пятьдесят два бегущих по снегу, перепрыгивающих через овраги, преодолевающих студеные воды Ногеры, покрытых позором солдат, восемьдесят ружей, два пулемета, три больших ящика с патронами, радиопередатчик, пять гранат, замызганный кровью швейцарский нож, а в придачу гордость франкистской армии составили трофеи взвода маки и добровольцев, присоединившихся к освободительной армии борцов против фашизма. И еще двадцать пар конфискованных сапог. Четверть часа выстрелов, криков и полного смятения под ледяным взглядом лейтенанта с черными как уголь глазами, десять минут на то, чтобы подобрать трофеи, и целая жизнь на то, чтобы исчезнуть и затаиться в заброшенных крестьянских хижинах Ризе, а потом, надев снегоступы, отправиться еще выше, вверх по склону, к пику Пилас, и наконец в полном изнеможении уже в коварном свете дня добраться до французской границы в районе Монтроч. Однако не все смогли с чувством выполненного долга уйти в горы. Лейтенант со своим взводом укрылись в пещере, чтобы проследить за реакцией противника.

Генерал Сагардия. Сам генерал Антонио Сагардия Рамос, бывший командующий Шестьдесят второй дивизией армейского корпуса Наварры, тот самый, что по праву заслужил звание мясника Пальярса, пребывавший в это самое время с неофициальным визитом в том самом регионе, который помог ему обрести кровавую славу, обозрел выставку искалеченных тел, недовольно поцокал языком и заявил отдававшему ему честь подполковнику, что проявивший некомпетентность командир, который в данный момент лежит перед ним бездыханный, с пустой глазницей, но со звездой на фуражке, полностью виновен в том, что попал в самую банальную партизанскую засаду. А меня теперь вполне могут отправить в запас.

Результат был в точности таким, как и предполагали маки: противник удвоил боевой состав в долине за счет его сокращения в других местах. Когда проводившие военную инспекцию офицеры с трупами и несколькими уцелевшими солдатами возвращались в место дислокации войск и грузовик, транспортировавший воинский персонал, въехал на мост Арреу, лейтенант с угольными глазами произнес пора! Один из его бойцов выпустил сигнальную ракету, и через двадцать секунд мост, два джипа и грузовик весело взлетели на воздух. Лейтенант Марко знал, что с этого момента жизнь отрядов маки, действовавших между Изилом и Кольегатсом, очень осложнится, среди прочих причин еще и потому, что путь через обледеневший перевал Салау теперь им заказан и придется искать долгие, хотя и более надежные обходные пути через Эспот, Эстаньетс и Монтсент.

— Не мужицкое это дело — картинки рисовать.

— Для меня это развлечение. Ведь работа в школе — сплошная рутина.

— Так что? Она тебя клеила?

— Простите?

— Я говорю, сеньора Элизенда намекала тебе на секс?

Намекала ли сеньора Элизенда на секс… Последний сеанс проходил так, как происходит в жизни все, что приносит боль; оттенив тон складок одежды, полюбовавшись живыми глазами, незаметно проявившимися на полотне, и убедившись в том, что портрет излучает свет и тепло, он вздохнул и принялся вытирать тряпкой кисти, не отрывая взгляда от изображенных на картине лучистых глаз и думая, что сделал все, что мог. Элизенда, я закончил. Элизенда тут же встала, подошла к мольберту и долго смотрела на портрет; и все это время перед ним сияли созданные его кистью бездонные, проникающие в самую душу глаза, а за спиной благоухал аромат ее духов, увлекавший куда-то в неведомую даль. Потом нежные изящные руки, источающие запах нарда, начали аплодировать ему.

— Это истинное произведение искусства, — взволнованно произнесла она.

— Не знаю, — осторожно сказал Ориол. — Но я вложил в этот портрет всю душу.

Почти теряя сознание от восхитительного дурмана, Ориол почувствовал, как его позвоночник пронзил сильнейший удар током: Элизенда положила руку ему на плечо и не спешила ее убирать. Потом, без всякого предупреждения, наклонилась, обнажив пленительную ложбинку между грудями, и молча поцеловала его в лоб.

— Я тебе очень благодарна, — тихо произнесла она. — Портрет великолепен. Тебе следовало бы серьезно заняться живописью.

Намекала ли сеньора Элизенда на секс? Бог мой! Сеньора Элизенда ни на что мне не намекала, но я только и думаю что о ее глазах, а Роза с каждым днем все более резка со мной, поскольку наверняка о чем-то догадывается; уж не знаю, что за антенны такие у женщин, что они все это улавливают. Бог мой. Возможно, я совершил ошибку, приняв этот заказ, возможно, мне следовало ограничиться школой и вбивать в головы Элвиры Льюис, Селии Вентуреты и Жаумета Серральяка, самых старших из тех, кому не пришлось бросить школу, чтобы по настоянию родителей заняться сенокосом, что Испания — подлежащее в этом предложении, а подлежащее никогда не употребляется с предлогом, ты это понимаешь, Жауме, ты понял? Если мы говорим Испания растет и крепнет благодаря любви к каудильо, благодаря любви — это не подлежащее.

— Но ведь это самое важное слово, — робко кашлянула Элвира Льюис.

— А что значит «Испания растет и крепнет благодаря любви к каудильо», сеньор учитель?

— Ну, это просто пример из книги. Давайте приведем другой: пшеница растет благодаря любви к воде.

— Ага, так понятнее. И подлежащим будет пшеница, верно?

— Сеньора Элизенда не намекала мне ни на секс, ни на что другое. Ведь она настоящая сеньора.

— Ну, ты ее еще узнаешь. Кстати, она тебе заплатила?

— И весьма щедро. А что вы имеете в виду, говоря, что я ее еще узнаю?

Ориол поскреб ложечкой по дну пустой чашки и положил ее на блюдце. Ему хотелось поскорее вернуться домой, но в то же время он боялся встретить исполненный немого упрека взгляд Розы, которая даже не улыбнулась, когда он вручил ей деньги, полученные за картину.

— Напоминаю вам, что Элизенда — дама замужняя.

— Да, она замужем за проходимцем, который проводит все дни напролет… Впрочем, не важно.

Ориол встал, и Валенти удивило, что он поднялся первым. Это ему совсем не понравилось. Он молча, сухим жестом велел учителю снова сесть. Потом, перегнувшись через стол и обдав лицо собеседника своим кислым дыханием, он процедил сквозь зубы а вот я трахал твою сеньору Элизенду. И уверяю тебя, в ней нет ничего особенного.

Возмущенный Ориол собирался ответить ему да что вы себе позволяете, когда в кафе вошел один из людей сеньора алькальда, парень с кудрявыми волосами, который проследовал прямо к столу и возбужденно прошептал Валенти Тарге на ухо что-то, что Ориол не разобрал. Тот вскочил, словно подброшенный пружиной, и сделал привычный сухой жест, который на этот раз означал «следуй за мной». Ориол попытался было возразить, что ему надо домой, что Роза…

— Брось все и следуй за мной, — наставническим тоном, словно Иисус Христос своей пастве, заявил ему алькальд. — И оденься как следует.

Мужчина с широкими густыми бровями остановил машину рядом с кладбищем Сорта, напротив сторожки, где помещалось гробов двадцать. Из автомобиля вышли три фалангиста в униформе и Ориол, который машинально последовал за группой. Стоявшие в карауле солдаты отдали им честь и освободили проход. В углу сторожки лежало тело в непонятной военной форме, у которого один глаз был широко распахнут, словно молил о несбыточной победе, а другой глаз и вся половина лица представляли собой бесформенную кровавую массу. Валенти Тарга носком ноги перевернул труп на спину. Содрогнувшегося от ужаса Ориола, который всеми силами старался не смотреть в это лицо смерти, вывернуло наизнанку. Валенти пристально взглянул на него, но сдержался и ничего не сказал; потом присел перед телом маки.

— Обратите внимание на это, — сказал он, не оборачиваясь.

Ориол подошел к алькальду, держа у рта носовой платок, бледный, с плохо повинующимися ногами. Остальные встали вокруг. Валенти потянул за отворот куртки покойника. В петлице у нее был какой-то металлический значок. Алькальд вытащил его и продемонстрировал всем. Это был колокольчик красного цвета. Ориол молча смотрел на него, не зная, что сие означает.

— Этот маки из банды Марко, — объявил Тарга. — Они все носят эти колокольчики, в насмешку над нами. А командует ими Элиот.

— Кто такой Элиот? — спросил парень с тонкими усиками.

— Англичанин, который знает здешние места как свои пять пальцев; и, похоже, ему нравится играть с нами в эти игры. С нашей армией. — И с явной завистью: — Он очень ловкий и умелый.

Ориол вновь посмотрел на уложенных в ряд мертвых солдат и ощутил мертвую пустоту в душе. Сеньор Валенти Тарга, словно поучая их, добавил, что Элиот и Марко, конечно, очень ловкие ребята, но он-то знает, где у них слабые места. Если бы армия прислушалась ко мне…

Он положил значок с колокольчиком в карман, указал на мертвых солдат и сказал они еще узнают, почем фунт лиха. Пока это только цветочки…

Остальные молча переглянулись, не слишком хорошо понимая, что он хочет этим сказать. А Ориол подумал, что если алькальд и его фалангисты считают цветочками казнь двух жителей деревни за то, что они якобы имели отношение к смерти отца и сына Вилабру, и убийство еще нескольких по обвинению в симпатии к республиканцам и анархистам, то какие же формы может принять развязанный террор в дальнейшем?

13

Тина рассеянной улыбкой поблагодарила Жоану за кофе. Потом посмотрела в окно. Хотя прошло совсем немного времени с тех пор, как ушли дети, на улице уже начинало темнеть. Встав на стул, Майте с помощью кнопок прикрепляла листы бумаги к огромной пробковой доске, которую они повесили в вестибюле, чтобы разместить там сведения о выставке и ее структуре. Тина наблюдала за ней, аккуратно дуя на кофе. Конечно, это могла быть Майте. Я даже почти уверена, что это она. Но что Жорди в ней нашел? Почему они начали встречаться?.. Возможно, потому, что она образованнее и успешнее меня. Да, Майте образованнее меня. Неужели его привлекло в ней именно это? К тому же она не толстеет, как я.

— Передай мне этот листок. Да, с фотографией.

Бедная Майте, подумала Тина, протягивая ей листок с фотографией. Но надо сосредоточиться на работе, потому что в противном случае они никогда не закончат, и Тина сказала думаю, один из разделов следовало бы посвятить Гражданской войне. Майте посмотрела на нее сверху вниз. Рикард Термес и Жоана, которые что-то вырезали из газет, прервали свою работу и тоже посмотрели на нее. Она осознала, что оказалась в центре всеобщего внимания, что ей совсем не нравилось.

— Но мы ничего не знаем о Гражданской войне, — осторожно произнес Рикард Термес.

— Ты представляешь себе, сколько это потребует дополнительной работы? — заявила Майте, она ведь такая предусмотрительная.

— Не уверен, что стоит за это браться, — заключил Рикард.

— Я сама всем займусь, не беспокойтесь. Судя по всему, движение маки в этих местах было очень активным как во время войны, так и позднее.

— Ну, если ты возьмешь все на себя… — И как бы в оправдание: — Просто, если все это еще затянется, моя жена подаст на развод.

Жоана, не говоря ни слова, прошла в канцелярию, в то время как остальные продолжали рассуждать о том, стоит ли делать специальный раздел, посвященный местным школам в период Гражданской войны; Рикард сказал насколько я понимаю, здесь во время войны все учебные заведения продолжали функционировать, поскольку особой заварушки тут не было, и Майте подтвердила это. В это время Жоана вернулась из канцелярии, держа в руках папку, набитую бумагами, которые выпирали со всех сторон. Она открыла ее. Там были старые экземпляры местного вестника. Жоана протянула Тине лежавший сверху номер.

— Посмотри, это имеет отношение к теме, — сказала она, указывая на статью под названием «Новый мученик за Бога и Отечество» и на плохо сохранившуюся фотографию, на которой две маленькие фигуры, облаченные в фалангистскую униформу, смотрели в объектив. Один из запечатленных на фото держал руку на плече другого, и оба, казалось, были вполне довольны жизнью. Тина не смогла определить, является ли одна из фигур Ориолом Фонтельесом, поскольку черт лиц было не разглядеть, а единственным доступным ей изображением Ориола был автопортрет, который он написал, глядя в зеркало школьного туалета.

Тина начала читать статью, одновременно прислушиваясь к беседе своих коллег; Майте спросила что, это такое, и Жоана ответила это статья об учителе из Торены. Рикард заметил а, это тот, который укокошил маки, я о нем слышал. Жоана сказала, обращаясь к Майте, говорят, он был одним из главных фашистов в округе и при этом школьным учителем, представляешь? Тогда Рикард нахмурил брови и заявил это заметно осложнит нам существование; если мы откроем еще один фронт, мы не успеем вовремя закончить подготовку к выставке, на что Майте успокаивающе ответила ладно-ладно, обсудим это позднее, нечего пугаться раньше времени. Тина между тем продолжала читать написанную высокопарным, витиеватым, официозным и вычурным слогом статью, согласно которой восемнадцатого октября тысяча девятьсот сорок четвертого года, в День святого евангелиста Луки, заведомо зная, что атака в такой день будет наиболее чувствительной, многочисленная и хорошо вооруженная банда маки напала на три деревни округа (Торену, Сорре и Алтрон) с намерением завладеть данной территорией и уже оттуда беспрепятственно нанести удары орудиями тяжелой артиллерии по долине Ногеры и столице провинции, отвлекая таким образом силы национальных войск и т. д. и т. п. Она по диагонали пробежала глазами несколько абзацев. Ага, вот здесь:…мужественные действия учителя из Торены Ориола Фонтельеса Грау, который один, вооруженный лишь пистолетом малого калибра, противостоял красному отребью, намеревавшемуся захватить церковь и совершить осквернение христианской святыни. Ориол Фонтельес, новоявленный христианский мученик, забаррикадировавшись в храме, на протяжении двух часов, даже оставшись без патронов, самоотверженно отражал атаки бандитов. По мере того как открываются новые обстоятельства, становится ясно, что, умирая, наш герой успел сообщить своему другу, алькальду Торены товарищу Валенти Тарге, который держал героя на руках, дабы тот мог спокойно отойти в мир иной, что до самого конца оказывал красным сопротивление, дабы дать регулярным силам возможность войти в Торену и не позволить бандитам занять привилегированную позицию. По его словам, он знал, что отдает свою жизнь, чтобы спасти жизни многих других, а посему перед смертью возрадовался своей участи. Так сей святой воитель, усердный педагог в самом расцвете жизни вручил свою душу Господину Воинства небесного и земного. Да упокоится в мире душа нашего героя-мученика, фалангиста Ориола Фонтельеса Грау (1915–1944). Ничего себе!

— Могу я это взять? — спросила Тина у Жоаны, имея в виду папку, набитую номерами местного вестника.

— По мне, так да… — Жоана взглянула на Майте, которая тоже не высказала никаких возражений.

— Просто… Не знаю… Меня интересует эта тема, возможно, мне это пригодится для книги, хотя, может быть, в конечном итоге я даже не упомяну об этих документах.

— Но что касается выставки, — вновь забеспокоился Рикард, — давайте обойдемся без войны, ладно? Потому что это очень все усложнит.

Все решили, что действительно тему войны можно без всяких проблем оставить в стороне.

Тина закрыла папку, щелкнув резинками, и подошла к Жоане; поблагодарила ее и добавила мне очень пригодится этот материал; Жоана посмотрела ей в глаза и спросила почему ты такая грустная, Тина. Тина застыла с открытым ртом и несколько секунд пребывала в замешательстве, не зная, как отреагировать на эти слова. Потом сглотнула слюну и сказала потому что… потому что Арнау решил стать монахом.

14

Роза поставила овощи на огонь. Сквозь крохотное оконце, теперь украшенное новыми занавесками в бело-зеленую клеточку, она увидела, как мимо дома прошли трое или четверо, мужчины в темных одеждах, чьи силуэты почти растворялись в бледном свете фонарей. За ними медленно и нерешительно следовал Ориол. Ей показалось, что он бросил какой-то жалобный взгляд на окно, а также что за угрожающе продвигавшимися по Средней улице фалангистами он идет с явной неохотой. Роза вздохнула, села на стул и поставила перед собой корзину с картофельными очистками; в это мгновение она почувствовала первый удар крохотной ножки и от всего сердца пожелала, чтобы это оказалась девочка.

Ориол пропустил вперед троих мужчин в форме, которые быстро зашагали рядом со своим шефом. Они шли по узкой промерзшей улочке, но, несмотря на холод, Ким из дома Нарсис поспешил выскочить к дверям, с радостью в глазах наблюдая за процессией и едва сдерживая желание постучать в дом Бирулес и сказать Фелиу наконец-то хоть кто-то здесь наведет порядок. Вместо этого он ограничился тем, что весьма учтиво поприветствовал нового учителя, однако ответа не получил, поскольку Ориол был явно чем-то удручен. Валенти подошел к дому Вентура и нетерпеливо постучал в оконное стекло. А потом случилось то, что случилось, и Ориол наблюдал все происходящее, стоя у порога входной двери: где этот сукин сын твой отец, оставьте мальчика в покое, он ничего не знает, и пронзительный взгляд матери, буквально пробуравивший его глаза, когда она спросила так вы знаете, где находится Франция? Пусть учитель вам объяснит, и тут удар Валенти свалил ее с ног. Больше Ориол ничего не видел, потому что выскочил на улицу. А когда вернулся домой, бледный, с темными кругами под глазами, Роза, бледная, с темными кругами под глазами, заходящаяся в приступах кашля, даже не спросила его, что произошло, и он тоже ничего не сказал, только сел на стул и устремил взгляд в пустоту, и в этот момент она начала испытывать презрение к своему мужу. Потом, так и не поужинав и не произнеся ни слова, Роза пошла спать, как, по всей видимости, сделали в то же самое время и обитатели дома Вентуры. Ориолу пришлось снимать с огня кастрюлю с овощами. И тут постучали в дверь, и на какое-то мгновение Ориол представил себе, что это Элизенда Вилабру, которая решила сказать ему, что все было неправдой. Но нет. Это был фалангист с тонкими усиками.

Младшего Вентуру звали Жоан Эспландиу Карманиу, ему было четырнадцать лет, и от страха глаза у него вылезали из орбит. Его заставили сесть на стул, не привязав к спинке и не стянув руки, и Валенти с любезной улыбкой дал ему стакан воды, которую парень жадно выпил; потом он протянул ему папиросу, но мальчик отказался, и Валенти сказал да ладно, малец, ведь наверняка тайком покуриваешь, и Вентурета ответил да, сеньор, иногда, но потом меня немного тошнит, и Валенти сказал как хочешь и убрал папиросу. Ну а теперь, когда мы подружились, ты можешь сказать все, что знаешь об отце, и мальчик: но я ничего не знаю, мама правду сказала.

— Ну ладно, начнем сначала. Твой отец во Франции?

— Думаю, да.

— А где именно?

— Не знаю. Ведь мама с папой разошлись, она ничего о нем не знает и знать не хочет.

— А как же люди видели, что на рассвете он заходил во двор?

— Но мы даже не знаем, жив ли он, сеньор!

— Зато я знаю. Он жив, и теперь он убийца. И я желаю знать, когда он тайком приходит домой, чтобы повидать вас.

— Но я же сказал, что… — Мальчик не осмеливался поднять глаза на Валенти. — Когда они разошлись, он ушел с республиканской армией, и больше мы о нем ничего не слышали, сеньор.

— Не называй меня «сеньор», называй меня «товарищ».

— Да, товарищ.

— Как часто он к вам приходит?

— Он не приходит, товарищ. Клянусь.

— Не клянись понапрасну.

— Но я клянусь, это чистая правда.

— Учитель здесь, — просунул голову в дверь один из людей в форме, тот, у которого были тонкие усики.

— Пусть войдет.

Ориола провели в кабинет алькальда, и он посмотрел мальчику в глаза. Тот презрительно отвел взгляд и уставился в стену под портретом Франко в победоносной военной форме

— Что вы с ним сделали?

— Мы его пальцем не тронули. — Алькальд схватил Ориола за руку и вывел из кабинета, говоря так, чтобы услышал мальчик, что если отец парня не сдастся, то очень жаль, но придется тронуть его не только пальцем. Потом, уже в полумраке коридора, перед дверью кабинета, крепко держа Ориола за предплечье, Валенти, вкрадчиво, но при этом гневно сверкая глазами, произнес своим утробным голосом почти на ухо учителю чтобы это было в последний раз, не смей обсуждать мои действия на людях.

— Но я только спросил…

— Здесь распоряжаюсь я.

— Но это мальчик. Он же совсем ребенок.

— Ты должен составить протокол допроса.

— Я?

— Баланзо с компанией и за несколько дней не справятся.

— Но что это такое? Суд? Почему бы тогда не поставить в известность власти Сорта?

— Если тебе придет в голову еще что-то подобное, — прошипел алькальд, выходя из себя, — я с тебя шкуру живьем сдеру.

Он все еще сжимал Ориолу предплечье и был явно вне себя от ярости. Потом немного успокоился и ткнул указательным пальцем себе в грудь:

— Я отвечаю за общественный порядок в муниципальном округе. И хочу, чтобы ты вел протокол, потому что дела надо делать как полагается.

— Но мальчик не мог совершить никакого преступления.

— Разве я тебе даю указания, как надо обучать таблице умножения? Если ее все еще проходят в школе…

Когда Валенти возобновил допрос, Ориол Фонтельес, учитель, превратившийся в секретаря суда, сидел с карандашом и бумагой в углу и старался не смотреть на мальчика. Валенти уселся напротив Вентуреты и по-дружески похлопал его по плечу, говоря так на чем мы остановились, ах да, ты собирался сообщить мне о местопребывании твоего отца. Так где он?

— Да я же не знаю, товарищ.

— Не называй меня товарищем! Ты этого не заслужил.

— Я не знаю, где он, сеньор.

— Отлично. Подождем. — Он пододвинулся поближе к мальчику, глядя на него в упор. — Твой отец трус и поэтому не осмелится явиться ко мне, а значит, у нас не останется иного выхода, как убить тебя. Жаль.

Ориол резко поднял голову. И неожиданно наткнулся на устремленный на него ледяной взгляд Валенти, словно тот сказал это лишь для того, чтобы заставить учителя прореагировать.

— Но ведь отцу неизвестно, что я… — пролепетал Вентурета.

— Еще как известно. Не знаю уж, как это получается, но новости разлетаются словно по воздуху. — Он взял табакерку и принялся сворачивать папиросу. — И если он не идет, то только из-за своей трусости.

Он замер с наполовину скрученной папиросой в руках и ткнул пальцем в мальчика:

— Тебе знакомо имя Элиот?

— Нет.

Ориол опустил голову и продолжил вести протокол. Неожиданно он услышал дрожащий голос ребенка:

— Можно мне закурить, сеньор?

— Нет. Раньше надо было соглашаться. — Алькальд пристально взглянул на мальчика, и тот застыл, не осмеливаясь пошевелиться. — Мы с тобой больше не друзья. У меня нет другого выхода, как причинить тебе боль, чтобы ты рассказал все, что знаешь.

Жоан Эспландиу из дома Вентура, Вентурета, издал первый за эту ночь стон, ибо больше не в силах был сдерживать переполнявший его страх.

— Нечего нюни тут распускать, — сказал Валенти, зажигая папиросу. И, выплюнув крошку табака, добавил: — Во всем виноват твой ублюдок-папаша.

Мальчик горестно всхлипнул, и Валенти взглянул на него с презрением:

— Я видел, как умирают мальчишки еще меньше тебя с оружием в руках и с радостью в сердце. — И, придвинувшись вплотную к ребенку, добавил тихим голосом: — А ты распускаешь нюни, как девчонка… — Он выпустил дым парню в лицо и почти шепотом спросил: — Так где твой отец?

— Сеньор учитель… — пробормотал мальчик. — Скажите ему, что я…

— Сеньор учитель здесь всего лишь секретарь. И ты не имеешь права говорить с ним.

Он встал, подошел к Ориолу, который что-то печатал на машинке, и жестом велел ему показать протокольные записи. Просмотрел их по диагонали под пристальным взглядом Вентуреты, который, казалось, надеялся, что записи на этой грубой серой бумаге повлекут за собой его помилование: это была ошибка, от имени самого каудильо приносим наши извинения. Вдруг алькальд сделал недовольное лицо. Потом задумчиво постучал пальцем по тому месту, которое вызвало у него недовольство. Закончив чтение, он положил бумаги перед пишущей машинкой:

— Неверно. Пиши.

Заложив руки за спину, он начал прохаживаться из угла в угол, диктуя: получив приглашение явиться в мэрию, нижеподписавшийся Жоан Эспландиу из дома Вентура, равно как и его семья, выразили безоговорочное согласие принять его. Ввиду отсутствия специального помещения для проведения собеседования он был принят в моем кабинете, где ему был предложен стакан воды. Поскольку в процессе собеседования не удалось пролить свет на дело, послужившее причиной приглашения в государственный орган, вышеупомянутому предложено провести ночь в здании мэрии, что было им воспринято с пониманием и энтузиазмом. Потом Валенти указал на бумагу и машинку.

— Перепиши начисто, — сказал он, надевая куртку и шарф.

15

Хотя благодаря своему положению, биографии, родословной и характеру Марсел Вилабру относился к тому типу людей, которые заставляют страдать других, разбивают сердца, парализуют волю и завоевывают преданность, даже пальцем при этом не пошевелив и практически не ставя перед собой таких задач, он умудрился совершить ужасную ошибку, влюбившись в самую неподходящую для этого кандидатуру. Ее звали Рамона, она была из семьи ремесленников из района Сантс, ее вдохновляла борьба против власти, которую затеяли студенты Нантера, а посему она полностью приняла идею так называемой студенческой революции и предложила Марселу поехать и разобраться в ситуации на месте. Это был последний год его учебы на юридическом факультете, и одному Господу Богу ведомо, чего стоило ему сдать гражданское и торговое право. Она обучалась философии и находилась, если можно так сказать, где-то между вторым и пятым курсом. Ни тот ни другой не собирался работать по специальности: Рамона — потому что планировала стать писательницей, а Марсел — потому что не планировал вообще ничего.

— Льготный билет, рюкзак, орехи и шоколад.

Марсел не осмелился сказать, что никогда не путешествовал в подобных условиях, потому что эти глаза, этот рот, эта манера «сама не знаю почему, но мне так нравится»… В общем, он сказал договорились, льготный билет, рюкзак, орехи и шоколад. Объявил матери, что едет с Кике взглянуть на лыжные трассы Санкт-Морица, пользуясь мертвым сезоном и отсутствием там лыжников, купил молчание Кике, который тут же известил обо всем Элизенду, за что та щедро его вознаградила, купил два льготных билета на поезд, походный рюкзак, два килограмма различных орешков и тридцать плиток шоколада и отправился со своей возлюбленной на Французский вокзал.

В отсутствие сына сеньоры Элизенды Кике провел две ночи в ее квартире в Барселоне, наслаждаясь расслабленным пребыванием в сем оазисе покоя, так непохожем на тайные и скоротечные свидания в Торене. Условие строго сохранять в секрете их отношения было единственным, что неукоснительно соблюдалось с самого начала сей неожиданной и странной связи, зародившейся одиннадцать лет тому назад, когда он был хорошо сложенным и здравомыслящим девятнадцатилетним юношей, а она была вдвое его старше. Сейчас Кике было тридцать лет, и он по-прежнему был хорошо сложенным и здравомыслящим молодым мужчиной, а сеньоре уже стукнуло пятьдесят. Никто ничего не знал об этой связи. Вернее, сеньора Элизенда полагала, что никто ничего не знает, а посему для нее было так важно делать все возможное, чтобы тайна не была раскрыта. Им нравилась эта игра в полную таинственность, поскольку сеньора не могла допустить, чтобы кто-то мог подумать о ней нечто неподобающее. Теперь, когда умерла Бибиана, даже прислуга не должна была догадываться о том, что редкие оргазмы нерегулярной половой жизни сеньора испытывала лишь в условиях полной секретности, когда любовникам приходилось прятаться даже от собственной лжи.

Между тем эскапада в Париж оказалась настоящим праздником. Марсел с Рамоной выходили из комнаты пансиона на улице Гюисард, только чтобы перекусить, немного подышать воздухом и вновь с радостью заточить себя в четырех стенах. Они так и не узнали, где расположен Латинский квартал, но зато издали полюбовались Сеной, некоторыми мостами и силуэтом Эйфелевой башни, а посему с полным правом записали в свой послужной список, что побывали в Париже. На передовой.

На обратном пути, испытывая сомнения и стыд, ужасный стыд, Марсел признался Рамоне, которая выслушала его в полном замешательстве, переросшем в возмущение, что он совсем не тот, кем кажется, и что (нет, не он, что ты, не волнуйся) его семья, можно сказать, принадлежит к сторонникам режима, а также что смуглый цвет его кожи не присущ ему от рождения, а является следствием загара на горнолыжных курортах; что он едет в поезде всего второй раз в своей жизни, а первый был, когда они ехали в Париж, что летом он ездит кататься на лыжах в Аргентину, что он скандально богат и любит ли она его по-прежнему, несмотря на все это.

На станции Перпиньян, когда поезд уже набирал скорость, Рамона с заплаканными глазами, разбитыми на мелкие осколки мечтами и обманутыми надеждами спрыгнула с подножки, а Марсел, не осмелившийся последовать за возлюбленной, поскольку поезд уже мчался во весь опор, как безумный, долго кричал Рамона, Рамона, доставляя большое удовольствие своим незнакомым попутчикам.

В день, когда сеньоре Вилабру, вдове Вилабру, исполнилось пятьдесят три года, два месяца и пять дней, она решила, что ей следует слегка отретушировать свою жизнь, и велела купить ей билет на рейс в аэропорт Фьюмичино. К этому времени она была респектабельной дамой, уважаемой во всех общественных кругах, где респектабельность имела хоть какое-то значение. Она начала свое восхождение такой юной и так разумно использовала свое время, что было непросто понять, обязана ли она своей привлекательностью в глазах сильных мира сего своим природным задаткам или же факту обладания унаследованным от предков огромным состоянием в виде земельных угодий и счетов в банках. Хотя, возможно, причина сего особого отношения крылась в педантичном воспитании, которое она получила в интернате Святой Терезы, где ей внушили, что в соответствии с законом жизни ей суждено стать частью той социальной сферы, в которой она должна сохранять спокойствие и самообладание даже при общении с людьми, лишенными каких бы то ни было принципов этики и морали, а также что единственное, чего в этой сфере не прощают, — это недостаток воспитания. Остальное обеспечили хорошие связи, которые она начала заводить еще в Сан-Себастьяне, ее природные достоинства, женские прелести, а также, при необходимости, жесткость и упорство; все это постепенно превратило ее в незаменимого члена предпринимательского сообщества и своего человека в соответствующих политических кругах, благосклонных к предпринимателям. Пожалуй, самые эффектные шаги ее деятельности заключались в том, что она заложила первое звено — в крайнем случае второе — в лыжный бизнес страны, опередила самых рискованных смельчаков, сделав ставку на производство спортивного инвентаря, поняла, что торговать хорошей маркой гораздо важнее, чем продавать хороший товар, и вложила большие средства (вопреки скептицизму своих советников, в частности Газуля) в дизайнерские разработки собственной марки за несколько десятков лет до того, как это стало обычным делом в предпринимательской среде. Таким образом спортивные товары Вилабру, которые из соображений рекламной лаконичности получили название «Бру», вскоре обрели престиж и признание на рынке. Это были лыжи, лыжные палки и ботинки, снегоступы, лопаты, перчатки, очки, крем из масла какао и спортивные брюки, рекламируемые самим Карлом Шранцем; а также теннисные мячи, ракетки, сетки, стулья для теннисного арбитра, повязки на запястье, тенниски, рубашки, продаваемые при поддержке ослепительных улыбок Химено, Рода Лейвера и Ньюкомба; клюшки для хоккея на траве и на льду, мячи для волейбола, гандбола и баскетбола, равно как и для футбола (с клапаном) и тапочки марки «Бруспорт», изящные и невесомые. А еще великолепные ракетки для настольного тенниса, которые активно экспортировались в Китай, Швецию и Соединенные Штаты, поскольку отличались легкостью, меткостью и исключительной надежностью. И всего этого она добилась в одиночку, поскольку ни один из предпринимателей из ее окружения не верил в сию новаторскую стратегию. Но ей всегда нравилось плыть против течения, полагаясь лишь на самую обычную интуицию. И все у нее в жизни получалось, и она не сомневалась, что так будет и впредь. Помимо этого, сеньора Вилабру решительно, без оглядки на кого бы то ни было создавала различные общества, которые сама же возглавляла и финансировала, следуя исключительно своему уникальному чутью и советам, всегда робким и консервативным, адвоката Газуля, человека отнюдь не блестящих способностей, но обладавшего одним несомненно выдающимся качеством — отличной информированностью.

Злые языки утверждали, что у Элизенды Вилабру постоянно имеется личный представитель в Совете министров. Злые языки подчас бывали столь же хорошо информированы, как адвокат Газуль. Так или иначе, но весьма часто среди людей, пользующихся благосклонностью генерала Франко, оказывался какой-нибудь адвокат, высокопоставленный чиновник или землевладелец, которого сеньора Элизенда в нужный момент поддержала экономическим вливанием в виде покупки акций. С другой стороны, она, словно трудолюбивый муравей, не прекращала приобретать одно за другим огромные земельные угодья, прежде всего в Пальярсе, где особенно стремилась продемонстрировать свое могущество, но также и в любом другом регионе, где предоставлялась такая возможность. Поговаривали, что ей принадлежит половина Доньяны. При этом она постоянно испытывала чувство вины из-за того, что недостаточно времени уделяет воспитанию сына. Сейчас, когда ей исполнилось пятьдесят три года, два месяца и пять дней, ее сын, благодаря титаническим усилиям, наконец завершал обучение на юридическом факультете, превратившись в законченного бездельника. Сеньора Элизенда чувствовала себя ответственной за такое положение дел, но мало что могла изменить, разве что собирать осколки разбитой посуды, когда налетал ураган, или отчужденным, безапелляционным тоном читать своему отпрыску мораль, которая у смиренно внимавшего ей Марсела влетала в одно ухо и благополучно вылетала из другого.

По той же самой причине, по которой, судя по всему, она желала стать полноправной владелицей всего Пальярса, ей никогда не приходило в голову покинуть дом Грават. Хотя деревня, не то чтобы очень уж бедная, но какая-то жалкая, была явно непрезентабельным местом обитания, сеньора упорно продолжала жить в доме Грават, откуда вела долгие телефонные разговоры с Барселоной и Мадридом, с холодным расчетом занималась куплей-продажей, вела строгий учет всех здоровых бычков, павших коров, тонн полученной после стрижки овец шерсти и всех документов, которые управляющий раскладывал на столе в гостиной, где они каждую неделю проводили совещание, и лишь раз или два в год, приложив к носу надушенный платок, посещала Падрос, имение, в суете которого рождалось все это богатство. Проживание в доме Грават, расширение старых конюшен и превращение их в гаражи, приведение в порядок сграффито на фасаде, водружение в гостиной невиданного прежде в деревне телевизора и редкое появление на выходящем на площадь балконе в облаке пьянящего аромата нарда — все это было ее своеобразным способом расправы с виновными в страшном преступлении, которые не отступили перед ее Гоэлем и продолжали жить на этой земле. Она, не стесняясь, всячески демонстрировала свое вопиющее богатство и устремляла взор за горизонт, словно дома Фелисо давно не существует, словно дом Вентура полностью разрушен, словно члены семейства Гассья из дома Миссерет, которые плодились, как кролики, обычные булыжники, покрывающие площадь; это был ее способ заявить всем, что война не закончилась и не закончится никогда, потому что она умела хранить память об усопших членах своего семейства. Вместе с тем из соображений удобства она привела в порядок огромную квартиру в Педральбесе, где проводила совсем немного времени, хотя иметь квартиру в Барселоне было очень практично. Дела она вела методично, четко, скрупулезно, будь то в Торене, или Барселоне, или даже в автомобиле, так что Хасинто Мас, неизменный ее шофер, знал едва ли больше всех обо всем, что происходит с сеньорой. И одним из самых верных, потому что она всегда смотрит на меня этими своими необыкновенными глазами, словно говоря очень хорошо, Хасинто, ты все делаешь очень хорошо; я доверяю тебе, вручаю тебе мои секреты, ибо ты, Хасинто, доблестный защитник моей безопасности. Если бы ты знал, как я люблю тебя, Хасинто, говорит ее взгляд; но социальные и классовые барьеры возводят преграды на пути нашей бессмертной любви. К тому же оставался самым верным ей человеком.

В насыщенной религиозной жизни сеньоры Элизенды имелись свои лагуны. Когда убили ее отца и брата и она бежала в Сан-Себастьян, схватив одной рукой Бибиану, а другую держа за спиной, ее религиозный пыл заметно охладел, так что она даже демонстративно перестала посещать церковную службу. Так она наказывала Бога за то, что он оказался не на высоте положения. Однако, когда она вернулась в Торену и случилось то, что случилось, когда, казалось, наконец настало время полного отдохновения, она стала регулярно посещать церковь, к великой радости отца Аурели Баги, который превратился в верного наперсника сеньоры, которому она исповедовалась в неизбежных грехах. С тех пор как она вновь вернулась к общепринятым формам выражения набожности, она не пропустила ни одной воскресной мессы. Всегда садилась на одну и ту же скамью, в первом ряду; в последнем же ряду, возле выхода из церкви, непременно стоял Хасинто Мас со скрещенными на груди руками, строго наблюдая, чтобы все вели себя как положено. Ни разу, ни в одно из воскресений, никому, даже Сесилии Басконес, и в голову не пришло занять ее место. Именно там, в церкви Сант-Пере, Марсел принял первое причастие, хотя ему предлагали сделать это в соборе Сеу-д’Уржель и даже в церкви ордена иезуитов в Саррье, которая поддерживала прекрасные отношения со школой Сант-Габриэл. И каждое воскресенье после мессы она непременно вкладывала аккуратно сложенную купюру в ладонь отца Аурели, который всегда спешил поприветствовать сеньору, делая вид, что приветствует и других верующих. Несколько раз в год она спрашивала его, в каком состоянии находится Процесс, и отец Аурели Бага, который всегда боялся этого вопроса, вынужден был ехать в Сеу, чтобы поинтересоваться истинным состоянием Процесса, узнавал об истинном состоянии Процесса, а затем слегка подслащивал ответ, который сеньора выслушивала, не проронив ни слова. В такие неловкие моменты отец Аурели Бага всегда приходил к выводу, что сторицей отрабатывает щедрые подношения сеньоры Вилабру.

Раз в месяц в приходскую церковь Торены приезжал отслужить мессу старый каноник Аугуст Вилабру, и его племянница Элизенда внимала проповеди с тем же благоговением, что и всегда. Отец Аугуст в свои девяносто с лишним лет настолько одряхлел, что уже не сразу понимал, что такое эргодические свойства случайных процессов в компактных метрических пространствах; при чтении у него воспалялись глаза, а формулы превращались в мелькающие перед глазами мушки, и единственным его горячим желанием было помолодеть лет на тридцать, чтобы стать свидетелем новых путей развития математики; говорил он очень мало и смотрел на все печальным взглядом старого охотничьего пса.

Хотя сеньора Элизенда трижды или четырежды в месяц предавалась греху, она полагала, что отца Аурели Баги это не касается, а посему, когда исповедовалась, об этом даже не упоминала. С другой стороны, она с каждым разом все чаще грешила в квартире в Педральбесе, нежели в деревне, поскольку не хотела, чтобы ее страстные крики услышали в Торене. Никто не должен был этого слышать. Никто. Даже добропорядочные семьи, приверженные Франко, из дома Бирулес, дома Савина, дома Мажалс или дома Нарсис не имели права вторгаться в ее приватный мир. И меньше всего Сесилия Басконес — как дама в высшей степени недостойная. Сеньора Элизенда приняла решение не обзаводиться в Торене друзьями. Она жила там, чтобы напомнить некоторым индивидам, что это она — победительница. И чтобы раз в месяц, шел ли дождь, или падал снег, посетить кладбище. И выдержать взор Божий.

Она очень внимательно прочла то, что было написано в билете, словно он таил в себе решение ее проблем. По крайней мере, она твердо решила, что настала ее очередь двигать фигуры на игровом поле.

Она выехала из Торены на рассвете. По дороге, нескончаемой дороге в аэропорт Барселоны, обсудила ряд важных вопросов с адвокатом Газулем и уже на парковке попросила оставить ее наедине с Хасинто. Тот опустил разделявшую их стеклянную перегородку, пошевелил крыльями носа, дабы опьянеть от аромата нарда, и, не поворачивая головы, выслушал инструкции сеньоры. Он хорошо усвоил все детали относительно того, что необходимо сделать, чтобы пресечь на корню печальную историю, в которую Марсел угодил с этой сучкой-хиппи.

— Когда я вернусь, чтобы ни одного даже тлеющего уголька не оставалось.

— Все будет потушено.

— Спасибо, Хасинто.

У него перехватило дыхание, как всегда, когда она говорила очень хорошо, Хасинто, ты все делаешь очень хорошо. Однако он ограничился тем, что бесстрастно произнес счастливого пути, сеньора.

Она вернулась на ночном поезде, усталая, грустная и, главное, с ощущением ущемленного достоинства, поскольку, несмотря на крайнее возмущение, она каждые пять минут думала вот сейчас откроется дверь, войдет Марсел, и я скажу ты просто сукин сын, потому что о таких вещах предупреждают заранее, но, если хочешь, можем это обсудить, договорились? Но Марсел в дверях вагона так и не появился, ибо в этот самый момент он заливался соловьем перед матерью о том, как великолепны новые трассы в Санкт-Морице (в полном соответствии с каталогом), а сеньора Элизенда, которая уже держала в руке билет на рейс в Фьюмичино, терпеливо выслушивала его, думая с кем же ты связался, дорогой, если свихнулся настолько, что изобретаешь все эти бредни, это ты-то, который лишний раз даже пальцем не пошевелит, чтобы, не дай бог, не совершить ненужное усилие.

Рамона готова была признать, что поступила опрометчиво и что ничего особенно плохого в том, чтобы быть миллионером, в общем-то, нет, и намеревалась уже позвонить Марселу, когда в ее студенческую квартирку явился Хасинто Мас, который провел с девушкой весьма занимательную беседу. Она сидела на кровати, а он стоял перед ней с сигаретой во рту, которая вынуждала его слегка прикрывать глаза, поглаживал пальцем шрам на лице, как это бывало всегда, когда он размышлял, и время от времени бросал взгляд на ароматическую палочку, купленную на рынке Энкантс и дымившуюся теперь на ночном столике.

— В общем, сама решай.

Рамона посмотрела на него. Она была в полной растерянности. Словно угадав смятенное состояние девушки, Хасинто вытащил из кармана объемистый конверт и положил на кровать рядом с Рамоной. Она не пошевелилась, чтобы взять его, хотя, по мнению Хасинто, умирала от желания узнать, что там.

— Этого хватит на то, чтобы два года снимать новую квартиру.

Тогда Рамона взяла конверт и открыла его. Хасинто уже знал, что партию он выиграл. Девушка в полном ошеломлении перебирала толстую пачку банкнот.

— Там все, — успокоил ее Хасинто Мас. — Все, что я пообещал. — Он протянул руку. — Ну давай, пересчитай…

Девушка вынула пачку из конверта и, нисколько не смущаясь, старательно пересчитала деньги. Мужчина спокойно ждал, пока она закончит, не глядя на нее и используя сложенную ладонь в качестве пепельницы, поскольку никакой другой не обнаружил. Потом сказал если я вдруг узнаю, что ты попыталась увидеться с Марселом, будь то на факультете или еще где-то, я найду тебя, отниму все бабки, обвиню тебя в вымогательстве и сброшу с балкона. Тебе ясно?

Рамона даже не взглянула на него. Волосы у нее были распущены и почти закрывали лицо, и Хасинто подумал, что девица весьма недурна собой и что ему до чертиков надоело подтирать за Марселом всякий раз, когда тот в очередной раз усложнял себе жизнь. Так поняла меня эта девица или нет?

— Вы отец Марсела?

Ах, если бы! Представить только, какие ночи, какие стоны, какое райское блаженство!

— Да.

Все было решено, и Хасинто помог ей сложить вещи в чемодан и отвез в новое жилище в старинном доме в районе Равал, на квартиру, где было много странных запахов и мало света, но достаточно большую для размещения всех ароматических палочек, какие только существуют в мире. А ведь она могла бы стать миллионершей…

Не найдя девушку в прежней студенческой квартирке, Марсел безутешно оплакивал ее на протяжении нескольких месяцев и, не увидев ее больше ни в аудитории, ни в университетском дворе, ни в факультетском кафе, счел ее святой, ибо она предпочла остаться верной своей идеологии, не поддавшись соблазну легкой жизни. С тех пор всякий раз, когда его спрашивали о его времяпрепровождении в мае шестьдесят восьмого года, он мрачно отвечал, что это был период глубоких переживаний, и отказывался вдаваться в детали. На поезде он больше никогда не ездил. И так никогда больше и не увидел Рамону и даже не знал, удалось ли ей в конце концов стать писательницей.

Помещение было ослепительно-чистым, ибо физическая чистота есть символ и предтеча чистоты духовной. Распятие с бледной, бескровной фигурой Спасителя, прикрепленное к стене на достаточной высоте, дабы не служить ничему помехой, безмолвно руководило всеми переговорами, что велись в тиши сего важного кабинета. Стол, покрытый многочисленными слоями лака, блестел, как зеркало. Она сидела сбоку перед разложенными на столе документами, на подписях под которыми еще не высохли чернила.

— Если институт действительно ускорит или поспособствует ускорению Процесса, — сказала она, движением бровей указывая на документацию, — вы даже не представляете себе, ваше преосвященство, как велика будет моя благодарность.

Монсеньор Хосемария Эскрива де Балагер-и-Албас, доктор права, доктор священной теологии, профессор римского права, профессор философии и деонтологии, ректор фонда Святой Елизаветы, домашний прелат его святейшества Павла VI, почетный академик Папской римской богословской академии, советник Святой конгрегации семинарий и университетов, основатель и руководитель Опус Деи, член епископата Арагона, почетный доктор Сарагосского университета, главный канцлер Наваррского университета, почетный гражданин Барбастро, почетный гражданин Барселоны, почетный гражданин Памплоны, кавалер Большого креста Святого Раймунда Пеньяфортского, Большого креста Альфонса X Мудрого, Большого креста Изабеллы Католической, Большого креста Карлоса III с белой каймой, Большого креста благотворительности и маркиз де Перальта, смиренно склонил голову и в высшей степени любезным тоном сказал кто, как не я, заинтересован в том, чтобы Процесс разрешился самым благоприятным образом. После чего раскинул руки, словно заключая в дружеские объятия стол, сеньору Элизенду Вилабру, щедрый дар и предоставленную и подписанную документацию, и объявил я поручу это лично монсеньору Альваро дель Портильо.

— А чем объясняется молчание в ответ на мою личную просьбу о вступлении в институт?

Монсеньор соединил руки и уселся с противоположной стороны стола. В наступившей тишине Элизенда услышала далекий и приглушенный толстыми стенами шум римского городского транспорта. Она посмотрела прямо в глаза собеседнику, будто говоря отвечай, я не собираюсь сидеть тут весь день. Словно услышав ее, тот ответил:

— Хотя ваша общественная жизнь по-христиански образцова, в вашей частной жизни есть один аспект, дорогая сеньора, который может вызвать скандал. И позор тому, кто породил сию неблаговидную ситуацию, ибо ему следовало бы…

— Я не могу спровоцировать никакого скандала, — перебила она его, еле сдерживая возмущение, — поскольку никому об этом аспекте моей частной жизни не известно. — И с некоторым презрением: — И каким же образом это стало известно вашему преосвященству?

Монсеньор Хосемария Эскрива де Балагер-и-Албас, доктор права, доктор священной теологии, профессор римского права, профессор философии и деонтологии, ректор фонда Святой Елизаветы, домашний прелат его святейшества Павла VI, почетный академик Папской римской богословской академии, советник Святой конгрегации семинарий и университетов, основатель и руководитель Опус Деи, член епископата Арагона, почетный доктор Сарагосского университета, главный канцлер Наваррского университета, почетный гражданин Барбастро, почетный гражданин Барселоны, почетный гражданин Памплоны, кавалер Большого креста Святого Раймунда Пеньяфортского, Большого креста Альфонса X Мудрого, Большого креста Изабеллы Католической, Большого креста Карлоса III с белой каймой, Большого креста благотворительности и маркиз де Перальта, улыбнулся и предпочел перевести взгляд на гардины в глубине кабинета.

16

Бибиана взглянула ему в глаза и тут же угадала все несчастья, которые этот мужчина принесет ее девочке. Она отступила на шаг назад и пригласила его пройти внутрь. Провела его в гостиную и оставила одного. Он огляделся вокруг. Над камином — завершенный портрет его Элизенды. Холст и портьеры на окнах все еще пропитаны запахом краски. Да, она восхитительна.

— Привет.

Ориол вздрогнул от неожиданности и обернулся. Внимательно посмотрел на нее, словно сравнивая портрет с оригиналом. Сегодня была еще элегантнее, чем на картине, если только это возможно. Часы мерно и торжественно выводили свой тик-так, а снаружи слегка постукивал по стене ставень. Ориол приблизился к Элизенде. Ему так хотелось взять в ладони ее руки, похожие на крылья лесной голубки. Что случилось, безмолвно спросили эти глаза цвета меди.

— Алькальд Тарга хочет убить мальчика.

— Да что ты такое говоришь? — ужаснулась она.

Он рассказал ей, что произошло. Она молча выслушала его. Ориол уверял, что ему не удалось отговорить алькальда. И что Роза была возмущена. Больше чем возмущена его поведением. Еще добавил, что с каждым днем Роза держится все холоднее и отстраненнее с ним. Не далее как сегодня, когда он вернулся из школы, она бросила ему знаешь, что мне рассказали? Он с любопытством взглянул на нее, снимая куртку.

— Что это ты донес на Жоана Вентурету.

— Я?

— Что ты слышал, как его сестры говорят об отце. Якобы он тайком по ночам приходит домой.

— И кто это говорит?

— Да все.

— Роза…

— Если ты ничего не предпримешь… я тоже в это поверю.

Ориол удрученно опустился в кресло. Как это кто-то мог поверить, что он…

— Но что я могу сделать? Я на коленях умолял алькальда оставить мальчика в покое. К тому же не думаю, что он это сделает, Роза, я уверен, что нет.

— В деревне говорят, что он вполне способен на это и даже на большее. А люди из Алтрона, которые хорошо его знают, говорят, что он негодяй, каких мало.

— А я говорю тебе, что он этого не сделает. Это невозможно.

— Давай поедем в Сорт и заявим на него. Посмотрим, что там скажут.

— Да они просто посмеются над нами. А нет, так потом шкуру с нас спустят.

— Ты трус.

— Да. Но поверь, Тарга не убьет его. И знай, я ни на кого не доносил!

Ужасно, что моя собственная жена так обо мне думает, сказал Ориол. И, ощущая себя в какой-то степени своим в этом доме, даже не спросив разрешения, без сил упал в кресло. Элизенда села в соседнее и взяла его за руку. Она была очень серьезна, но ничего не говорила.

— Ведь ты имеешь влияние на этого человека, — взмолился Ориол.

Элизенда задержала его ладонь в своей, и, несмотря на полное отчаяние, Ориол ощутил приятную дрожь во всем теле.

— Я не имею влияния ни на кого…

— Да, но говорят…

Лучше бы он вовремя язык прикусил, но было уже поздно.

— Что говорят?

— Да нет, ничего.

Она отпустила его руку так, словно выбросила в корзину для бумаг скомканный листочек. Он заметил, что она напряглась. Однако тон у нее не изменился.

— Так что говорят?

Ориол посмотрел на нее. Он впервые видел ее такой серьезной. Впервые она смотрела на него совсем не теми глазами, которые он сумел запечатлеть на портрете. Ему волей-неволей пришлось как-то отреагировать на ее вопрос.

— Ну… говорят, что здесь, в Торене, Тарга сводит счеты с людьми, которые…

Элизенда встала и закончила фразу, которую Ориол подвесил на люстру:

— С людьми из деревни, которые убили моих отца и брата, да?

— Ну вот.

— Неужели тебе тоже надо напоминать, что у меня нет ничего общего с этим троглодитом?

— Да нет, что ты…

— Когда я год назад вернулась, все, к сожалению, уже было сделано… К тому же счеты сводились повсюду. — Она отвернулась от него и застыла перед камином, словно любуясь портретом. — А вообще-то, я не обязана тебе ничего объяснять.

Теперь она снова повернулась к нему, как будто намеревалась позировать художнику, стоя перед ним вполоборота, но при этом почти фронтально развернув лицо. Однако вместо того, чтобы спросить: так хорошо, она сухо кивнула головой и резко сказала уходи. Чуть не плача, Ориол поднялся с кресла, проклиная тот день, когда он стал учителем в этой деревне и согласился запечатлеть на холсте тело прекраснейшей, ненавистной и восхитительной женщины. Когда он уже был в дверях, услышал, как Элизенда говорит с мальчиком ничего не случится, не беспокойся.

17

Это был самый напряженный ужин из всех, какие помнила Тина. Ее мужчины, опустив глаза, прилежно ели суп. Она взглянула на них и, чтобы начать разговор, спросила ты знаешь, когда мы сможем тебя навестить; измученный Жорди сурово произнес, что ни за что не будет его навещать, а Арнау, обращаясь только к матери, ответил не знаю, но как только узнаю, тут же вам сообщу, мне будет очень приятно, если вы приедете. Или ты одна. Следующая четверть часа ушла на то, чтобы переварить последнюю фразу, предполагавшую исключение Жорди не только из беседы, но и из будущего. Наконец Тина нарушила молчание, сказав не знаю даже, я совсем не представляю тебя в черных одеждах, с молитвенником в руках или поющим в церковном хоре. Это так же необычно, как если бы ты сделал меня бабушкой; это был единственный момент во время сей тайной вечери, когда Арнау засмеялся, даже разразился хохотом; Тина была убеждена, что Жорди с трудом сдерживается, чтобы не рассмеяться, но он был ужасно упрямым и не мог отказаться от роли, которую уже начал играть, а посему не позволил себе даже улыбнуться, как бы ему этого ни хотелось. Вместо этого, доедая омлет, он проявил явное отсутствие такта, заметив тебе будет очень не хватать женщин.

— Да. Я знаю.

— Так зачем ты все это делаешь?

— Совсем из других соображений. — Сын отпил воды из стакана. — Не знаю, интересуют ли они тебя.

— Меня точно интересуют, — еле слышно сказала Тина.

Тогда Арнау заговорил с ними, как Христос со своими учениками; он рассказывал им о святом причастии, о ценности молитвы, об ora et labora, о смысле, который он находил в монашеской жизни, или монашеском выборе, как он говорил. О значимости богослужебного круга, о смысле литургии, о том, что он просил о принятии его в аббатство Монтсеррат с намерением остаться в монастыре — отныне и на всю жизнь. Что он не знал, сочтут ли его достойным принять священнический сан, но самым важным для него было принять постриг. Когда он сказал на всю жизнь, Тине почему-то показалось, что он сказал на всю смерть, и она отчетливо услышала погребальный лязг опускающейся на гроб могильной плиты вроде тех, что изготавливает Серральяк. Арнау говорил очень спокойно, своим обычным размеренным тоном, не стремясь никого обратить в свою веру или наставить на путь истинный, а лишь выражая свою сугубо личную радость по поводу того, что начинается новый этап в его жизни, и он предпочел бы ехать туда один, так будет лучше. Да нет, правда, не нужно. Он не хочет, чтобы его сопровождали. Его родители, перекатывая в полном молчании оставшиеся на скатерти хлебные крошки, даже не осмеливались взглянуть друг на друга. Они слушали своего сына и с огромной болью в душе думали, как это его смогли одурачить подобными баснями, боже мой, святое причастие, Арнау, ведь ты казался спокойным, уравновешенным, умным, образованным и работящим парнем. Во имя чего, бог мой, и за какие такие коврижки эти профессиональные манипуляторы душ человеческих тебе вывернули наизнанку все мозги?

Они молча вымыли посуду. Им даже в голову не пришло включить телевизор, это показалось совершенно неуместным. Потом все трое уселись в кресла, и Жорди закурил трубку. Никто ничего не сказал, но молчание не было неловким. Такая своеобразная мрачная форма прощания, ибо похоже, ты больше уже не вернешься в родной дом, это в том случае, если мы с твоим отцом по-прежнему будем жить вместе. Жорди уже почти докурил свою трубку, когда Тина почувствовала знакомый укол: три дня без боли, и вот надо же, именно сейчас. Она отряхнулась от черного облака своей памяти, встала и вышла из комнаты. Уже из кабинета услышала, как Жорди говорит сыну заточив себя в монастырь, ты лишишь себя богатства культурного разнообразия, которое с каждым днем становится все более осязаемым. Арнау что-то ответил так тихо, что Тина не расслышала. Ах, Жорди, ну что за зануда, даже не знает, что сказать сыну. Впрочем, как и я. Я могла бы сказать если ты уйдешь в Монтсеррат, то не встретишь женщину, которая могла бы полюбить тебя глубоко и сильно. А я умру от горя. Но этого говорить нельзя. Тина вернулась в гостиную с пакетом в руках:

— Это тебе.

Она протянула пакет Арнау; юноша этого не ожидал. Он развернул пакет с тем же любопытством, с каким на него смотрел Жорди, который тоже пребывал в неведении относительно его содержимого. Это был альбом с лучшими фотографиями, которые Тина снимала на протяжении двадцати лет, с первого зевка маленького ротика в роддоме (ах, какая же это гордость — стать матерью и отвечать за жизнь человеческого существа) до прошлого лета, когда он вернулся, загорелый и повзрослевший, из трудового лагеря французской НПО, действовавшей на территории Боснии. Он стоял рядом с Жорди, улыбавшимся в объектив камеры и к тому времени уже точно спутавшимся с неизвестной ей женщиной, потому что Реном уже тогда видела его в Лериде, в то время как он должен был находиться совсем в другом месте.

Арнау долго и внимательно рассматривал фотографии. Тина была уверена, что сумела растрогать его, но юноша не желает этого демонстрировать. Она заметила, что он быстро перевернул страницу со своей фотографией, сделанной в девятнадцать лет, где он был запечатлен на фоне елей и горных вершин, со взглядом, устремленным в далекие грезы, что за красавчик мой сын, а ведь это я его родила. Снимок, которым можно гордиться; сын, который выбивает почву из-под ног.

Спать пошли очень поздно, словно не желая, чтобы эти минуты тишины, пока они еще все вместе, заканчивались. Следует признать, что Жорди держался весьма неплохо и не устраивал никаких сцен; видимо, сдерживал эмоции до того момента, когда они останутся вдвоем. Поэтому Тина предпочла не отправляться в постель одновременно с мужем.

— Я разбужу вас утром, — сказал Арнау, заводя будильник.

— Не понимаю, почему ты должен ехать так рано.

— Спокойной ночи, Арнау.

— Спокойной ночи, папа. — Прежде чем закрыть дверь своей комнаты, он нежно поцеловал мать. — Спасибо за фотографии, — сказал он, — они меня очень порадовали.

Войдя в спальню, Арнау сел на край кровати. Машинально стал поглаживать Юрия, устроившегося посредине матраса. Кот жалобно мяукнул и подвинулся поближе к Арнау, у которого вдруг случилось прозрение или что-то в этом роде, и он сказал а ведь я тебя больше никогда не увижу, Юрий Андреевич. Родителей увижу, а тебя нет. После того как он стойко перенес последнюю семейную вечерю, последнюю беседу за домашним столом, последнее мытье посуды, последний подарок в виде снимков всей своей жизни, печаль обескураженной матери и гнев обезоруженного отца, только теперь, когда он гладил Юрия… вдруг на глаза навернулись слезы, которых он никак не ожидал, и он вновь подумал больше я тебя никогда не увижу, Юрий Андреевич, потому что ты очень старый. Доктор Живаго, охваченный непривычными эмоциями, ответил энергичным зевком и немедленно спрыгнул с кровати в поисках причины неизвестно откуда раздавшегося звука, поскольку с молодым хозяином он бесед никогда не вел.

И что теперь, думала Тина, сидя перед компьютером в ожидании, пока Жорди захрапит. Ни сына, ни мужа. Она открыла папку, которую ей дала Жоана, и вновь наткнулась на историю смерти Ориола Фонтельеса. Перечитала ее. Потом с помощью лупы стала разглядывать лица двух фалангистов на снимке чернильного цвета. Оба были в форме. Тот, кого она считала Ориолом, поскольку он выглядел моложе, был высоким и с растрепанными волосами. Второй был зрелым мужчиной, смуглым, с зализанными назад волосами и тонкими, аккуратно подстриженными усиками. Она принялась перечитывать статью: честный человек, трудолюбивый педагог, герой и мученик. Потом стала представлять себе, как все произошло, чтобы не думать об Арнау. Решила перечитать обнаруженные в школе тетради, исписанные мелким четким почерком. Жорди все еще не храпел. Дорогая моя доченька, не знаю, как тебя зовут. Так он начинал свое послание. Дорогая моя доченька, не знаю, как тебя зовут, но знаю, что ты существуешь, потому что видел твою ручку, маленькую и нежную. Мне бы хотелось, чтобы, когда ты вырастешь, кто-нибудь показал тебе эти строки, потому что я хочу, чтобы ты их прочла. Меня пугает то, чтó тебе могут обо мне рассказать, особенно твоя мать. Поэтому я пишу тебе это письмо, которое будет очень длинным, и наверняка, когда оно дойдет до тебя, меня уже не будет в живых. Но ты не слишком опечалишься, потому что, скорее всего, так и не узнаешь меня. Знаешь что? У меня такое ощущение, что это письмо — как свет звезд: когда ты его получишь, меня уже много, очень много лет не будет в живых. Дорогая моя доченька, не знаю, как тебя зовут. Дорогой мой сынок Арнау, я знаю, как тебя зовут, но не знаю, какой ты.

Именно тогда она решила перепечатать текст всех четырех тетрадей. И опубликовать их, чтобы сохранить память о человеке, потерпевшем поражение. И еще она сказала себе, что завтра, когда она запечатлеет последний поцелуй на щеке сына, она скажет, что ужасно его любит, и попросит, чтобы он простил ее, потому что она не сумела сделать все иначе. И еще скажет, что боится идти к врачу, потому что не знает, что тот ей скажет. Она скажет все это сыну, когда заключит его в последнее объятие. Потом Тина аккуратно сложила тетрадки в коробку и отправилась в постель, чтобы погрузиться в храп Жорди.

Насколько Тина помнила, Арнау впервые намеренно обманул их. В семь тридцать утра, когда зазвенел будильник, призывавший их отправляться в школу, они, к своему огорчению, обнаружили, что их сын уже несколько часов как бесшумно исчез из их жизней.

18

Она ждала ее стоя, опершись на трость. Служанка оставила их наедине. У сеньоры Элизенды был печальный и несколько рассеянный взгляд, устремленный на стену. Она села и продолжала смотреть куда-то вдаль, полностью игнорируя посетительницу. Потом пошевелила тростью, похоже приглашая гостью сесть. И только тогда Тина поняла, что эта старуха с таким живым взглядом слепа. Испытывая неловкость, она опустилась на диван напротив хозяйки. Могли бы меня предупредить, что сеньора из дома Грават слепа. Она без всякого стеснения окинула взглядом гостиную. Она была обставлена со вкусом и явным стремлением к удобству. Картины в глубине комнаты напоминали работы Уржеля, Вайреды и Вансельса и, вполне возможно, были подлинниками. Возле камина — то ли секретер, то ли комод, весь заставленный фотографиями в рамках. Над камином — портрет молодой, поразительно красивой женщины, руки которой, словно крылья лесной голубки, таили в себе трепетное желание взлететь, но вместо этого нежно держали раскрытую книгу. По взгляду, по глазам Тина поняла, что это портрет сидевшей перед ней сеньоры.

Молчаливая служанка принесла чай и принялась расставлять чашки. Пока она не вышла из комнаты, сеньора Элизенда хранила молчание. Потом бросила, словно продолжая давно начатую беседу:

— Так что это за вопросы по поводу какой-то там книги?

Тина вынула из портфеля одну из тетрадей Ориола и наугад раскрыла ее:

— Это не совсем книга, скорее тетрадь. Вернее, несколько тетрадей. Мне бы хотелось, чтобы вы на них взглянули. — Она протянула тетрадь, но тут же, смутившись, отдернула руку. — Простите.

— О чем идет речь?

— Вы ведь были знакомы с Ориолом Фонтельесом, не так ли?

В комнате повисла густая, тяжелая, мрачная тишина. Тина почувствовала неловкость и посмотрела по сторонам, словно ожидая, что сейчас кто-то сюда войдет; потом закрыла тетрадь.

— Разумеется, я с ним знакома, — сказала дама. Тина заметила, что, несмотря на то что дама слишком худа и восемьдесят пять лет ее явно непростой жизни оставили неизгладимый след на ее лице, в ее чертах все еще угадываются остатки прежней красоты, никак не желающей покинуть ее.

— Я ищу его дочь. И жену, если она еще жива.

Сеньора сделала паузу, короткую, очень короткую, однако Тина ее заметила.

— С какой целью? — спросила она наконец.

У нее даже тембр голоса изменился. Тина молча вернула тетрадь обратно в портфель.

— Понимаете… Я готовлю книгу и альбом с фотографиями Пальярса и… — Сеньора повернулась на голос, и Тине показалось, что ее мертвый взгляд, такой же пронзительный, как у Арнау, проникает в самую глубину ее существа.

Она с трудом продолжила:

— И… и мне хотелось бы включить туда фотографии дома Грават.

— А зачем вы хотите поговорить с дочерью сеньора Фонтельеса?

— Ну… понимаете… я нашла несколько писем и…

— Ориола? — Несколько секунд, чтобы взять себя в руки. — Сеньора Фонтельеса?

Молчание. Обе женщины напряглись. Уже много лет сеньора Элизенда не чувствовала себя такой обескураженной.

— Где вы их обнаружили?

— Так вы скажете мне, где я могу найти дочь Фонтельеса, или нет?

Сеньора Элизенда поднялась, опираясь на трость. Она привыкла повелевать с семи лет, когда ее мать в одночасье исчезла из дома. В семнадцать лет, когда отец организовал для нее первый взрослый праздник, на который в Торену приехала группа политиков и финансистов, никогда прежде не бывавших в далеких горных селениях, где можно испачкать ботинки, она поняла, что ее ум и ее красота убийственно действуют на мужчин и могут ей весьма пригодиться. С тех пор она хорошо усвоила: немного ловкости и сноровки, и она всегда добьется своего. Чтобы доказать это, она перестала разговаривать со всеми мужчинами, которые пытались за ней ухаживать, и ограничилась тем, что отдавала им распоряжения. И это был истинный успех: она легко подчинила себе всех окружавших ее особей мужского пола, включая Жозепа и отца. И Бибиана, сидя на краешке кровати и маленькими глотками отпивая ромашковый чай, думала а я всегда знала, что эта девчушка — самая сметливая из всех. Но ошибка Элизенды состояла в том, что теперь она полагала, что легко может покорить весь мир, и никто не предупредил ее, а она сама не догадалась, что бывают моменты, когда жизнь начинает слишком сильно давить на тебя и надо уметь вовремя согнуться, дабы окружающий воздух не разнес тебя на куски. Ее сердце разорвалось на мелкие кусочки двадцатого июля тридцать шестого года, когда шайка анархистов из Тремпа, подстрекаемая, вдохновляемая и ведомая завистливыми убийцами из их деревни, расстреляла ее отца и брата, заставив ее вступить на единственно возможный путь: ничто не будет забыто. Ничто и никогда, Бибиана, клянусь тебе.

— Вам следовало бы показать мне эти письма.

— Нет. Они личные и вас не касаются.

— Нет ничего, связанного с Ориолом Фонтельесом, что бы меня не касалось.

— Что вы имеете в виду?

— Я инициировала, финансировала и всячески поддерживала процесс его беатификации.

— Что вы хотите этим сказать?

Сеньора Вилабру вновь села. Она восстановила контроль над ситуацией и не желала вновь его утратить.

— Этой весной святой отец причислит Досточтимого Ориола Фонтельеса к лику Блаженных.

— Вы шутите?

— А вы что, ничего не слышали об этом?

— О беатификации Фонтельеса?

— Именно.

— Нет. Эти вопросы… — у нее промелькнула мысль об Арнау, — далеки от моих интересов.

— Сеньора. — Тон, лицо, жесты — все в этой женщине внезапно изменилось. — Ориол Фонтельес был большим другом этого дома. Большим другом в весьма трудные моменты, а также мучеником Святой Церкви. — Она неуверенным жестом слепого протянула руку к Тине. — Поэтому я хотела бы, чтобы вы оставили мне на несколько дней эти…

— Простите, мы говорим об одном и том же человеке? Потому что, если судить по тому, что написано в тетрадях… на святого он не похож.

Сеньора Элизенда повела тростью в сторону камина. Ее конец точно указывал на одну из стоявших на полке фотографий.

— Вот он. Другого не существовало.

Тина встала и подошла к камину. Крупный план Ориола Фонтельеса, смотрящего в будущее, которого у него не было. То же выражение лица, тот же изгиб губ, что и на автопортрете, который он сделал перед зеркалом школьного туалета. Но теперь на нем была форма фалангиста. Это был увеличенный фрагмент снимка, на котором он был запечатлен вместе с Валенти Таргой. Та же самая фотография, видимо, другой и не было. На полке стояли фотографии и каких-то других людей. Наверняка родственников сеньоры. На одной из них — каноник или кто-то в этом роде в обществе еще одного мужчины в саду дома Грават. Другая, будто специально выставленная на всеобщее обозрение фотография, в серебряной рамке, запечатлела рукопожатие той, в ком без труда можно было узнать сеньору Элизенду, только гораздо более молодую, и улыбающегося генерала Франко в окружении людей в военной форме, источающих радужные, пожалуй даже слишком радужные, улыбки. Единственным, кто не улыбался на этом снимке, была она. А еще фотографии смутно кого-то напоминающего мальчика в разные периоды его жизни. И другие незнакомые люди.

— Да, это тот же человек, — признала Тина. — Я не знала, что…

— Вы просто обязаны дать мне эти письма. Почему вы говорите, что на святого он не похож?

— Письма предназначались его дочери. Я не могу…

— У сеньора Ориола не было никакой дочери.

— Нет, была.

— Уверяю вас, не было.

— А его жена?

— Она умерла приблизительно в то же время, что и он.

— Какое совпадение.

— Это мы были семьей Ориола.

— Да, но…

— Я единственный живой свидетель его гибели.

— Вы?

Сеньора Элизенда указала тростью на диван; Тина перестала разглядывать фотографии и села, как ей велела сеньора. Тогда сеньора Элизенда сказала трагедия состоит в том, что с течением времени из людской памяти стираются даже героические поступки, но мои воспоминания сотрет лишь смерть. В тот вечер здесь все бурлило и кипело. Алькальд Тарга вместе со своими людьми совершал обход, чтобы не позволить банде партизан прорваться в Торену и совершить здесь зверства, потому что маки приступили к захвату Валь-д’Арана, хотя вряд ли вы знаете, о чем идет речь. А в это время вышеупомянутый кандидат в Досточтимые, мученик и слуга Божий Ориол Фонтельес Грау, находился в школе, исполняя свой долг учителя. Уже было поздно, но он всегда задерживался в классе допоздна, поскольку превратил свою профессию в форму существования. Все дети Торены, все родители детей Торены могут подтвердить, сколь самоотверженно он отдавал всего себя делу обучения деревенских детей жизненным истинам и католической религии. С тех пор как он приехал сюда, многое в деревне стало меняться в лучшую сторону, ибо он был способен вселить мир и спокойствие в семьи, разобщенные войной. Мы можем предоставить все свидетельства и установить очередность всех событий, которые привели вышеозначенного кандидата в Досточтимые, слугу Божьего Ориола Фонтельеса Грау, к праведному мученичеству. Итак, события разворачивались следующим образом: в восемь часов вечера девятнадцатого октября тысяча девятьсот сорок четвертого года, после утомительного рабочего дня в школе, Ориол Фонтельес заметил свет в церкви Сант-Пере. Он был очень удивлен, поскольку настоятель церкви отец Аурели Бага Риба, ныне, кстати, прилежный постулатор данного Процесса, уже два дня пребывал в Сеу-д’Уржель по случаю рабочего визита к сеньору епископу. Будучи человеком неравнодушным и истинным ревнителем благочестия, будущий Досточтимый бросился в церковь, дабы узнать, что там происходит. Едва он открыл дверь храма, как стал свидетелем ужасной и жестокой действительности: шайка маки, партизан, бандитов, коммунистов, сепаратистов и анархистов пыталась завладеть дарохранительницей, в которой хранились Святые Дары, с очевидным намерением переплавить в слитки те немногие золотые детали, что в ней были. Наш постулант, пришедший в ужас от сего зрелища, возмущенный и разгневанный, издал страшный крик, который насторожил Валенти Таргу Сау, в то время алькальда Торены, и сеньору Элизенду Вилабру Рамис, ныне выступающих свидетелями по делу о беатификации. Последним удалось проникнуть в церковь и в полном бессилии (ибо у них не было никакого оружия) наблюдать из угла акт мученичества названного постуланта. Итак, по свидетельству вышеупомянутых Тарги и Вилабру, они вынуждены были, оцепенев от ужаса и бессилия, созерцать следующую картину: слуга Божий Ориол Фонтельес бесстрашно бросился к нечестивым агрессорам, проклиная их и призывая отказаться от сего страшного богохульства. Партизаны же, не обращая ни малейшего внимания на его мольбы, лишь смеялись и угрожали ему смертью. Однако, несмотря на серьезные прямые угрозы, постулант пренебрег опасностью и смело направился к дарохранительнице.

Свидетели заявляют, что все, что они видели и удостоверяют, является чистой правдой, и утверждают, что слуга Божий Ориол Фонтельес, возмущенный демонстративной непочтительностью группы святотатцев, резко оттолкнул двоих из них и подошел к алтарю. Остолбенев от неожиданности, налетчики не сразу прореагировали на сей смелый шаг, и постулант успел крепко обхватить руками дарохранительницу. Командир преступников потребовал, чтобы он немедленно отошел от алтаря, но Ориол Фонтельес ответил, что, пока он жив, он оттуда не уйдет. Что он готов отдать жизнь за дарохранительницу, Святые Дары и за Святую Мать Церковь (дословная цитата). После некоторого колебания командир бандитов (печальной памяти бывший контрабандист по фамилии Эспландиу) хладнокровно прицелился в мученика и выстрелил; пуля попала прямо в благородный лоб слуги Божьего, что повлекло за собой почти мгновенную смерть, согласно заключению судебного медика дона Самуэля Саэса де Самора, который произвел осмотр тела. Самый необычный факт, который мы хотим довести до сведения трибунала сего Процесса, состоял в том, что после того, как новомученик отдал свою жизнь за Католическую церковь, дарохранительницу и Святые Дары, как ни старались злодеи оттащить его тело от дарохранительницы, им это так и не удалось. Никакими смертными силами нельзя было оторвать его от святыни. Какое-то время, осыпая бездыханное тело ругательствами и проклятиями, они еще пытались что-то сделать, но потом командир приказал им спасаться бегством, пока не прибыли силы правопорядка. В память о своем зловещем рейде они бросили пару гранат, которые, взорвавшись, повредили северный фасад здания мэрии и вызвали небольшой пожар.

Сеньора Элизенда Вилабру Рамис свидетельствует, что, как только убийцы и богохульники покинули храм, она подбежала к мученику Ориолу и, пребывая под впечатлением от увиденного, не прилагая никаких усилий, с легкостью разомкнула руки постуланта, обнимавшие дарохранительницу. Сей факт удостоверяет вышеупомянутый Валенти Тарга, свидетельство которого прилагается. К документу также прилагается ценное свидетельство отца Аугуста Вилабру Брагулата, который немедленно, как только получил уведомление, явился на место событий и подтверждает все вышесказанное.

— Я обо всем этом понятия не имела. Вы меня просто ошеломили.

Сеньора Элизенда вела свой рассказ, низко склонив голову, словно так воспоминаниям было легче струиться по памяти. Закончив, она указала на чайный сервиз, и только теперь Тина осознала, что даже не притронулась к чаю. Она отпила из чашки и сказала, что в одном из журналов того времени она нашла несколько иную интерпретацию событий.

— Я знаю, но им не стоит верить. Они же ничего не видели.

На основании всего вышеизложенного мы завершаем сей Процесс, и в качестве прелата данной епархии заявляем, что постулатор сего дела подтверждает публичную славу, благочестивую жизнь, проявленные добродетели и чудеса слуги Божьего Ориола Фонтельеса Грау. Также мы удостоверяем, что был в полной мере соблюден декрет Урбано VIII об отсутствии преждевременного культа, и высказываем свое мнение о многократно упомянутых выше событиях. Что касается расследований, именуемых processiculi diligentiarum, то мы вынуждены констатировать, что помимо не представляющих ценности личных заметок и вполне обычной и заурядной почтовой корреспонденции мы не обнаружили никаких документов, дневников, записей, письменных размышлений, любого рода теологических или философских исследований, которые могли быть приложены к сему делу в качестве доводов как в пользу, так и против кандидата в Досточтимые. Исходя из вышесказанного сегодня, восемнадцатого октября тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года, спустя ровно десять лет со дня героической смерти постуланта, властью, данной нам Святой Матерью Церковью, мы объявляем, что в момент смерти сеньор Ориол Фонтельес Грау самым героическим образом проявил свои христианские добродетели, в связи с чем мы с полным основанием можем считать его истинным мучеником и объявляем его досточтимым.

В присутствии постулатора, преподобного отца Аурели Баги Рибы, настоятеля прихода, в котором произошли вышеописанные события, и главного нотариуса сего епископата, монсеньора Норберта Пуги Клозы, мы удостоверяем, что предварительный Процесс завершен и заверен печатью в полном соответствии с церковными предписаниями относительно процесса беатификации, который в будущем может быть возбужден в пользу Досточтимого Ориола Фонтельеса Грау. Tenore praesentium indulgemus ut idem servus Dei venerabilis nomine nuncupetur. Жоан, епископ Сеу.

— Вся ответственность за доставленную всем нам радость полностью лежит на вас, сеньора Вилабру, — сказал святой отец с блестящими от навернувшихся слез глазами. Потом он обратился ко всем присутствующим: — Вы даже представить себе не можете, сколько бы всего я отдал за то, чтобы увидеть момент, когда мы сможем поклониться образу святого, который стал таковым, если мне будет дозволено, в этой церкви.

— Вы еще много лет проживете, святой отец, — изрекла сеньора Элизенда.

Пере Казас из дома Мажалс изобразил на лице любезную улыбку. Улыбался он исключительно из приличия, по долгу службы, ибо это было первое мероприятие, на котором он присутствовал в качестве алькальда, и ему хотелось по возможности дистанцироваться от памяти, которую оставил о себе его предшественник. Они находились в обшарпанном зале заседаний мэрии, в котором алькальд, вдова Вилабру и члены муниципалитета принимали священника, дабы поговорить о будущем Блаженном и Святом нашей деревни. Ну вообще-то, он был не совсем из нашей деревни, черт возьми, ну да ладно, сделаем вид, что он тут родился.

— Дело о беатификации может быть открыто лишь по истечении пятидесяти лет со дня смерти Досточтимого.

— То есть в тысяча девятьсот девяносто четвертом году, — с сомнением произнес новый алькальд. Возможно, он представлял себе, что все еще будет руководить муниципальным советом.

— Сегодня великий день для нашего прихода, школы и всей деревни, — заявил святой отец, все еще горя энтузиазмом.

— И для Испании. — Алькальд с недоверием обвел взглядом собрание.

— Да, разумеется, — откликнулся кто-то в зале.

Затем они приступили к дегустации фаршированных оливок в память о Досточтимом и к обсуждению важнейшего вопроса: будут ли перила у будущего моста через Боскарро каменными или железными и в чем преимущества того и другого материала? Элизенда Вилабру отделилась от компании и стала смотреть на открывавшийся из окна уголок деревни со школой и церквушкой Сант-Пере. Все выглядело таким же спокойным и безжизненным, как и в тот день, когда несколько лет назад она, как обычно, отправилась на исповедь и отец Аурели провел ее в ризницу и поведал о долгих беседах, которые он вел с ее дядюшкой, отцом Аугустом, и в результате которых я полностью присоединился к его твердому намерению поддержать дело учителя-мученика (вы ведь тоже, как я понял, его поддерживаете, не так ли?); ваш дядя рассказал мне о впечатляющих подробностях образцовой жизни этого человека, и я принял решение выступить в качестве постулатора Процесса, разумеется при полной поддержке отца Аугуста. Я надеюсь на ваше сотрудничество, сеньора, равно как и на помощь другого непосредственного свидетеля событий. Далее отец Аурели подчеркнул, что хотя он не может утверждать это наверняка, но полагает, что если епископат признает чудо, о котором свидетельствуют документы дела, а именно невозможность отделить тело мученика от дарохранительницы, то его можно будет включить в будущий процесс беатификации. Священник, казалось, всеми порами своей кожи источал энтузиазм и уверенность в успехе, и сеньора Вилабру торжественно подтвердила свое согласие и заявила можете рассчитывать на мое содействие любого рода, включая и экономическое, святой отец. И в качестве доказательства приложилась к его руке и с присущей ей ловкостью незаметно всунула ему в ладонь аккуратно сложенную купюру. Ну что ж. За работу!

Вечером того же дня сеньора Элизенда Вилабру в мэрии сообщила о состоявшемся разговоре Валенти Тарге, потребовав, чтобы он всячески способствовал успешному продвижению дела; всячески, ты понимаешь, что значит «всячески»? Потом они несколько минут провели в полном молчании, словно в память об усопшем, после чего она сказала ну, в общем, сам знаешь. И вот теперь, в зале заседаний мэрии, после признания Ориола досточтимым, когда Элизенда обернулась после недолгого созерцания окрестного пейзажа, ей показалось, что Валенти с портрета на стене боязливо отвел взгляд.

— Теперь вы осознаете важность, которую могут иметь эти письма для досье будущего Блаженного?

— А если они произведут противоположный эффект?

— Но они могут послужить установлению истины. Оставьте мне их, и можете прийти за ними завтра приблизительно в это же время.

— Нет. — И переводя разговор на другую тему: — То есть другим свидетелем смерти Фонтельеса был алькальд Тарга, так?

— Да. Но его нет в живых. Он умер сорок лет назад.

Она встала и подошла к комоду с фотографиями. Словно вполне зрячая, точно указала на снимок, скромно задвинутый к стене. Черно-белая фотография, как почти и все остальные. Сидя за огромным столом, зрелого возраста мужчина вопрошающе, будто требуя от фотографа ответа на поставленный вопрос, смотрел в объектив. То ли благодаря уверенной позе, то ли из-за требовательного взгляда он весь источал неудержимую энергию. Темные, зачесанные назад волосы и прямые тонкие усики. Одет он был не в форму, а в элегантный темный костюм. В пепельнице — наполовину выкуренная папироса; за алькальдом — испанский флаг, а выше, уже почти за кадром, — портрет генерала Франко. Часы на другой стене показывают девять. Утра или вечера. Хорошая фотоэмульсия, подумала Тина: все детали отчетливо просматриваются, хотя фотография очень старая. По положению руки можно было предположить, что Валенти Тарга только что повесил трубку черного телефонного аппарата. Проницательный взгляд его светлых глаз был направлен не вперед, а несколько правее, в сторону мертвецов на кладбище.

— Это Валенти Тарга?

— Да.

Тина впервые смогла четко рассмотреть его лицо.

— Похоже, в деревне о нем не слишком хорошая память.

— Да что люди знают… — Сеньора произнесла это с глубочайшим презрением, словно сплевывая сквозь зубы.

— Я его представляла гораздо моложе.

— Здесь он сфотографирован незадолго до смерти.

Хозяйка дома Грават вернулась к дивану без помощи трости. Тина вновь посмотрела на снимок, чтобы запечатлеть в памяти эти черты.

— Ему было пятьдесят лет, или пятьдесят один.

— В каком году это было?

— В тысяча девятьсот пятьдесят третьем, — ни минуты не колеблясь, ответила сеньора.

Валенти Тарга смотрел не на Тину, а вправо, на мертвых, туда, где сейчас стояла Элизенда; он только что с озабоченным лицом повесил трубку и сделал энергичный жест фотографу. Элизенда Вилабру, всего неделю назад ставшая вдовой, одетая в траур, холодная, неприступная, в ожидании застыла перед столом алькальда. Она ждала, пока тот заговорит. Краем глаза посмотрела на настенные часы: девять часов. Когда фотограф закрыл за собой дверь кабинета, оставив их наедине, она в ярости обратила взгляд к алькальду.

— Ну, что случилось? — нарушила она молчание.

— Странный звонок.

— И для этого ты заставил меня сюда прийти?

— Ну поскольку ты не разрешаешь мне приходить к тебе…

— Так что в нем странного? — спросила она, подбородком указывая на телефон.

— Какой-то незнакомец хочет что-то сообщить мне о Туке.

— Тебе? — Тяжелая пауза. — Кто?

— Некий Даудер. Звонила его секретарша.

— Ты его знаешь?

— Нет. Она говорит, что он — настоящий владелец Валь-Негры.

— А почему он не обратился ко мне?

— Он говорит, что располагает информацией, которая…

— Никому не должно быть известно о том, что я хочу купить…

Она посмотрела ему прямо в глаза:

— Кому ты об этом рассказывал? Перед кем бахвалился?

— Никому я ничего не рассказывал! — в возмущении вскочил Валенти.

— Не кричи на меня, — сказала она тихим голосом, — не забывайся.

Валенти Тарга провел ладонью по лицу и удрученно опустился на стул.

— Так кому ты хотел пыль в глаза пустить?

Молчание. Элизенда отвернулась к окну. Серое небо ноября. Еще один холодный день с гололедом на дорогах. Сеньор дон Валенти Тарга, палач Торены, открыл рот и вновь закрыл его. Поскольку он так ничего и не произнес, она, продолжая вглядываться в свинцовое небо, сказала кто тебе позволил вмешиваться в мои дела.

— Дело в том, что я…

— Нет-нет… — еле слышно прервала она его, — я тебя спрашиваю, кто тебе позволил.

— Никто. — Валенти склонил голову, признавая свое поражение.

— Отлично. А теперь я тебе кое-что объясню.

Она пристально посмотрела на него. Алькальд съежился на стуле, как провинившийся ученик в классе сеньориты Руфат. Элизенда заговорила медленно и размеренно, словно обращаясь к маленькому ребенку:

— Лыжная станция — это долгосрочное вложение капитала, и если выйдет неудачно, значит не повезло. Что меня по-настоящему интересует, так это продать Туку шведам. Если это сработает, то я стану такой богатой, что…

— Но мне это все известно.

— Смотри на мои губы, когда я говорю, — сухо сказала она. — Чтобы продать гору, сначала я должна купить ее по частям и по низкой цене. Ты мне в этом поможешь, а я тебе щедро заплачу. Договорились?

— Да, сеньорита Руфат.

— Но если пойдут слухи, то о низкой цене можно забыть. — И ласковым тоном: — Ну а теперь скажи мне, с кем ты об этом говорил, или я тебя накажу и не пущу на перемену.

— Ну, может быть, я что-то и сказал… ну, не знаю, правительственному уполномоченному…

— Да ты полный дурак, ты и твои чертовы дружки фалангисты.

— Не оскорбляй меня.

— Я буду делать все, что мне заблагорассудится. — Она указала на стоявший на столе аппарат. — Кроме того, о таких вещах нельзя говорить по телефону.

— Почему?

— Потому что телефонистка может подслушивать.

— Но Синтета очень…

— Она сплетница, как, впрочем, и все вокруг.

Элизенда вновь устремила взгляд в окно, раздумывая над чем-то. Потом посмотрела на Таргу:

— Ну хорошо. Поезжай на встречу с этим Даудером и разубеди его в моих намерениях купить Туку. И чтобы он ясно понял, что не ты принимаешь решения. И еще напомни этому своему уполномоченному, что он еще не прошел освидетельствования, и если он не хочет, чтобы гражданскому губернатору было доложено…

Расстроенный Валенти встал, надел пальто и шляпу и открыл дверь кабинета.

— Как же тебя раздражает, когда я денежки зарабатываю.

— Ради бога, Валенти! — Теперь она возмутилась по-настоящему: да этот человек действительно дурак. — Да зарабатывай ты сколько хочешь, — она сказала это намеренно поучительным тоном, — но никогда не болтай ни обо мне, ни о моих делах со своими дружками. Никогда. — И прежде, чем Валенти исчез за дверью, Элизенда тихо добавила, глядя в окно: — И будь осторожен, — возможно, этот Даудер всего лишь посредник.

Валенти вернулся в кабинет и прикрыл за собой дверь. Раздраженно:

— Я буду делать то, что сочту нужным.

— Вот уж нет, если речь идет о моих деньгах. Ты скажешь ему, что у меня нет ни малейшего интереса что-либо покупать. Именно этими словами. И пусть засунет свою гору куда подальше.

— Но тогда все затянется.

— Да. По твоей вине. Потому что тебе нравится строить из себя важного человека. Вот и останешься без комиссионных.

Валенти вышел, с силой хлопнув дверью своего кабинета.

— Валенти, — позвала она, не повышая голоса.

Дверь снова открылась.

— Ты же знаешь, я не люблю, когда хлопают дверью.

Сеньор Валенти Тарга, весь красный от гнева, вновь закрыл дверь, на этот раз мягко и плавно. Сеньора Элизенда даже не удостоила его взглядом; она не могла тогда знать, что в последний раз видит алькальда Торены живым. Оказывается, на шоссе, ведущем в Сорт, на теневом склоне есть три крутых поворота. В ноябре, по утрам, если проявить неосторожность, занос на гололеде неизбежен. Это случилось на втором повороте, на Пендис. Судя по всему, Валенти назначил встречу в Сорте на десять часов и не хотел опаздывать на таинственное свидание; как показало расследование, он ехал со скоростью более пятидесяти километров в час, и у него не было времени правильно прореагировать. Машина камнем слетела вниз по склону и врезалась в подпорную стену, которую Тарга сам же и возвел у границы округа, чтобы предотвратить осыпание грунта и чтобы в нужный момент у него была возможность убить себя.

— Да-да. Ему был всего лишь пятьдесят один год.

— Он был весьма… неоднозначным человеком, — серьезно сказала Тина, беря печенье.

— Да. Но он взял на себя смелость внести порядок в царивший тогда хаос, — ответила дама.

Элизенда все еще не притронулась к чаю. Она думала о ноябрьском дне пятьдесят третьего года, дне, когда Эрнест Тремоледа Санчо, алькальд Сорта, позвонил ей и сказал сеньора Вилабру, случилось несчастье. Ей пришлось ехать в больницу Тремпа, там она увидела растерзанного Валенти, и там же ей сказали от имени гражданского губернатора ну и что мы теперь будем делать, ведь после него никто не захочет стать алькальдом. Или поставим вопрос о присоединении деревни и долины к округу Сорт?

— Скажите дону Назарио, что завтра же у него будет доброволец.

— Спасибо, сеньора.

Сеньора Элизенда спросила, указывая на истерзанный труп Валенти Тарги:

— Что произошло?

Ей рассказали о гололеде и цементной подпорной стенке, и она подумала да, не вовремя ты умер, Валенти, так и не разузнал для меня, кто же такой этот Даудер, который каким-то образом оказался в курсе предварительных торгов по Туке.

— Вы не могли бы подтвердить личность покойного, сеньора?

— Что?

— Судебный медик спрашивает, подтверждаете ли вы личность покойного. Это всего лишь формальности, сеньора.

— Хорошо. И что я должна сказать?

— Удостоверяете ли вы, что это сеньор Валенти Тарга?

Ну да, это Валенти, моя ошибка. Человек, который должен был отомстить за меня, мой Гоэль, Гоэль моей семьи. Он исполнил свой долг, а потом допустил ошибку. Допустил непростительную ошибку. Как же я тогда возненавидела тебя, Валенти. Ведь я знаю, что ты совершил это преднамеренно.

— Спасибо, сеньора.

Вдова Вилабру, тридцати восьми лет от роду, с горестным выражением лица и в траурных одеждах, от души поблагодарила железобетонную стену, поскольку в каком-то смысле это сооружение второй раз за последнюю неделю сделало ее вдовой и освободило от тяжкого груза. Завершился определенный этап, закончилась книга. Прощай, Сантьяго. Спасибо за первоначальный импульс. Прощай, Валенти. Спасибо за услуги. Теперь моя очередь. И хор вторил ей in saecula saeculorum.

— Почему вы утверждаете, что на святого он не похож?

— Ну, для начала он не верил в Бога.

— Это клевета.

— И у него была любовница.

— Это совершенная неправда. И знайте, что святость мученика измеряется степенью героизма его смерти.

— Простите, но я сюда пришла не для того, чтобы вести с вами теологические беседы, а чтобы отыскать следы родных Ориола.

— В живых никого не осталось.

— Это дело о беатификации — какой-то фарс. Ориол Фонтельес заслуживает памяти совсем другого рода.

Сеньора Элизенда приложила руку к груди, словно нащупывая там что-то. Потом поднялась. Несмотря на ее крайнюю худобу, слепоту и бремя возраста, которое она несла гордо и достойно, ее фигура внушала нечто такое, что помешало Тине продолжить свою обвинительную речь.

19

Покашливание Элвиры Льюис было явно как у чахоточной. Ориол не знал, могла ли она заразить других детей, но прекрасно понимал, что гораздо более жестоко было бы заявить ее родителям: не отправляйте ее больше в школу, пусть умирает дома. Поэтому он позволял ей кашлять в школе, около печки. Покашливание Элвиры Льюис было единственным звуком, раздававшимся в классе. Он оглядел своих учеников. Трое отсутствовали: у Микела из дома Бирулес была ангина, и еще не пришли Селия и Роза Эспландиу из дома Вентура. Прочитав «Отче наш», дети сели, делая вид, что не видят пустых парт сестер Жоана Вентуреты, и в упор смотрели на учителя. А он слышал лишь кашель Элвиры Льюис и с трудом выдерживал молчаливые взгляды своих учеников. Он собирался давать старшим материал о реках Испании (Миньо, Дуэро, Тахо, Гвадиана, Гвадалквивир, Эбро, Хукар и Сегура) и их основных притоках (Силь, Писуэрга, Эсла, Тормес, Алагон, Альберче, Хениль, Гальего и Сегре). А младшие должны были заниматься чистописанием. Но он натолкнулся на безмолвные растерянные взгляды учеников, потому что все они думали о пустых партах сестер Вентуреты, которых не было в классе, потому что не было их брата, не было их отца, а вот сеньор учитель накануне вечером был в их доме, когда оттуда вывели Жоана Вентурету; и об этом знала вся деревня; послушай, но на нем не было фалангистской формы; да, но он был там; но ведь он был очень расстроен и огорчен; но при этом ничего не сделал; у него было такое лицо, что больно смотреть; а что толку от этого лица, это все крокодиловы слезы; он такой же фашист, как и те, другие. Не кричи. Но меня бесит, что я даже заявить на него не могу. Не лезь не в свое дело. И ради бога, не болтай об этом в кафе.

Это был настоящий день тишины, потому что все спрашивали себя, что сделает алькальд Тарга, если старший Вентура не явится в мэрию, что было вероятнее всего. Естественно, невозможно, чтобы он убил ребенка, но что он сделает? Позволит своим врагам втихаря насмехаться над собой, потому что Вентура, несмотря на все угрозы, так и не явился? А? Вы что же, хотите, чтобы мы вернулись к беспределу анархистских банд, а? А шут его знает, придет ли Вентура! Каким-то известным всем способом, хотя никто ничего, разумеется, не знал, был пущен слушок, чтобы донести до ушей Вентуры благую весть, объявленную всем людям доброй воли, о том, что за четыре дня до Рождества Ирод повелел заключить в тюрьму его сына, и вся деревня была убеждена, что Вентура-отец услышит призыв и отправится в путь по тропам Палестины, ведомый путеводной звездой, и, явившись в полночь в Вифлеем, сдастся Валенти Тарге, уроженцу, как и он сам, Алтрона, но при этом алькальду Торены. Дабы спасти жизнь своего сына, Жоана Вентуреты, которого в данный момент оповестили о том, что уже полдень, а твой отец не подает никаких признаков жизни, ты ведь знаешь, что это означает? Это означает, что пора тебе молиться. И Вентурета попросил папиросу, пожалуйста, папиросу, потому что он не хочет наложить в штаны и ему нужно что-то, что поможет отвлечься от страха. А поесть ты не хочешь, Вентурета? Вечером, когда дети, как никогда молчаливые и поникшие, возвращались домой, отучившись последний день в школе, печальные и расстроенные, потому что рождественские каникулы начинались с комом в горле от гнетущего страха за жизнь Вентуреты, припозднившиеся успели увидеть, как в здание мэрии уже в четвертый раз за день заходит мать Вентуреты, чтобы вымолить пощаду для своего сына, и, низко склонив голову, говорит алькальду арестуйте меня, но только отпустите мальчика. На что Валенти Тарга презрительно отвечает я кабальеро и не приучен брать в плен женщин; и если ты не принесешь мне известий о своем муже, то больше не утруждай себя приходом сюда. И чтоб ты знала, мне из надежных источников известно, что твой муж время от времени тайком приходит к вам в дом.

— Ах так? — ответила с презрением Вентура. — И кто же вам рассказывает такие байки? Какой-нибудь негодяй, который желает мне зла.

— Учитель вовсе не негодяй и не желает тебе зла, — на ходу выдумал Тарга, не подозревая о последствиях того, что он говорит. А возможно, очень даже догадываясь, ибо на войне все средства хороши, и в великие моменты, когда жизнь трансформируется в Историю, лучше шагать с кем-то, чем одному. Ну а потом, ведь друзья и нужны для таких случаев. — Учитель просто настоящий патриот.

— Учитель врет.

Женщина отступила на несколько шагов и посмотрела Валенти Тарге в глаза.

— Да будь ты проклят на веки вечные! — с жаром бросила она, исчезая с глаз алькальда Торены.

Однако, несмотря ни на что, она приходила в мэрию еще во второй, третий, четвертый раз, но Валенти не принимал ее, приказав парню с тонкими усиками сказать, что если она вновь осмелится его побеспокоить и при этом не притащит за ухо своего мужа, если она снова вздумает устраивать тут перебранку, то мы убьем его прямо у тебя на глазах, поняла? Женщина вернулась домой вся в слезах, сокрушаясь невозможно, чтобы такое происходило со мной, я ведь не такой уж плохой человек, и люди сочувствовали ей и горестно вздыхали, когда она проходила мимо. Правда, были и такие, что, наоборот, говорили какого черта, вот и поделом, пусть расплачивается за то, что натворил ее муж. А некоторые поговаривали, что следовало бы сообщить кому надо о делишках алькальда. Кому сообщить, несчастная? Если ты донесешь на него, то тебя посадят в тюрьму как предательницу и маки. К кому ты собираешься идти? К генералу не-знаю-какому, простофиля ты этакая? Сейчас в Торене заправляет Фаланга, и точка. И пока маки бродят по горам, в Торене будет править Фаланга. Но ведь мой муж ничего во время войны не сделал. Ну да, это ты так говоришь. Клянусь; почему, ты думаешь, мы не убежали во Францию? Да чего вы все так боитесь? Ничего страшного не произойдет. Ведь это же всего-навсего ребенок!

Когда стемнело, перед Валенти предстала Роза, бережно неся перед собой свой раздавшийся живот, и сказала если ты мужик с яйцами, то сажай меня, но отпусти мальчика; Валенти молча выслушал ее, но ничего не ответил; вместо этого он позвонил в колокольчик; появился мужчина в форме с кудрявыми волосами, и алькальд что-то прошептал ему на ухо; кудрявый парень вышел, а Валенти осмотрел Розу с головы до ног и сказал а что происходит? Может быть, появился Вентура, а я не знаю? В ответ она попыталась назвать причины, по которым никак нельзя убивать четырнадцатилетнего мальчика; это были как базовые аргументы (в этом возрасте мы все невинны; достоверно известно, что парень не сделал ничего плохого), так и косвенные (угрызения совести после убийства ребенка). Валенти дал ей возможность вволю пораспространяться на эту тему, а когда пришел испуганный Ориол, которого о приходе жены оповестил мужчина с кудрявыми волосами, алькальд тут же утратил свой скучающий вид и сказал сеньор учитель, ваша супруга вот уже полчаса несет всякую чушь; будьте добры, отведите ее домой, а то она мне уже печенку проела, и Ориол схватил жену за руку и тихо сказал пошли, Роза; женщина резко вырвала руку и отправилась домой одна; расстроенный Ориол не посмел даже взглянуть на Валенти, и тогда тот сказал ему эй, послушай, чтобы учитель поднял голову и посмотрел на него. Когда Ориол поднял глаза на алькальда, тот весело подмигнул ему: ты же знаешь, женщины легко теряют голову; сохраняй спокойствие, как сегодня утром в школе.

— Но вы не знаете, что я сегодня утром делал в школе.

— Я знаю все. У меня очень хорошие информаторы. Я даже знаю, что Писуэрга — приток Тахо.

— Приток Дуэро.

— В этой реке я купался во время войны против коммунизма, а теперь твоя жена хочет, чтобы коммунизм возродился, и прикрывает это чувством милосердия.

— Моя жена не…

— Как я тебе уже сказал, с женщинами всегда так. — С силой захлопнув один из ящиков стола: — Но я не потерплю больше ничьего вмешательства в свою миссию по наведению порядка. — Переходя на крик: — Ты что, забыл, сколько солдат испанской армии полегло в засаде, а?!

Ориол Фонтельес не ответил на вопрос, который счел риторическим, да и ни к чему это было: поезд уже ушел. Однако он все же собрался с духом и спросил а сеньора Элизенда не просила вас прекратить это дело?

— Сеньора Элизенда сейчас в Барселоне, у нее срочные дела с этим жуликом, ее мужем, — дела, связанные с землями, которыми владеют те и другие Вилабру в нашей округе. Тебе нужны еще подробности?

— Я только спрашиваю, не просила ли она, чтобы вы оставили мальчика в покое?

— Сеньора Элизенда не обладает в Торене никакими властными полномочиями.

Во всей деревне было лишь две лампочки уличного освещения, и одна из них — на площади, около окна, в которое сейчас упорно и неотступно смотрела Роза, чтобы только не видеть своего мужа. Он знал это, знал, что она не отводит взгляда от площади, дабы не встретиться глазами с ним.

Вечером все были уверены, что Вентура вот-вот явится; всем хотелось верить в то, что известие застало его далеко от дома, поэтому он так запаздывает. На всякий случай, пока армия подсчитывала своих мертвецов и зализывала нанесенные воинской гордости раны, два взвода фалангистов заняли Торену и установили систему связи с ближайшей ставкой жандармерии на тот случай, если Вентуре придет в голову явиться вооруженным и с сообщниками. Валенти нервничал, в пустом желудке у него невыносимо урчало, и он все время постукивал металлической зажигалкой по поверхности стола, не в состоянии заниматься ничем иным, кроме как ждать момента, когда Вентура рухнет перед ним на колени и будет умолять о пощаде для своего сына; и тогда он наконец скажет ему как бы ты ни отрицал это, убийца, мерзкая свинья, это ведь ты в свое время покончил с сеньором Вилабру и не ждал, пока кто-нибудь придет просить снисхождения для старика, ну вот теперь пусть твой сын заплатит за это преступление, а он точно заплатит, как, впрочем, и ты, и я не успокоюсь, пока не покончу со всеми, кто участвовал в убийстве сеньора Вилабру и его сына, которому было всего двадцать шесть лет, когда с него спустили шкуру. Это он в свои двадцать шесть лет был ребенком, а не твой выродок, который выглядит стариком, потому что все мы, прошедшие через войну, постарели раньше срока, так что… который час?

— Пробило девять.

— Вентурете конец, и это не моя вина. Готовьте его.

Они быстро преодолели на черной блестящей машине триста метров, отделявшие их от уступов Себастья. На заднем сиденье заливался слезами Вентурета, такой же трус, как его отец, о, как далек он был от мужества, с коим, как говорят, встретил смерть Жозеп Вилабру, образцовый испанец, истинный патриот, когда проклятые анархисты облили его бензином. Рядом с мальчишкой — Гомес Пье, парень с кудрявыми волосами, андалусец со смуглой кожей. Впереди — Баланзо со своими тонкими усиками и незнакомый шофер. А на подножке автомобиля, ухватившись одной рукой за форточку, с пистолетом в другой — Валенти Тарга, раскачивающийся на холодном рождественском ветру и пребывающий в эйфории от принятого решения стереть еще одно имя из списка апостолов, которые должны были погибнуть в полном соответствии с законами биологии и жесткими требованиями мести. Вокруг деревни — взводы фалангистов в засаде на тот случай, если осмелятся напасть маки.

По дороге к уступам машина громко фырчала. Не может быть, чтобы я вот так умер, и он громко закричал я не хочу умирать; Валенти наклонился, просунул голову внутрь машины и спросил, что это он говорит? Он что, петь вздумал?

— Он говорит, что не хочет умирать, — ответил Баланзо. Тогда Валенти снова подставил лицо ветру, потому что не желал пропустить освежающие порывы холода на пути к своим чаяниям и прогрессу.

Вентурета увидел пятерых мужчин, несущих вахту возле места, куда его доставили, и начал полностью терять и так весьма призрачную надежду на то, что отец в последний момент все же неожиданно появится и победит всех плохих, потому что вокруг были только холод и мрак, подобный забвению. Его заставили выйти из машины и при свете фар подвели к живой изгороди, граничащей с кладбищенской оградой; мальчик опять разразился слезами, без конца приговаривая я не хочу умирать, я не знаю, где мой отец. И когда его привязали к стволу, он все продолжал плакать, осознавая неотвратимость уготованной ему участи, а потом изо всех сил закричал я боюсь, боюсь, боюсь! Валенти с помощью крепкой затрещины прекратил приступ истерии и презрительно бросил ему в лицо, что он трус и ему надо раз и навсегда научиться смело глядеть в глаза смерти, как умирают герои, чертов засранец. Потом отступил на несколько шагов, прицелился из пистолета, который так всю дорогу и держал в руке, и вдруг сказал я не собираюсь тебя убивать, трус, я только хотел увидеть, способен ли ты все это выдержать, не наложив в штаны, и Вентурета принялся стонать от отчаяния, от радости, от тоски, от счастья, от смертельного ужаса, низко склонив голову и опустив глаза, и тогда Валенти прицелился в затылок, который так аккуратно подставил ему мальчик, и в момент, когда тот уже поднимал голову, дважды выстрелил; Жоан Вентурета тут же перестал стонать, рыдать и испытывать страх и благодаря мне раз и навсегда превратился в доблестного одноглазого мертвеца.

Ночью главную площадь освещает тусклый унылый свет. Еще один фонарь светит на окраине, на выезде из деревни по дороге на Сорре и Алтрон. Оба источника света представляют собой слегка прикрытую металлической пластиной и раскачивающуюся на ветру обычную лампочку, которая не в состоянии осветить практически ничего. Из подслеповатого окошка учительского дома, не шевелясь и не произнося ни слова, Роза упорно смотрит на улицу, втайне надеясь, что раздавшиеся со стороны кладбища хлопки не были звуками смертельных выстрелов; она не хотела отворачиваться от окна, потому что там, за ее спиной, ее трусливый муж, катая по скатерти хлебные крошки, воображал, что полностью владеет ситуацией. В этот момент под лампочкой остановилась незнакомая полуразвалившаяся машина. Какой-то мужчина, которого никто раньше здесь не видел, вышел из нее и открыл заднюю дверцу, из которой выпал какой-то тюк. После чего автомобиль, чихая и задыхаясь, покатил вниз по дороге. Хотя тюк лежал прямо под лампочкой, невозможно было разглядеть, что это такое. Однако Роза сказала еле слышно его убили, убили мальчика, и поднесла руку к животу, а Ориол подошел к ней и положил руку на плечо, чтобы как-то ее утешить, но она сбросила его руку и тихо, но очень твердо сказала не трогай меня! На площади, под анемичным светом фонаря, Вентура-мать, стоя на коленях, в отчаянии пыталась закрыть ладонью дырки в черепе и в правом глазу своего сына, убеждаясь в том, что несчастье проникло в их дом, чтобы навсегда там поселиться. Талифа куми, подумал Ориол. Талифа куми, ну пожалуйста, талифа куми, чувствуя, как внутри у него, в пространстве его совести, отчаянная, исступленная ярость начинала отвоевывать место у страха.

Автомобиль сеньоры Элизенды проехал мимо машины незнакомцев, мчавшейся во весь опор к новой работе или к заслуженной рюмке коньяка. За пять минут до того, как Хасинто остановил машину перед домом Грават, семейство Вентура унесло тело с темной, стылой площади. Казалось, ничего необычного не происходит, но тишина звучала как-то иначе, угрожающе, словно вся деревня внимательно и напряженно прислушивалась к приглушенному гулу студеных вод Памано, поэтому сеньора решила зайти в мэрию, чтобы разузнать, что означает сие звенящее спокойствие.

Сеньор Валенти Тарга, облаченный в безукоризненную форму, в полном молчании предавался выпивке в компании с тремя или четырьмя незнакомцами, также в фалангистской униформе, и, увидев сеньору, сказал товарищи, пройдите в зал заседаний, я к вам скоро присоединюсь. Товарищи с бокалами в руках перешли в соседнее помещение, полное пыли и ненужной мебели, а Элизенда, сверкая глазами, спросила, что произошло или вот-вот произойдет. Валенти: не понимаю, о чем ты. Она: вы схватили Вентуру?

— Нет.

— А что ты натворил?

— Свершил правосудие.

Элизенда, невозмутимо и спокойно глядя ему в глаза, сказала не знаю, что ты имеешь против Вентуры, но уверяю тебя, он не имеет отношения к твоей миссии.

— Откуда тебе знать? — Взгляд Валенти был слегка затуманен коньяком, которым он защищался от жизни.

— Ты что, убил мальчика?

Вместо ответа Валенти одним глотком осушил бокал и поцокал языком. Тогда сеньора Элизенда Вилабру сказала с этого момента наши отношения будут иными, потому что мне совсем не нравится твой стиль, а еще она добавила не знаю, помнишь ли ты, но я дала слово, что ничего подобного не произойдет, и ты тоже заверил меня, что ничего такого не произойдет, что ты только хочешь преподать урок этой деревне, а теперь получается, что урок заключается в том, чтобы убивать детей.

— Минуточку-минуточку: ребенка. Только одного ребенка.

— Это самое печальное надгробие из всех, что я сделал за свою жизнь. Тысяча девятьсот двадцать девять, тире, тысяча девятьсот сорок три, всего четырнадцать лет. Должно было исполниться пятнадцать. Бог не простит убийцу. А ты, сынок, не забудь об этой плите и, когда небо немного прояснится, если я к тому времени уже умру, вырежи новое надгробие для Вентуреты. Даже если дела будут идти плохо и никто из дома Вентура не сможет заплатить тебе ни одного сантима за плиту, которую ты им изготовишь. Ведь наверняка настанет день, когда небо прояснится, человечество улыбнется и указание настоящих имен на надгробиях уже не будет считаться преступлением, Жаумет. Тогда извлеки на свет божий рисунок, который я сейчас сделаю.

— А что, сейчас мы ничего больше не можем здесь вырезать?

— Нет, только «Семейство Эспландиу». Они не хотят, чтобы мы написали что-то еще. Им не разрешают. Представляешь, им даже дали на этот счет письменное распоряжение. И имя Жоанет нельзя упомянуть, даже по-испански. Только «Семейство». И скромный крест.

— А на настоящей плите?

— Смотри, я уже все подготовил.

— Да это крест класса люкс.

— Конечно. Покойник этого заслуживает.

— Знаешь, что мы можем сделать, отец? Кое-что еще добавить. Алькальд, если он к тому времени еще не помрет, даже не догадается, что это дополнительное украшение. Например, так:

— Отлично, Жаумет, голова у тебя хорошо работает. Только не забудь, сынок: я оставлю готовый рисунок, но спрячу его. Сделай все, как я сказал, Жаумет, и, когда придет время, мы поставим настоящее надгробие для Вентуреты. Знаешь что? Я, пожалуй, выгравирую рисунок Манела Льюиса.

— Какой?

— Не знаю… может быть, вот этот.

— Это лесная голубка.

— Да нет, это белый голубь. Это символ. Боже мой…

— Не плачь, отец, а то я тоже заплачу.

Часть третья

Звезды как иглы

…Меловая пыль, что поднимается над доской, когда Бог проводит по ней губкой…

Жорди Памиас

Обе створки двери уверенно распахиваются. Пятеро очень серьезных мужчин в гротескных костюмах входят в зал Святой Клары. Человек, шествующий в центре процессии, с более широкой посольской лентой, чем у остальных, направляется к даме в черном. Адвокат Газуль наклоняется и шепчет что-то даме на ухо. Она надменно поднимает костлявую руку, и посол целует ее. Адвокат Газуль нервничает, не зная толком, как себя вести. Посол направляется к нему, думая интересно, он близкий родственник сеньоры или нет. Они обмениваются ритуальными приветствиями. Дама в черном с неудовольствием замечает вспышки фотокамер, увековечивающих сей исторический момент. Один из помощников посла говорит, что сеньор епископ уже прибыл и что в любом случае они с ним встретятся на официальном приеме. Посол пускается в рассуждения о радости и гордости, которые охватывают всех в такой торжественный момент, а в это время помощник вкладывает ему в руку стакан с фруктовым соком. Дама в черном кивает, но при этом не может заставить себя улыбнуться, потому что единственное, о чем она мечтает, — чтобы все произошло как можно быстрее и состоялось до ее смерти. Внук предусмотрительно наблюдает за всем с балкона. Как только он видит, что посол просит у одного из помощников закурить, тут же вытаскивает сигарету и наконец успокаивается.

В это время Марсел Вилабру беседует с атташе посольства о нулевых коммерческих возможностях Ватикана в плане лыжного спорта. Тот демонстрирует крайнее расположение и любезность, поскольку, кто знает, может быть, со временем его назначат послом в страну, где холодно, много снега и гор.

Посол спрашивает даму о степени родства, которая связывает ее с героем-мучеником, и она отвечает, что, строго говоря, они не связаны прямым родством, но семейство Вилабру — единственные близкие ему люди и, насколько известно, единственная семья, которая у него была. Понятно, говорит посол. Не секрет, что в военное время всякое случается, многие семьи разрушаются, вмешивается в разговор Газуль, приходя на выручку даме. Понятно, повторяет посол, глядя на близкого или какого-то там родственника дамы, единственного, кто может смотреть ему прямо в глаза, как это все печально.

Обменявшись несколькими скупыми словами с гидом, мужчина с короткими с проседью волосами уводит группу русских, при ближайшем рассмотрении оказавшихся, впрочем, поляками, туда, откуда они пришли. Некоторые из них оборачиваются и с печалью смотрят на паству отца Рельи, словно отправляются к воротам Треблинки и хотят сказать последнее «прости» своим родным.

После того как группа Рельи вновь укомплектована, молодой гид проводит спасающихся от истребления по проходу. Они не могут двигаться быстро из-за мучающего практически всех варикоза, и коридор все никак не кончается. Время от времени им попадаются темные, плохо освещенные картины на стенах, скорее всего не обладающие никакой художественной ценностью, но на них, собственно, никто и не смотрит.

— Варикозное расширение вен нередко имеет аневризмальное происхождение.

— Как бы оно ни называлось, меня это просто убивает.

В конце другого коридора, после странного зигзага, гид заводит их в кремационную печь, представляющую собой хорошо освещенный (наконец-то!) зал с небольшим количеством стульев, занятых поляками, которые, похоже, пробрались сюда каким-то тайным маршрутом. В центре, на средневековых размеров столах из грубого дерева, расставлены закуски для гостей.

Как же быстро бежит время, когда человек мечтает, чтобы сей славный день продолжался всю жизнь. Уже давно закончились закуски и темы для беседы, и когда посетители мучительно ищут, о чем бы еще поговорить, неожиданно является избавление в виде швейцара, который распахивает снаружи дверь (в Ватикане двери с двумя створками открываются с особой торжественностью) и просит присутствующих любезно проследовать за ним, ибо он имеет честь указать им путь. Вот тогда-то посол и сказал ах, как же быстро бежит время, когда человек мечтает, чтобы сей славный день продолжался всю жизнь.

Дама ничего ему не отвечает, поскольку ее горло перехватило мучительное волнение. Когда входит швейцар, в высшей степени воспитанный и церемонный, она поднимается, чтобы скрыть охватившее ее смятение, и стоя ждет, пока к ней присоединятся остальные члены семьи и сын предложит ей руку. Она выглядит такой величественной, что посол наконец понимает, что если в зале кто-то и обладает истинной властью, так это она.

Между тем группа отца Рельи входит в базилику. Святой отец объясняет сеньору Гуардансу, что непогрешимость верховного понтифика в вопросах канонизации не является догмой и что существуют течения противоположного толка. Святой Фома Аквинский утверждает, что в вопросах канонизации мы должны свято верить в непогрешимость папского декрета, и многие теологи придерживаются этой точки зрения. Однако общее мнение заключается в том, что достоверность факта непогрешимости — это вопрос теологической веры; такого понятия нет в Священном Писании, а посему речь идет не о божественной вере; кроме того, Церковь также не дает определения сему понятию, а следовательно, речь не идет и о вере церковной.

20

Чтобы немного скрасить одиночество, он перенес свои немногочисленные пожитки в школу. Превратил подсобное помещение в аскетическую спальню, почти монашескую, ибо для него начался период покаяния за малодушие. Узкая кровать в углу, шкаф, весь источенный жучком, и расшатанная парта, служившая ему время от времени письменным столом, — вот и весь нехитрый набор мебели. Да еще стул из классной комнаты и вечный холод, его-то было сколько угодно. Он не испытал никакого удовлетворения, когда завершил переезд, потому что днем и ночью неотвязно думал о Розе. Обедал он в кафе Мареса в полном молчании, выпивал рюмочку анисовой водки в компании с Валенти; никто никогда не подсаживался к их столу, и пока они находились там, в заведении никто не разговаривал, только косились на них и старались как можно быстрее уйти. Однажды Валенти сказал ему, что очень сожалеет о том, что у него произошло с женой, а Ориол вместо ответа осушил одним глотком бокал и пощелкал языком. Желая отвлечь его от горестных дум, алькальд сказал я слышал, войска уходят из нашей зоны и направляются в Арагон.

— Несмотря на угрозу диверсий?

— После известных тебе событий у нас тут тихая заводь. А у славного рейха дела во Франции идут совсем худо.

Ориол ничего не сказал. Любые размышления требовали от него немалых усилий.

В тот же вечер Кассья из дома Нази, единственный член этой семьи, который мог бродить, где ему заблагорассудится, поскольку в голове у него винтиков не хватало (Жозеп Маури давно сбежал, а Фелиза, ожесточившаяся и онемевшая от горя, жила с крестными, безнадежными республиканцами), постучал в классное окно и жестами дал понять Ориолу, что ему просили передать письмо. Старшие ученики все еще повторяли список притоков, отыскивая их на висевшей в центре доски карте полуострова, а младшие занимались чистописанием. Ориол вышел из класса и с замиранием сердца взял письмо из рук самозваного почтальона, после чего вернулся в аудиторию с намерением немедленно вскрыть конверт. Имени отправителя указано не было, но он узнал почерк Розы. Штемпель Барселоны. Он сунул конверт в карман и, притворившись, что забыл о нем, стал спрашивать Рикарда из дома Льятес, какая река является притоком Алагона.

Он так и не отважился вскрыть конверт, пока не ушли все дети, и только тогда, усевшись возле печки и ужасно нервничая, надорвал его. Этот разорванный конверт Ориол сохранил среди страниц тетради вместе с коротеньким письмом, которое Тина перечитала раз сто.

«Ориол, считаю своим долгом сообщить тебе, что у тебя родилась дочь и что она здорова. Я больше не приеду, и ты никогда не увидишь своей дочери, потому что я не хочу, чтобы она узнала, что ее отец фашист и трус. Не пытайся отыскать меня и не проси никого это сделать: я не живу в доме твоей тети, мы с дочкой справимся со всем сами. Кашель у меня прекратился. Наверняка это ты его у меня вызывал.

Прощай навсегда».

Как жестоко, подумала Тина. И бросила рассеянный взгляд на Доктора Живаго, который улегся на компьютере и задумчиво созерцал почти весенний, полный дивных предвкушений пейзаж, простиравшийся за окном. Интересно, чем сейчас занят Арнау. Наверное, сложив ладони и устремив взгляд в бесконечность, предается молитве, которой мы его никогда не учили. Или поет в хоре. А может быть, проклинает тот день, когда ему пришло в голову отправиться в ад, из которого не так-то просто выбраться. Впрочем, возможно, он занят чем-то совсем иным. Как же я по нему скучаю. Потом она подумала о Жорди и вынуждена была признать, что, если бы у нее хватило мужества, она сделала бы то же, что Роза.

Дрожащими руками Ориол положил письмо обратно в разорванный конверт, и первым его побуждением было открыть дверцу печки и бросить письмо в огонь. Но потом подумал и положил его в карман: он не мог этого сделать. Прошел в школьный туалет, неизменно промозглый, пропитанный отвратительным кислым запахом, забивавшим полости носа и проникавшим в горло, и пять минут простоял перед выщербленным зеркалом, пытаясь хоть как-то осмыслить ситуацию, представлявшуюся ему полным бредом. Роза уехала две недели назад. Она не могла вынести смерти Вентуреты. Не могла вынести того, что все в деревне считают ее мужа правой рукой Валенти Тарги, серым кардиналом алькальда. Не могла смириться с тем, что люди говорили, будто учитель совершил мерзкое преступление, потребовав от детей доносить на своих родителей; якобы на перемене он отводил их по очереди в сторонку и со свойственной ему мягкостью и сердечностью, разумеется насквозь фальшивыми, вызывал на откровенную беседу, добиваясь, чтобы они сказали то, что он хотел услышать. Так он выпытал у них, кто прячется в доме Льовис. Конечно, дети в этом никоим образом не виноваты, бедные ангелочки. Хорошо уже, что они не умерли от страха. Еще Роза не смогла стерпеть, что у Марсаны два дня подряд заканчивался хлеб всякий раз, как она входила в пекарню. Хлеб и разговоры. Все женщины, что там находились, разом немели и тут же вспоминали, что очень торопятся, и оставляли ее в полном одиночестве и в нелепом положении посреди живописной деревушки Торена, в долине Ассуа, неподалеку от Сорта, в комарке Верхний Пальярс, с населением в триста или четыреста жителей (плюс двадцать красных предателей-сепаратистов, отправившихся в эмиграцию, и тридцать три погибших в крестовом походе против марксизма, из которых двое были героями: молодой Жозеп Вилабру и его отец, Анселм Вилабру, владелец половины муниципального округа, которые погибли от рук молодчиков из ФАИ через две недели после фашистского переворота). И хотя в сельском хозяйстве района отмечалось изобилие ржи, ячменя и пшеницы для удовлетворения нужд населения, когда Роза отправлялась покупать хлеб, никакого изобилия уже не было. И больше его никогда не будет. Для нее. Поэтому-то она и уехала из деревни. Ну а может быть, еще из-за нежных взглядов, которые сеньора Элизенда из дома Грават бросала на ее мужа.

— Он собирается заплатить мне тысячу.

— Да хоть бы и миллион. Ты не можешь писать его портрет!

— Почему нет?

— Он убийца.

— Сейчас время склонить голову. Наступит время, и мы ее высоко поднимем.

— Одно дело — склонить голову, и совсем другое… Неужели тебе не противно?

Послышался погребальный перезвон колоколов церкви Сант-Пере. Роза вся напряглась, но не двинулась с места. Ориол поставил стакан с молоком на стол, показал на Розин живот и тихо, но настойчиво произнес я не хочу, чтобы нас убили, как мальчика.

— Трус.

— Да. Мне страшно умирать.

— Если хорошенько подумать, смерть не так страшна, как кажется.

Ориол ничего не ответил, и Роза встала и вышла из кухни. Через какое-то время в спальне послышались сдержанные рыдания. Ориол с отвращением, словно в приступе дурноты, отодвинул стакан с молоком и устремил взгляд в никуда, погрузившись в горестные раздумья и мечтая о том, чтобы все сложилось по-другому. Оторвавшись от тяжелых дум, он поднял голову: из спальни вышла Роза, которая привела себя в порядок и надела строгий костюм.

— Куда ты идешь?

— На похороны.

— Было бы благоразумнее…

— А ты отправляйся писать портрет своего хозяина.

— Я должен ехать в Сорт на собрание учителей, — с горечью ответил он. Однако она уже вышла, не дождавшись ответа. Тогда Ориол еще не знал, что больше никогда не услышит ее голос.

Роза уехала из Торены накануне Рождества, в день похорон Вентуреты, когда все были на работе, а Ориол в Сорте, на собрании учителей округа, организованном представителем Испанской фаланги, который хотел подвигнуть их на вступление в фалангистский блок, товарищи. Роза уехала, как беглянка, не предупредив, зная, что помимо сумки и чемодана увозит с собой все их мечты и все как-замечательно-все-могло-бы-быть. И сделала она это, потому что была сильной женщиной и не хотела, чтобы ее ребенок жил с фашистом. Всю оставшуюся ей в этой жизни надежду она несла в своем чреве.

Не понимая толком зачем, Тина сохранила ее письмо как сокровище; это был документ, который ярко демонстрировал, как просто несчастью пробить брешь в защитной броне человека и уничтожить его. Хотя у Розы, по крайней мере, оставалась светлая надежда во чреве, не то что у меня: мои-то иллюзии развеялись на ветру, что гулко стонет в стенах монастыря, отнявшего у меня сына.

21

Перед образом Святой Богородицы, в присутствии небольшого, но подчеркнуто избранного представительства властей и прочих добропорядочных господ (капитан-генерал Первого военного округа, удачно оказавшийся в это время в Сан-Себастьяне; три полковника, бывшие товарищи по оружию несчастного капитана Анселма Вилабру, и человек двадцать, о которых говорят или будут в недалеком будущем говорить в высших кругах Барселоны и Мадрида), в исторической и необыкновенно нарядной базилике Санта-Мария дель Коро берешь ли ты, Сантьяго Вилабру Кабестань (из рода Вилабру-Комельес и Кабестань Роуре), в жены Элизенду Вилабру и готов ли ты любить ее в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и в здравии?

— Да, святой отец.

— А ты, Элизенда Вилабру Рамис (дочь Вилабру из Торены и Пилар Рамис из Тирвии, той еще шлюхи, но лучше я промолчу из уважения к бедному Анселму), красавица (не будь я военным капелланом, я бы тебя прямо здесь и сейчас подверг допросу с пристрастием, ибо ты в свои двадцать два года умело дергаешь за ниточки всех эмигрантов в Сан-Себастьяне, которые спят и видят, когда Каталония наконец перейдет в руки франкистов, дабы возвратить все силой отнятое у них этим красным маразмом, и при этом, надо сказать, времени ты даром не теряла, нашла себе скандально богатого мужа, хотя, говорят, отец тебя тоже неплохо обеспечил; кстати, что там произошло с твоей матерью Пилар Рамис, я толком не знаю, но все об этом судачат). Так берешь ты в мужья (и для пожизненной синекуры) Сантьяго Вилабру Кабестаня (из рода Вилабру-Комельес и Кабестань Роуре) и готова ли любить его в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и в здравии, в супружеском безразличии и с рогами? Потому что хоть я и не мужеложец, но тоже не отказался бы сочетаться браком с этим Сантьяго, и пусть он вставляет мне в зад раз в месяц, я бы все стерпел за его богатства. Отвечай, дочь моя.

Сидя на скамье в двадцатом ряду, Бибиана, которой было даровано заранее знать финалы всех историй, с опасением смотрела в затылки Сантьяго и Элизенды и говорила про себя нет, девочка, скажи нет и беги отсюда.

— Да, святой отец.

— Именем Господа нашего объявляю вас мужем и женой, и что Бог сочетал, того человек да не разлучает, а лишь смерть одна. Да здравствует Франко. Вставай, Испания. Сан-Себастьян, двадцать восьмого февраля тысяча девятьсот тридцать восьмого года, Третьего года Победы. Поставьте здесь свои подписи. Оба, да. И свидетели тоже. Не беспокойтесь, места всем хватит. А теперь прошу наградить новобрачных аплодисментами. Вот так, хорошо, бурные аплодисменты. Да здравствует Франко. И да здравствует испанская армия.

Это было хорошо обдуманное решение. Ее дорогой дядюшка Аугуст намекал ей, что судьбой ей предначертано познакомиться с владельцами известных европейских состояний, но она уже смирилась с тем, что война ломает все мечты и планы, и сделала выбор в пользу Сантьяго; он был приятным, хорошо воспитанным молодым человеком, всего на два года старше ее, правда слыл безалаберным, но зато был безнадежно влюблен в нее. Ну а кроме того, обладал несомненным достоинством в виде фамилии Вилабру. Но главное — напоминал ей ее брата Жозепа, вернее, тот образ, который она сохранила с того вечера в доме Грават, когда он заявил ей, что если все пойдет наперекосяк, то мы отправимся в Сан-Себастьян, но только через Францию, потому что я знаком с одним контрабандистом, который без проблем проведет нас тайными тропами, и она с одобрением выслушала его и сказала может быть, следует с ним переговорить. Кто это? Вентура, муж Вентуры. Нет никого, кто бы лучше, чем он, знал все окрестные горы и тропы, что ведут во Францию. Но они так и не успели это сделать, потому что лихой взвод из Тремпа, явившийся по доносу трех негодяев из деревни, совершил акт насилия: отцу — пуля в затылок, а бедному Жозепу — душ из бензина и спичка. Так вот, Сантьяго очень напоминал ей Жозепа, очень-очень. Ей даже казалось, что она выходит замуж за память о своем брате, а вовсе не за Сантьяго Вилабру Кабестаня (из рода Вилабру-Комельес и Кабестань Роуре).

Она поделилась с ним своими мыслями и чувствами и рассказала, что собирается сделать, когда они вернутся в Торену, на что он, притворно нахмурив лоб, сказал отлично, дорогая, но сейчас давай подумаем о нас, что означало пойдем в кровать, дабы скрепить, как подобает, таинство брака, я просто умираю от желания всеми своими силами скрепить таинство брака; однако после того, как они скрепили, как предписано в Священном Писании, таинство брака, Элизенда вновь настойчиво заговорила о своем, заявив я хочу, чтобы три человека из деревни заплатили мне за все. Сантьяго Вилабру почесал голову и сказал понимаешь, для меня все эти вещи… Послушай, знаешь что? Лучше нам обосноваться в Барселоне, там ты не будешь зацикливаться на всем этом, а в Торену будешь время от времени наведываться, на что она, скрестив руки на груди, ответила больше мы ничего скреплять не будем, пока ты не поклянешься мне, что мы поселимся в Торене, и он ответил как хочешь, дорогая.

— Так ты готов мстить за смерть моих отца и брата?

— Да, конечно. Покажи-ка мне еще раз свои грудки. Иди сюда, прелестница.

— Нет. Сначала поклянись.

Наконец они договорились: он познакомит ее с подходящим человеком, просто идеальным для таких дел. Этот человек сам родом из тех мест, знал местных жителей и обладал тем, чем нужно обладать, когда кто-то хочет… Ну ладно, давай, расстегни рубашку, ну же…

— Кто это?

— Один знакомый. Из дома Ройя, из Алтрона. Он мне оказывал кое-какие услуги… В общем, он умеет решать все проблемы.

— Где я могу с ним встретиться?

— Он сейчас в Бургосе. Ну, иди же сюда, мой восхитительный цветочек.

На второй день после бракосочетания, после четырехкратного скрепления таинства брака, Элизенда Вилабру Рамис (дочь Вилабру из Торены и Пилар Рамис из Тирвии, той еще шлюхи, но лучше я промолчу из уважения к бедному Анселму) в результате пятиминутной беседы и вручения толстого конверта получила особое разрешение и заказала такси, которое отвезло их с Бибианой в Бургос. К тому времени она уже начала примеривать к действительности энергичные наставления матери Венансии, ибо отчетливо осознала, что если не принять меры, то миром завладеют мерзавцы, преступники, убийцы, коммунисты, красные, анархисты, атеисты, масоны, евреи и оголтелые сепаратисты. Стало быть, следовало произвести глобальную оценку моральных заповедей, с тем чтобы понять, какие из них можно на данный момент перевести в резерв. Исповедь, на которую она отправилась к военному капеллану, капитану дону Фернандо де ла Ос Фернандес-и-Рода (который был весьма огорчен тем фактом, что для проведения брачной церемонии был избран другой капеллан, полковник Масиас), превосходно прояснила ей многие вещи, поскольку святой отец после вдохновенного акта веры в знак почитания фигуры святого Каудильо, который приведет нас к окончательной победе, заверил ее, что любая деятельность, дочь моя, направленная на уничтожение и полную ликвидацию преступных и коварных коммунистических, красных, атеистических, масонских, еврейских и сепаратистских орд, в высшей степени угодна Господу нашему, повелителю и творцу справедливости, распределителю Божественного наказания и гаранту священного единства Испании. Достаточно вспомнить о библейском персонаже Гоэле, о котором никогда не отзывался плохо ни один теолог, священник или папа римский. По моему мнению, это означает смерть красным! В наше время, дочь моя… (Тут капитану дону Фернандо де ла Ос Фернандес-и-Рода пришлось взять передышку, чтобы промокнуть платком влажный лоб и восстановить дыхание, потому что, несмотря на разделявшую их перегородку, он был совершенно опьянен бархатистым тембром ее голоса, блеском глаз, отражавших огонек священной лампады и превращавших сей свет в неукротимую страсть, равно как и невинным покачиванием бриллиантовых сережек и исходившим от нее чувственным ароматом, от которого я сейчас сойду с ума.) Чтобы успокоиться, он высморкался и продолжил дочь моя, в наше время Господь наш Иисус в высшей степени благосклонно взирает на все акты справедливости. А теперь прочитай вместе со мной «Аве Мария». Нет, лучше прочти ее одна перед Святыми Дарами и обратись к Святой Богородице, заступнице воинства земного. Ego te absolvo a peccatis tuis et hic et nunc, domina, te moechissare cupio.

— Аминь, — благочестиво ответила Элизенда.

Пансион на бургосском бульваре Эсполон, где они остановились, казалось, вобрал в себя весь холод ранней зимы; Бибиана помогла ей надеть пальто и осмелилась вымолвить будь осторожна, девочка, возможно, все это тебе не по силам. Но Элизенда была не расположена внимать советам. Она сказала спасибо, Бибиана, но это моя жизнь, и я готова поставить ее на карту; потом вышла из комнаты и спустилась в убогий вестибюль, где ее ждал невысокий, средних лет мужчина с ледяными голубыми глазами и темными волосами, который с любопытством и восхищением протянул ей руку. Между тем Бибиана, убирая в шкаф не понадобившуюся сегодня одежду, думала но ведь твоя жизнь — это и моя жизнь тоже, дитя души моей, разве ты этого не понимаешь?

— Нет-нет, у стен есть уши, лучше прогуляемся, — сказала она, когда мужчина со светлыми глазами предложил ей пойти в одно известное ему кафе.

Пансион находился совсем рядом с площадью Генерала Прима, и, когда они вышли, туман, шедший от Алрансона, постепенно окутывал округу. Они молча пересекли площадь. Им пришлось пропустить длинную вереницу грузовиков национальной армии, груженных артиллерийскими орудиями среднего калибра, которые непреклонно двигались по пути неминуемого истребления и разгрома. Как и все остальные прохожие, пути которых пересеклись с колонной прямо посредине площади, они принялись аплодировать затянутыми в перчатки ладонями. Три минуты тридцать две секунды оваций. Когда последний грузовик с красным фонариком покинул площадь, следуя к своим будущим победам, Элизенда дала понять своему спутнику, что хочет пройти к площади Свободы, просто потому, что это было совсем недалеко. Они вышли на нее по улице Пуэбла, а оттуда прошли к скверу Сан-Лесмес; там она пристально посмотрела на мужчину с ледяными голубыми глазами и сказала ты будешь моим Гоэлем.

— Что?

Изо рта мужчины с ледяными голубыми глазами вырвались рассеянные, сбитые с толку облачка пара.

Хотя он был старше ее, она обращалась к нему на «ты», дабы с самой первой минуты общения четко обозначить, кто здесь повелевает. Потом она одарила его скупой улыбкой. Мужчина в замешательстве продолжал выпускать изо рта рассеянные облака пара. Тогда Элизенда объяснила ему, что произошло с ее отцом и братом, выразив удивление по поводу того, что он ничего об этом не слышал; на это он ответил, что уже давно уехал из Алтрона. Нет-нет, он ничего не слышал об этих событиях. Ужасно, правда? И что вы хотите, чтобы я сделал?

— Отомстил за смерть моих отца и брата.

— Ни хрена себе, — пробормотал он сквозь зубы, тут же пожалев, что сие неподобающее выражение вырвалось у него в присутствии этого ангела.

— Речь идет о торжестве справедливости. Именно справедливости. Божественной справедливости, которая должна наказать истинных виновников преступления.

Ледяные голубые глаза оглядели с головы до ног эту необыкновенно соблазнительную женщину; мужчина чуть было не сказал если приказ исходит от тебя, я ни перед чем не дрогну, но вовремя остановился. Вновь взглянул на нее, на этот раз с удивлением, ибо, несмотря на леденящий холод, от которого застывали все мысли, она совершенно рассудительно и невозмутимо говорила об убийстве.

— Скажи, чего ты больше всего хочешь в этой жизни? — нравоучительным тоном задала она вопрос.

— Что вы имеете в виду?

— Есть у тебя мечта?

— Ах это. Очистить мир от коммунистов и сепаратистов. Я вступил в Фалангу.

— Отлично. Так вот я тебе скажу, кто в Торене коммунисты и сепаратисты.

— Возможно, я кого-то и знаю.

— Это Жоан Бринге из дома Фелисо, Рафаэл Гассья из дома Миссерет и Жозеп Маури из дома Нази. И еще кое-кто, кто, может быть, и не принимал во всем этом непосредственного участия, но хихикал себе под нос, когда моего брата обливали бензином.

Они прошли несколько шагов в молчании. Ступали по морозной земле, похрустывавшей под их туфлями. Внезапно он остановился и в упор посмотрел на нее. Она была ослепительно красивой.

— А почему вы думаете, что я готов сделать это?

— Мы подпишем договор, и ты будешь обеспечен до конца дней.

— Я знаком с Жозепом из дома Нази.

— Сначала внимательно прочти договор, который я составлю, а потом скажешь, кого ты знаешь.

Затем она во всех подробностях, но весьма невыразительным, каким-то механическим тоном расписала ему, сколько денег он получит за каждую экзекуцию и какая обеспеченная и вольготная жизнь у него настанет. Кроме того, сочла необходимым уточнить, какие отношения они должны поддерживать с этой минуты. Если ты принимаешь все условия, я клянусь, что со своей стороны буду неукоснительно, до самой смерти выполнять условия нашего соглашения в части, касающейся меня.

— Но когда придет армия, они сбегут как кролики.

— Я не уверена. Они ведь не знают, что я готова на все. — Элизенда вдохнула морозный воздух и добавила: — В любом случае я надеюсь, что ты успеешь схватить их раньше, чем они сбегут.

Мужчина задумался на несколько секунд. Он подсчитывал прибыль и оценивал обстоятельства.

— А если солдаты сведут с ними счеты раньше, чем появлюсь я.

— Этого ни в коем случае нельзя допустить. Я хочу сама наказать их. Хочу, чтобы наказание было лично моим. Моим. Через моего Гоэля. Если их накажешь ты, то это будет все равно что я. Так что, если это сделает кто-то другой, ты ничего не получишь.

— Понимаю. Но как…

— Об этом позабочусь я. Ты же должен как можно быстрее отправиться в Торену и сообщить мне о своем прибытии. Я приеду, как только сочту это своевременным. Нужно все подготовить очень тщательно.

— Что именно?

— Сначала ты должен достойно проявить себя на фронте. Потом я сделаю тебя алькальдом Торены.

— Ты? — Холодная пауза. — Вы?

— Можешь обращаться ко мне на «ты». Так ты готов стать моим Гоэлем?

— А что означает Гоэль?

— Так ты принимаешь мое предложение? Решаешься или нет?

— Ну, если ты будешь соблюдать все условия договора, о которых ты рассказала… — Все еще колеблясь, словно пытаясь сбросить с души груз ответственности: — Так все-таки что означает Гоэль?

— Это библейский персонаж, мститель за пролитую кровь. Так ты принимаешь предложение?

— Если соглашение, которое я подпишу, будет в точности таким, как ты только что мне изложила, я не против. Но…

Он посмотрел ей прямо в глаза. Она спокойно выдержала взгляд.

— Но что?

— Я согласен при одном условии.

— Каком?

— Если мы с тобой трахнемся.

— А что значит трахнуться?

Он ответил трахнуться — это исполнить супружеский долг, но в данном случае без супружества. Совершить половой акт. Переспать. Moechissare. Сейчас. Я знаю одно местечко, где мы сможем находиться столько, сколько захотим. Со мной ты познаешь блаженство.

Она остановилась и оглядела его с головы до ног. Блаженство. На какое-то мгновение мужчина испугался, что потеряет все — теплое местечко в Торене, денежки и возможность трахнуть эту красотку — только из-за того, что слишком поспешил воспользоваться ситуацией. Однако вопреки здравому смыслу она неожиданно сказала, что это справедливо, поскольку она просит его об услуге и, соответственно, он в ответ… Тут она замолчала, потому что мимо проходила среднего возраста пара, а она предпочитала избегать неловких ситуаций; дело в том, что, как ей сообщило семейство Питарков, неким каталонцам из Калельи в Бургосе был сделан строгий выговор, потому что, оказывается, в этом городе нельзя разговаривать по-каталански на улице и в публичных местах. Когда они вновь остались одни, она улыбнулась, потрепала его затянутой в перчатку рукой по щеке и сказала хорошо, но только давай побыстрее, а то я спешу.

По дороге к местечку, о котором он говорил, Элизенда проинформировала его, что завтра же похлопочет перед адъютантом генерала Антонио Сагардии Рамоса о том, чтобы в штаб Шестьдесят второй дивизии Наваррского армейского корпуса, который должен был вот-вот войти в Каталонию через Пальярс, без всякого промедления был зачислен сержант… как твое имя?

— Валенти.

Валенти Тарга, уроженец Алтрона, бывший контрабандист, будущий одиозный убийца, отличный знаток области и ее жителей, потенциальный идеальный информатор, неподкупный патриот, фалангист, мечтающий любой ценой насадить порядок, закон и католическую веру в бесхребетной Каталонии. Сейчас же он выражал свое удивление и восхищение по поводу того, что девушка двадцати… с чем лет?

— Двадцати двух.

Так вот, что женщина двадцати двух лет от роду способна организовать все так ловко и с такой тщательностью. Нет, пожалуйста, не снимай сережки, не надо.

Совокупление проходило под ужасное сопение мужчины, все еще не верившего в удачу, которую он в данный момент сжимал в своих объятиях, и, возможно, лелеявшего напрасную надежду превратиться в ее постоянного любовника. Однако, как только он излил свое томление в ее тело, Элизенда встала с постели и, обольстительная и нагая, заявила все еще задыхавшемуся от наслаждения Валенти ну что ж, я выполнила твое условие, но больше ты до меня никогда не дотронешься. Такова моя цена.

Карменсита. После молчаливого путешествия обратно в Сан-Себастьян, во время которого Бибиана окончательно убедилась в том, что девочка замышляет дела невиданного размаха и что она не в силах ее остановить, Элизенда Вилабру Рамис (дочь Вилабру из Торены и Пилар Рамис из Тирвии, той еще шлюхи, но лучше я промолчу из уважения к бедному Анселму) узнала, что другую зовут Карменсита и что она с успехом замещала законную супругу во время отсутствия оной, а также что она пользуется отвратительными духами.

— Даже не пытайся врать и оправдываться, — сказала она мужу, ошеломленная и растерянная.

— Зачем? В конце концов ты все равно бы обо всем узнала. Я не могу воздерживаться больше одного дня, так и знай, красавица моя.

Элизенда поставила чемодан на пол в ожидании, пока смущенная Карменсита наденет юбку и выйдет из комнаты босая и неприбранная, чтобы окончательно одеться уже на лестничной площадке.

— Завтра ты должен подписать бумаги.

— Но здесь не существует развода. Разве ты не знала?

— Нет, я не о том. Я имею в виду завещание, о котором мы говорили.

— А, отлично. — Сантьяго уселся в кресло. — Значит, ты не сердишься?

Элизенда ничего не ответила. И даже не взглянула на него. Возможно, именно в этот момент начались ее тринадцать лет супружеского безразличия. Он продолжил:

— Так… если ты не сердишься… мы могли бы попробовать…

Она взглянула на него отстраненно, словно из далекого далека, словно оторвавшись от подписанных бумаг и от своего Гоэля с крепким смуглым телом, и ничего не сказала. Он же продолжал настаивать:

— Ну давай… давай попробуем… втроем: она, ты и я. Это будет незабываемо… — И с предвкушением в глазах: — Ты когда-нибудь пробовала?

22

Только женщины дома Вентура, Манел Карманиу, двоюродный брат матери семейства, хмурые крестные Эспландиу из Алтрона с навеки запечатленной в морщинах их лиц безмолвной ненавистью, женщины дома Миссерет, высокомерные и неприступные, ибо после смерти Рафаэла им нечего было терять, Фелиза из дома Нази, у которой муж сбежал и неизвестно где теперь находится, Кассья Маури, ее полоумный родственник, двоюродная сестра Бринге из дома Фелисо, отец Аурели Брага, который не знал, куда глаза девать, думая боже мой, когда же это все закончится, и Пере Серральяк, который, помимо того, что был единственным могильщиком всех крохотных кладбищ в деревнях западного склона, недавно открыл мастерскую по изготовлению памятников, надгробий, черепицы и шифера для кровли (правда, дела в ней шли пока не слишком хорошо: бумажной работы хоть пруд пруди, а доходов с гулькин нос). Кто бы мог подумать, что я открою частную мастерскую, это я-то, всю жизнь проповедовавший la bona novajo de la frateco universala. Всего двенадцать человек пришли проводить Вентурету, который погиб от пули, угодившей ему прямо в глаз. Многие жители деревни перешептывались, что они бы непременно пошли, но очень уж не хочется проходить мимо четырех приспешников Тарги, что торчали у поворота на кладбище в своей фалангистской униформе, и хоть и не преграждали путь, но буравили взглядом приближавшихся к погосту, и вели строгий поименный учет всех замеченных там лиц, в то время как сеньор алькальд находился в Сорте, Тремпе или Лериде, объясняя начальству, как все было на самом деле, дабы никто из высокопоставленных персон случайно не придал значения всяким там пересудам и кривотолкам. И пусть Бог, если он существует, примет это во внимание, бляха-муха! Кто-то остался дома, глядя в потолок и думая про себя ну и поделом им, хоть Вентура и не был из ФАИ, или из чего там еще, но рыльце у него все равно в пушку, дел он немало наделал с таким-то прошлым… С каким таким прошлым? Так ведь он был контрабандистом. Как и ты. Да, но он начал гораздо раньше, он ведь стреляный воробей. Это точно. Жаль, конечно, мальчика, совсем ведь ребенок, но говорю тебе, теперь в деревне больше порядка будет. Вот в этом ты прав. Спеси-то у всех теперь поубавится. А знаешь, Бибиана из дома Грават говорит, что сеньора вчера не вставала с постели, у нее была ужасная мигрень. Бедная женщина. Бедная? Хотел бы я быть таким бедным. А мне сказали, что в деревне ее вчера не было, будто она уезжала в Барселону. Живет тут, напротив, на другой стороне площади, а мы никогда не знаем, где она.

— Не знаю, какого черта его хоронят по церковным правилам.

— Слушай, ну…

— Нет-нет. Святой отец должен был отказаться. Вентура ведь безбожник.

— Послушай, все-таки так лучше… Ведь одно дело — отец, а другое — сын или жена.

— Нет-нет. Мне кажется, что… В общем, понимаешь, я ведь могу на него и заявить…

Святой отец провел траурную церемонию на латыни, и никому в голову не пришло просить его продлить ритуал; все были так подавлены, что казалось, сердца не могут вместить в себя столько горя. Перед тем как эти смелые женщины и немногочисленные отважные мужчины покинули кладбище, возвращаясь к своей безысходной жизни, Пере Серральяк подошел к матери покойного, у которой глаза были прозрачными и твердыми, как алмаз, и сказал ей на ухо я делаю каменный крест для твоего сына, он будет за мой счет. И когда в наших краях наконец можно будет свободно вздохнуть, у твоего сына будет надгробие, тоже мой подарок. Она, не глядя на него, ответила Бог тебя отблагодарит, Серральяк, и отправилась проживать дальше свою горькую жизнь: заявлять о случившемся в отделение жандармерии, обвиняя Валенти Таргу в убийстве, мучительно ожидать на деревянной скамье полицейского участка, пока ее изволят принять, получать результаты тщательного полицейского расследования, которое придет к выводу, что, к сожалению, мальчик оказался жертвой некоего злоумышленника из тех, что скрываются в лесу, и что она должна прекратить ложные обвинения человека, вызванные исключительно личной обидой. Как вы думаете, почему вам и всей вашей семье запрещено без разрешения покидать деревню?

— Так это все сеньор Тарга, он ненавидит моего мужа. Из-за того, что случилось в Малавелье.

— Вы что, хотите, чтобы я отправил вас в тюрьму за клевету?

И женщина не знала, к кому еще ей предъявлять претензии, кроме Бога; поэтому она взяла переносную часовенку Святого Амвросия, которая стояла у нее дома, пошла к церкви и молча вручила ее сторожу у входа. Пусть святой ни в чем не виноват, но всемогущий Бог точно повинен в ее несчастьях. Женщина в последний раз осенила себя крестом и с этого момента больше к Господу не обращалась.

Заполнив яму землей и хорошенько примяв ее лопатой, Серральяк, оставшись один, порылся в стоявшем у кладбищенской стены старом ящике, извлек оттуда несколько анютиных глазок ярко-желтого и небесно-голубого цвета и воткнул их в свежевскопанную землю, заранее зная, что он скажет сеньору Валенти, если тот вдруг обратит внимание на столь неподобающую случаю цветочную демонстрацию памяти и скорби: послушайте, я ведь весь день торчу тут один в своей мастерской… поймите. И все-таки он не смог сдержать паническую дрожь, когда услышал, как со скрипом, но явно не от ветра, открывается ржавая калитка ограды. Мужчина обернулся и увидел жену учителя, которая вовсе не собиралась обвинять его в пропаганде террора из-за того, что он осмелился посадить в могильный холмик желтые и голубые анютины глазки; в руках у нее тоже был нарядный букетик полевых цветов, собранных, по всей видимости, поспешно, но при этом заботливо и со вкусом. Судя по выражению ее лица, она тоже надеялась побыть здесь в одиночестве. Она склонилась к могиле и сказала про себя Вентурета, я не пришла раньше, потому что смелые женщины, которые провожали тебя в последний путь, сочли бы это оскорблением, но я принесла тебе эти цветы; прости меня, прости меня, прости меня.

— Четырнадцать лет, — сказал Серральяк укоризненным тоном.

— Это убийство.

— И это говорите вы?

— Я уезжаю из деревни, — сказала она.

— А ваш муж?

Но Роза уже выпрямилась и собралась уходить. Она посмотрела на Серральяка и сказала ему спасибо за эти чудесные цветы.

Потом, немного подумав, порылась в сумке и вытащила купюру.

— Пожалуйста, — сказала она, — пусть на его могиле всегда будут цветы… пока хватит этих денег.

Однако Серральяк решительно отказался от купюры и заверил, что цветы у мальчика и так всегда будут. Роза растянула губы в некоем подобии улыбки и произнесла вы хороший человек, после чего жестом почтенного каноника бережно поднесла руку к животу.

— Куда вы уезжаете?

— Я предпочитаю, чтобы никто об этом не знал. Здесь меня не любят.

— Люди настроены не против вас… Так мне кажется.

— Хотелось бы верить. — Неожиданно она рукой указала на него. — Могу я с вами связаться, если по какой-то причине мне это будет нужно?

— Вы можете написать мне на адрес мастерской. Так лучше. Деловое письмо.

Он вытащил из кармана несколько скомканных затертых бумажек. Портрет Бакунина с первыми фразами из «Бога и государства» на обороте, словно пылкая молитва, переведенная на эсперанто; старый календарик; фотография жены и сына и дюжина жеваных счетов. Он долго перебирал счета руками, распухшими от постоянной работы с камнем, пока не нашел визитку. Ни слова не говоря, вручил ее Розе. Та так же молча поблагодарила его и направилась к калитке. Серральяк проводил ее взглядом. И только тогда заметил у входа на погост такси Эвариста из Риалба с тяжелым чемоданом сверху на багажнике. Он от души пожелал удачи жене учителя, которая покидала деревню, так ни разу и не ступив в студеные воды Памано.

23

— Непогрешимость верховного понтифика в области канонизации — это вопрос теологической веры, а не божественной и не церковной.

— И что это означает?

— А означает сие, моя дорогая сеньора, что Священное Писание этот вопрос не трактует, а Кодекс канонического права не определяет его сути. Зато четко прописывает процедуру. — Высокий гость поставил чашку в точности на то же место, на какое неделю назад ее поставила Тина Брос, и пошутил: — Всем нам известен сугубо регламентирующий дух Церковного кодекса.

Он устремил взгляд в безжизненные зрачки сидевшей напротив дамы в надежде увидеть там понимание, но ни дама, ни тем более ее зрачки никак не прореагировали; вместо этого дама слегка покачнулась и, пренебрегая протоколом, сказала Рома, объясни мне, что имеется в виду, и адвокат Газуль ответил насколько я понимаю, если святой отец полагает, что аргументы и доказательства, приведенные постулатором дела, достаточны, то можно действовать. И обращаясь к сиятельному духовному лицу:

— Это так?

— Именно так, большое спасибо. Хотя лучше сказать, более-менее так.

— Было ведь и второе чудо.

— Это так, сеньора. Но Священная Конгрегация считает, что, возможно, лучше выждать год-другой.

— Ни в коем случае.

Священнослужитель вынул из саквояжа пачку сигарет и вопросительно взглянул на Газуля. Тот решительно и категорично помотал головой, и клирику пришлось положить пачку обратно. Делая это, он украдкой оглядел помещение. Ценные картины, дорогая мебель, чистая атмосфера, изысканная тишина.

— Следует признать, что первый постулатор, отец Бага…

— Наш бывший приходской священник, — уточнила дама, слегка склонившись к Газулю.

— …равно как и монсеньор Аугуст Вилабру, ваш дядя, провели очень тщательную и скрупулезную работу. Особенно ваш дядя.

— Да, он был человеком, всегда тщательно изучавшим все детали, — согласилась она, по-прежнему неподвижно глядя перед собой.

— Вы верующая?

Одна тысяча девятьсот семьдесят пятый год. В поезде, который вез их в Европу вдохнуть глоток свежего воздуха, Тина Брос и Жорди Бофиль сложили и подсчитали свои деньги и убедились в том, что при самом удачном раскладе в Париже они не смогут оплатить даже общежития. И скрепили сие открытие поцелуем. Пять лет назад они ехали в этом же поезде, но вышли на полпути (их целью тогда была Тэзе) со свечой в руке и с верой в экуменическую общину в голове и на устах. Там они познакомились с замечательными друзьями на всю жизнь из всех частей света, которых они так больше никогда и не увидели, ибо как бы ты ни клялся в вечной дружбе, если одни живут в Каире, Хельсинки или Любляне, а другие в Барселоне, рано или поздно тебя заедает повседневная суета и становится невозможным поддерживать контакты. Тысяча девятьсот семьдесят пятый год. Проезжая Лион, они завели разговор о Тэзе, о молодежной общине, о том, как давно все это было, а помнишь ту арабскую девушку, интересно, что с ней стало. Ну конечно помню, как ее звали? А тот парень, почти альбинос… Из Швеции. Нет, мне кажется, он был из Финляндии. Да, верно, кажется, да. Черт, у него еще было такое странное имя… да. Мы были слишком молоды и еще во все верили. Да. Сборище юных и наивных, представляешь? Уже после Лиона, взявшись за руки и любуясь видами Роны, они торжественно произнесли я, Тина, и я, Жорди, свободные личности, принимаем добровольное и осознанное решение отречься от любой религиозной веры, которую мы исповедовали когда-либо в своей жизни. Потому что мы свободные женщина/ мужчина. Какое облегчение, Жорди. О, для меня тоже… Это потому, что мы пришли к этому совершенно естественным образом. Но надо подтвердить это письменно. Да нет, дорогая, ну правда, не стоит. Но какое облегчение наступило, правда? И тут Жорди произнес красивую фразу о том, что быть хорошим человеком не значит ходить в церковь, а значит быть честным и верным. Я обещаю хранить тебе верность всю жизнь, Тина; и в том поезде, мчавшемся по окрестностям Лиона в сторону Парижа, Тина испытала гордость за своего мужа.

— Нет, святой отец. Я не верующая.

Но при этом мой сын — монах-бенедиктинец.

— А почему вы хотите исповедаться?

— Это не совсем так. Я хочу посоветоваться с вами кое о чем, но с соблюдением тайны исповеди.

— Поймите, дочь моя: тайна исповеди… Хотя нет, в конце концов, какая разница: рассказывайте, и если я смогу помочь вам, я это сделаю. И ничто из сказанного не выйдет за пределы этих стен.

— Вы клянетесь?

— Как я могу приносить клятву по поводу такой ерунды? Ради Бога!

— Да, у меня есть один аргумент против, именно поэтому я рекомендовал отложить рассмотрение дела Досточтимого Фонтельеса.

— О каком аргументе идет речь? — Пауза, которую нарушила сеньора Элизенда. — Прошу вас, говорите с полной откровенностью.

— Он состоит в том, что вы — единственный живой свидетель его смерти.

— Сколько мучеников, — вмешался адвокат Газуль, — все бы отдали за то, чтобы иметь такого свидетеля, как она. О, сколько!

— Это так. Но дело в том, что…

Сеньора Элизенда наклонилась к Газулю, и он сделал то же самое, чтобы приблизиться к ней, и тут же пришел в сильнейшее волнение, поскольку она уже давно не допускала подобной доверительности. Он был готов поцеловать ее. Запечатлеть поцелуй на ее безжизненных зрачках.

— Предложи ему денег, — вместо поцелуя прошептала она.

— Это может привести к противоположному результату.

— В случае с данной персоной — нет. Предложи ему хорошие деньги.

— Сколько?

— Не знаю! Это твоя работа.

Оба улыбнулись, и адвокат Газуль заявил, что они не могут больше ждать, что кандидат в Блаженные Фонтельес должен быть включен в мартовские слушания, как и обещал Ватикан. И затем громко назвал поистине астрономическую сумму.

— Для того чтобы человек был причислен к лику Блаженных, он должен был героическим образом проявить христианские добродетели. Ведь так?

— К чему вы ведете?

— Представьте себе, что Церковь собирается причислить к лику Блаженных неверующего человека.

— Это абсурдное предположение.

— Нет. Это реальность.

Во мраке исповедальни священник встревоженно заерзал задницей по скамье. Выждал, пока слабое эхо произнесенных слов затеряется в темных уголках необъятного пространства собора. И когда от сказанного не осталось ни малейшего следа, продолжил беседу:

— Откуда ты знаешь… вы… Откуда вы знаете?

— Думаю, я не имею права этого говорить. Что вы посоветуете мне сделать? Расстроить им праздник или забыть о Блаженных и Святых?

— Но дочь моя… То, что ты говоришь, представляется совершенно нереальным…

— Говоря коротко, папа может совершить ошибку.

— Поймите, дочь моя: непогрешимость верховного понтифика в вопросах канонизации не подтверждена никаким текстом Священного Писания.

— И что это означает?

— Что это не вопрос Божественной веры. Как, впрочем, и церковной, поскольку Католическая церковь не установила на этот счет никаких правил.

— То есть, если папа совершит ошибку, ничего не случится.

— Я бы так не говорил.

— Я на днях собрала данные: некоторые святые были отъявленными негодяями.

— Дочь моя, будьте добры выражаться уважительно.

— Святой Кирилл Александрийский, святой Стефан Венгерский, святой Фернандо Кастильский, Хосемария Эскрива, святой Винсент Феррер, святой Павел… Все они были агрессивными, жадными до власти, славы и богатства мужчинами.

— Я отказываюсь продолжать разговор в таком тоне.

— Прекрасно. Ничего не изменилось. Так я могу опротестовать одну из ближайших беатификаций?

— Но почему вы хотите ее опротестовать?

— Потому что к лику Блаженных хотят причислить человека, который не верил ни в Бога, ни в Церковь. А они говорят, что он умер как святой мученик.

— Красивая смерть.

— Вы прекрасно меня понимаете, святой отец. Этот человек не верил ни в Бога, ни в рай, ни в искупление грехов, ни в Святое причастие, ни в авторитет Святой Матери Церкви… Ни в святых, ни в ад.

Оба замолчали. Словно соизмеряя свои силы. Потом Тина продолжила настаивать:

— Он был героем, но никак не мучеником Святой Церкви.

— Но почему вы хотите услышать мое мнение по этому вопросу, дочь моя?

— Потому что я хочу помешать этому.

— Но почему, если вы не верите во все это?

— Потому что этот человек не заслуживает того, чтобы таким образом была предана его память.

Молчание. Мрак в исповедальне. Прошло столько времени, что на какое-то мгновение Тина подумала, что священник сбежал, унося на плечах свои сомнения. У нее даже хватило времени признать, что она упорствует в этом вопросе, потому что обижена на Церковь, которая украла у меня сына, не спросив, тайком, ночью; у меня, которая не верит ни в Бога, ни в Святое причастие, ни в пресуществление, как и Ориол Фонтельес, маки, которого хотят обрядить в Блаженного.

— Советую вам не лезть не в свое дело, дочь моя, — после долгих лет молчания сухо вымолвил священник.

— Спасибо, святой отец.

— Предоставьте решать проблемы верующих самим верующим.

— Но дело в том, что человек, о котором я говорю, как раз не верил в Бога!

— Я настаиваю, чтобы вы оставили все как есть. Вы же хотели от меня совета, разве нет?

Отец Ф. Релья, прочла Тина на табличке, прикрепленной к исповедальне. Отец Релья советует мне не лезть не в свое дело, подумала она, выйдя из собора и ослепнув от холодного колеблющегося света предвечерней поры. У нее ужасно болела голова. Чтобы доехать до Сорта, ей пришлось надеть цепи на колеса, потому что в районе Порта дель Канто дорожное полотно было запорошено снегом. Когда она припарковалась перед домом, было совсем темно, хотя еще времени было не много. Она взглянула наверх, на окна, и подумала Жорди еще не вернулся. Она закрывала машину, когда к ней подошел высокий худой мужчина, имевший совершенно замерзший вид, хотя на нем была теплая зимняя куртка, и, выпуская изо рта облако пара, спросил вы Тина Брос, учительница.

— Да. Что вы хотите?

— Мы можем поговорить у вас дома?

— Но о чем речь?

— Это важно.

— Но все-таки о чем речь?

Жорди попал в аварию. Арнау сорвался в пропасть во время молитвы; Юрий Андреевич забрался на дерево и не может спуститься. Нет, ради бога…

— Об Ориоле Фонтельесе.

— Что?

— Об Ориоле Фонтельесе. Так мы можем подняться?

— Нет. Что вы хотите?

— У меня есть сведения, что вы обладаете документацией, которая вам не принадлежит, и…

— Я? А можно узнать, откуда вам это известно?

— …И я предлагаю вам свои услуги, чтобы доставить ее по адресу.

— А вы знаете, кому она адресована?

— Да. Его дочери.

— Но мне сказали, что у него не было дочери.

— Я могу взглянуть на бумаги?

Тина направилась к подъезду. В дверях она обернулась к мужчине с замерзшим лицом, который следовал за ней.

— Нет. И передайте сеньоре Элизенде, чтобы она не беспокоилась, потому что я никогда не отдам ей бумаги.

— О какой сеньоре вы говорите?

— Прощайте, всего хорошего.

Тина вошла в дом и закрыла подъезд на ключ прямо перед носом у незнакомца. Потом, охваченная тревогой, поднялась по лестнице. Войдя в квартиру, наглухо заперла дверь и посмотрела на Юрия, который расслабленно медитировал, развалившись в кресле Жорди. Хотя она испытывала сильный голод, поскольку не успела пообедать, она все же прошла к компьютеру с твердым намерением закончить работу по копированию текста из тетрадей Ориола, поскольку вдруг четко осознала, что неизвестно как и почему, но с этого момента ей следует действовать в высшей степени осмотрительно. Не оглядываясь назад, она спиной почувствовала, что Доктор Живаго, чьи усилия по достижению полной релаксации были прерваны ее появлением, сладко, как умел только он, зевнул, и позавидовала ему.

24

Он принял это решение во время второго сеанса позирования. Алькальд Тарга, сидя за столом, пристально смотрел на художника, будто пытаясь разгадать все его тайны; суровое выражение его лица и ледяные голубые глаза навевали тоску.

— Все великие люди предпочитали портреты маслом фотографиям, — изрек он.

— Да.

— У тебя он должен получиться лучше, чем портрет сеньоры Вилабру, — вновь изрек он.

— Ни один портрет не похож на другой. Не шевелитесь.

— Кто ты такой, чтобы мне приказывать?

Ориол бросил кисть в банку со скипидаром, вытер тряпкой руки и тяжело вздохнул. С раздражением, которого он сам от себя не ожидал, сказал здесь распоряжаюсь я, и, если вам что-то не нравится, ищите другого художника. Это был необходимый шаг. Если бы он этого не сказал, то было бы невозможно представить себе все остальное.

Молчание. Некоторая оторопь в глазах Валенти Тарги. У него даже вырвался робкий смешок, после которого он сменил положение тела; преодолев возникшее напряжение, он сказал ты прав, товарищ, ты прав. Это все равно что на приеме у врача. И соединил запястья, давая понять, что он в плену у художника. А он всего лишь великий человек.

Вот тогда-то у Ориола и возникла эта идея, как логическое следствие его первого акта неповиновения. Он думал о Вентурете — это само собой разумеется, — но еще о Розе и об их дочери, которую он никогда не увидит. И о матери Вентуреты, с которой он в полдень столкнулся на улице. На самом деле он натолкнулся на взгляд этой женщины — взгляд, полный потерянности и презрения, будто вопрошающий ну почему, учитель, ты оказался таким подлым. И когда он уже собирался сказать ей все было не так, как говорят, я не имею к этому никакого отношения, она бросила ведро, которое несла в руках, прямо посреди улицы и пошла по направлению к дому, содрогаясь всем телом от нестерпимого горя, и в это мгновение Ориол ощутил себя полным ничтожеством, причем до такой степени, что терзавший его прежде страх оказался раздавленным гораздо более сокрушительными чувствами. И вот теперь, стоя перед всесильным начальником, который вдруг безропотно подчинился ему, он отчетливо осознал, что если человек овладевает ситуацией, если становится хозяином положения… Что если он будет в состоянии крепко держать вожжи в своих руках, то бояться нечего. Или почти нечего. Он снисходительно улыбнулся в ответ на смешок алькальда и вновь взял в руки кисть. Но это уже был другой Ориол. Он тут же заметил это по уверенным мазкам, которыми обозначил пять фалангистских стрел на кармане синей рубашки Тарги. Итак, все сводится к тому, чтобы взять инициативу в свои руки. Так, по крайней мере, мне кажется. Ну хорошо, так я предполагаю. И не думать о смерти.

В Торене было тихо; разве что можно было услышать редкое мычание коровы, внезапный плач ребенка, поскрипывание усталых колес повозки, возвращающейся на закате с полей, да астматическое дыхание Элвиры Льюис, сидящей на первой парте и добросовестно выполняющей умножение на число девять со спокойствием девочки, которая даже не догадывается о том, что на этом свете ей осталось жить совсем немного, и отважно взирает на мир своими отчаянными глазищами: они-то, в отличие от своей хозяйки, прекрасно осознавали, что это неправда, будто в жизни хватит времени на все. А вот на барселонской улице Фонтанелья Ориол слышал настойчивый велосипедный звонок, хриплый кашель грузовика, извергающего клубы ядовитого дыма, скрип троллейбусных дверей, что с веселым хлопком открывались и закрывались перед ним, и властный свист городского полицейского, который возле площади Каталонии регулировал передвижение вереницы такси с сиплыми моторами. Делая вид, что ждет своего троллейбуса, он ни на мгновение не отрывал взгляда от дверей магазина, одновременно украдкой осматриваясь по сторонам, чтобы вовремя заметить, если кто-то вдруг надумает следить за ним и поймет, что он, в свою очередь, кого-то преследует. Когда Валенти Тарга вышел из лавки, засовывая в карман какой-то пакетик, посмотрел направо и налево, словно опасаясь засады или (о ужас!) ища взглядом его, Ориола, а может быть, попросту привычно взглянув направо и налево, учитель начал движение по противоположному тротуару, на несколько шагов отставая от Тарги, но потом, боясь упустить его, стремительно пересек улицу, увернувшись от нескольких медленно двигавшихся такси. Нахлобучил на голову шляпу и пристроился за своей будущей жертвой. Прошел мимо чахоточного мотоцикла, на котором совершил нескончаемый, леденящий тело и душу ночной переезд из Торены, намеренно отводя от него взгляд, словно желая убедить воображаемого соглядатая, что он не имеет никакого отношения ни к изобличающей его машине, ни к безумному плану, который пришел ему в голову в тот момент, когда во время перерыва в сеансе он предложил Валенти продолжить работу над портретом в приходившийся на понедельник праздничный день, но тот отказался, сославшись на то, что в понедельник он поедет в Барселону (тут он перешел на шепот, словно кто-то мог их подслушать) повидаться с очаровательным цветочным Букетиком, который вскружил мне голову. Стоя перед холстом, Валенти Тарга рассеянно покачивал головой, устремив взгляд куда-то вдаль, словно его совсем не заботил результат работы художника: видимо, он полностью был поглощен мыслями о пленительном Букетике.

— И тебе следовало бы заняться тем же, — спустя несколько минут заключил он, указывая на сердце. — Она смылась? Так развлекайся, найди себе самку, которая сведет тебя с ума.

— Возможно, вы правы, — ответил Ориол, берясь за кисть, чтобы хорошенько обдумать ситуацию. — Почему бы вам не сесть за стол и не попозировать мне еще немного?

Выписывая складки доблестной синей рубашки, он подумал, что в понедельник Тарга наверняка поедет в Барселону один, поскольку свидетели ему не нужны, и никто не знает, что он проведет целый день в пути, чтобы вволю порезвиться со своим барселонским цветочком. Вот тогда-то Ориол и стал уже всерьез замышлять свое рискованное предприятие, потея от страха и восторга от своих смелых мыслей.

До поздней ночи, вспоминая блеск в глазах Валенти, он раздумывал, как все организовать. Весьма вероятно, что алькальд расслабится и утратит бдительность. По крайней мере, при нем не будет этого типа с кудрявыми волосами или того, с тонкими усиками, что ходят за ним как приклеенные. Откровенно говоря, а я уже сказал тебе, доченька, что хочу быть в этом своем послании максимально искренним, у меня не умещалось в голове, что этот человек готов провести несколько часов в дороге ради… ради того, чтобы повидаться с какой-то там женщиной. Не истолковывай мои слова превратно, но дело в том, что я провел много бессонных ночей, думая о Вентурете, о молчаливом взгляде его матери, о немом упреке половины деревни, о совершенно ненужном мне одобрении некоторых ее обитателей, о всеобщем страхе и особенно о презрении твоей матери и, очевидно, твоем, доченька моя, которую я не знаю, потому что был трусом… Делая последние мазки, передающие складки на синей рубашке фалангиста, потрясенный оказавшимся таким простым открытием, я отчетливо осознал, что единственный способ не быть трусом — это думать о смерти как об обычном переходе в иную реальность. Не то чтобы это делает нас храбрецами, но, несомненно, помогает. И я разработал идеальный план. Ну, во всяком случае, тогда он показался мне идеальным.

В три часа ночи, предварительно заскочив в мэрию, чтобы позаимствовать браунинг, который сеньор Валенти хранил в третьем ящике стола, и составив приблизительное представление о том, как эта штука работает, а также убедившись в том, что в обойме есть патроны, он вышел из Торены, тихо таща за собой свой «гуцци», ощущая кожей недоверчивые взгляды целой деревни, которая все еще обвиняла его в подлости, и пытаясь мысленно вымолить пощаду. Первый километр дороги он преодолел с неработающим мотором и погашенными фарами, молясь о том, чтобы ни одному жандармскому патрулю не пришло в голову совершать обход округи. Несмотря на теплые перчатки, руки у него заледенели еще до подъезда к Сорту, а впереди у него оставалось еще четыре или пять часов пути.

Наверное, он купил ей авторучку, подумал Ориол, следуя в пяти шагах от Валенти. Ему пришлось поднести к лицу платок и сделать вид, что сморкается, потому что Валенти Тарга внезапно обернулся, словно взгляд Ориола пробуравил ему затылок. Ориол проклял свою беспечность. Жестом подозвал такси и, когда автомобиль остановился, попросил у таксиста прощения и сказал, что лишь хотел узнать, как пройти к Колумбу; в ответ таксист, помянув мать Колумба, резко тронулся с места, так и не разрешив его сомнений; тогда он украдкой вновь бросил взгляд на Валенти, который как раз в тот момент входил в подъезд какого-то здания в начале улицы Льюрия.

Если Валенти Тарга проводил это утро праздничного понедельника в объятиях сводившей его с ума женщины, паря в облаках нежных грез, то многие жители Барселоны вышли на улицу, вглядываясь в небо и пытаясь понять, отвоюет ли солнце этот день у холода и смогут ли они отправиться к морю или в горы, чтобы детишки, разумеется как следует закутанные, смогли немного порезвиться на природе. Ориол же провел это солнечное утро, наблюдая за подъездом, поглаживая рукоятку лежавшего в кармане пистолета и думая ты слишком строго меня осудила, Роза, нам давно следовало бы все обсудить, Роза; я не фашист, Роза, я всего лишь трус, Роза, но теперь я хочу все исправить; я знаю, что уже поздно, Роза, но меня ужасно бесит, что теперь ничего не исправить, и ярость помогает мне в какой-то степени преодолеть страх. Как ты назвала нашу дочь, Роза? Я очень проголодался, Роза, но не могу отвести глаз от подъезда. И если мне не суждено остаться в живых после этой переделки, я хочу, чтобы вы, Роза и Вентура, когда-нибудь узнали, что Валенти Тарга вполне заслужил пулю, которую я постараюсь сегодня пустить ему в глаз, как он сделал это с Вентуретой. Во имя Божеской справедливости, если она существует, хотя мне кажется, что ее нет. Нет, она не существует. Расскажи об этом нашей дочери, Роза. Вот о чем я тогда думал, доченька моя.

Тина перестала набирать текст и поднесла тетрадку Ориола к свету. Пара вымаранных строк. Невозможно различить, что написал, а затем зачеркнул Ориол Фонтельес в час принятия решений, которые он доверял тетрадям, дабы хоть немного облегчить свое одиночество. Она вновь ощутила острую боль в груди и испытала пронзительный страх перед болью, перед смертью, перед Богом, если только он существует, хотя ей, как и Ориолу, кажется, что его нет; страх перед нелюбовью Жорди и перед этими пугающими болевыми уколами, о которых доктор сказала, что они как вставленная в ее тело бомба с часовым механизмом и нужно как можно быстрее решать вопрос. Чтобы отвлечься от своего страха, Тина сосредоточилась на зачеркнутых строчках. Интересно, о чем он думал тем холодным январским днем в Барселоне, спросила она себя, чтобы не вспоминать о грозных приступах боли.

Итак, в середине дня Валенти Тарга вышел на улицу под ручку со своим чудным Букетиком. Это была не совсем юная, но еще не зрелая женщина, и выглядела она очень даже неплохо. Ориол проследовал за ними по Трафальгарской улице до Триумфальной арки. Его будущие жертвы вошли в ресторан рядом с парком Сьютаделья, и он, сняв пистолет с предохранителя и сдерживая дыхание, вошел вслед за ними.

Убивать очень просто. Оказывается, очень просто убить человека, особенно если тобой движет истинная ненависть, и, что очень важно, если ты владеешь ситуацией и диктуешь условия. Поэтому, едва Ориол вошел в заведение (ресторан «Станция Виланова», два часа дня, занято пять столиков, только что сели за угловой, который был зарезервирован; на дверном стекле появляется тень, потом открывается дверь…) и его взгляд привык к более сумрачному, чем на улице, свету, он определил местоположение Валенти Тарги и с исполненным решимости сердцем направился к его столику, стараясь сконцентрироваться на стоявшем перед мысленным взором лице Вентуреты и образе незнакомой ему дочери. Дама уселась спиной к стене, спрашивая так хорошо, радость моя? а Валенти, отвечая да-да, садился спиной к своей смерти. Ориол приблизился к затылку Валенти и вытащил из кармана пистолет. Пока женщина ошеломленно смотрела на него, открыв рот и не понимая, что происходит, Ориол подумал о Валенти Тарге из дома Ройя, что в Алтроне, алькальде Торены, подлом убийце, фанфароне, бесчестном и надменном ничтожестве ростом метр шестьдесят шесть сантиметров, друге своих друзей, и только своих друзей, враге своих врагов, и тут у него совершенно бесконтрольно стала дрожать рука, ибо убивать не так просто, как он думал, особенно когда знаешь имя жертвы; особенно если ненавидишь того, кого должен убить, но еще не научился презирать его. Рука тряслась у него так нелепо и заметно, что посетитель за одним из ближайших столиков бросил рассеянный взгляд в его сторону, и ему пришлось схватить пистолет обеими руками, а в это время Валенти склонился над столом, и его затылок превратился в идеальную мишень; он начал было бархатным голосом произносить ты восхитительна, и когда мы пообедаем, то непременно вернемся к нашим чудным играм; однако ему не удалось закончить фразу, потому что он вдруг осознал, что его Букетик, открыв рот, смотрит поверх его головы, и его удивило, что она никак не реагирует на его слова, потому что она всегда была очень чувствительна к комплиментам, но тут он отдал себе отчет, что она и не может прореагировать, потому что он так и не… В этот момент над его ухом прогремел взрыв.

Ориол выстрелил раз, два… и все, потому что на третий раз пуля не вылетела; он проделал это, не переставая думать о Вентурете и глазнице юноши, превратившейся в свинцовую дыру. Потом сунул оружие в карман и не спеша вышел, не обращая внимания на двух оцепеневших мужчин в вестибюле. Краем уха он услышал, как один из них говорит это что за сукин сын, но не остановился, чтобы потребовать объяснений, потому что спешил, как все убийцы. Когда стеклянная дверь захлопнулась за его спиной, он услышал крики Букетика и скрип резко отодвигаемых стульев, но не обернулся, потому что уже бежал, перепрыгивая через две ступеньки, по лестнице, ведущей на станцию метро «Триумфальная арка»; и ровно в то мгновение, когда он подумал, что впервые в жизни у него все получилось так гладко, его догнал хвост. Скорее всего, он бы не подумал то, что подумал, если бы знал, что низенький человечек с равнодушным лицом следовал за ним от ресторана и сел в тот же вагон, что и он. На следующей станции Ориол вышел на улицу Фонтанелья, и низенькая тень последовала за ним. Полчаса спустя он уже катил по шоссе в направлении Молинс-де-Рей, все еще прерывисто дыша и думая я убил его, я из мести убил человека, убил Валенти Таргу и совсем не испытываю гордости по этому поводу, доченька моя. Но в этот момент я подумал о твоей матери и о матери Вентуреты. Мчась на мотоцикле, я почувствовал, что начинаю сбрасывать с себя шкуру трусости, что так долго укрывала меня, и меня нисколько не беспокоила мысль о том, что если меня найдут, то никто будет не в силах спасти от смертной казни. Первое, что я сделал, приехав вечером, уже в темноте, в Торену, так это положил пистолет на место, оставив его разряженным, потому что не знал, где у покойного хранятся пули; потом пошел в заведение Мареса выпить кофе и ненароком сообщить хозяину, что только что вернулся из Лериды; проведя тряпкой по безупречно чистой мраморной столешнице, Модест сказал вам недавно звонил алькальд.

— Что? — Леденящий душу страх застрял у него в районе кадыка.

— Ну да, звонил сюда. Кофе с ликером?

— Сеньор алькальд?

— Да. Где-то часик назад. Спрашивал о вас.

Вне себя от ужаса, так что казалось, даже душа у него покрылась холодным потом, Ориол попытался изобразить полное равнодушие.

— Вы уверены, что это был он? — бросил он.

— Ну да, почему нет? — ответил хозяин, наливая ему кофе. — Можете спросить у Синтеты, телефонистки.

Вместо того чтобы бежать на Тука-Негру и превратиться там в ель, вместо того чтобы залезть в заросли кустарника и раствориться в них, он стал неторопливо пить кофе. Только пожалел о том, что положил пистолет на место. Только пожалел о том, что сделал все так нелепо: ведь достаточно было опросить любого посетителя ресторана или того же Букетика, чтобы они дали описание злоумышленника и Валенти Тарга со своими приспешниками бросился в погоню, следуя за ним по пятам. И еще пожалел о том, что ему осталось жить так недолго. И еще с особой горечью пожалел о том, что ему не хватило смелости пойти к Элизенде и бросить ей упрек ты меня уверяла, что с Вентуретой ничего не случится, и сказать ей я уже столько дней тебя не видел, и раствориться в ней, и погрузиться в объятия этих удивительных рук, которые он так тщательно и любовно отобразил на портрете. Неистовое, несбыточное желание обладать этой фантастической женщиной. Ориол одним глотком допил кофе и, подмигнув Модесту, поцокал языком, демонстрируя, как он доволен.

Когда он вышел из кафе на улицу, на холодном небосклоне ярко сияла вечерняя звезда, и он явственно ощутил дыхание смерти.

В тот же самый час на кухне дома Грават Бибиана рвала на мелкие кусочки пришедшее утром письмо, которое ей удалось перехватить и в котором некий Жуаким Ортига сообщал сеньору Анселму Вилабру-и-Брагулату о том, что только что скончалась моя дражайшая супруга, и во исполнение ее последней воли я пишу вам эти строки, чтобы довести до вашего сведения, что Пилар никогда не жалела, что в свое время покинула вас, поскольку с вами она познала лишь безразличие, пренебрежение и недоброжелательность; еще она хотела, чтобы вы знали, что единственное, о чем она пожалела, когда мы счастливо обосновались в Мендосе (где она, кстати, не знала недостатка в ролях на театральных подмостках), так это об утрате связи с малышкой Элизендой и с Жозепом, которые теперь, очевидно, уже давно взрослые. Я прошу вас передать им эти ее чувства, потому что, в конце концов, это ведь ее дети. Как могла, как только могла эта женщина, думала Бибиана, говорить такие вещи, если она прекрасно помнит, как на рассвете того памятного ветреного воскресенья она застала ее с чемоданом в руке: сеньора со свойственной ей неловкостью так шумно пыталась отворить входную дверь, что разбудила служанку. Видя ее намерения, Бибиана сказала сеньора, подумайте о своих детях, они ведь еще такие маленькие, но та сурово взглянула на нее и сказала не лезь не в свое дело, мне надоели эти сопляки, которые все время орут, мне надоело безразличие и пренебрежение моего мужа, так что отойди и дай мне хоть раз в жизни ответить на зов любви, и Бибиане пришлось отступить, потому что она не могла известить об этом сеньора, который вот уже десять дней как отправился воевать с маврами. Вы не можете так поступить с нашей девчушкой, сеньора, вымолвила она в качестве последнего аргумента. А как же моя жизнь, Бибиана? Еле сдерживая слезы, она сказала открой дверь, или я убью тебя, и Бибиана открыла дверь на улицу и сказала будьте вы прокляты на веки вечные, сеньора. Так Пилар Рамис из рода Рамис из Тирвии исчезла из дома Грават и из жизни Бибианы, а также из жизни девочки и Жозепа, которые мирно спали наверху, и из жизни сеньора, который в то время находился в Африке, убивая мавров. Бибиана была не в состоянии кричать и призывать на помощь ангела-хранителя. Закрывая дверь, она думала только о том, как объяснить все девчушке и Жозепу.

Она подобрала обрывки письма и бросила их в раскаленные угли плиты, навсегда уничтожив таким образом последнюю память об этой ужасной женщине, которая больше не сможет причинить вреда ее девчушке и не осквернит памяти бедного Жозепа и несчастного сеньора Анселма.

— Что ты делаешь?

— Завариваю липовый цвет, — ответила служанка. — Хочешь чашечку?

Элизенда так никогда и не узнала, что в тот вечер чай был заварен на последних новостях о рассеявшемся, словно пепел, образе ее матери.

25

Он провел бессонную ночь в школе, ожидая прихода сеньора Тарги в сопровождении взвода фалангистов. Будут громко колотить в дверь? Или выбьют стекла в классе? Нет, скорее всего, молча ворвутся в помещение, наугад стреляя в темноту. Часы той ночи текли с ужасной медлительностью. Однако даже к тому времени, когда ледяное солнце восставало ото сна над перевалом Канто, никто так и не потревожил покой школы и убежище изгоя Ориола Фонтельеса, бывшего труса и недавнего героя-неудачника, проигравшего битву.

Сеньор Валенти явился в школу в середине дня, когда дети отправились на обед. Живой и здоровый. Без единой дырочки в затылке. Со своей вечной, словно прилепившейся к губе папироской и с еще более ледяным, чем всегда, прозрачно-голубым водянистым взглядом, который насквозь пробуравливал все, на что падал, и Ориол спросил себя ну что, меня сразу на месте ликвидируют или устроят судилище. Он ведь вполне способен казнить меня публично, на площади. Хотя нет, конечно, возле террас Себастья. Я буду номером восемнадцать.

Тарга молча вошел в класс и несколько секунд внимательно смотрел на Ориола, словно говоря «и ты, Брут». Потом вытащил руку из кармана и ткнул пальцем в грудь учителя.

— Сегодня у нас сеанс позирования, я хочу увидеть законченный портрет.

— Но…

— В шесть.

И больше ничего. Никакого упоминания о случившемся. Сеанс живописи. Никакого знаешь, что со мной вчера произошло. Ничего. С этого момента Ориол не осмеливался взглянуть ему в глаза. Клянусь, я целился ему в затылок, подумал он в качестве оправдания.

В привычный час рюмочки после обеда Ориол послушно, как делал это каждый день, уселся за стол сеньора алькальда, и тот спросил его как бы невзначай где ты вчера был?

— В Лериде. Почему вы спрашиваете?

— К шлюхам ходил?

— Ну… — Он подождал, пока Модест их обслужит, и, когда тот отошел от стола, тихо произнес ну да, к шлюхам.

Тогда Валенти Тарга, словно только и ждал этого ответа, одним глотком осушил рюмку и встал. Потом вышел из кафе, не произнеся ни слова, будто его с неодолимой силой влекли какие-то неотвязные мысли. И Ориол вдруг особенно остро ощутил свою полную беспомощность.

Тина услышала, как сладко зевает Доктор Живаго, и вновь позавидовала ему, потому что когда он зевал, то думал только о своем зевке, а после — о том, что надо облизать усы, и больше ни о чем; она же, напротив, даже сейчас, когда переносила в файл пассаж о кульминационном моменте крестного пути Ориола Фонтельеса, крестном пути, который привел его к распятию, думала о Докторе Живаго, о своей зависти к его благостному существованию, о Жорди, предавшем все ее иллюзии, ты что же, уже не помнишь о том, как мы поцеловались возле Тэзе, нет? А нашу клятву верности, нет? Неужели не помнишь, Жорди? И ту клятву в вечной верности, что ты дал в поезде на пути в Париж? И еще она думала о том, что сейчас делает Арнау. Боже мой, только бы он не закатывал все время глаза, только бы не говорил этим неестественным, литургическим, ритуальным, насквозь фальшивым голосом, только бы он оставался ее добрым славным мальчиком, аминь. Когда последний ученик вышел из класса, Ориол тщательно стер все с доски, поворошил золу в печке и пошел в туалет, чтобы смыть с рук налипший за день мел. Вода, почти такая же заледеневшая, как его душа, вызвала нестерпимую боль в ладонях, однако он какое-то время еще держал их под струей, чтобы остатки мела полностью размягчились и не оставили трещинок на коже. Медленно и энергично растирая руки грязным полотенцем, он растерянно созерцал свой взгляд в грязном зеркале, потому что не знал, что ему делать — то ли ждать карательного отряда, то ли броситься на поиски Розы, где бы она сейчас ни находилась: встать перед ней на колени и сказать я попытался убить его ради тебя и в память о Вентурете, я хочу, чтобы ты знала, что я избавился от шкуры труса; но я умираю от страха, любимая, и мне необходимо видеть тебя. А заодно познакомиться со своей доченькой, дочерью человека, который был трусом, но теперь перестал быть им. Вытерев руки, он вернулся в класс и, хотя помещение уже погрузилось в темноту, ощутил присутствие постороннего человека. Он застыл посреди класса, пытаясь отличить призраки от теней. Снаружи, на улице, уже было совсем темно и мрачно, а здесь, внутри, еще ощущался запах детских тел. Но в то же время сюда проник и какой-то иной, незнакомый, пропитанный лесными ароматами запах, а также темный как уголь взгляд.

— Кто здесь? — спросил он.

От стены отделилась тень. Бледный свет от уличной лампочки, проникавший сквозь грязные стекла, осветил профиль человека; Ориол заметил, что тот что-то сжимает в руке, возможно пистолет, и подумал ну вот и все, все кончено, а я так и не успел сказать Розе, что я уже не трус. Поскольку тень не шевелилась, Ориол щелкнул выключателем, отчего мужчина тут же снова прижался к стене и учитель смог его получше разглядеть: грязный, с обветренной от долгого пребывания под открытым небом кожей, в ветхой верхней одежде. И действительно с браунингом в руке, смотревшим на него в упор своим черным глазом.

— Выключи свет, — приказал вновь прибывший.

— Кто ты такой?

Мужчина продолжал держать его на мушке, стоя вплотную к стене, недосягаемый для взгляда с улицы.

— Что ты обычно в это время делаешь?

— Проверяю здесь тетради. А что?

— Ну так делай вид, что проверяешь тетради, и мы поговорим. Кто-нибудь может сюда прийти?

— О чем мы должны поговорить?

— Ты ждешь кого-нибудь?

— Нет.

— Тогда делай то, что обычно делаешь.

Мужчина все еще не опускал оружие. Ориол принялся наводить порядок на столе, на котором громоздились тетради старших учеников, тех, что выполняли задание по физической географии: всего тринадцать тетрадей, вернее, одиннадцать, если принять во внимание, что тетради сестер Вентурета оставались незаполненными.

— Кто ты такой? — вновь спросил он, совершенно сбитый с толку, поскольку ожидал увидеть одетых в темно-синюю фалангистскую форму молодчиков, а вовсе не этого странного посетителя. Незнакомец не ответил, и Ориол, чтобы хоть чем-то заняться, открыл верхний ящик стола и положил туда деревянную линейку. Затем прошел к доске и написал среда, шестнадцатое января тысяча девятьсот сорок четвертого года, как раз на том месте, где почти пятьдесят семь лет спустя Тина напишет среда, тринадцатое декабря две тысячи первого года таким же аккуратным учительским почерком, и всего за несколько часов до того, как доску выкинут, школу разрушат, а все таившиеся в ней столько времени секреты развеются по ветру.

— Почему ты пытался убить Таргу?

— Я? — Пауза, во время которой он судорожно думал что делать, что говорить, Боже мой. — Я?

— Ты, — обвинил его незнакомец, по-прежнему целясь в него из пистолета.

— Это неправда. Когда?

— Вчера.

— Вчера я был в Лериде. В борделе.

— Так ты не друг Тарги?

— А кто ты такой?

— Если тебе нужно что-то писать, делай вид, что пишешь.

Ориол сел за стол и открыл одну из тетрадок. Печка начала остывать и скоро превратится в кусок льда. Внезапно Ориол поднял голову и посмотрел на явившуюся к нему тень.

— Ты ведь из маки.

— Так почему ты хотел убить его?

— Потому что он убил одного мальчика из деревни. Который мог бы быть моим учеником.

— Да, но, похоже, у тебя ничего не вышло.

Ориол не ответил. Да, у него не получилось, потому что очень сложно убивать, когда совесть сводит тебе пальцы.

— Что ты от меня хочешь?

— Ты провалил покушение, которое могло бы быть удачным.

— Я?

— Почему, ты думаешь, тебя никто не задержал?

— Я тебя не понимаю.

— Мы послали за тобой нашего человека, который сделал вид, что преследует тебя.

— А что вы там делали?

— Поджидали Таргу. Раз в месяц он ездит распутничать в Барселону и всегда обедает в «Виланове». Он всегда ведет себя одинаково. Мы его там поджидали, но тут вошел ты — и весь наш замысел коту под хвост.

— Но я ведь…

— Ты фалангист.

— Да я…

— Ты — большой друг Тарги. Так все говорят. — Только тогда незнакомец опустил оружие, а потом и вовсе убрал его. — И еще говорят, что твоя жена смылась с другим.

— Нет. — Раздраженно: — Это неправда! Она оставила меня… но ни с кем не сбегала.

— Почему тогда она тебя бросила?

— Тебя это не касается.

— Касается.

— Она оставила меня из-за того, что я трус.

— Трус, который рискует жизнью, чтобы отомстить за Вентурету.

— Так ты знал мальчика?

Мужчина не ответил. Ориол посмотрел на улицу, потом перевел взгляд на площадь. Он ничего не мог разглядеть, потому что свет в классе был ярче, чем снаружи. Не исключено, что напротив окна стоит черный автомобиль сеньора Валенти и четверо молодчиков в униформе, подбоченясь, поджидают учителя, чтобы, как только он выйдет из школы, с презрительной гримасой на лицах изрешетить его пулями.

— Что тебе от меня надо?

— Я хочу знать, на чьей ты стороне.

— Зачем?

— Потому что ты должен помочь нам.

— Я? Но кто вы?

— Мы хотим, чтобы ты передавал нам всю информацию, которую получишь от Тарги.

— Я не… Мое положение… — Он в полном изнеможении закрыл тетрадку, которую держал перед собой открытой. — Что мне нужно сделать, так это бежать, прежде чем сеньор Тарга…

— Нет. Ты останешься здесь и в глазах всех жителей деревни продолжишь водить дружбу с Таргой, но при этом будешь тайно сотрудничать с нами.

— Да кто вы такие?

— Кроме того, командование решило, что у торенской школы идеальное расположение для того, чтобы превратить ее в перевалочный пункт и тайное укрытие. Чердак нас вполне устраивает.

Школа Торены, которую, возможно, тебе, доченька, так и не суждено никогда увидеть, — это здание, расположенное относительно недалеко от площади, но при этом ее двор, где обычно играют дети, выходит в сторону гор; это последний дом в деревне, он почти выступает за деревенскую околицу и вписывается в долинный пейзаж.

— Откуда вы знаете, что наверху есть чердак?

— Это правда, что ты ночуешь в школе?

— Да.

— В конце недели ты спрячешь несколько беженцев. Они переправляются из Голландии в Португалию.

— А если я откажусь?

Тень слегка оттопырила куртку, демонстрируя Ориолу рукоятку пистолета.

— И, кроме того, ты должен постоянно следить за Валенти Таргой. Будешь докладывать нам обо всем, что он тебе рассказывает, и информировать обо всех его действиях.

— Но я совсем не человек действия, — сказал учитель, почти плача.

— Никто и не узнает, что ты человек действия. Будешь по-прежнему подонком, учителем-фалангистом, большим другом торенского палача. Но при этом будешь сотрудничать с нами.

— Но сеньор Валенти знает, что я пытался убить его.

— Мы думаем, что не знает.

— Поверьте, я не человек действия.

— Я тоже им не был. Никто им не был до войны.

Мужчина выдержал паузу в несколько секунд и потом с некоторой торжественностью сказал с этого момента ты боец маки. И будешь сотрудничать с союзническими войсками в борьбе против нацизма и фашизма.

— Но, понимаете, я…

— У тебя нет выбора.

Вот так все просто, доченька; вот так попросту я начал сотрудничать с маки. Случилось это ненароком, по воле обстоятельств, поскольку я никакой не храбрец, но мною двигало страстное желание заслужить прощение Вентуреты, который умер в четырнадцать лет, возможно, потому, что я был недостаточно решителен с Валенти Таргой. Командование приказало мне вести в точности тот же образ жизни, что и всегда: проводить уроки, ходить в кафе, чтобы пропустить рюмочку в обществе Валенти; а кроме того, сопровождать его в его вылазках, сотрудничать с Фалангой и постараться, чтобы в деревне никто не проявил ни малейшего сомнения в том, что я настоящий фашист. Первое мое поручение состояло в том, чтобы спрятать несколько голландцев, которые собирались покинуть Европу, поскольку были евреями. За ними последовали трое мужчин, убегавших от франкистского режима на север, к другому кошмару; они провели на чердаке все воскресенье, до самых сумерек. Затем группа из шести человек, которые за несколько часов до этого пересекли границу и направлялись на юг. Двое из них английские летчики. Все они были крепкими неразговорчивыми людьми, толковыми и хорошо знающими свое дело, поскольку их жизнь уже давно подвергалась смертельной опасности. От них я узнал, что во Франции жизнь у них была тоже далеко не безопасной, ведь если бы их обнаружили сторонники правительства Виши, то тут же сдали бы нацистам. И что единственное место, где они действительно могли передохнуть, — это островки безопасности, как они их называли, такие, например, как моя школа, места, где, как они полагали, их никто не обнаружит, потому что никто не подозревает об их существовании.

— Откуда вы знаете, что в школе есть пригодный для проживания чердак?

— Не задавай вопросов.

— А откуда мне знать, что ты говоришь мне правду? А вдруг ты агент Валенти Тарги?

— Этой ночью в Сорте кое-что произойдет. И ты поймешь, что я не лгу.

— Что именно произойдет?

— Ты помнишь мост, который мы взорвали осенью, возле Изила?

— Да. Так это был ты?

— А мост на дороге в Риалб знаешь?

— Да, в Сорте.

— Бух!

— А-а.

— Завтра, когда узнаешь о катастрофе, всячески негодуй. Пусть Тарга тебе полностью доверится. Пусть он полюбит тебя, а ты любезничай и лебези перед ним, если надо. И пусть он тебе обо всем рассказывает. Пока мы его не грохнем. Ты перед нами в долгу.

— Но я могу еще раз попытаться…

— Ты сиди тихонько и следи за ним, — настойчиво повторил гость после паузы. — И пока он жив, выуживай из него всю информацию, какую только сможешь.

Рисковать жизнью — совсем не самое трудное, доченька, нет: когда ты знаешь, что ее утрата — это максимум, что с тобой может случиться, твой страх, нет, он не исчезает, но отходит на второй план. Именно это или нечто подобное сказала мне твоя мать незадолго до того, как бросить меня. Несколько дней я гордо существовал в своей новой реальности: я переставал быть тем мерзким трусом, каким был прежде. Так вот, рисковать жизнью — совсем не самое трудное: гораздо больше душевных страданий причиняет страх перед болью, перед пыткой. Но есть кое-что и похуже: объявить себя перед всем миром фашистом. Потому что спустя два дня после визита партизана я поклялся Валенти Тарге, что готов расправиться со всеми в мире маки, и поинтересовался, почему это у меня до сих пор нет фалангистской формы. Эффект от действий маки поверг Валенти в шок: прямо под носом у регулярной армии был взорван мост Остал-Ноу, расположенный на дороге в Риалб. Партизаны еще никогда не действовали так глубоко на юге, и это привело военных и фалангистов в ярость. С этого дня Валенти безоговорочно считает меня одним из своих, потому что, ко всему прочему, уже на следующий день после партизанской атаки он сделал мой официальный снимок в униформе, который был опубликован в газете. Теперь я понимаю, что есть и более жестокая вещь, чем слыть фашистом в глазах всей деревни, — это быть фашистом в твоих глазах, доченька моя. И в твоих, Роза.

— Из соображений безопасности разъяснения будут даны, только когда все завершится.

— Но речь идет о моей жене.

— Нет. Это невозможно. Кроме того, вы ведь уже не живете вместе.

— В таком случае я отказываюсь сотрудничать с вами.

Тогда мужчина вытащил пистолет и невозмутимым тоном заявил в таком случае у меня есть приказ ликвидировать тебя прямо на месте.

— Вы превратили мою жизнь в ад.

— Представь себе ад, в котором живет, например, мать Вентуреты. Или Тонья из дома Миссерет. Или семьи тысяч бойцов, ушедших в маки. Поставь себя на их место.

Я попытался привести в качестве аргумента тот факт, что война закончилась несколько лет назад, но он ответил, что Европа в огне, нацисты еще не побеждены, да и у нас многие люди сражаются на войне. Что ты решил? Ориол молчал около четверти часа, делая вид, что проверяет домашнее задание, а мрачный мужчина невозмутимо наблюдал за ним из своего угла, надежно скрывавшего его от случайных взоров. В голове у Ориола бродили мысли о Страстях Христовых, Крестном пути и Распятии, и взмолился он: Господи, да минует меня чаша сия; и возопил он: Или, Или! Лама савахвани? Незнакомец же спокойно занимался дележом его одежды, бросая жребий в своем углу, наблюдая за его агонией и ожидая, пока он примет решение.

Я принял предложение, потому что у меня не было иного выхода и потому что в глубине души я все же надеялся, что впоследствии я смогу отречься. Нечто похожее на стыд, желание сохранить остатки достоинства помогли мне искренне произнести хорошо, я согласен, но я не смогу жить так, как живу сейчас, не имея возможности рассказать обо всем жене.

— Ну хорошо, мы постараемся что-нибудь предпринять, — туманно сказал он. А потом более энергично: — Спасибо, товарищ.

— Не называй меня товарищем. Все зовут меня товарищем. Фалангисты называют меня товарищем, хотя официально я не состою в их партии; на фотографии в газете я назван товарищ Фонтельес. Я не хочу, чтобы вы называли меня товарищем. Я Ориол Фонтельес.

— Хорошо-хорошо. А меня зовут лейтенант Марко.

Вот так-то, доченька. За прошедшие недели многое изменилось как внутри меня, так и во внешнем мире. Я вступил в Фалангу, Валенти общается со мной на равных и говорит, что гордится мной, а я между тем со всей возможной осторожностью готовлю новое покушение на него. И ты знаешь, я сам по-настоящему горд собой, хоть и живу с непреходящим страхом внутри. Знаю, что когда я пишу тебе это письмо, то нарушаю все нормы, все приказы, которые мне были даны. Но я не хочу, чтобы, если меня убьют, ты считала меня трусом. Ты прочтешь эти строки лишь в случае моей смерти и если твоя мать вспомнит о нашем тайнике: в свое время я сказал ей, что когда-нибудь она обнаружит там сокровище. Если же все сложится удачно, доченька, то я лично, с твоего позволения, расскажу вам с Розой, коли она захочет выслушать, правду об истории, которую мы сейчас проживаем.

Заявив о своем согласии, я добавил, что для того, чтобы мне легче было выполнить свое обещание, я хочу приучить себя к мысли, что Вентурета был моим учеником или даже лучше — сыном. Бородатый мужчина с твердым, как уголь, взглядом, убедившись, что площадь пуста, покинул свой угол, подошел ко мне и положил руку на плечо. До этого мгновения я не замечал, что эти заскорузлые ладони были руками крестьянина, а вовсе не военного.

— Хорошая мысль, — сказал он. И добавил: — Ведь мне продолжать борьбу помогает как раз мысль о том, что, к нашему с женой несчастью, Вентурета был моим старшим сыном.

Он исчез так же бесшумно, как и появился, словно его поглотила темнота. И в этот момент у меня возникло твердое убеждение, что я никогда в жизни не предам нашего общего дела; в этот самый момент я превратился в настоящего невидимого маки, как ни в чем не бывало продолжавшего выпивать ежедневную рюмочку анисовой водки с Валенти; и именно в этот момент, Роза, я окончательно осознал, что значит испытывать любовь к человеку, который ненавидит меня… И еще тогда я понял много всего, чего тебе, доченька моя, наверное, никогда не понять, хотя иногда мне кажется, что я смогу найти нужные слова. А может, и нет.

На следующий день я узнал, что крупный отряд маки взорвал мост Остал-Ноу. Это и было доказательство, которое обещал мне предоставить Вентура; генерала Юсте чуть удар не хватил от охватившей его злобной ярости. В тот день никто даже не вспомнил о сеансе живописи.

Пусть тебя не удивляют эти школьные тетрадки. Это единственное, что у меня оказалось под рукой. Это новые тетради Селии Эспландиу, одной из сестер Жоана Вентуреты из дома Вентура, которая после рождественских каникул так и не вернулась в школу и до смерти ненавидит меня.

Ориол погасил свет в классе, в темноте отодвинул доску и положил тетрадки сестренки Вентуреты в коробку из-под сигар. Вся правда о его жизни внутри этой коробки.

26

Мерче Сентельес-Англезола-и-Эриль.

— Что?

— Мерче Сентельес-Англезола-и-Эриль.

Марсел сел в кресло со стаканом виски в руке и погрузился в задумчивость, словно это имя навеяло ему воспоминания о каких-то моментах его жизни. В огромной гостиной квартиры в Педральбесе, где он проживал с первого года обучения на юридическом факультете, когда не находился в Торене, внезапно воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов, благородным и изысканным звуком, порождаемым более солидным механизмом и более экзотическим деревянным обрамлением, чем в доме Грават в Торене. Да и тиканье было более размеренным, ибо для столь значительных часов время течет гораздо неспешнее.

— Кто это?

— Младшая дочь семейства Сентельес-Англезола из дома Виладрау, что возле дома Дилмес. Вспомнил?

— Ах да. И когда, ты говоришь, она собирается прийти?

— Сегодня вечером.

— Передай ей от меня привет. Я не могу остаться.

— Нет. Ты останешься дома.

— Говорю же тебе, я не могу, мама!

Сеньора Элизенда Вилабру встала и вышла на балкон. Глядя на Барселону, на нагромождение домов и улиц, по которым суетливо передвигались казавшиеся крохотными точками люди, влачащие на спине свои неведомые жизни, она очень тихо, с бесконечной усталостью в голосе произнесла нет, ты останешься, и останешься ради нее.

Марсел отпил глоток виски. Никогда в жизни ему не приходило в голову, что он может противиться желаниям матери. По крайней мере, открыто. Нужны были поистине партизанские ухищрения, чтобы хоть как-то противостоять ее святейшей воле. И нередко у него ничего не получалось и приходилось смириться. На этот раз он попытался вывернуться.

— Ты что же, собираешься меня на ней женить? — В очередной глоток виски он вложил весь сарказм, на какой только был способен.

Элизенда повернулась к сыну. Размеренное тиканье часов. Неожиданный крик какого-то парня, нарушивший спокойствие изысканной улицы. Где-то вдалеке — завывание сирены «скорой помощи», перевозившей чью-то полуразбитую жизнь. Далекий и отстраненный, словно нарядный занавес в театре, пульсирующий город.

— Я хочу, чтобы вы познакомились.

— Но у меня есть невеста.

— Ах так? — Она сумела придать своему голосу убийственную иронию. — Вот оно что. Первый раз слышу.

Еще до обеда Марсел вынужден был признать, что нет, по правде говоря, это не невеста, а подруга.

— Ну, таких подруг у тебя хоть пруд пруди.

— И что в этом плохого?

— Да ничего. Но в какой-то момент надо уметь поставить точку и начать с новой строки. Ты не можешь оставаться всю жизнь подростком. Тебе уже двадцать шесть лет.

— Еще не исполнилось.

— Прошло уже два года, как ты окончил университет. Настало время подумать о полезных вещах.

Это должно было случиться. Всему в жизни наступает предел, и Марсел знал, что у него не получится вечно бить баклуши и настанет день, когда мать скажет ему, что пришло время подумать о полезных вещах, заговорит о точке и новой строке и заметит, что больше он не сможет вести такую вольготную жизнь. Это был жестокий момент, и юноша попытался сгладить его с помощью еще одного глотка виски. Второго? Третьего? Парень склонил голову, пытаясь смириться с тем, что его ждет. Посмотрим, что предложит мама. Четвертый глоток.

Точка и новая строка, которые сеньора Элизенда подготовила для своего сына, заключались в том, чтобы познакомиться с Мерче Сентельес-Англезола-и-Эриль и жениться на ней, дабы молодожены могли объединить причитающиеся им состояния, подарить родителям внуков и быть счастливыми до конца дней своих; при этих словах Марсел ощутил себя королем или его наследником, но только без преимуществ, связанных с короной.

— Итак, это означает, что я женюсь не по собственной воле, а исключительно исходя из государственных интересов.

— А на ком ты хотел бы жениться по собственной воле?

— Я вообще не хочу жениться. Мне достаточно лет, чтобы самому решать такие вопросы.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мне двадцать шесть лет.

Мать и сын молча смотрели друг на друга. Она — стоя на пороге балконной двери, он — с пустым стаканом в руке.

За двадцать шесть лет у него было более чем достаточно времени для того, чтобы отвести душу, познать жизнь, все в ней попробовать и так далее и тому подобное. Мама сказала ему если ты этого не сделал, ты идиот. А если сделал, то и хватит; теперь необходимо взяться за ум, жениться и заняться повседневным трудом вместе со мной или с Газулем. Все, закончилось твое пустое времяпрепровождение за планированием новых спортивных сооружений и прокладкой черных трасс. Ты адвокат и должен работать здесь, в Барселоне, в конторе. И каждый день.

Великолепно. Великолепно. Мерное тиканье часов его слегка успокоило, и ему удалось избежать резкого, явно контрпродуктивного выпада в адрес матери. Что ж, завершение определенного жизненного этапа. На какое-то мгновение, пока он говорил себе хватит тебе виски, еще ведь утро, он было подумал о том, чтобы взбунтоваться: нет, прочь отсюда, хватит, ça suffit, все кончено, мир и вечный покой, finito, finish, мама, буду до конца стоять на своем, я свободный мужчина и женюсь, когда мне заблагорассудится, и точка. И работать я начну, когда найду в себе силы для этого. Такие вещи нельзя форсировать. Ах, как прекрасен бунт, Че Гевара и все такое. Но прежде, чем он открыл рот, чтобы изречь первое «нет», ангел благоразумия выставил перед его взором транспарант, информирующий о неминуемых последствиях такого рода акта доброй воли, и ему стало так лень затевать борьбу, что он предпочел дождаться вечера, а вдруг эта самая Мерче окажется совсем даже ничего. Почему бы и нет?

Она понравилась ему, едва он ее увидел. Красивая, смышленая, пропорционально сложенная, сияющая, симпатичная, скромная, очаровательная, очень живая, ну сущий ангел, Мерче, ради тебя я готов совершать безумства, ты больше чем красавица, а какой чудный, какой мелодичный голос, несмотря на этот гламурный гнусавый испанский и все такое. И загорелая от катания на лыжах. Беатриче. Лаура. Тереза.

Марсел так и не узнал, под каким предлогом Мерче явилась одна к ним домой. Впрочем, ему это было не нужно, поскольку он сразу же пришел от нее в восторг, какие уж тут предлоги. Он пригласил ее в кино и предложил провести выходные, катаясь на лыжах в Торене. И только не говори мне, что не любишь кататься на лыжах!!! Однако его радужные планы в одно мгновение рассыпались в прах, и он тут же стал полушутя предъявлять своей матери претензии на некачественный товар: ты такая загорелая, что я думал, ты… Нет? Мама ничего не говорила, и Мерче Сентельес-Англезола-и-Эриль пришлось откровенно признаться, что нет, загар у нее пляжный, потому что декабрь я провела на Канарах, а загораю я очень быстро. Как чудесно, сказала мама, пытаясь сгладить неловкую ситуацию. Минутный кризис благополучно разрешился, потому что Марсел великодушно заявил, что между спусками по черной трассе он заглянет ненадолго в семейную зону лыжного курорта и поможет ей освоиться с лыжами и все такое.

— Пусть Кике ее обучит, это ведь его работа.

— Нет, и говорить нечего.

Это «нет» Марсела, произнесенное необычно сухим тоном, выявило для сеньоры Элизенды две вещи. Первое: если Марсел не доверяет Кике, то, значит, Кике дал ему повод для этого, несмотря на то что они целые дни напролет проводят вместе, катаясь на лыжах и болтая… думаю, о женщинах. Если такой повеса, как Марсел, не доверяет Кике, то мне просто необходимо узнать причину такого недоверия как можно быстрее. И второе: Мерче заинтересовала Марсела, а следовательно, она, как всегда, угадала, сделав выбор в пользу Мерче Сентельес-Англезола-и-Эриль из семейства Сентельес-Англезола, состоящей в родстве с семьей Кардона-Англезола по линии Англезола и с семьей Эриль де Сентменат, поскольку мать Мерче — дочь Эдуардо Эриля де Сентмената, владельца «Африканской древесины» и президента банка «Понент». Ну хорошо, замечательно, думал он, но какие губы и какие глаза. А сколько изящества.

— Почему же не Кике? — настаивала мать.

— Разве он не на больничном?

— Да, но не будет же он болеть вечно.

Сеньоре Элизенде достаточно было нескольких взглядов и жестов сына, чтобы догадаться, что ее сын влюбился по уши. Марсел же, напротив, вовсе не горел желанием демонстрировать перед своей матерью восторг, который он испытывал, и сеньора Элизенда поняла это и решила не быть жестокой по отношению к нему. Она изображала полную рассеянность, два или три раза выходила из комнаты, ненароком сообщила, что Мерче двадцать два года и у нее есть дом в Париже, и, сделав так, чтобы Марселу казалось, что инициатива исходит от него, предложила им прогуляться по центру, например по Рамбле, почему бы и нет? Тут Марсела вдруг осенило, что он уже тысячу лет не гулял по Рамбле, и он спросил себя, что же Мерче подумает обо мне, и страшно расстроился, потому что впервые почувствовал себя маленьким и беззащитным не перед своей матерью, а перед другой женщиной; и тогда он испытал сильнейшее желание доказать ей, что он на что-то годен, как это всегда происходило у него с матерью. Вопреки всем канонам хорошего тона, Элизенда будто ненароком предложила им съездить на несколько дней в Париж, а когда они вернутся, ее сын сможет приступить к работе. Париж. Ослепление было настолько сильным, что Марсел при упоминании Парижа даже не вспомнил о Рамоне, той самой, что собиралась стать писательницей. Вместо того чтобы протестовать против навязывания материнской воли, он только и думал, как это здорово провести несколько дней в Париже с Мерче! Он ослабил оборону и стал совершенно беззащитен. Марсел Вилабру-и-Вилабру (из семейства Вилабру-Комельес и Кабестань Роуре и семьи Вилабру из Торены и Пилар Рамис из Тирвии, той еще шлюхи, но лучше я промолчу из уважения к бедному Анселму) на этот раз влюбился в кого положено.

Когда парочка вышла из дома в направлении Рамблы, или куда там их занесет ветер восторга, сеньора Элизенда сделала звонок в Министерство промышленности, чтобы урегулировать вопрос, который мог решить только лично сам министр, об импорте этого проклятого оборудования по производству мячей, понимаешь, мне совсем не хочется покупать их по цене, вдвое превышающей их реальную стоимость. Я хочу производить мячи, Энрике. Ну, тогда жду известий, договорились? Ах нет, сегодня я ужинаю в Мадриде. С кем? С Фонтаной. И повесила трубку, оставив министра улыбаться телефону, вспоминая волшебный вечер, который он когда-то провел с сеньорой Вилабру, и удивительный аромат ее духов, незнакомый, но такой пьянящий, и завидовать этому долбаному придурку Фонтане… Элизенда проинформировала Газуля о предпринятых шагах и, поскольку у нее еще оставалось несколько свободных часов, велела Хасинто подготовить машину. Потом сняла с шеи цепочку, поцеловала ее и аккуратно положила в шкатулку из слоновой кости. С грустью вспомнила о Бибиане, но тут же отделалась от этого воспоминания, поскольку негоже живым все время думать о мертвых. Очень хорошо, Хасинто, мне нравится.

Однако во время поездки в центр города она ни слова не произнесла ему в затылок. Ни одного. Даже рта не раскрыла. Когда она не отдавала никаких распоряжений, это был знак того, что она о чем-то напряженно думает. А если она думала, значит ей надо было думать. А если ей надо думать, значит у нее проблемы. Мне бы так хотелось решить за нее все ее проблемы, но она не дает мне этого сделать. Она позволяет мне вмешаться лишь тогда, когда надо подчистить дерьмо за ее придурком-сынком. И больше никогда. Это мне-то, который жизнь готов отдать за… Мне, который всю жизнь отдал… Мне, который…

— Остановись здесь, Хасинто.

Прямо посреди площади Каталонии. Это означает, что она не хочет, чтобы я знал, куда она направляется.

— Возвращайся через час. Нет, через два.

Ну да, сейчас она возьмет такси и отправится в квартирку этого сукиного сына Кике Эстеве.

— Да, сеньора.

Кике трахается с мужчинами. И с женщинами. Со всем, что шевелится. Вам это известно, сеньора?

Сеньора Элизенда вышла из машины и плавно закрыла дверь. Дождалась, пока Хасинто исчезнет из вида, потом остановила такси и сказала таксисту в квартирку сукиного сына Кике Эстеве, и побыстрее.

— Какой сюрприз. — Он пригласил ее войти. — Я действительно тебя не ждал.

— Я приехала по делам в Барселону, и вот я здесь.

— Прекрасно. Ну а если бы ты не застала меня дома?

Кике плавно закрыл дверь, и они прошли внутрь его жилища.

— Почему ты так на меня смотришь?

По разным причинам. Во-первых, потому, что они уже тринадцать лет были любовниками, и если вначале он был всего лишь простым инструментом, с помощью которого сеньора избавлялась от злости на всех и вся, то постепенно она стала к нему привязываться, он становился ей все ближе, если не считать недель отчуждения, наступавших время от времени вследствие излишне пылкой исповеди в очередной случайной церкви, перед незнакомым священником, но вовсе не из-за того, что она сражалась с грехом, а просто потому, что хотела укротить свою пагубную слабость; ведь не может быть, чтобы такой смазливый хлыщ, как Кике… Не может быть. Но так было. Во-вторых, потому, что у них разница в двадцать лет, и то, что вначале казалось даже забавным, со временем становилось все более труднопереносимым, потому что я старею, а он все еще улыбчивый мужчина в самом расцвете сил, без малейшего намека на седину. В-третьих, до недавнего времени, до того момента, как в ее доме оказалась Мерче, она витала в облаках, полагая, что экономическая компенсация, которую она ему предоставляет, служит ей гарантией от любого рода неверности; ну а потом, он всегда проявлял готовность немедленно, когда бы она его ни призвала, откликнуться на ее зов. В-четвертых, потому, что, осознав, что настало время женить сына, она вдруг поняла, что скоро может стать бабушкой, и, почувствовав себя смешной и нелепой, уразумела наконец, что у нее есть все основания ревновать Кике. В-пятых, потому, что все вместе это было очень непросто: с какой стати ей ревновать Кике, если она его не любит и прекрасно знает, что он, со своей стороны, не столько любит ее, сколько подчиняется ее желаниям. Последнее подтверждалось практическим отсутствием взаимных выражений любви и нежности за все тринадцать лет отношений. В-шестых, потому, что хоть они и не любили друг друга, но честно выполняли взятые на себя обязательства. И наконец, в-седьмых, если она вдруг надумает обыскать его дом, то наверняка найдет пару любовниц, а она была не готова терпеть подобное унижение.

— Ну что, хочешь осмотреть квартиру? А? Хочешь посмотреть, сколько женщин я тут прячу? А?

— Да.

— Ну что ж, давай.

Это было сказано тоном, за которым скрывалось неудовольствие, вот только Элизенда не знала, действительное или мнимое. Кике сказал вот уж никогда не думал, что ты так мало мне доверяешь. Потом распахнул объятия, словно охватывая пространство, и сказал квартира в твоем распоряжении.

Сеньора Элизенда Вилабру, которая этим вечером собиралась поужинать с министром Фонтаной, чтобы напомнить ему, что она ждет немедленного ответа от монсеньора Эскрива де Балагера относительно хода Процесса; которая будет с полным безразличием принимать изысканные знаки внимания и восхищения министра, беспокоясь лишь о том, чтобы тот освежил память монсеньора Эскрива относительно ее дяди Аугуста Вилабру, который, бедняжка, несмотря на частое недомогание, все еще жив и несколько дней назад напомнил ей историю прелатства монсеньора Эскрива, назначению которого на сию высокую должность он в немалой степени способствовал, поскольку папа Павел не слишком-то доверял монсеньору; которая спокойно и невозмутимо укажет министру Фонтане на целесообразность смены гражданского губернатора Лериды, поскольку человек он некультурный и совершенно необразованный, и он меня окончательно разочаровал, когда я намекнула ему, что собираюсь расширить трассы, ведь у меня на это есть все права (при этих словах министр Фонтана откроет специальный блокнотик, куда он записывает свои обязательства, и мелким почерком муравья сделает соответствующую запись, ибо он ни в коем случае не хочет подводить столь достойную даму; и чтобы у нее не оставалось никаких сомнений, что он, разумеется, на ее стороне, он поцокает языком и скажет этот Гарсия Понсе… мы же знаем, что он собой представляет. Обещаю вам, что буду держать этот вопрос на контроле); которая после ужина с министром Фонтаной примет в своих гостиничных апартаментах братьев Гарригес, дабы самым решительным образом ускорить предоставление таможенной льготы на три тонны спортивного инвентаря, который она намерена переправить в Мексику, Коста-Рику и Чили; которая, возможно, на следующий день, прежде чем вернуться к своему заточению в доме Грават, встретится с аргентинским послом, дабы помочь ему найти способ и сделать возможным, чтобы теннисные ракетки «Бруспорт» Чемпион класса люкс для Латинской Америки получили имя Гильермо Виласа и чтобы при этом ей не пришлось платить ни единого песо в государственную казну, но зато предоставить лично господину послу заслуженную компенсацию, устраивающие обе стороны размеры которой мы можем, ваше превосходительство, определить здесь и сейчас (и если посол продемонстрирует нерешительность, она заявит ему, что в таком случае ракетки будут называться Фолкленд, и прощайте жирные комиссионные)… Так вот, эта самая сеньора Элизенда Вилабру с бешено колотящимся сердцем прошла в столовую квартирки Кике, которую она сама же и оплачивала, и подумала каких бы слез мне это ни стоило, я намерена обнаружить здесь всех любовниц, которых он прячет в шкафах.

— Что ж, приступай, — тем же горестным тоном добавил Кике и отправился на кухню. — Пойду сварю кофе, пока ты шаришь под кроватями.

Элизенда, его тайная любовница, огляделась. Никаких признаков постороннего присутствия. Все это было в высшей степени неприятно, но она должна была сделать это. Никаких признаков. Шесть кубков: два — за слалом, один — за супергигант в Сестриере, еще один — за спуск во время международных соревнований в Тука-Негре, где Кике вступил в борьбу не на жизнь, а на смерть с самим Магнусом Энквистом, буквально вырвав у того решающие секунды исключительно потому, что хорошо знал местность, снег и воздух, ибо, когда он не предавался распутству в Барселоне, он, как одержимый, без конца бороздил лыжные трассы. Вместо того чтобы отправиться в спальню и заглянуть под кровать, дабы извлечь оттуда шлюшку Мамен, сеньора Элизенда уселась на диван перед кубками. Кике вышел из кухни, вытирая руки тряпкой весьма сомнительной чистоты.

— Ну что, закончила обход? Кровати? Шкафы? Все проверила?

Она отвела взгляд. Потом взяла с журнального столика, из кожаного портсигара, который она подарила ему после одной памятной ночи, во время которой она испытала пять оргазмов, сигарету. К рядам воинствующих противников курения она примкнет еще только через десять долгих лет. Кике сел рядом и нежно положил ей руку на плечо, как мечтали бы сделать адвокат Газуль, Хасинто Мас и пара министров. Элизенда сидела с отстраненным видом, устремив взгляд в стену напротив.

— Что с тобой? — сказал он самым своим обольстительным голосом. — Зачем ты меня так мучаешь?

— У меня нет никакой возможности узнать, верен ли ты мне. — Только теперь, сгорая от стыда, сеньора раскрылась перед этим самонадеянным красавчиком, моля его о верности.

— А что, мое слово в расчет не принимается?

— Нет. По правде сказать, нет.

— Ну так вот, знай, что твой возлюбленный верен тебе с головы до пят. Какой мне смысл тебя обманывать?

Наступило молчание. В кухне негромко запротестовал кофейник, словно выражая свое несогласие с заявлением верного возлюбленного. Кике понял, что ему надо действовать, и, сказав чтобы ты убедилась, что я тебе верен, схватил сеньору, нарочито грубо поднял ее с дивана, стащил с нее кофту и, пока она расстегивала крючки на юбке, разорвал и сбросил блузку.

Мамен Велес де Тена (супруга Рикардо Тены из ООО «Экспорт — Импорт»), с которой Элизенда Вилабру, будучи на три года моложе, поддерживала дружбу, базирующуюся на взаимных душевных излияниях, встревоженно наблюдала за ними сквозь щель в двери спальни; она увидела, как Кике, божественно сложенный, умопомрачительный мужчина, не обращая ни малейшего внимания на фырканье кофейника, стянул юбку с этой шлюхи Вилабру и, со звериной свирепостью, которая заставила Мамен содрогнуться всем телом, отбросив ненужный предмет одежды в сторону, в мгновение ока полностью обнажил тело этой мерзавки и опрокинул ее на диван. Она отметила про себя, что этот дикий боров, этот верный возлюбленный специально расположился таким образом, чтобы она могла все видеть сквозь дверную щель, после чего сей Давид Микеланджело резво взгромоздился на разгоряченную вдовушку. Да, кто бы мог подумать, что пятидесятилетняя благочестивая Вилабру способна с такой страстью наброситься на этого зверя Кике, да никогда… Вот уж действительно, чем святее, тем развратнее. Я-то всегда думала, что эта святоша Элизенда выше таких вещей, а оказывается, она еще как трахается с Кике и, наверное, с другими тоже. Надо сказать, зрелище необыкновенно возбудило Мамен Велес де Тену, особенно из-за секрета, который ей совершенно неожиданно удалось нынче выведать у судьбы: ах, потаскушка Вилабру, ну и скандал разразится, когда об этом узнают. И какой напор, какой пыл, как эта сонная муха сопит и стонет! А ножки у нее очень даже ничего для нашего с ней возраста, что есть, то есть. Боже мой, а какая попа у Кике, господи! Давид. Аполлон. Нарцисс.

Между тем Кике, верный возлюбленный, увлек сеньору Элизенду в райские кущи, так далеко, что, когда все закончилось, она еще какое-то время сидела обнаженная на диване, расслабленно глядя в окно, куря сигарету и думая о чем-то еще более далеком; Кике же зачем-то ушел в спальню и неизвестно чем там занимался. Раздавив окурок в пепельнице, Элизенда посмотрела в сторону спальни и крикнула ему хриплым голосом ты должен пойти купить мне новую блузку. Кике! Ты меня слышишь? Мне надо ехать в аэропорт.

С кухни доносился унылый, вязкий запах сбежавшего и подгоревшего кофе.

27

— Марк. Теперь можешь бросать бутылку.

Семнадцать ребятишек второго класса, занимавшихся сбором речных камешков, расположились вокруг Тины, чтобы сделать снимок перед тем, как торжественно забросить в реку бутылку с посланием, которое, если повезет, дойдет до учеников второго класса школы в Рибера-де-Монтардит, в трех километрах ниже по течению; это было одно из мероприятий кружка по изучению реки и ее окрестностей. Ослепительно-яркий день середины зимы никак не располагал к возвращению ни в лабораторию для проявки фотографий, ни в класс, ни к размышлениям, к бесконечным назойливым размышлениям относительно того, стоит ли ей нанять детектива, чтобы он наконец установил личность женщины, похитившей у нее покой; и это теперь, когда она уже договорилась с доктором Куадрат об обследовании, которое позволит определить происхождение так беспокоящих ее в последнее время весьма ощутимых покалываний в груди. Итак, два исследования одновременно. Сможет ли она когда-нибудь вновь стать счастливой?

— Можешь бросать. Только осторожно.

Марк Бринге, избранный для сей ответственной миссии вовсе не оттого, что он был лучшим из лучших, а просто потому, что он числился под номером двенадцать, правнук Жоана Бринге из дома Фелисо, того самого, что был третьим в черном списке Валенти Тарги, тайном списке сеньоры Элизенды, поцеловал пластиковую бутылку (как ему посоветовал Пеп Пужол) и бросил ее так удачно, что она тут же оказалась прямо посредине бурного потока реки Ногера. Все с облегчением наблюдали, как бутылка благополучно миновала прибрежные водовороты, достигла середины реки и начала покорно спускаться вниз по течению, причем весьма проворно, словно спешила поскорее добраться до моря, следуя тем же курсом, что и бездыханное тело Моррота, у которого во внутреннем кармане, у самого сердца, в металлической коробочке хранился документ чрезвычайной важности — документ, который призван был довести до сведения властей, в чьи руки он должен был попасть, что банды маки покидают долину Сорт, а также долины Ассуа, Феррера, Кардос и Анеу, дабы сосредоточиться в районе Фигераса; сие важнейшее сообщение указывало на то, что идет активная подготовка к акции, которая в дальнейшем получит название Большая Операция, а также на то, что вся заварушка произойдет совсем не там, где они предполагали.

— Это Тина Брос, да. Бутылка только что отправилась в плавание. Ждите примерно через полчаса.

— А как они ее выловят? А, Тина! Как они ее выловят?

— Сачком, — ответил Пеп Пужол, который все знал.

Тело вытащили багром с длинной рукоятью, потому что оно подплыло совсем близко к берегу, словно не поняв толком, куда именно должно было приплыть. Мертвеца перевернули на спину, чтобы понять, кто это, и переглянулись.

— Я его не знаю. Он не здешний.

— Он уже давно покойник.

— Надо сообщить в жандармерию.

— У нас будут проблемы. Захотят узнать…

— Но мы не можем его здесь оставить.

— Да брось ты! Ты что, думаешь, оживишь его? — Толчок в бок и знак следовать к повозке. — Давай, поехали, пока нас тут не заметили.

Все еще колеблясь и дрожа от страха, тот, что помоложе, с помощью багра отшвырнул труп Моррота на середину реки, чтобы он продолжил свое плавание и был обнаружен патрулем жандармерии Риберы, что и предполагалось, собственно говоря, в качестве конечной цели его скорбного путешествия. Юноша же сел в повозку, и ни один из этих двоих так никому и не поведал о своей зловещей находке, даже своим женам ничего не сказали, ибо времена никак не располагали к откровениям. Зато патруль жандармерии обнаружил тело Моррота, вытащил его из воды, обыскал и нашел металлическую коробочку; ее тут же, в надежде выслужиться перед начальством, открыли, развернули бумагу, и тот, что был пониже ростом, громко и взволнованно зачитал ее так, чтобы слышали все вокруг: валуны и речная галька, усачи и форель, мертвый Моррот и второй патрульный.

— Привет, товарищи из второго класса школы Рибера-де-Монтардит. Это послание доказывает, что если мы будем спускаться вниз по реке, то в конце концов выйдем к морю. Мы проследили по карте, что проплывем мимо многих деревень вроде вашей, преодолеем несколько плотин и потом в районе Камаразы войдем в реку Сегре; затем в том месте, где расположена Мекиненса, попадем в Эбро. А там уже прямо в море. После Страстной недели мы на три дня едем на экскурсию в дельту реки Эбро. А вы?

Жандарм с более смуглой, чем у другого, кожей положил листок обратно в металлическую коробочку, которую сунул в карман телогрейки, и пробормотал, что надо сообщить о находке сержанту.

— А с ним что делать? — Спросил второй, имея в виду утопленника.

— Надо известить кого следует, пусть заберут его. — Он постучал по коробочке. — Моя находка может быть очень важной.

— Но труп обнаружил я.

— Так и запишем в рапорте, — великодушно согласился первый жандарм. И на какое-то время погрузился в мечты о заслуженных нашивках капрала на форменной одежде.

— Миньо, Дуэро, Тахо, Гвадиана, Гвадалквивир, Эбро, Хукар и Сегура.

— Очень хорошо. Теперь ты, Элена. Что это за река?

— Гвадиана.

— Очень хорошо. А эта, Жауме?

— Тахо.

— А Ногера, почему мы ее не называем? — голос с задней парты.

— Или река Памано, — внес свою лепту Жауме Серральяк.

— Но она совсем маленькая.

— А мой отец говорит, что Ногера больше Миньо, Хукара и Сегуры.

— Твой отец прав.

— Нет, это неправда. Памано важнее, потому что там можно рыбачить.

— А где Ногера?

— Здесь. Смотрите, это Сегре. А это Ногера. А вот здесь Торена.

— Ну-ка, ну-ка!

Несмотря на весь царящий вокруг ужас, часы занятий для меня — словно безмятежный островок покоя, далекий от всех опасностей и невзгод. Портреты Франко и Хосе Антонио, вездесущая карта Испании, темный взгляд сеньора алькальда… кстати, у меня такое впечатление, что он гораздо чаще, чем обычно, проходит мимо школы, будто следит за мной, будто на самом деле прекрасно знает, что я делал в тот день, когда он прогуливался под руку со своим Букетиком. Поговаривают, что, возможно, в деревню пришлют еще одного учителя; это хорошо, дело от этого только выиграет. У меня болит душа оттого, что сестры Вентуреты так и не вернулись в школу. Я ведь не могу пойти к их матери и сказать ей, что я был трусом, когда убили ее сына, но теперь всячески стараюсь искупить свою вину, если не верите, спросите у своего мужа, которого, правда, вы не видите, потому что он все время готовит засады и нападения. К счастью, дети не смотрят на меня косо. Возможно, кто-то из них меня и побаивается, как, например, Жаумет, сын Серральяка, каменотеса, мечтательного анархиста-одиночки, который, как это ни странно, не входит в планы мести сеньора Валенти Тарги; этот мальчик, Жаумет, может далеко пойти, если его отправить учиться. Знаешь что, доченька? Сегодня я начал готовить почву для одного важного дела, правда я не знаю, в чем оно состоит, но придет время, и я все узнаю. Этой ночью я совсем не спал, потому что мне пришлось вместе с отрядом партизан спуститься к реке в районе Риалба, где мы сбросили в воду какого-то мертвеца с ложной информацией в кармане. Мне трудно привыкнуть к тому, как владеют своими эмоциями некоторые из тех, с кем в последнее время меня сводит судьба. Представляешь, командир отряда — брат мертвеца, которого мы бросили в реку. Хотя они галисийцы, но его звали Моррот. Он умер от гангрены из-за плохо залеченной раны, и я не заметил ни одной слезинки и никаких колебаний в лице его брата, даже когда мы оставили тело в ледяной воде и каждый по-своему помолился о том, чтобы его непременно обнаружили в Сорте или еще ниже по течению, потому что тогда столь варварское и бесчеловечное погребение солдата окажется в какой-то степени оправданным. На рассвете мы вернулись на базу, и отряд провел целый день в школе, на чердаке, в ожидании ночи, когда можно будет отправиться в путь. Я испытываю животный, утробный страх от мысли о том, что там, наверху, на чердаке прячутся два, три, иногда двадцать человек, когда я рассказываю детям, например, о качественных прилагательных. Однако еще больший страх охватывает меня, когда я вижу, как Валенти Тарга со своими людьми проходит по деревне или издали бросает испытующий взгляд на школьные окна, будто подозревая меня в двойной игре. Знаешь что? Я ведь и эти послания пишу тебе, чтобы совладать со страхом. И чтобы не сойти с ума от тоски: ведь поведать тебе о том, что я делаю и почему так поступаю, для меня важнее, чем спасти свою жизнь. Так ты все поймешь обо мне, когда вырастешь, разумеется. Я очень хочу, чтобы ты никогда не узнала войны, доченька моя. Никогда. Если бы я мог повторить жизнь, я бы хотел стать писателем и художником. Когда я рисую или пишу, я живу.

Недавно здесь провела десять дней одна еврейская семья, бежавшая из Лиона. У них был необыкновенно разумный пес, которого они звали Ашиль, а я сразу окрестил Ахиллом. Спокойные, воспитанные, молчаливые. Все четверо были ужасно измотаны. Переход по горам оказался крайне изнурительным для непривычного к физическим нагрузкам сорокалетнего адвоката и домохозяйки тридцати с лишним лет, но особенно для их детишек. К счастью, проводник, который должен был прийти на смену предыдущему, немного задержался, и эта случившаяся как нельзя кстати передышка позволила им восстановить силы. Наши проводники — это местные контрабандисты, которые знают горы лучше, чем свою спальню. Большинство из них приобрели профессиональные навыки, переправляя грузы через перевал Салау. Некоторые родом из этих мест, другие — французы, но все они словно скроены по одному лекалу: средних лет, суровые, молчаливые, но с живым взглядом, они обладают совершенно немыслимой физической выносливостью и, похоже, думают только о деньгах, которые заработают, после того как, рискуя своей шкурой, проведут по горным тропам какого-нибудь летчика или двух еврейских девочек с косичками. Они действительно отважны и рискуют жизнью, но тем не менее я не готов безоговорочно им доверять, потому что по сути своей они остаются контрабандистами. Впрочем, в этих местах все, кто ориентируется в горной местности за пределами своей деревни, занимаются контрабандой.

Так вот, двое детишек. Меня очень удивила дисциплинированность этих мальчиков шести и семи лет, Ива и Фабриса (помимо собачьей клички я узнал только имена детей), маленьких страдальцев с вечно распахнутыми глазами, признаком мучительного, всепоглощающего страха и полной растерянности: ведь, должно быть, очень непросто осознавать, что какой-то людоед хочет убить и съесть их, как в страшной сказке. А Ахилл, словно познав непостижимые тайны сказочной действительности, все время прислушивался к каждому звуку, был молчалив и всякий раз, когда я поднимался на чердак, чтобы принести им еды и вынести ведро, ни на мгновение не выпускал меня из виду. При этом, хотя было заметно, что пес все время настороже, он ни разу не залаял и даже не заскулил. Он знал, что я свой. Интересно, в состоянии ли собака понять, что некоторые люди опаснее диких зверей и что она должна защищать своих? Во всяком случае, Ахилл, похоже, очень хорошо знал, что от его молчания зависит жизнь детишек. Уже на вторую ночь мы с Ахиллом очень подружились. Пока семейство спало, мы обходили все уголки школы, высовывали носы в окно и доверяли друг другу самые сокровенные тайны. Я рассказывал ему о тебе, а он вилял хвостом. Я сказал, что у тебя еще нет имени, и он завилял хвостом с еще большим энтузиазмом, словно ему-то как раз известно твое имя… И еще он лизнул мне руку и лицо, будто говоря я тебя понимаю. После нескольких дней напряженного ожидания новый проводник, суровый и молчаливый, как и все остальные, повел их через Поблу в Барселону, а оттуда — в Португалию; последний отрезок пути не требовал таких больших физических затрат, как предыдущие, но тоже был очень опасным. Перед тем как группа уже почти растворилась в ночной тьме, Ахилл бросил на меня взгляд, который я помню до сих пор. А Фабрис с Ивом молча меня поцеловали. Их отец, глядя на меня своим неизбывно печальным взглядом, хотел на прощание в благодарность за помощь подарить мне часы. Вот горемыка! Главное вознаграждение для меня, милая моя доченька, — это гордость, которую я испытываю от осознания того, что внес свою лепту в спасение целого семейства. Я попробую набросать портрет этого чудесного пса, чтобы ты представила его себе, когда будешь читать мое послание. Я люблю тебя, доченька. Скажи своей маме, что ее я тоже люблю. И как же мне хочется, чтобы все это поскорее закончилось и я смог приехать к тебе, встать перед тобой на колени и рассказать, как все было на самом деле! И на тот случай, если этому не суждено случиться, я оставляю здесь эти тетради, самое длинное письмо, какое тебе когда-либо…

Тина с удивлением смотрела на незаконченную фразу. Как всякий скрупулезный исследователь, она тщательно набрала на компьютере самое длинное письмо, какое тебе когда-либо… и почувствовала, как ею овладевает нестерпимая усталость. Распечатывая набранные фрагменты, она попыталась представить себе Розу, о которой в письме почти не упоминалось, женщину, имевшую смелость взбунтоваться. У нее не было ее фотографий; единственным, что могло воссоздать ее образ, были наброски ее лица без глаз и губ в конце тетради, а также глубокое презрение, сквозившее в скупой записке, в которой она извещала своего мужа о том, что он больше ей не муж и что он никогда не увидит свою дочь. Она попыталась представить себе форму и тон сего презрения и сравнить его с тем, что в данный момент испытывала по отношению к Жорди.

— Юрий Андреевич, ну-ка, брысь отсюда, не будь таким надоедой.

Последняя страница с четко пропечатанным на лазерном принтере текстом гласила на тот случай, если этому не суждено случиться, я оставляю здесь эти тетради, самое длинное письмо, какое тебе когда-либо…

Тина не могла знать, что, когда Досточтимый мученик Ориол Фонтельес поздним вечером, сидя в одиночестве за учительским столом, писал эти строки, внезапно распахнулась дверь и в класс ворвался тип с кудрявыми волосами, которому даже в голову не пришло спросить разрешения у хозяина, что, впрочем, в полной мере соответствовало установкам его начальников из Фаланги, именно таким образом завоевывавших место под солнцем, которое, как они полагали, принадлежало им по Божьему велению. Вы должны немедленно явиться в мэрию, заявил он от имени алькальда. Ориол спрятал свою тетрадь среди ученических тетрадок, подумав при этом, что весьма неблагоразумно подвергать опасности свою жизнь и жизнь маки, оставляя свое послание практически на виду у врага.

Приказ есть приказ, и Ориолу пришлось надеть куртку, закрыть школу и идти в мэрию, так и не спрятав тетрадь за доской, и все это под насмешливым взглядом фалангиста с кудрявыми волосами. Вот и все, сейчас он скажет мы уже десять дней занимаемся расследованием и пришли к выводу, что это ты, сукин сын, тогда промахнулся.

— Мы уже десять дней расследуем одно дело, — сказал ему алькальд, едва Ориол переступил порог его кабинета. Учитель ничего не ответил, но сердце у него ушло в пятки. Валенти указал на мольберт, который стоял в углу, покрытый простыней с пятнами краски. — Сегодня у меня выдалась свободная минутка, — добавил он, даже не спросив, удобно ли Ориолу и хочет ли он стоять у мольберта.

Это был первый сеанс после неудавшегося покушения. Он впервые остался наедине с Валенти после того памятного дня, когда Букетик ошарашенно смотрела ему в глаза, а он целился в затылок алькальда Торены, — так, по крайней мере, ему казалось. Валенти Тарга дисциплинированно принял правильную позу, в то время как Ориол нервничал так сильно, что у него никак не получалось подобрать краску в тон красного дерева стола.

— Что за дело? — услышал он свой голос. — Что вы расследуете?

— Да так, ничего особенного, — ответил Валенти. Потом, даже не спросив, не возражает ли художник, свернул папиросу. — Тебе знаком некий Элиот?

— Нет. Выньте папиросу изо рта.

Валенти сделал затяжку и послушно положил папиросу в пепельницу. Гипнотический столбик дыма, извиваясь, вознесся к тайнам темного кабинетного потолка.

— А ты ведь любопытный, разве нет?

— Я?

Ему пришлось сделать глубокий вдох, потому что сердце готово было выпрыгнуть из груди, разбиться о холст и безнадежно испачкать его. Они ничего не знают. Это невероятно, но, похоже, они не знают, что это был я. Он десять дней живет как на пороховой бочке, но мало этого, он теперь выступает в роли связного маки, следуя их строгому указанию никуда не бежать, поскольку Валенти и его люди, по мнению маки, ничего не знают. И похоже, это правда: они ни о чем не догадываются. Лейтенант Марко был прав.

Ему все же удалось изобразить на холсте часть стола, переднюю часть; руке постепенно возвращалась привычная твердость, мазки становились более уверенными. Немного успокоившись, он сменил кисть и занялся бровями. Густые и пышные, с небольшими седыми вкраплениями, практически сросшиеся одна с другой.

— Хочешь, поведаю тебе один секрет?

Тут уж сердце Ориола не выдержало: выскочило из груди и отпечаталось на еще сыром холсте.

— Не шевелитесь, — сказал он, чтобы скрыть изъяны на картине.

— Я знаю одну вещь, о которой командованию ничего не известно.

Валенти Тарга чувствовал себя счастливым, когда выступал в качестве носителя новой информации. Это была власть в самом чистом виде, информация против незнания, правда против хаоса. Вопреки предупреждению художника, он взял из пепельницы недокуренную папиросу и, зажав ее между пальцами, указал на Ориола:

— Хочешь знать, что это за секрет?

Ориол не сказал ни да ни нет. Если бы он ответил да-да, расскажите мне, алькальду такой интерес мог бы показаться подозрительным. А если бы сказал нет, не хочу я ничего знать, то это тоже могло послужить поводом для подозрений, ибо кому же не хочется узнать важную тайну, особенно в такие смутные времена. А посему он вышел из положения, изобразив на лице некое подобие улыбки, и сделал вид, что сосредоточился на бровях. Тогда Валенти не утерпел.

— Маки уходят из нашего района, — сказал он, глядя художнику прямо в глаза, дабы уловить его малейшую реакцию.

— Откуда вы это знаете? — Ориол вновь сосредоточился на холсте, чтобы дать понять, что его это, может быть, и интересует, но не слишком. Кроме того, он не желал делать над собой усилие, чтобы выдержать взгляд Валенти.

— Это секрет, — ответил тот, очень довольный собой. — Но мне это известно из очень надежного источника.

Маки покидают наш район. Прощай навсегда, друг Моррот, которого мне не суждено было узнать при жизни. Вот она, страшная тайна. Но при этом ни малейшего намека на знаешь, меня тут на днях хотели убить, и мне доподлинно известно, что это был ты. Ни малейшего намека на ах ты, сукин сын, десять дней назад ты попытался прикончить меня выстрелом в затылок. В ресторане «Станция Виланова», я ясно выражаюсь? Ничего такого. Зато алькальд с удовольствием поведал учителю, что, возвращаясь из Поблы, он случайно встретил на дороге жандармский патруль, который проинформировал его об одном очень важном происшествии, так что полковник Салседо, который считает, что это он тут, в горах, всем командует, увидит, что власти Тремпа гораздо лучше осведомлены о том, что здесь происходит. Начальник-то он совершенно никудышный и некомпетентный, а думает, что может давать мне уроки патриотизма и вставлять палки в колеса, пользуясь отсутствием бедняги Юсте, который все еще не пришел в себя после той передряги.

Последовала долгая пауза. Валенти докурил папиросу и раздавил ее в пепельнице. Видимо, при этом он думал о полковнике Салседо.

— Ах да, завтра ты ужинаешь с товарищами из области.

— Я?

— Да. К нам приезжает товарищ Клаудио Асин, и я хочу, чтобы ты с ним познакомился.

— Кто это?

— Святой и воин. Мой учитель. — Потом, указывая на художника пальцем, заметил: — Надень форму. — И, поколебавшись несколько секунд, добавил: — Ты же можешь закончить к завтрашнему дню?

— Что, картину? — Ориол широко развел руками, давая понять, что говорит как есть и не собирается хитрить. — Это невозможно, даже если мы проведем бессонную ночь, а утром я не пойду в школу.

— Возьми выходной, я тебе разрешаю.

— Но и в этом случае мы не закончим. Кроме того, пострадает качество картины.

— Ну нет, на такое я не пойду. — Какое-то время Тарга раздумывал, потом покачал головой. — Очень жаль.

— Вы хотите стать заместителем главы региональной организации движения?

Возможно, он переборщил. Или нет. Взгляд Валенти, пробуравивший его сквозь еще не до конца рассеявшийся дымок от папиросы, вызывал страх. Вот сейчас он скажет мне ах ты сукин сын, десять дней назад, и так далее.

— Ах ты, какой ушлый! Откуда тебе это известно?

— Да так, по некоторым признакам догадался.

— Если ты мне поможешь, клянусь, я назначу тебя своим личным секретарем.

Он что, играет со мной?

— Сочту за честь, сеньор алькальд. А как я могу вам помочь?

— Ну, для начала займешься всякими бумажными вопросами, у тебя хорошо получается писать, а я, по правде говоря, просто теряюсь… В мэрии есть бумаги, которые…

— То есть вы хотите, чтобы я помог вам с муниципальными документами?

— Именно, во всяком случае, пока мы не подыщем секретаря муниципалитета…

Ориол молчал. Что он мог ответить?

— Я буду выплачивать тебе дополнительное жалованье. — Словно все уже было решено. — А потом, ты можешь написать мне доклад о… Подожди… знаешь, давай с портретом на сегодня закончим. Я расскажу тебе, что ты можешь сделать для меня…

Вот так мне пришлось заняться написанием панегирика, который я бы все равно вынужден был писать, даже если бы на меня по воле случая не вышли маки, но только тогда я составлял бы его как человек, сломленный страхом; теперь же я писал его, зная, что служу делу свободы и справедливости. Это был пафосный доклад, свидетельствовавший о крайне своевременном появлении Тарги в зоне, сильно пострадавшей от действий маки, население которой в основном состояло из необразованных людей, обремененных порочными идеями, которые внушили им анархисты и коммунисты в эпоху политического хаоса, а также о том, как он сумел в короткий срок навести в этой зоне порядок. И прочее в том же роде. Местному населению, разумеется, очень повезло, ибо теперь оно может рассчитывать на сеньора Таргу, у которого не дрогнет рука, когда речь идет о защите Отечества. Предполагаемый вывод, к которому, очевидно, должен был прийти адресат по прочтении сего доклада, заключался в том, что однажды Валенти Тарга, торенский убийца, может быть причислен к лику святых. Завершался текст пожеланием долгих лет жизни выдающемуся патриоту Валенти Тарге Сау. Да здравствует Франко. Вставай, Испания.

Двойная игра — это нож с двойным лезвием. Стоит чуть утратить бдительность — и ты порежешься. Мне очень, очень страшно, доченька.

28

Снова шел снег, и Тина Брос поглаживала Доктора Живаго, задумчиво глядя на усталые хлопья, неторопливо опускавшиеся на деревню и покрывавшие все вокруг белым ковром. Она провела полдня, обзванивая больницы, любезным, но твердым тоном рассказывая байки о докторской диссертации, посвященной сороковым годам; она бессовестно лгала, совсем как Жорди, называя вымышленные имена и клятвенно обещая в примечании к диссертации поименно перечислить всех, кто оказал ей столь неоценимую помощь; в конце концов она сдалась, убедившись в том, что ни на йоту не продвинулась в своих изысканиях и что совершенно абсурдно надеяться, будто ей удастся выяснить и выведать нечто новое там, где все раз и навсегда определено и многократно освящено без права пересмотра в силу неумолимой категоричности, с какой устанавливалась так называемая историческая правда. Она закрыла записную книжку, испещренную торопливыми, неразборчивыми заметками, и завороженно предалась созерцанию снега, в почтительной тишине окутывавшего белой пеленой дома и улицы. Перед ней — сотня сложенных аккуратной стопкой фотографий, составляющих изобразительный ряд ее книги о домах, улицах и кладбищах Пальярса, уже практически завершенной, а в голове — тетради Ориола Фонтельеса, полные белых пятен и вопросов, не дающие ни малейшей зацепки для определения местонахождения его дочери, девочки без имени как для ее отца, так и для меня. Она поставила Юрия на пол, взяла записную книжку и решительно вышла из гостиной. Потом впервые после отъезда Арнау вошла в его комнату. Все в полном порядке, словно он просто отправился на выходные в поход, каждая вещь на своем месте, Боже мой, ну откуда у нас взялся этот ребенок, избравший жизнь, о существовании которой мы даже не подозревали?

Она села на стул Арнау. Чистый гладкий стол, все убрано, никаких незавершенных дел, ведь Арнау не планировал поговорить с ее мужем и потребовать от него объяснений по поводу его непорядочности. Если бы Арнау оказался в подобной ситуации, он бы немедленно все разъяснил; ведь у него всегда такой опрятный, сияющий чистотой стол. Она открыла один из ящиков. Всякая мелочь, сувениры, ручка, которую они с Жорди подарили сыну, когда ему исполнилось десять лет. Цветные карандаши, канцелярские кнопки, как я скучаю по тебе, Арнау, сынок. Когда она открыла нижний ящик, сердце у нее екнуло, потому что она ничего не поняла. И не приняла.

Она взяла альбом и положила его на стол. Это был альбом с фотографиями, который она подарила ему накануне его бегства в монастырь, фотографии Арнау, его отца и ее самой, когда все мы были честными и счастливыми, снимки разных лет; мне было очень приятно, сказал ты мне, у меня эта фраза отпечаталась в голове, спасибо за фотографии, мама, мне очень приятно. Вот что ты тогда сказал, а теперь оказывается, что ты спокойно оставил их в третьем ящике стола в этой комнате, куда не намерен больше никогда возвращаться, потому что готов заточить себя на всю жизнь в холодный монастырь с высокими сводами, полный сквозняков. Как жаль, сынок, как жаль.

Она один за другим пересмотрела снимки, спрашивая себя, что ему не понравилось в этом альбоме, что заставило его оставить его здесь, но не обнаружила никакого знака, который мог бы пролить свет на странное решение сына. В комнату неслышно, как опускающиеся на землю снежинки, проник Доктор Живаго, запрыгнул на кровать и сочувственно посмотрел на озадаченную Тину.

— Ну что ты на это скажешь, Юрий Андреевич? — показала она ему альбом. — Он не захотел взять его с собой.

— Скорее всего, он не пожелал обременять себя никакими воспоминаниями, чтобы ни о чем не тосковать, — ответил Доктор Живаго. И поспешил лизнуть переднюю лапу, дабы скрыть охватившие его чувства. При этом предпочел не встречаться глазами с Тиной.

В этот момент Тина наконец осознала, что Арнау действительно окончательно и бесповоротно отказался от памяти о той жизни, которую он оставлял ради новой. Какой же ты неблагодарный, подумала она: ведь если ты отказался от альбома, значит отказываешься и от меня. Почему ты так жесток? И тут она вспомнила жестокие слова Иисуса: оставь отца своего и мать свою, и братьев и сестер и следуй за мной и предоставь мертвым погребать своих мертвецов; это было прямо противоположно тому, что делала она по отношению к памяти Ориола Фонтельеса и неопределенным следам Розы, вынуждавшим ее заниматься поисками больницы, в которой пятьдесят шесть лет назад скончалась жена Ориола Фонтельеса. Да, я не очень умна, у меня четыре лишних килограмма, я не слишком образованна, но я, по крайней мере, стараюсь не быть такой жестокой, как ты, бог монастырей, превращающий сыновей в ловцов человеков, не принимая в расчет мнение их матерей. Ну ладно, не четыре, а шесть килограммчиков, какая разница…

Она закрыла альбом и вернула его на место. Потом задвинула ящик, стараясь сделать это как можно тише, словно боясь выдать себя. И тут увидела лежащий на углу стола ежедневник. Как, ты даже ежедневник не взял с собой, сынок? Так радикально порываешь с прежней жизнью? Она бесцеремонно открыла записную книжку сына, чего никогда раньше себе не позволяла. Последняя неделя, последние дни, понедельник: большими буквами записано «Мирея», остальная часть страницы перечеркнута. Мирея. Лерида. Кто такая Мирея? Кто эта девушка, так и не сумевшая вырвать его из когтей монахов? Мирея, мне бы очень хотелось с тобой познакомиться, чтобы ты объяснила мне, что случилось с моим сыном. Ты наверняка знала его лучше, чем я. Ты любила его? Вы занимались любовью? Занимался ли мой сын хоть когда-нибудь любовью? Его я уже не могу об этом спросить. Когда ему было, не знаю, лет десять, во время экскурсии в долину Феррера мы рассказали сыну о том, на что ему может сгодиться пенис, когда он станет взрослым, и он на это сказал ну, тогда у меня будет много детей, это точно. Как раз за несколько дней до этого мы с его отцом решили больше не заводить детей, пусть будет один Арнау, больше нам не нужно. Мирея. Лерида. Целый день, чтобы проститься с Миреей. Должно быть, она была чем-то очень важным в его жизни. Вторник: в четыре часа Рамон и Элиас. Сервера, базовые общины. Среда, шестнадцатое: базовая платформа; вторая половина дня — церковь. Тремп. Вечер: прощание с родителями, ужин. Ну да, родителям — ужин. Все уже все знали, кроме твоих родителей, которые всегда все узнают последними. Родителям ты посвящаешь только ужин. Рамону и Элиасу — всю вторую половину дня. Мирее — целый день. Неужели всем давно известно, что Жорди мне изменяет? Все, кроме меня, давно все знают? И я последняя обо всем узнаю? Четверг, семнадцатое января две тысячи второго года: выразительным, почти ликующим почерком завтра в девять утра я поступаю в монастырь. Его врожденный хороший вкус не позволил ему поставить восклицательный знак. Поступаю в монастырь, и точка. И ничего больше. Он так давно и определенно это решил, что больше не сделал никаких записей, ежедневник остался практически пустым. Ах нет, в апреле месяце… Нежданные слезы навернулись у нее на глаза, когда она прочла тридцатое апреля, день рождения мамы. Да, он записал это, но ежедневник-то он с собой не взял. Взгрустнув, она закрыла записную книжку. Положила ее на тот же угол стола, откуда взяла, чтобы Арнау, если вдруг он вернется через целую жизнь, не догадался, что она разворошила его секреты. И подумала там, в монастыре, в заточении, на кой черт ему этот ежедневник, ибо предначинания, хвалы утренние, часы чтений, третий, шестой и девятый дневные часы, вечерни и завершения дня всегда совершаются строго во время, предназначенное для предначинания, хвалы утренней, часа чтений, третьего, шестого и девятого дневных часов, вечерни и завершения дня. Бедный мальчик, теперь он всю жизнь должен будет следовать расписанию предначинаний, хвалы утренней, часа чтений, третьего, шестого и девятого дневных часов, вечерни и завершения дня и при этом будет считать себя счастливым.

29

Это был особенно непростой вечер. Во второй половине дня поднялся резкий, неприятный фён, который укутал склоны Монтсента заиндевелым саваном; тогда-то и появились те, кого Ориол ждал уже два дня: мужчина с испуганным взглядом и дрожащими руками, смирившаяся со своей тяжелой долей женщина того же возраста, что и он, и две девочки с косичками, бледные от усталости. Такая же семья, как и предыдущая, подумал он, хотя нет, к счастью, у этих не было собаки. И проводник, суровый мужчина из Сона, который прошептал мне на ухо пусть они весь день спят, они совсем вымотались.

— Откуда они?

— Из Голландии. Я тоже останусь здесь на ночь.

— Сейчас не самое хорошее время для того, чтобы прятать здесь столько людей.

— Хороших времен не бывает. Но я больше не могу.

Мне пришлось срочно заталкивать их на чердак, потому что как раз в этот проклятый момент в школу, как и обещал, завалился Валенти Тарга с двумя своими подручными. Что меня больше всего пугает в такой ситуации, так это что в классе могут услышать, как наверху кто-то, например, чихнет, а еще что кто-нибудь из моих гостей может просто сойти с ума. Потому что причин для потери рассудка у них предостаточно. Позднее голландка поведала мне их историю: они тоже были евреями. Она — мать девочек. Мужчина же математик, которого союзники хотят через две недели видеть в Лиссабоне, но она была с ним незнакома и ненавидела его, потому что он отправился с ними вместо ее мужа, которому пришлось остаться в Маастрихте в ожидании очередной отправки по маршруту. Еще она сказала мне, что малышки научились быть тише воды ниже травы, тщательно скрывать свой страх (они напомнили мне Ива и Фабриса, у них были такие же глаза, полные безмолвного ужаса) и не говорить об исчезновении бабушки с дедушкой, случившемся однажды ночью, когда эсэсовцы прочесали Гарлем и до отказа заполнили два поезда протестующими и рыдающими людьми… Молчание было единственным способом выжить в том немыслимом аду. Женщина очень беспокоилась, что это бесконечное молчание ее девочек может в конце концов разъесть им души, я просто не знаю, что делать, повторяла она. Я тоже не знал, что сказать несчастной женщине, но понял, что всегда найдется кто-то, кому еще хуже, чем тебе.

Я подозреваю, что Валенти Тарга уже начал что-то вынюхивать. Иначе зачем ему было именно тем вечером являться в школу за готовой документацией, которую он якобы должен был отвезти в Лериду, дабы обсудить с властями возможность асфальтирования дороги в Сорт? Почему он не велел мне прийти к нему в мэрию? Он проверял документацию необычайно медленно, словно нарочно тянул время. И все время молчал и как будто прислушивался к тишине, словно надеялся услышать, как на чердаке случайно закашляется еврейская девочка с косичками. Когда он наконец ушел, я притворился, что иду спать в комнату, которая у меня теперь есть в школе, выключил везде свет и выждал более получаса в темноте. Потом, не включая света, зажег газовую плитку и приготовил своим жильцам суп, который придаст им сил. Ведь они уже двенадцать дней не ели горячего. А я уже несколько недель почти не спал. На войне как на войне, доченька. Проводник сказал мне, что голландцы пришли из Арьежа не через Монтгарри и Пла-де-Берет и не через перевал Салау, а со стороны Андорры. То есть шли странным кружным путем по долинам Тор и Валь-Феррера. Ты спросишь, зачем их направили в Торену; так вот, по простой и весьма драматичной причине: во всем Пальярсе нет больше ни одного надежного места, поскольку никто не хочет рисковать и укрывать беженцев. Школа Торены — практически единственное надежное укрытие. В этих горах и долинах люди очень запуганы, как, впрочем, и я.

Тина поднесла тетрадь к глазам, а потом снова положила ее на стол. Сняла очки и потерла глаза. Ей трудно было разбирать этот почерк, четкий, но слишком мелкий. На экране компьютера тревога Ориола Фонтельеса, набранная двенадцатым кеглем шрифта «Гельветика», прочитывалась лучше. Тина спросила себя, добрались ли молчаливые девочки с косичками до Лиссабона или стали жертвой безжалостного фатума на полпути к цели. Она располагала сведениями о Фабрисе и Иве, но о еврейских девочках с косичками не знала ничего. Пятьдесят шесть лет тому назад маленькие голландские еврейки были девочками с косичками и страхом в глазах, которые с наслаждением поглощали горячий суп на чердаке торенской школы, снесенной всего месяц назад. Как бы мне хотелось познакомиться с… Как бы мне хотелось повернуть время вспять, чтобы иметь возможность побольше поговорить с Арнау, узнать, о чем он мечтал, понять, не прячется ли в его глазах страх. Как бы мне хотелось в четверг не идти к врачу. Как бы мне хотелось, чтобы Жорди никогда меня не обманывал. Боже мой, что же такого плохого я совершила в последние сорок лет своей не слишком удачной жизни…

День выдался облачным и покрыл грязной пеленой все вокруг, даже эту долбаную униформу: я же говорил тебе, что должен быть одет как с иголочки.

Драма алькальда Торены заключалась в том, что в Торене у него не было постоянного жилища; дом находился в Алтроне, где проживали его родные, которые знать его не хотели; они уже несколько лет не разговаривали, еще с событий в Малавелье. В последнее время алькальд заметно разбогател, но у него не было даже скромненького домишки, где бы он мог обрести приют и отдохнуть от трудов праведных, где бы его встречали жена, дети и огородик на задворках, ибо даже в доме Грават, в котором я являюсь ни много ни мало личным Гоэлем, меня тоже не желают видеть ни в каком виде. Словно мои труды праведные во благо Отечества всем только мешают. У меня денег полные карманы, а я прозябаю со своими людьми на постоялом дворе в доме Мареса; только подумаю об этом, как меня выворачивает наизнанку. Вот завершу свою миссию Гоэля и построю себе дом на склоне с видом на деревню; буду высовываться в окно и мочиться на эту вашу Торену. Клянусь. Черт, разве я не говорил, что эта гребаная униформа должна быть как новенькая? А?

— Но мать ничего такого не говорила…

— Твоя мать много чего не говорит… — Он сделал два медленных глубоких вздоха, чтобы успокоиться. — Твоя мать может говорить что угодно, но я тоже кое-что говорю. И к тому же плачу за то, что здесь проживаю.

Стоявший за стойкой бара Модест, услышав, как негодует алькальд, тихонько пробормотал да уж, ты платишь…

— Что случилось?

— Понимаешь, мама, сеньор Валенти…

— Я сейчас же выстираю рубашку.

— Можешь не стараться. По мне, так хоть на помойку ее теперь выкидывай, потому что я вернусь поздно и мне она уже не понадобится. Будь проклята мать, что вас всех породила. Всех баб… Ни на что не годитесь.

— Если бы сеньор алькальд заплатил за пансион… возможно, тогда он имел бы право кричать…

Молчание. Тишина. В кафе Модест поднес руки души своей к голове и беззвучно возопил Мария ты с ума сошла, ох, не будет тебе прощения.

— Ты на что намекаешь, Мария?

— Вы до сих пор не заплатили ни за один день проживания. А уже скоро три года, как вы здесь на постое.

— Но мои люди платят аккуратно и в срок.

— Я о вас говорю.

Вот уж проклятая нищета! Чтобы истинный герой войны, кавалер Большого красного креста военных заслуг (шрапнельное ранение в мягкое место на арагонском фронте, за три дня до вступления войск в Тремп), уважаемый добропорядочными и высокопоставленными людьми, местный глава Фаланги, духовный последователь Клаудио Асина, личный друг генерала Сагардия (несправедливо выдворенного из наших краев), знакомый генерала Юсте (слабого преемника энергичного генерала Сагардия), закоренелого врага полковника Салседо, в будущем вполне вероятный глава регионального отделения движения (если удастся подобающим образом дернуть за нужные ниточки), владелец двух магазинов в Барселоне и одного умопомрачительного Букетика, поджидавшего его раз в некое количество дней в той же Барселоне, где у него все еще оставались нерешенные вопросы, с кучей личного бабла в карманах, располагал всего двумя гребаными форменными синими рубашками. Пардон: двумя доблестными форменными рубашками. Потому что больше рубашек нет; потому что, похоже, мы все еще пребываем в условиях строжайшей военной экономии, и рубахи цвета хаки важнее, чем синие, и хотя я затребовал целых шесть или семь, не видать мне их как своих ушей. И вдобавок ко всему влачу жалкое существование в доме ни на что не годных людишек.

Он спустился в бар тяжелой поступью старого вояки, громко стуча каблуками, и Модест, изображая крайнюю занятость, принялся мыть первое, что подвернулось под руку. Валенти Тарга покидал дом Мареса в гражданской одежде. Не попрощавшись с хозяином, он нахлобучил на голову шляпу и засунул руки в карманы светлого плаща; в голове у него роились мрачные мысли, ибо день не предвещал ничего хорошего. Своим людям, Гомесу Пье и Баланзо, он сказал, что сопровождать его не надо, он отправляется в безопасное место, так что не беспокойтесь; однако дело было вовсе не в безопасности, а в том, что ему не нужны были свидетели возможного унижения: беседа с полковником Рамальо Песоном наверняка будет очень суровой, мне это доподлинно известно, потому что никто не смеет читать мне лекции о любви к Испании после всего того, что я сделал для Отечества, и так далее и тому подобное. Потому что я все делаю из любви к Отечеству, из беззаветной преданности каудильо, дабы расправиться с предателями, что бродят по нашим горам, и выявить мерзкие логова вражеских солдат, наводнивших Пиренеи.

Говоря, Тарга украдкой разглядывал кабинет, чистый и опрятный, как и сам полковник: на стене, на самом видном месте, — генералиссимус и мученик Хосе Антонио, сбоку — карта Восточных Пиренеев в масштабе один к пятидесяти тысячам. А в воздухе — несносный запах отвратительного табака этого болвана Рамальо Песона, который до сих пор не проронил ни слова, словно давая ему выговориться. Валенти с некоторой опаской размышлял над тем, что означает сие упорное молчание полковника, рассеянно поглаживавшего белые, выстриженные с миллиметровой точностью бакенбарды. Наконец офицер посмотрел в окно и усталым тоном вымолвил:

— В Пиренеях нет вражеских солдат.

Отравлявшая воздух сигара тлела в пепельнице.

— Мы не принимаем участия в войне. Там могут быть только бандиты.

— Вот об этом я и говорю, полковник. Но эти бандиты прекрасно знают местность, потому что среди них есть здешние жители, гнусные предатели. Контрабандисты, пастухи, крестьяне. — Он не сдержался и ударил кулаком по столу. — И я знаю, кто это! — Он стукнул себя кулаком в грудь, как кающийся грешник. — Я ведь тоже из тех мест! Я там родился! И всех их знаю!

— Такие вещи кое-как не делаются, — спокойно ответил полковник Рамальо Песон в ответ на нетерпеливые возгласы Валенти. — Как вы, очевидно, понимаете, мне безразлично, что вы предпримете. Наверняка эти типы в чем-то виновны. Тем не менее настало время придерживаться определенных правил.

— Но я в своей деревне, в деревне, где я алькальд, вынужден ходить с охраной!

— Что ж, служба Отечеству — нелегкое дело.

— Я могу обезвредить предателей.

— Этим занимается испанская армия. — Полковник взял сигару из пепельницы и сделал затяжку. — А Фаланге… следовало бы сменить стиль поведения.

— Кто вы такой, чтобы указывать, что должна делать Фаланга?

— А кто такой вы, чтобы обсуждать армейские приказы?

— Я личный друг генерала Сагардия.

Полковник взглянул на него с отсутствующим видом. Еще раз затянулся сигарой и пустил дым в сторону Тарги, видимо на тот случай, если до того еще не дошел запах омерзительного табака. Алькальд Торены заявил прежним тоном:

— Я личный друг генерала Юсте.

— Это что, угроза?

— Нет, но он ваш начальник.

Тина выпрямилась на стуле. На компьютере, наслаждаясь исходящим от него теплом, элегантно развалился Доктор Живаго, с безразличным видом глядя в стену, находящуюся в нескольких сантиметрах от его мордочки; Тина опять немного позавидовала ему. Она надела очки, написала на клейком листочке «Арнау» и прилепила записку на рамку монитора. Карандашная надпись «Арнау» на желтом фоне означала: позвонить в монастырь и попросить разрешения у незнакомца с маслянистым голосом, который теперь, судя по всему, мне почти что родственник, так вот, нижайше попросить у него разрешения поговорить с сыном, который уж точно мой родственник. Он мой сын, я его родила. Сеньора, мне очень жаль, но в данный момент их нельзя беспокоить. Я только что сказала вам, что я мать, которая его родила, а теперь мне стоит каких-то немыслимых усилий добиться того, чтобы поговорить с ним по телефону и сообщить, что какая-то чилийская НПО чего-то там хочет и требует объяснений, потому что, похоже, ты должен был что-то ответить им два месяца тому назад, но так ничего и не ответил.

— Но, мама, если я… Ну хорошо, дай мне их контактный телефон.

— Как ты, Арнау, как у тебя дела? — На самом деле она звонила именно за этим.

— Хорошо, мама, все хорошо, спасибо. А вы как?

Твой отец обманывает меня с неизвестной женщиной, я должна как можно быстрее сходить к врачу, мой сын сбежал из дома, но так все в порядке, все идет как по маслу.

— Мама, ты меня слышишь? Как там вы с папой?

— Хорошо, сынок, все хорошо.

— Поцелуй его от меня.

Это невозможно, я его больше не целую; невозможно, сынок. Даже не проси меня.

— Обязательно поцелую. Так ты наконец обрел свое счастье?

Когда она наконец решилась задать этот вопрос, Арнау уже повесил трубку; похоже, он очень торопился вернуться к цветнику, за которым ухаживал, или продолжить, закатив глаза, выводить кропите, небеса, свыше, и облака да проливают правду; ведь все это гораздо существеннее и важнее, чем поговорить с матерью. Да, похоже, я превращаюсь в угрюмую занудную тетку.

Она продолжила набирать текст с того места, где Ориол рассказывал, что в долинах Ногеры жители пребывают в постоянном страхе, поскольку с одной стороны у них маки, а с другой — регулярные войска, и они все время живут под угрозой скорой расправы, которая может случиться когда угодно и по любому поводу. Утром следующего дня, когда Валенти Тарга возвращался из Лериды, а я объяснял старшим ученикам употребление прямого дополнения, ко мне в класс явился Кассья из дома Нази, который время от времени помогал Тайо (тот не переносил, когда мальчишка целый день бил баклуши), и вручил мне конверт, совсем непохожий на те, что обычно приходили в школу. Я вскрыл его на глазах у двадцати учеников и много раз перечитал странное послание, более всего походившее на приказ: от меня требовали без промедления, не позднее чем через час после закрытия школы, прибыть в одну из гостиниц долины Кардос, где я получу дальнейшие инструкции. Меня удивило и даже показалось весьма опрометчивым использование для подобного приглашения обычной почты. Однако как есть, так есть. Я раздумывал, выполнять мне приказ или не стоит. Вдобавок ко всему это был день, когда все наше внимание было приковано к Лериде, день, когда мне было важно заниматься самыми обычными делами, чтобы никто, абсолютно никто не смог заподозрить, что именно я десять дней назад сообщил о том, что двадцать третьего марта тысяча девятьсот сорок четвертого года, в День святого Жозепа Ориола, Тарга поедет один в Лериду, дабы предстать перед гражданскими и военными властями, которые призывают его к ответу за превышение полномочий. Готов биться об заклад, что он поедет один, поскольку его будут чихвостить и свидетели ему не нужны. Это была хорошая новость, которая привела в боевую готовность людей лейтенанта Марко. К тому же после этого визита Тарга отправится на встречу со своим покровителем из армейских чинов. Не знаю, где они договорились встретиться, но это точно будет на обратном пути. И вдруг теперь они ни к селу ни к городу требуют, чтобы я явился в эту гостиницу.

В конечном итоге все же победила моя дисциплинированность, и после обеда, заперев школу, я отправился в Сорт, воспользовавшись грузовиком Пере Серральяка. У этого человека такое доброе сердце, что, хоть он и избегает меня, выражая тем самым свое явное презрение ко мне как к ушлому фалангисту, он тем не менее не в состоянии отказать мне в услуге; он высадил меня возле Риберы, и мне осталось пройти пешком не более получаса. Всю поездку я еле сдерживался, чтобы не прокричать во весь голос Серральяку-каменотесу, что нет, я совсем не такой, как он думает. Вот так, доченька, и проходит теперь моя жизнь, в постоянной борьбе со своим заветным желанием — заявить всему миру, что я не таков. Чтобы успокоиться, я заговорил с ним о сыне, заверяя, что Жаумету надо учиться, он любит читать и очень восприимчив к знаниям.

— У нас в доме есть книги.

— Это заметно. Пошлите его учиться в Тремп.

— Это невозможно. Очень дорого.

— Ну так поместите его в семинарию.

— А вот этого я и в пьяном угаре не сделаю. Вы уж простите меня, сеньор учитель, но…

— Я понимаю… Но там ведь можно получить бесплатное образование. А уйти оттуда можно в любой момент.

— А что, если ему придется по вкусу? Что тогда, а?

Серральяк-каменотес покачал головой и выбросил окурок в окошечко грузовика.

— Мы, крестьяне, никогда не перестанем быть крестьянами, — изрек он.

— Но вы не крестьянин.

— Да нет, я такой же крестьянин, как все. Только обрабатываю не землю, а камни.

И он посмотрел в окно, в другую сторону, давая понять, что хватит об этом, что, каким бы распрекрасным учителем я ни был, принимать решения относительно будущего его сына будет он. Больше мы до самой Риберы не разговаривали.

Шагая по дороге, Ориол еще долго слышал астматическое фырканье грузовика, отчаянно ползшего по узкой извилистой дороге в Эстаон.

В тусклом свете сумерек смутно проступал силуэт обшарпанного айнетского пансиона. Ориол поступил в полном соответствии с инструкциями, которые фигурировали в присланной ему записке: вошел, попросил ключ от номера пятнадцать и вел себя в высшей степени осмотрительно.

— Что вы сказали?

— Номер пятнадцать.

Хозяин, не сказав ни слова, вручил ему ключ и ушел в свою каморку, словно не желая ничего знать. Ориол прочел номер на металлической табличке: пятнадцать. Собрался было постучать в дверь, но вспомнил о ключе. Вставил его в замочную скважину и повернул. Первое, что он ощутил, когда вошел в комнату, был запах. Духи. Дверь открылась с каким-то безутешным стоном, и он увидел лейтенанта Марко, который должен был со своими людьми находиться совсем в другом месте; он сидел на стуле, устремив взгляд в сторону двери и источая потрясающий аромат нарда. И тут у Ориола перехватило дыхание и сердце забилось как бешеное: это был вовсе не лейтенант Марко. Элизенда Вилабру, Элизенда, окутанная изысканным ароматом нарда, поднялась со стула и с самым серьезным видом произнесла уверена, что первой поздравляю тебя с днем твоего святого. И только тогда робко улыбнулась.

Когда он выходил из здания военного правительства, случился первый за весь день приятный сюрприз: он встретил своего почитателя, товарища Картелью, с которым ему довелось разделить опасность и славу во время победоносного арагонского наступления и с которым он имел честь оказаться среди первых солдат, триумфально вошедших в Каталонию и изгнавших оттуда советские и сепаратистские орды; это они заставили жителей захваченных деревушек приветствовать войска вскинутой вверх правой рукой и кричать даздравствуетиспания, вставайиспания. Мало того, они заставили их радостно обнимать солдат, ибо это были защитники Отечества, доблестные бойцы славной Национальной армии генералиссимуса Франко. Расчувствовавшись, они с Картельей приветствовали друг друга прямо посреди улицы, взметнув кверху руку и щелкнув каблуками: он — в гражданской одежде (чтоб они провалились в преисподнюю, эти чертовы шлюхи из дома Мареса), а товарищ Картелья — при полном параде, в безукоризненно вычищенной форме. Видимо, те, что поближе к столице, обслуживались все же получше, чем в горном захолустье.

Сидя под навесом кафе «Сендо», под неусыпным наблюдением двух пар беспокойных глаз, два фалангиста поделились друг с другом последними новостями, и Тарга предупредил товарища, чтобы тот не забывал, что остались еще элементы, готовые подставить подножку истинным патриотам, причем даже в армии и правительстве.

— Не может быть.

— Очень даже может. Это военные.

— А ты не отступай. Все товарищи нашей провинции тебя обожают.

Что ж, может быть, стать заместителем главы окружной организации движения будет не так уж сложно.

— Ты так думаешь?

— Даже не сомневайся! Ты ведь практически живешь на границе и умудряешься держать в руках целую деревню паршивцев.

— Да-да, но, представляешь, один негодяй-полковник как раз в этом меня и упрекает. Пожалуй, следует сообщить об этом Сагардия. Или Юсте.

— А ты что, знаком с ними? — Рот и глаза собеседника широко раскрылись.

— Да, мы близкие друзья. — Торжествующе: — Хочешь, я представлю тебя Юсте? Какие у тебя на сегодня планы?

Элизенда подошла к двери и закрыла ее. В ушах у нее крохотными безмолвными сполохами засверкали бриллиантовые сережки. Ориол застыл на месте как вкопанный, не зная, что делать. На какие-то несколько бредовых мгновений он подумал, что Элизенда сотрудничает с маки. Она встала напротив него и сказал спасибо, что пришел, и он чуть было не ответил а я думал, что у меня встреча с лейтенантом Марко и… Но тут она взяла обе его ладони в свои и сказала дорогой Ориол, я знаю, ты остался один; с тех пор как твоя жена покинула тебя… в общем, одиночество наверняка тебе в тягость. И я хочу помочь тебе, потому что в какой-то степени я за это в ответе.

— Даже не знаю, как ты можешь мне помочь. — Ориол был очень обеспокоен и держался настороже.

Он думал о беседе, которую намеревался с ней провести, почему она уверяла его, что с Вентуретой ничего не случится, я не желаю иметь с этой женщиной ничего общего. Но она, словно угадав его мысли, вдруг приподнялась на цыпочках и поцеловала его в губы, лишив его этим невероятным поцелуем дыхания, сомнений и памяти, ведь невозможно, чтобы такая изысканная дама обратила внимание на такого мужчину, как я, чтобы…

Однако она настолько обратила на него внимание, что буквально впилась в его губы и не отпускала их, пока чуть не задохнулась; оторвавшись от него, она посмотрела ему прямо в глаза и нежно погладила по лицу, думая достойный мужчина, культурный мужчина, красивый мужчина. Никому не отдам.

Пробел в тексте. Непонятные каракули. Наверняка Ориол Фонтельес сомневался, следует ли ему делиться с дочерью своей тайной, тем, что у него была совершенно невероятная возлюбленная, имя которой он по каким-то своим мотивам не желал упоминать. Тина понимала его колебания, но в этот момент она возненавидела Ориола, потому что это свидание проходило у него в той же гостинице, где Жорди… В которой… В общем, там. Да, пятьюдесятью годами позже, но в той же скромной придорожной гостинице.

— Я тебе нравлюсь?

— Да, очень.

— Я знала это. Когда ты писал мой портрет… я уже тогда это знала.

— Но послушай, ты ведь замужем и…

— А ты женат. Почему ты меня в последнее время избегаешь?

— Да так.

— Почему? — настаивала она. — Ориол, посмотри на меня.

Ориол долго колебался, прежде чем признаться.

— Ты и так знаешь. У меня такое впечатление, что ты могла бы сделать гораздо больше, чтобы избежать смерти…

— Валенти Тарга, — резко перебила она его, — меня обманул. Он поклялся мне, что намерен лишь припугнуть людей в деревне, что с мальчиком ничего не случится.

— И ты ему поверила.

— Когда я приехала, все уже свершилось, и ничего было уже не поделать.

— Но почему ты тогда не сообщила о его преступлении в полицию?

— А почему ты не сообщил?

Молчание. Теперь эта встреча могла завершиться полным провалом, но, как бы то ни было, прежде чем ринуться к вратам рая, он должен был произнести эти слова. Элизенда подошла к нему, положила руки на плечи, посмотрела в глаза, и все колебания Ориола растворились в воздухе. Он с облегчением улыбнулся, словно вернувшись к родному порогу из дальнего странствия, она ответила на его улыбку и спокойным голосом, с совершенно естественными нотками повелительности, которую источала даже ее кожа, сказала:

— Ни за что не допущу, чтобы кто-то разлучил нас теперь, когда мы обрели друг друга, никто не посмеет сделать это, никто. — Она слегка отстранилась от него и продолжила: — Давай все расставим на свои места: ты мне нравишься, я тебе нравлюсь, и ни у кого нет права вмешиваться в наши чувства. Договорились?

— Договорились.

— Никто ничего не должен знать. Особенно Бибиана.

Она предлагала ему определенный тип отношений, своеобразный поведенческий кодекс. И он с учащенно бьющимся сердцем принял его. А Элизенда между тем продолжала:

— Я не хочу, чтобы у какого-нибудь адвоката моего мужа появились основания обвинить меня в… Ну, в общем, в адюльтере. Такое совершенно невозможно. Это цена вопроса.

— Но ситуация несколько…

— Ты мне нравишься. Я нравлюсь тебе?

— Да. Очень. Необыкновенно.

— В таком случае нам ничего не страшно. Если возникнет какая-то проблема с моим мужем, это мое дело, а не твое. Договорились?

— Но… Не знаю. Честно говоря, я ошеломлен.

— Но если ты сделал то, о чем шла речь в письме, ты знал, на что идешь.

— Я думал… Хотя ладно, это не имеет значения.

Он сделал шаг вперед, больше не думая об опасности. Он сделал этот шаг. Приблизился к Элизенде, взял ее за подбородок с непринужденностью, которую прежде даже не мог себе вообразить, отогнал от себя источавшее упрек воспоминание о Розе с ее вздутым животом и о Вентурете со свинцом в глазу и прикрыл веки, чтобы упиться ароматом нарда.

— Ты нравишься мне с самого первого дня.

— И ты мне тоже.

— Но это… это же безумие.

— Не волнуйся, я все улажу.

— Не знаю, получится ли у тебя. Но что я знаю наверняка, так это что твой облик навсегда запечатлен у меня в голове после долгих часов, что я провел, глядя на тебя. Закрываю глаза и вижу, как ты сидишь в кресле, склонив голову, и тело твое слегка изгибается, подчеркивая восхитительные очертания груди… Руки нежно поглаживают книгу, а глаза…

Ну вот, наконец-то у нее появился мужчина, ради которого стоит взглянуть на мир по-другому и, если будет необходимо, пойти на жертвы. Мужчина, на чьей груди найдет покой ее истомленная голова.

— Ты поэт. Я люблю тебя, Ориол.

— У меня правда такое ощущение, что этот хренов мудак-полковник представляет для меня опасность, — заявил Валенти, краем глаза наблюдая за реакцией Картельи на его слова. — К тому же этот тип утверждает, что маки не существуют.

— А ты действительно считаешь, что в Испании есть маки? — недоверчиво спросил Картелья.

Ни Валенти Тарга, ни адъютант генерала Юсте не удостоили его ответа. Несколько километров они проехали в тишине, подпрыгивая на дорожных выбоинах. Сидя лицом к своим попутчикам, товарищ Картелья с невозмутимым выражением лица восхищался доверием, царившим между адъютантом генерала и его другом Таргой. После сотни молчаливых подпрыгиваний Валенти наконец произнес:

— Я считаю предательством, когда члены нашей же команды…

— Как, ты говоришь, его зовут?

— Фаустино Рамальо Песон. Полковник артиллерии, состоящий при Главном штабе военного правительства Лериды. Пятьдесят девять лет. Конченый педераст. Административная работа на протяжении всего нашего славного крестового похода. То есть жопой своей он не рисковал. На должность в Лериду был направлен три месяца назад.

— Генерал Юсте кое-что ему объяснит, уверяю тебя.

Молчаливое восхищение Картельи усиливается.

— Спасибо, майор. Заодно передай ему, что в следующую пятницу он приглашен на фалангистское мероприятие в Сорте. Ты тоже, Картелья.

Товарищ Картелья подавил вздох восхищения, глядя в окошко. Позади остались соляные копи Жерри. На выезде из селения машине пришлось резко затормозить. Военный контроль на выезде, после развилки на Пермеу.

— Кто это приказал установить здесь пост? — спросил адъютант генерала у стен. И обращаясь к шоферу: — Притормози, посмотрим, что они хотят.

Он опустил стекло окошечка, чтобы незнакомый капитан мог разглядеть его лицо.

— Что случилось? — нетерпеливо спросил он.

Картелья посмотрел на Валенти и подмигнул ему, демонстрируя свое огромное восхищение тем, как тот провел беседу.

— В Сорте был взрыв.

— Почему мне не сообщили? А где генерал?

— Будьте добры выйти из машины.

— Еще что! А почему вы у меня пароль не спрашиваете?

Трое солдат окружили капитана, и один из них открыл дверцу машины.

— Это ловушка, — успел сказать Валенти Тарга, прежде чем раздались выстрелы и шофер мягко опустил голову на руль, словно на него напала неодолимая дремота. Неожиданно другая дверца, за которой никто не следил, тоже резко открылась, и в салон автомобиля проникло дуло черного блестящего «стена», разрядившего пол-обоймы в тело фалангиста Картельи, в то время как сзади другой человек сделал то же самое с адъютантом генерала. Кровавые брызги таким плотным слоем окропили светлый плащ Валенти Тарги, что казалось, он пострадал больше своих товарищей. Открыв рот, он притворился мертвым и услышал, как командир группы сказал мы их изрешетили, как сито. Уходим.

Она взяла на себя инициативу. Помогла ему раздеться, потом, взяв за руку, подвела к кровати, в которой две или три бутылки с горячей водой претендовали на то, чтобы слегка умерить невероятный холод простыней. Соитие было пылким, очень пылким с ее стороны и поначалу робким, но потом все более вдохновенным — с его; так что ему удалось не только абстрагироваться от воспоминания о Розе и ее полном немого упрека взгляде, но и на время перестать опасаться, что Валенти, вместо того чтобы находиться в Лериде, где его вновь попытаются убить, вдруг резко, со стуком о стену, распахнет дверь, предстанет перед ними с напомаженными волосами, поглаживая усы, и заявит ага, так вот ты где, чертов ублюдок, и что же, у тебя еще хватит наглости отрицать, что Элизенда — самая что ни на есть бесстыжая потаскуха, а? У тебя нет никакого права трахать ее, потому что сначала это должен сделать я, да к тому же ты снюхался с маки. И в завершение своей гневной речи он всадит в него пулю, но не в голову и не в сердце, а туда, где больнее, ну, скажем, в мошонку, и терпеливо будет ждать, пока учитель истечет кровью и жизнь будет потихоньку уходить из него сквозь беспощадное жерло боли.

— Тебе не нужно…

— Предохраняться?

— Ну, не знаю…

Вместо ответа Элизенда крепко обняла его и дала ему проникнуть в себя, и это был настоящий взрыв несказанного наслаждения.

Через два часа Элизенда наконец освободила его от своих оков и уверила, что это далеко не последний раз, потому что ты исключительный человек, единственный и неповторимый и в деревне, и во всей округе. Ты на мотоцикле приехал?

— Нет. Меня подвез Серральяк-каменотес. Мотоцикл у меня сломался.

Снаружи, на дороге, уже было совсем темно. На том же месте, где спустя пятьдесят шесть лет замерзший красный «ситроен» будет оплакивать предательство, стоял черный автомобиль Элизенды Вилабру с темным силуэтом внутри.

Закутанная в шубу Элизенда сделала знак, и машина бесшумно приблизилась к ним, словно тайная угроза. Она открыла переднюю дверь, и Ориол сел в машину.

— Мы высадим тебя у въезда в деревню.

Элизенда расположилась на заднем сиденье. Ориол посмотрел на шофера: это был молчаливый угрюмый мужчина, некий Хасинто Мас. Тот, в свою очередь, взглянул на него с глубоким упреком и запустил мотор, не произнеся ни слова, так и не обвинив Ориола в том, что тот посмел прелюбодействовать с сеньорой, словно тут же забыл о нем. Вплоть до самой Торены никто и рта не раскрыл. Аромат нарда полностью испарился, оставшись лишь в памяти Ориола и Хасинто.

Когда Элизенда Вилабру де Вилабру, храня в душе и теле еще свежее воспоминание о недавней любви, приехала в дом Грават, она заметила некую странность в его атмосфере. Она все знает, подумала она. Несмотря на все предосторожности, Бибиана знает обо всем. Она убедилась в этом в то же мгновение, как служанка открыла дверь и они взглянули друг другу в глаза. И безумно испугалась, когда вошла в гостиную и увидела там его в окружении своих громил, потому что меньше всего этого ожидала. Стоя перед этими свирепыми мужланами, она почувствовала, как тоскливо сжалось сердце. Сантьяго следит за ней с помощью ее собственного Гоэля! Только чтобы выиграть время, она сказала что происходит, объясните, что происходит. В ответ Валенти пожал плечами и поднял с пола ворох одежды. Развернул его и продемонстрировал ей, чтобы она могла как следует рассмотреть: светлый плащ, превратившийся в окровавленные лохмотья. И такая же окровавленная рубашка. Отвратительное зрелище.

— Что случилось?

— Меня хотели убить.

— Боже мой. — Какое облегчение, речь идет всего лишь об этом. Указывая на одежду: — А откуда кровь?

— Это кровь других героев, других мучеников.

Валенти сделал энергичный знак головой, и Баланзо и Гомес Пье вышли из комнаты. Спустя несколько мгновений Элизенда услышала, как хлопнула входная дверь. Она постепенно вновь обретала спокойствие.

— Рассказывай.

— Нет, это очень неприятно.

— Ну а тогда что ты хочешь?

— Я еще не завершил свою миссию.

— У тебя остался Жозеп из дома Марии дель Нази.

— Да.

Не спросив разрешения, в нарушение правил, установленных Элизендой в Бургосе, Валенти Тарга уселся в первое попавшееся кресло. То самое, в котором пятьдесят с лишним лет спустя будет сидеть Тина. Он был очень возбужден, хотя и пытался это скрыть.

— Зачем ты пришел?

— Похоже, тебе все равно, убьют меня или нет.

— Это неправда, — сказала она, сопротивляясь соблазну удобно расположиться на диване. — Так что ты хочешь?

— Еще денег.

— Как, еще? Это при том, сколько ты от меня получаешь?

— Это становится все более опасным. Еще денег, или я схожу с дистанции.

— Сколько времени тебе нужно, чтобы найти Жозепа?

— Я могу взять в заложники его придурка, чтобы заставить его явиться в деревню. Кассья ведь тут, под рукой.

— Иногда ты мне кажешься полным идиотом, — сухо перебила она его. — И потом, ты мне так и не сказал, какое отношение к нашему делу имеет Вентура.

— Я ведь еще и алькальд, а не только твой Гоэль.

Ну что ж, добился своего не мытьем, так катаньем: Элизенда ни под каким предлогом не хотела, чтобы ее Гоэль оставлял дело незавершенным. Она щедро заплатила ему за пережитый страх, и Валенти ушел весьма удовлетворенный. Впрочем, нет, не удовлетворенный: окрыленный, ибо он добился гораздо большего, чем мог себе представить. Элой Картелья, славный сын Тарреги, ты даже не знаешь, какую услугу ты мне оказал. Товарищ Картелья, ты навсегда с нами.

Вечером, в таверне Мареса, приговорив бутылку анисовой водки в обществе троих своих телохранителей, он отозвал в сторону Модеста и надменно выложил на щербатый мраморный стол пачку имеющих законную платежную силу новеньких банкнот, даже не пересчитав их; так он выражал свое глубокое презрение к хозяевам заведения. Внушительную пачку. И тут же направился вверх по лестнице к своей комнате, не сказав ни это то, что я тебе должен, ни спасибо за терпение, ни черт бы побрал этих сквалыг из дома Мареса, ни я остался жив благодаря твоей дочери, которая не удосужилась вовремя выстирать мне рубашку, ни спокойной ночи. Модест взял деньги со смешанным чувством облегчения и брезгливости. Если бы он только мог…

На следующий день алькальду Тарге пришлось принимать дознавателей и представителей властей, участвовать в церемонии прощания с покойными и призывать своих товарищей не терять бдительности. А вечером — сеанс позирования в мэрии. Если уж его рано или поздно все равно прикончат, так пусть хоть портрет будет завершен.

— Ты это видишь?

Он помахал газетой и положил ее на официальный стол городского совета. Ориол, которому уже надоели бесконечные перерывы в работе, сунул кисть в банку со скипидаром и прочел заметку, в которой говорилось о том, что человеком, погибшим в злополучной автомобильной аварии, был товарищ Элой Картелья, уроженец Тарреги, руководитель местного отделения Испанской фаланги и злосчастный пассажир автомобиля.

— Как это случилось?

— На самом деле это была никакая не авария. Газеты пишут так, чтобы не сеять панику среди населения, но на самом деле это было покушение. И охотятся за мной.

— Откуда вы знаете, что это было направлено против вас?

— Картелью никто здесь не знает. — Он взял газету со стола и протянул ее учителю. — Ну а я… В общем, всем известно, кто я такой.

— Но ведь убили других, не вас.

— Картелью убили лишь потому, что он был в фалангистской униформе.

— Но он нисколько на вас не похож!

— Стрелявшие не знали меня. И меня спасло только то, что я был в гражданской одежде. Ну а кроме того, я притворился мертвым.

Он сурово взглянул на Ориола Фонтельеса, словно ему совсем не нравилось, что тот противоречит ему: ведь ясно же, что на самом деле жертвой должен был стать он. И только он.

Ориол снова взял газету. У него зудели глаза. Возможно, из-за того, что он почти не спал. Он услышал, как Валенти говорит а ведь это уже второй раз за короткое время.

— Второй?

Алькальд проигнорировал вопрос, и Ориол вынужден был повторить его:

— Как это второй?

— Чем больше они пытаются загнать меня в могилу, — высокопарно изрек Валенти вместо ответа, — тем больше у меня желания покончить со всеми коллаборационистами. Уничтожить одного за другим. Без ненависти, хладнокровно, по справедливости. Начиная с Вентуры из дома Вентура, потому что я уверен, что это он стоит за всем.

— Боже мой.

Валенти улыбнулся улыбкой, которую можно было принять за отеческую:

— Тебя это пугает, ведь так?

Пауза. Через некоторое время он продолжил:

— Вентура ведет свою войну. Словно это его личное дело.

— Откуда вам это известно?

— От немецкой разведывательной службы. Они внедрили своих агентов. Судя по всему, Вентура лично получает приказы от некоего капитана Элиота.

— Кто это?

— Мы пока не знаем.

Ориол отдал газету своему врагу. Он был в полуобморочном состоянии. И вернулся к мольберту, где чувствовал себя более защищенным.

— Почему вы говорите, что это второе покушение?

Наверняка желая похвалиться (ведь так приятно предстать храбрецом в глазах такого знающего и образованного человека, как учитель Фонтельес), а может, по какой иной причине, но Валенти поведал Ориолу, что первое покушение на него было совершено как раз в тот день, когда он отправился в Барселону, чтобы повидаться со своим Букетиком, ты помнишь? Так вот, в тот самый день.

— И как все произошло?

Валенти поведал Ориолу то, что тому было прекрасно известно, но алькальд рассказывал об этом с позиций человека, который сидел лицом к стене и не видел того, что происходило за его спиной. Тарга пришел к выводу, что это был кто-то из деревни, некто без особого военного опыта и сноровки, ибо он дал маху, хотя в той ситуации сложнее было промахнуться, чем попасть в цель.

Внезапно он поднялся, открыл ящик стола, вытащил оттуда пистолет, подошел к мольберту, встал позади Ориола и прицелился ему в затылок.

— Вот так, — сказал он ему. — Ты веришь, что можно промахнуться с такого расстояния?

Не в силах бежать, Ориол закрыл глаза в ожидании контрольного выстрела.

30

— Так же, как папа Юлий Второй, в то время титулярный аббат монастыря Монтсеррат, финансировал сооружение готического клуатра монастыря, когда еще был не папой, а просто Джулиано делла Ровере, — сказал адвокат, возвращая триптих на место, — так и присутствующая здесь сеньора Элизенда Вилабру, вдова Вилабру, готова оплатить все, что необходимо, вы меня хорошо расслышали, все, что необходимо для того, чтобы свадьба состоялась двадцать четвертого апреля.

— Как я понимаю, вы имеете в виду семьдесят второй год.

— Нет. Тысяча девятьсот семьдесят первый. Двадцать четвертое апреля тысяча девятьсот семьдесят первого года.

— Да вы с ума сошли. Это же через шесть месяцев.

— Времени более чем достаточно.

— Но этот день уже занят.

— Так освободите его. Если вы дадите мне адрес заинтересованных лиц, я лично сделаю все, чтобы убедить их. Нам необходимо свободное время начиная с двенадцати часов.

— Поймите, это так не делается. Я располагаю совершенно четкими распоряжениями ни в коем случае не менять очередности назначенных мероприятий.

Адвокат Газуль взглянул на директора агентства с некоторым состраданием. Затем озабоченно сунул руку в карман и извлек оттуда пачку новеньких купюр.

— Это вам только за то, что вы уделили мне внимание.

— Что это значит? — Агент был явно встревожен странной манерой поведения клиента, однако его глаза жадно следили за пачкой.

— Что, если вы не только уделите мне внимание, но и используете свой авторитет для того, чтобы убедить заинтересованных лиц в необходимости проведения брачной церемонии сеньора Вилабру-и-Вилабру и сеньориты Сентельес-Англезола-и-Эриль двадцать четвертого апреля тысяча девятьсот семьдесят первого года, то есть через шесть месяцев, возможно, в дальнейшем у вас не будет надобности заниматься этой работой.

У клерка внезапно пересохло во рту. Он впервые имел дело с операцией купли-продажи такого масштаба с тех пор, как приступил к руководству этим агентством, намереваясь проявлять полную неподатливость во всем, что касается монастыря Монтсеррат, ибо… все хотят сочетаться браком именно здесь, и многие могут предлагать тебе, ну, ты понимаешь, о чем я… Разумеется, он все понимал, поскольку и до этого ему приходилось кое-что улаживать, и иногда его за это скромно благодарили. Но на этот раз все было более чем серьезно.

— Обещаю, что сделаю все, что смогу.

— Я не хочу, чтобы вы сделали лишь то, что сможете. Я хочу, чтобы вы добились того, о чем я вас прошу.

Во рту у него пересохло еще больше. Он быстро убрал непристойную пачку в ящик стола и улыбнулся чопорному адвокату Газулю. Следующим летом наконец-то поеду на Лансароте, подумал он, ошарашенный толщиной пачки.

Никому даже в голову не приходило сомневаться, что двадцать четвертого апреля тысяча девятьсот семьдесят первого года, в двенадцать часов дня, между шестым и девятым молитвенными часами Марсел с Мерче сочетаются браком у главного алтаря монастыря Монтсеррат; невеста — в воздушном белом платье; фотографы, как безумные, из кожи вон лезут, поскольку среди приглашенных как со стороны жениха, так и невесты много важных персон. Никто, разумеется, не думал о том, что Matutina ligat Christum, qui crimina purgat; Prima replet sputis causam dat Tertia mortis; Sexta cruci nectit; latus seis Nona bipertit, Vespera deponit; Completa reponit, ибо все занимались тем, что украдкой разглядывали собравшихся и с торжеством вспоминали тех, кто не был призван к деснице Божьей.

Гражданский губернатор и руководитель местного отделения Национального движения, чья блестящая лысина и ладони все время покрывались испариной, предстал перед собравшимися в парадной форме и тем самым оказался единственным среди представителей властей, кто совершил оплошность: ведь в последнее время главный лозунг фалангистов состоял в том, чтобы всячески избегать любой показухи, ибо сильные мира сего ныне полагали, что следует быть эффективными, но незаметными, покорно занимать причитающееся нам в этом обществе место и осуществлять власть во имя Бога и Дела Божия решительно, но мягко. И еще честолюбиво, но скромно. Помимо него лишь два полковника и генерал блистали медалями на мужественной груди, но это было, по крайней мере, оправданно. Справедливости ради следует особо отметить великолепный наряд невесты от Чаро Родригеса, полностью выполненный из двух видов дорогого атласа, с вызывающе глубоким прямым декольте и необыкновенно длинным шлейфом, каких давно уже никто не видел. Шляпку невесты украшал изящнейший венок из белых полевых цветов, аромат которых ощущался даже на том расстоянии, где находился ваш покорный слуга и специальный корреспондент. Ниспадающая невыразимо элегантными складками воздушная фата являла собой завершающий аккорд в ослепительном творении Чаро Родригеса. В руках несчастная невеста, еще не ведавшая о том, что заключает брак с самодуром, который навсегда сотрет улыбку с ее лица, несла изысканный букет алых и белых роз, переплетенных благоухающим жасмином, произведение «Матеу & Триас» (репортаж нашего специального корреспондента).

Это один из важнейших общественных институтов, основа и фундамент всех прочих; матримониальный союз — это естественный, общественный и гражданско-правовой институт. Не буду сейчас углубляться в этимологию слова «матримониальный», напомню лишь, что оно восходит к латинскому выражению matris munium, что означает бремя, возлагаемое на мать: имеются в виду усилия, которые последняя совершает в момент производства на свет отрока, что является конечной теологической целью сего таинства. Мы обязаны святому Фоме Аквинскому одним из первых определений трех основных целей этого таинства: продолжение рода, воспитание потомства и взаимная помощь, равно как и условий, необходимых для выполнения вышеозначенных целей: единение, плодовитость, нерасторжимость, религиозность, законность. Внимая сим словам, сеньора Элизенда Вилабру разложила на алтаре памяти свой брак с Сантьяго, свою любовь к Ориолу, единственному мужчине, которого она считала уникальным и неповторимым, и свою связь с этим сукиным сыном Кике Эстеве. И позволила себе проронить строго отмеренную слезу, скорее по себе самой, чем по тому «да», которое вот-вот должны были произнести перед алтарем новобрачные. Марсел — потому что у него не было альтернативы, ибо от непререкаемых указаний матери невозможно уклониться, хотя что уж там говорить, телка просто обалденная, но очень уж досадно жениться, связывая себя по рукам и ногам, когда ты так молод, на что Кике или любой другой конфидент его последней отчаянной холостяцкой недели возражал ну, дружище, ты же знаешь, у всех нас когда-то настает такой момент, это нам на роду написано. А Мерче — потому что знала, что связывает свою жизнь с одним из самых крупных состояний страны, по словам некоторых знакомых, даже более надежным, чем Банк Испании. Марсел полагал, что ему удалось сохранить в тайне один из самых больших секретов, которые ему когда-либо получалось утаить от матери: он был влюблен в Мерче, хотя и не хотел на ней жениться. Да, он был безнадежно влюблен. Период ухаживания прошел без сучка без задоринки, быстро и продуктивно, всего с парой каких-то смешных ссор и даже почти без тайных встреч с любовницами. Он даже с удивлением отметил про себя легкое попискивание угрызений совести, когда отправлялся на свидание с Лизой Монельс, чтобы попрощаться с ней, ибо Мерче не заслужила этого. Но в любом случае он должен был достойно завершить сей эпизод своей жизни, ведь он все-таки был джентльменом. К тому же Лиза трахалась как богиня. Да и вообще, в жизни нельзя закрывать все двери. И пока Мерче ничего не знает, это не причинит ей вреда. Клянусь, Лиза, я тебе непременно позвоню.

— Что?

— Теперь вы должны сказать да, я люблю.

— Да, мама.

Видишь, дорогой? Теперь он женат. И очень удачно женат, на мой взгляд.

В качестве заключительного аккорда — официальный снимок, запечатлевающий кульминационный момент блестящей церемонии, благородный жест молодого Вилабру, надевающего кольцо на палец несчастной невесты. Согласно информации нашего специального корреспондента из монастыря Монтсеррат, первоначально рассматривалась возможность проведения церемонии аббатом самого монастыря, епископом Сеу или монсеньором Эскрива де Балагером. Тем не менее мессу отслужил скромный молодой сельский священник, отец Фернандо Релья, — жест, который, несомненно, только делает честь старинному роду Вилабру. Несмотря на молодость, отец Релья — блестящий теолог, разве что немного нудный, поскольку проповедь у него, откровенно говоря, получилась тяжеловесной; он служит настоятелем приходской церкви Сант-Пере в Торене, далеком идиллическом местечке в Пиренеях, получившем известность в цивилизованном мире благодаря своим великолепным спортивным сооружениям, предназначенным для горнолыжного спорта, который с каждым днем завоевывает все большее число поклонников в нашей стране. Все приглашенные в высшей степени благосклонно восприняли тот симпатичный факт, что совершающий богослужение каноник служит настоятелем в скромном приходе, являющемся колыбелью семейства Вилабру.

Позднее, во время частной аудиенции у отца настоятеля монастыря, сведения о которой не просочились в прессу, приор принял новобрачных, а также мать и двоюродного деда жениха. Отец Аугуст Вилабру, не выпуская из дрожащих рук дубовую трость с набалдашником из слоновой кости, молча, поклоном головы поблагодарил отца настоятеля за особое расположение, ибо, благословив новобрачных, тот подошел приложиться к его морщинистой руке. Между тем сеньора Элизенда велела злосчастной паре вернуться в храм, дабы завершить утомительную, но необходимую фотосессию с приглашенными, поскольку в противном случае мы здесь до рассвета проторчим. Наконец они остались втроем.

— Сколько, вы говорите?

— Девяносто три, святой отец.

— Да, мало кто достигает его возраста, да еще при его здоровье и удали.

Это была ложь. Милосердная, но ложь, ибо сеньору аббату хорошо было известно, что еще в конце пятидесятых годов отец Аугуст опубликовал свое последнее сочинение, посвященное применению производных к теореме о конечных приращениях, и после тяжелого криза, случившегося с ним три года тому назад вследствие апоплексического удара, так и не смог вернуться к прежнему состоянию, с трудом осиливая теперь даже молитвенник и, как максимум, немного размышляя о свойствах простых чисел. Чего святой аббат не знал, так это что апоплексический удар был единственным ответом смертной плоти каноника на яростную дискуссию, которая произошла у него с дщерью очей его, с алмазом, который я превратил в великолепный бриллиант, но который потом по неведомым мне причинам (felix qui potuit rerum cognoscere causas) обратился в смертоносный перстень, таящий в себе зловещий яд, что убивает в мгновение ока. Та, кого я взрастил в любви к Богу и Святой Матери Римско-католической апостольской церкви, в почитании духовного наследия святого отца Энрике д’Оссо, чью заслуженную беатификацию мне уже не суждено увидеть своими глазами, в почтении к великому делу Божественного творения… Она, моя духовная дщерь, надежда моей старости, которая не пожелала углубляться в математику, а предпочла посвятить себя умножению своего состояния; наиумнейшая из всех известных мне женщин, превратившаяся в дьявольски коварную особу… она навсегда повергла мою душу во мглу. Однако святой аббат ничего об этом не знал. Впрочем, пока никто не знал и о том, что сей печальный опыт вскоре повторится. В ответ на проявление благосклонности со стороны приора каноник ограничился тем, что сделал свободной рукой неопределенный жест, который мог выражать все что угодно. Отец настоятель непонимающе улыбнулся, а сеньора Элизенда насторожилась. Потом, после паузы, произнесла своим мягким, проникновенным голосом дядя хочет напомнить о вашем обещании поспособствовать продвижению дела о беатификации Досточтимого Ориола Фонтельеса.

— Но я…

— Помолчите, дядя, позвольте высказаться сеньору аббату… — заботливым тоном, с почтением склонившись к сидевшему на стуле священнику, произнесла она.

Сердце отца Аугуста бешено заколотилось. В надежде преодолеть преграду, воздвигнутую Элизендой, и привлечь внимание приора он робко поднял палец, но аббат не заметил его жеста. Хотя, надо сказать, если рассуждать по всей строгости, сей робкий жест протеста был грехом, и, стоя пред вратами смерти, каноник не желал брать на себя вину за тягчайшее преступление — разглашение информации, которая достигла его ушей посредством страшной тайны исповеди. А посему он предусмотрительно опустил палец.

— Мы этим занимаемся, дочь моя. — Отец аббат посмотрел на них с явным удовлетворением. — Еще до конца года у нас будет новый прокуратор дела. Сеньор епископ Сеу твердо мне это пообещал.

Он обменялся понимающим взглядом с Элизендой и обратился к старику, который потупил взор, погрузившись в пучину угрызений совести.

— Вы, наверное, устали, святой отец? — спросил он.

Он помог священнику встать со стула, который специально поставили в центре помещения для приема посетителей, обнял его с сыновней нежностью, почтительно попрощался с дамой и с отеческой улыбкой на лице наблюдал, как медленно, опершись на заботливую руку элегантной сеньоры, его племянницы, удаляется согбенная фигура старого учителя, который на протяжении пяти лет, что аббат провел в Риме, искусно направлял его ум в восхитительном странствии по дебрям тригонометрии и анализа бесконечно малых величин. Отец Аугуст с Элизендой меж тем преодолели расстояние (десять неспешных шагов), отделявшее их от подобострастной улыбки монаха-привратника, застывшего на противоположной стороне крытой галереи.

— Останови все.

— Нет. Это дань памяти Ориола, он это заслужил.

— Ты грязная, презренная продажная девка.

— Насколько мне известно, исповедник, осмелившийся прямо нарушить священную тайну исповеди, — ответила она на это невозмутимым тоном, — будет предан анафеме как совершивший самое тяжкое преступление, предусмотренное законом об отлучении от церкви, который строго соблюдается Святым Престолом.

— Будь ты проклята.

— Статья две тысячи триста семьдесят девятая, дядюшка. Вот так.

— Но учитель не был святым, он всего лишь был твоим любовником.

— Кодекс канонического права, дядюшка. Беатификация состоится.

— Не желаете ли немного отдохнуть? Святой отец? Сеньора?

— Нет, спасибо; нас ждут гости.

Душа отца Аугуста исходила безутешным плачем, и поэтому каноник не услышал вопроса монаха. Однако он заставил себя поднять голову с выражением душевной боли на лице, которое брат привратник принял за проявление радости, вызванной счастливым бракосочетанием молодых.

Едва он ступил за порог монашеской обители, как на него обрушился залп беспощадных вспышек, исходивший от бесчисленных фотокамер желтой прессы, и это окончательно выбило из колеи отца Аугуста. Расположившаяся за журналистами группа улыбчивых девушек с рюкзаками за спиной внимательно наблюдала за нелепой парой, с трудом спускавшейся по ступенькам под вспышками камер, и одна из них, девчушка с косичками и глазами цвета горной травы, сказала это что, жених и невеста, да? И ее подруги зашлись безудержным хохотом и никак не желали остановиться, ибо для них это был способ как-то уравновесить избыток жизненных сил, переполнявших их тела. Хасинто, о чем ты думаешь? С тобой уже несколько дней непонятно что творится; я что же, должна ждать, пока ты соблаговолишь предстать передо мной вместе с моей машиной? Простите, сеньора. Прости, Элизенда, но, когда ты сердишься, у тебя такие восхитительные глаза. Еще более восхитительные, чем когда ты спокойна.

По завершении блестящей церемонии и частных аудиенций в узком кругу, а также скучной, но такой необходимой фотосессии представители властей и гости вновь встретились в расположенном в центре города роскошном отеле, где, к удовольствию собравшихся, продолжился праздник, включавший еще одну утомительную, но необходимую фотосессию — в саду. Гостей прибыло столько, что для праздничной церемонии пришлось использовать два больших зала престижного заведения. Казалось, все местное высшее общество и (почему бы и нет?) старинная аристократия договорились о встрече на этой бесподобной свадьбе наследника спортивной империи Вилабру («Бруспорт», «Спортивные сооружения Бруспорт», АО «Горнолыжный курорт Тука-Негра», «Спортивная одежда Вилабру») и Мерче Сентельес-Англезола-и-Эриль, принадлежащей к одному из самых достопочтенных семейств узкого избранного круга местной аристократии. Из рода Сентельес-Англезола, состоящим в родстве с семейством Кардона-Англезола, — с одной стороны и рода Эриль де Сентменат — с другой, поскольку мать Мерче — дочь Эдуардо Эриля де Сентмената, владельца «Африканской древесины», председателя совета директоров банка «Понент». В высшей степени аристократическое семейство, без всякого преувеличения, однако по уши в долгах из-за серьезных убытков «Африканской древесины» — убытков, которые, как на экранах биржи, отражались в глазах зятя Эдуардо Эриля де Сентмената, сеньора Феликса Сентельес-Англезолы: ведь как раз за семь дней до свадьбы он ради удовлетворения требований кредиторов был вынужден продать свои последние аргентинские владения. Да, разумеется, сеньоре Элизенде Вилабру. Нет, по вполне разумной цене, ибо следует признать, что сеньора Вилабру могла быть кем угодно, но только не хапугой. Операция была проведена быстро и деликатно, и все остались в высшей степени довольны. Ну, скажем так, почти все. Как бы то ни было, все останется в семье, поскольку если у счастливой пары появится сын, то он будет Вилабру-Сентельес-Англезола-и-Вилабру Эриль де Сентменат, то есть потомком родов Вилабру Кабестань и Сентельес-Англезола, равно как и семейства Эриль де Сентменат в лице Эдуардо Эриля де Сентмената, экс-председателя совета директоров банка «Понент», владельца проклятой «Африканской древесины», которому я еще двадцать лет тому назад говорил папа, надо все это продать, пока жучок все не съел, а он в ответ да, ты так думаешь, ты так думаешь, и вот теперь хоть в гроб ложись из-за этих ужасных убытков. Вот кто настоящий мужик с яйцами, так это сеньора Вилабру, она ведь набита деньгами, просто купается в них, у нее угодья по всему миру, а она при этом занимается тем, что шьет баскетбольные майки, разрабатывает новые футбольные мячи и знай себе умножает свое богатство, как Иисус Христос в Гефсиманском саду, черт побери…

Вдобавок ко всему, когда подали спаржу с трепангами (которые стоят просто немыслимых денег, каждый трепанг обошелся в двадцать дуро, а эта привереда с роскошной диадемой к ним даже не притронулась, зато за обе щеки уплетала спаржу, которая наверняка из банки), сеньору Феликсу Сентельес-Англезола пришлось с вымученной улыбкой, которая должна была выглядеть учтивой, терпеть самовлюбленные разглагольствования своего новоиспеченного зятя о ракетках для настольного тенниса, которыми в нашей фирме занимаюсь лично я, и о переговорах с Санкт-Морицем об интереснейших контрактах, а также о системе под названием форфэ, которая необыкновенно удобна, послушай, нам еще очень многому надо учиться у Европы, короче говоря, работа у меня очень увлекательная и блаблабла… и в какой-то момент он вдруг размечтался, что вот сейчас сеньора Элизенда Вилабру склонит к нему свою благородную голову и скажет не беспокойтесь, Феликс, банкет я беру на себя. Уж она-то может себе это позволить, для нее это ерунда. Но она такая, какая есть, ей даже в голову не придет мне это предложить, если только я не сделаю первый шаг. А я не решаюсь даже намекнуть ей на это.

— Не думаю, что сейчас подходящий момент говорить об этом. — Кике (сын Эстеве из продуктовой лавки) улыбнулся роскошной племяннице одного из военных, которую вел под руку в танцевальный зал. Элизенда застыла на месте и решила, что, пожалуй, пришло время принимать серьезные меры: этой улыбкой парень подписал себе приговор, и она сумеет донести это до него так, что он никогда в жизни не забудет.

Так она и сделала. На следующий день, уже в Торене, она вызвала его в дом Грават, терпеливо дождалась, пока Кармина пойдет спать, провела его в спальню, позволила ему добросовестно любить себя, и когда он был полностью в ее власти, изможденный и выжатый как лимон, предающийся размышлениям о превратностях судьбы, нагой, наслаждающийся после любовных утех сигаретой, развалившийся на постели с отсутствующим взглядом, наверняка думающий о других женщинах, она оделась и с порога спальни сообщила ему у тебя два часа на то, чтобы забрать свои солнечные очки из служебного шкафчика в лыжной раздевалке.

— Что?

— Ты уволен. Ты больше не руководишь лыжными инструкторами Туки. Ты больше не инструктор. Ты больше никто.

Кике повернулся к ней, бросил непогашенную сигарету в пепельницу и вскочил на ноги. Встав перед Элизендой, попытался осознать, что она сказала.

— Но почему?

— Из-за твоей некомпетентности. — Она взглянула на часы. — Время пошло.

— Но что я сделал?

— Трахался с Лали Местрес, с Глорией Кольядо, с Мамен Велес де Теной, которая старше меня, с Соней Руис, которая младше… — Она вытащила из кармана платья бумажку и продолжила: — А также путался с Гари Спейдером, белокурым ангелочком, и с Рикардито Теной, то есть получился дуплет: мать и сын. Мамен ведь уже шестьдесят. Тебе не противно?

— Я хороший тренер.

Это был своеобразный способ признаться, что да, были и Лали, и Глория, и Мамен Велес, и Гари, и Рикардо, и прочие, о которых ты даже не подозреваешь, шельма ты этакая. Потому что тебе далеко не все известно; у меня ведь в послужном списке еще один аппетитный дуплетик: когда я понял, что твои контакты с родителями Мерче Сентельес-Англезола-и-Эриль преследуют совершенно определенную цель, я поспешил провести с ней два шикарных уик-энда. И для круглого счета мне следовало бы довести до твоего сведения, что однажды я прижал в душевой кабинке твоего любимого Марсела, оттрахал его как следует, и ему очень понравилось. Так что у меня целый большой триплет. В Америке это назвали бы хет-триком. Твой сынок тебе об этом рассказывал? Просто мне нравится пробовать все новое, мне нравится утирать тебе нос, когда ты думаешь, что не только мне сейчас нос утерла, но и всегда во всем на голову меня выше, и еще мне нравится спать с тобой, да, ты женщина немолодая, но обладаешь какой-то удивительной притягательной силой; но всему есть предел, особенно если ты столько лет изображаешь из себя преданного пса, а когда я наконец вхожу в роль хозяина, унижаешь меня, и сообщаешь, что игры закончились, дорогой, мы вернулись к действительности, и велишь мне отправляться восвояси и обучать людей ломать ноги на склонах Тейшонеры.

— И что? Таких тренеров, как ты, хоть пруд пруди.

Нет, это неправда, тренер ты каких поискать. Но я безумно устала от всей этой фальши и крайне возмущена, что распространяются слухи о том, о чем никто не должен знать. Ты же знал, несчастный, что первым правилом наших отношений, самым важным правилом была абсолютная тайна, и ты мне в этом поклялся моим влагалищем, помнишь? Мне будет тебя не хватать.

— Я просто тебе надоел.

— Я возмущена, потому что ты не только обманывал меня, но и открыл нашу тайну Мамен. Кому еще ты разболтал о наших отношениях?

— Я ничего ей не говорил. Клянусь тебе.

— Какое же ты ничтожество.

— Клянусь тебе, я не…

— Не утруждай себя. Если хочешь, я организую вам очную ставку, и вы выясните отношения.

— Если будешь вести себя как последняя сволочь, я все расскажу прессе. Клянусь, мне на это наплевать. Но представь себе, какой разразится скандал.

Элизенда порывисто схватила одежду Кике и вышла из комнаты. Затем, разъяренная, вернулась в спальню с одеждой в руках. Сделала над собой усилие, чтобы успокоиться.

— Если ты еще когда-нибудь посмеешь мне угрожать даже в шутку, — сказала она, — я тебя убью.

Она вышла из спальни, открыла входную дверь и вышвырнула одежду на мостовую. Первый опрометчивый жест после стольких лет тщательно, до миллиметра рассчитанных действий с обязательной оценкой возможных последствий. Звезды окутали мягким светом носки, трусы, куртку, брюки, футболку и рубашку отвергнутого любовника. И дымящийся окурок, который на противоположном конце площади кто-то бросил на землю.

31

Два сигнала означали, что на перевале Бонайгуа нет патрулей из Сорта. Три — что в Валенсия-д’Анеу замечено передвижение военных. Пять — избегайте долины, не покидайте гор, и да поможет вам Бог (или кто другой). Больше пяти миганий — знак того, что лучше бы вам было не заявляться на чердак школы в Торене, потому что вас, несчастных, чуть было не застукали там, вы практически оказались в смертельной ловушке. Система была весьма примитивная, но зато действенная. И вне всякого сомнения, опасная для того, кто эти сигналы посылал, потому что точно так же, как две, три, четыре, пять или больше вспышек света видели те, кому они были адресованы, их замечал и капрал Фаустино Пакон из гарнизона Сорта, которому было велено патрулировать долину Батльиу, ибо некий чин из командования откуда-то прослышал, что грядут веселенькие ночки, а посему следует выходить в ночной дозор, как у Рембрандта. Какого хрена там что-то мигает? Кому, черт побери, адресовано это мигание? Пожалуй, надо это отметить в донесении.

Ориол стоял вместе с лейтенантом Марко в полной темноте у окна учительского дома, устремив взгляд в сторону перевала Канто, что у подножия горы Торрета-де-л’Орри, хорошо осознавая, как хрупко спокойствие спавших в это время на чердаке школы беженцев, и думая я прихожу сюда лишь затем, чтобы смотреть в окно и следить за проблесками нашего маяка в горах; но я не хочу возвращаться сюда без Розы и моей безымянной дочери. И еще он раздумывал о том, что предложил ему Валенти Тарга: ему поручалось собрать всех местных учителей и убедить их разом примкнуть к Фаланге, стать ее членами, и он ответил да-да, какая прекрасная идея, да, но при этом снова подумал про себя Элои! Элои! ламма савахфани?

— Что ты об этом думаешь?

— Прекрасная идея.

— Что за прекрасная идея? — удивленно спросил Вентура.

— Это мысли вслух. Извини.

Они говорили шепотом, потому что в молчаливой, тревожной и подозрительной деревне ночь делает достоянием гласности любое покашливание, крик во сне, храп, зависть, а стены становятся тоньше папиросной бумаги.

— Ты нервничаешь.

— Да. Я хочу выйти из борьбы.

— Но сейчас ты не можешь этого сделать.

— Люди ненавидят меня. Твоя жена меня ненавидит. Почему ты не скажешь ей, что…

— Нет, — перебил его Вентура. — Так безопаснее. Безопаснее для всех. — И обращаясь к темноте за окном: — Разве ты не видишь, что сейчас не можешь все это оставить?

Они немного помолчали, продолжая пристально вглядываться в ночную тьму. Одинокая звезда в мимолетном падении начертала на небе чье-то несбыточное желание.

— Моя жена меня тоже презирает. Это невыносимо. И она сделает так, что и дочь будет меня презирать.

Словно подчиняясь велению падающей звезды, лейтенант, не отрывая взгляда от Торреты, в полной темноте достал из кармана какую-то бумажку и протянул ее Ориолу.

— Что это?

— Прочти.

Учитель развернул бумажку и при колеблющемся свете зажигалки лейтенанта прочел Пласета-де-ла-Фонт, три, Барселона.

— Что это?

— Место проживания твоей жены и дочери.

Пласета-де-ла-Фонт, три, Барселона. Место проживания Розы и моей дочери, не знаю, как тебя зовут.

— Я поеду туда в воскресенье.

— Нет. Мы уведомим тебя, когда будет можно, но до Рождества даже не думай.

— До Рождества? — Он подсчитал на пальцах: — Один, два, три, четыре, пять месяцев ожидания? Ты с ума сошел!

— Это ты поведешь себя как сумасшедший, если не сделаешь, как я тебе говорю.

— Откуда мне знать, доживу ли я до Рождества?

— Этого никто не знает. Сожги бумажку. Не подвергай их опасности по нашей вине.

Пласета-де-ла-Фонт, три, Барселона. Что это, пансион? Почему ты так стремительно сбежала от меня, ведь я постепенно искупаю свою вину? Пласета-де-ла-Фонт, три, Барселона, бормотал он, сжигая листок в блюдце, которое иногда использовал в качестве пепельницы. И поскольку думать о семье было невыносимо, он, не переставая вглядываться в темноту, сказал это Тарга заставляет меня нервничать. У меня такое впечатление, что он что-то подозревает.

Лейтенант Марко пробормотал что-то тоном, который не понравился Ориолу. Он раздраженно сказал:

— А вы, видно, такие тупые, что все никак не можете его прикончить.

— Знаешь, а меня ведь предупреждали, чтобы я не говорил тебе, где твоя жена.

— Извини. — Ориол сделал над собой усилие, чтобы успокоиться.

Лейтенант Марко сделал глубокий вдох и, выпуская из легких воздух, изрек:

— Этому Тарге дьявольски везет.

Еще одна пауза. Далекий лай бдительного пса нарушил безмолвие ночи. И тут лейтенант Марко вдруг сказал Эм-и-пять просил передать тебе благодарность за твою идею операции Моррот. Цель достигнута.

— Это было нетрудно. Но я боюсь. Я просто умираю от страха.

— Как и все мы. Но такие люди, как ты, необходимы. Как и тот, кто посылает нам сигналы с Торреты. Как и тот, кто доставляет донесения. Элиот вернулся, чтобы провести реорганизацию наших сил.

— Ты работаешь на англичан?

— Мы работаем на демократические силы, каковы бы они ни были. — Бесконечная пауза. — Ну и на союзников, само собой разумеется.

Ориол отошел от окна и на ощупь отыскал глиняный горшок с орехами. Зачерпнул горсть прогорклых лесных орешков и вернулся к своему товарищу.

— Когда я познакомлюсь с Элиотом?

— Ты с ним знаком.

— Так это ты? — Он протянул ему несколько орешков.

— Нет. Это ты.

Ориол на какое-то время лишился дара речи.

— Но это неправда. Элиот действует здесь уже два года.

— Ты третий Элиот. Наш связной — всегда Элиот.

Я — Элиот. То есть Элиот — это никто. Я, школьный учитель, брошенный женой и дочерью, имеющий любовную связь с женщиной, которая совершенно ему не подходит, потому что они находятся по разные стороны баррикады, так вот оказывается, что, согласно существующей легенде, я обладаю необыкновенными организаторскими способностями и мобильностью.

— Но я не вылезаю из деревни, а Элиот действует в…

— На самом деле Элиот — это еще несколько человек. Мы сами не знаем, кто он. Однажды мы придумали операцию «Красный колокольчик». В другой раз… Важно все время держать армию в напряжении.

— А что я должен делать как Элиот?

— На настоящий момент постараться не умереть.

— А, понятно.

— Да. Ты уже семь месяцев Элиот. А школа уже семь месяцев — наш остров безопасности. Настоящий символ.

— Символ чего?

— Выживания. Ни один из наших островов не существовал так долго.

— Ага.

— И ни один Элиот. Главный штаб утверждает, что, если ты останешься в живых, мы постепенно будем наполнять тебя новым содержанием.

Маки, Эм-и-пять, союзническая армия постепенно будут наполнять меня содержанием, как наполняют мясным фаршем каннеллони на День святого Стефана. Словно они не знают, что я всего-навсего учитель, который пишет пейзажи; правда, с тех пор как я оказался здесь, в экстраординарной для меня обстановке, я занимаюсь тем, что пишу портреты важных персон, таких как Роза с ее животом, в котором уже была ты, доченька моя. Как Элизенда Вилабру, как Тарга. Когда-нибудь я поведаю тебе, доченька, об одной знакомой даме. Хотя не знаю, смогу ли.

— А что случилось с предыдущими Элиотами?

— Их, увы, убили.

— Ах ты, черт! Быть связным опасно.

— Да. — В тишине было слышно, как Вентура жует орешки. — Они прогоркли.

— Это единственное, что у меня есть.

— На следующей неделе мы установим на школьном чердаке радиопередатчик.

— Да у вас с головой не в порядке. А если меня схватят?

— И еще я принесу тебе пистолет. Если передатчик обнаружат, ни в коем случае не называй им частоты.

— Запросто.

— Сила Элиота заключается в способе его существования.

— Существования в виде призрака.

— Не знаю. Мы, например, хотим, чтобы когда эсэсовцы встречаются с генералом Юсте и его полковниками, они боялись, что Элиот взорвет землю у них под ногами. — Несмотря на высказанное замечание, он сунул в рот еще несколько орешков. — Да, отлично сказано, призрак, да, именно призрак. Поскольку я все время в движении и никогда не останавливаюсь, иногда я тоже Элиот. Ты повсюду.

— Если ты все время в движении, то почему, когда схватили твоего сына, ты не пришел, чтобы занять его место?

Продолжая вглядываться в темноту, лейтенант Марко дожевал орешки и позволил себе еще одну паузу, чтобы скрутить папироску. Облизав край бумаги, он резко бросил:

— Ты считаешь, что вправе спрашивать меня об этом?

— Не знаю. Так почему ты не пришел?

— Я был в Тулузе. Когда до меня дошло известие…

Когда до него дошло известие, Вентура просто обезумел, пригрозил смертью команданте Каспе, который не дал ему разрешения на явку с повинной, и, нарушив все приказы, сбежал из ставки. Он прибыл в Торену поздно ночью и очутился перед свежей могилой сына, своего наследника. Да, он приехал слишком поздно и чуть не умер от горя, и трое сопровождавших его товарищей заставили его исчезнуть из деревни той же ночью. Его не отдали под военный трибунал в Тулузе лишь потому, что таких людей, как лейтенант Марко, было очень мало.

— Что ты говоришь?

— Да ничего. Что я был в Тулузе. — И указывая на окно: — Внимание, осталось совсем немного.

Они снова замолчали, на этот раз довольно надолго. Время от времени, когда Вентура делал затяжку, их лица окрашивались в цвет крови.

— А я слышу реку Памано, — сказал Ориол.

— Но из Торены Памано не слышно.

— А я слышу. — Тишина. — Неужели ты не слышишь?

Вентура с трудом сдержал улыбку, всплывшую откуда-то из глубины. Однако Ориол ее почувствовал и с удивлением взглянул на товарища. Вентура затянулся папиросой.

— Дело в том, что… старики Торены, наши деды, когда я был маленьким, говорили, что…

— Что?

— Говорили, что реку слышит лишь тот, кому суждено умереть.

— Всем нам суждено умереть, — возразил учитель, почувствовав себя явно неуютно.

— Ее называют рекой тысячи имен, — сказал Вентура в надежде нарушить возникшую неловкость.

— Почему тысячи имен?

— Сначала она носит имя горы, которая питает ее воды, и называется Памано. Ниже по течению некоторые называют ее Бернуи, а дальше — река Алтрон, и при этом у нее меняется голос и вкус воды. Даже форель в Алтроне совсем другая, не такая нежная и вкусная, как та, что мы ловим в Памано.

Вентура сделал глубокую затяжку. Он был далеко отсюда. Пристально вглядывался Торрету, но при этом ловил рыбу на берегу реки Памано.

— А еще дальше, у моста Моли, ее называют река Сант-Антони, и там она уже совсем не поет своих песен.

Молчание. На горе Торрета-де-л’Орри — кромешная тьма. У них уже саднило в глазах от бесконечного вглядывания в ночной мрак. Вентура поморгал немного, сплюнул табачную крошку и сказал:

— Знаешь, о чем однажды спросил меня Вентурета?

— О чем?

— Мы возвращались из Бони-де-ла-Мата и, когда добрались до Памано в районе Сеури, поехали вдоль реки.

Лейтенант Марко снова замолчал. Сделал еще одну затяжку. Ориол подумал, что, видимо, мысленно он оказался со своим сыном на берегу реки, а может быть, просто задремал. И решил не нарушать наступившей тишины. Но пауза длилась так долго, что в конце концов он рискнул сказать послушай, так что тебе сказал Вентурета?

— Что?

Словно пробудившись ото сна, Вентура затушил окурок в блюдце, служившем ему пепельницей, и вздохнул:

— Да какая разница? Ему было годиков пять или шесть. — И энергично: — Ну-ка, давай! Пора уже.

— И все-таки что он тебе сказал?

Несмотря на кромешную тьму, он почувствовал, что по бороде у лейтенанта Марко катятся слезы. Они ни на мгновение не теряли из виду Торрету, стараясь не пропустить сигнала, и от напряженного вглядывания в темноту у них зудели глаза. Раздавшийся во мраке голос лейтенанта был чернее ночи:

— Он сказал мне папа, а сколько мне будет лет, когда я вырасту? — Он судорожно провел рукавом по лицу. — Представляешь, какой вопрос задал мне малыш?

Было ровно одиннадцать. С бесстрастной пунктуальностью, от которой Ориол всегда внутренне содрогался, фонарь моргнул два раза. Две вспышки света озарили ночной мрак. И снова непроглядная тьма, тишина, холод. Две вспышки. Два всполоха. И снова чернота. Никаких сомнений не было: два раза. Такое долгое ожидание ради секундного сеанса связи. Представление закончилось. А теперь все спать.

— Два, — сказал лейтенант Марко, беря последние орешки. — Уходим.

— Два сигнала, — засвидетельствовал капрал Фаустино, двигаясь по склону Пужалт в сторону Сорта. — Что это значит, черт побери?

— Мы идем или нет, капрал? — Патрульный расчет дрожал от холода, к тому же они забыли в казарме папиросы.

— Обязательно надо отметить это в донесении. Точно надо записать, — заключил капрал.

— Ты совсем не отдыхаешь, Вентура.

— Вот закончится война…

— Послушай…

Вентура поднялся и посмотрел на тень, которая была Ориолом.

— Что? — спросил он.

— Ты имел какое-то отношение к смерти отца и сына Вилабру?

Вентура закутался в темное пальто, в котором он сольется с холодом ночи, когда будет пересекать площадь, прильнув, словно ящерица, к стенам домов и двигаясь в направлении школы, где тринадцать вооруженных до зубов солдат ожидали распоряжений, чтобы передать наверх план британской разведки Большая Операция. Портфель, полный предложений, опасений, карт, установок, подозрений и безумной надежды.

— Почему ты спрашиваешь?

— Чтобы кое-что выяснить для себя.

— Ах, учитель хочет кое-что выяснить для себя.

— Да. Почему тебя так ненавидит Тарга?

— Спроси у него.

— Он говорит, что это ты облил бензином брата… сеньоры Элизенды.

— С этой женщиной надо держать ухо востро. Говорят, вы большие друзья.

— Кто говорит?

Жоан Эспландиу из дома Вентура, оставив вопрос без ответа, молча открыл дверь и исчез в ночи, с проворством кошки двигаясь к школе. Ориол так же молча последовал за ним.

32

Он не мог быть доволен жизнью, потому что на нем фалангистская форма, потому что он никогда не видел своей дочери, потому что его жизнь висит на волоске, потому что Вентурета, потому что женщины семейства Вентура меня презирают, потому что я все время ловлю на себе брошенные украдкой недобрые взгляды вдов, чьи мужья погребены в каком-нибудь поле у Эбро или того хуже — прямо здесь, неподалеку, у дороги, близ Риалба или Эскало. И еще нескончаемый список этих потому… Так что единственное мое утешение — это писать тебе, доченька, и рассказывать тебе обо всем. Ты, скорее всего, так и не прочтешь эти строки, но все равно пусть они будут написаны. И может быть, кто-то помимо мышей, что бродят ночью по школе, обнаружит эти тетрадки и мои рисунки. Быть может. И если это случится, я умоляю этого человека сделать все возможное, чтобы написанное мною дошло до моей дочери. Молю от всего сердца.

А ведь он имел в виду ее. Ориол Фонтельес обращался непосредственно к Тине Брос, прося ее сделать все возможное, чтобы эти строки дошли до его дочери. Он молил ее от всего сердца. Почему он просит, чтобы я передала эти тетрадки его дочери, если, по словам сеньоры Вилабру, у Ориола Фонтельеса не было дочери?

Итак, у него было предостаточно причин для недовольства своей жизнью. И вдобавок ко всему на него сверху, с балкона, пристально смотрела она; он был уверен, что она не спускает с него глаз, поскольку ее пронзительный взгляд буквально прожигал ему затылок. Боже мой. Однако, несмотря ни на что, стерев выступивший на лбу пот, поскольку солнце, время от времени высовывавшее свой нос между тучами, било ему прямо в лицо, Ориол Фонтельес любезно улыбнулся дону Валенти Тарге, который вместе с еще одиннадцатью чиновными особами поднимался по лестнице, ведущей на помост, установленный на Главной площади Сорта. Двенадцать человек на помосте, который еще несколько лет назад использовался для размещения коблы или танцевального оркестра, когда музыка в этих краях еще существовала. Двенадцать человек, словно музыканты, в летней униформе, белых пиджаках с вышитыми на карманах фалангистскими ярмом и стрелами, с аккуратно подстриженными тонкими усиками, со щедро напомаженными и тщательно прилизанными волосами (чтобы, не дай бог, никакое сомнение в праведности избранного пути не могло бы растрепать их), наблюдали с глубокомысленным выражением лица за беспорядочными облаками, которые время от времени закрывали солнце (ерунда, главное, чтобы дождь не пошел); ликующе воздав должное славному мятежу, повергшему страну в безысходную печаль и разруху, они открыли памятник местным жертвам красных орд и громогласно пообещали собравшимся скорое привольное житье и всеобщее благоденствие, если, разумеется, все вместе и каждый в отдельности сделают для этого все возможное и раз и навсегда покончат с черным рынком. Последнее условие было явно несбыточным, ибо те же самые люди в форме, по меньшей мере трое из них (Рубио, Эмпаранса и Даудер), были по самые усы замешаны во всех этих делишках, но при этом сокрушенно кивали, когда гражданский губернатор и глава местного отделения движения, уроженец Саламанки, пронзительным фальцетом высокопарно осуждал подпольную торговлю, предварительно ободрав несчастных Рубио, Эмпарансу и Даудера как липку в обмен на обещание и впредь закрывать глаза на их махинации. Стоя в первых рядах, Ориол держал перед собой сцепленные ладони, будто предохраняясь от удара в пах, и как мог изображал необыкновенную гордость за алькальда своей деревни, оказавшегося среди двенадцати белых апостолов, призывавших собравшихся (пятьдесят девять процентов населения, насильно согнанных на Главную площадь) в случае необходимости отдать жизнь за Отечество, как это сделали тысячи патриотов, погибших от рук ненавистных красных, и именно поэтому сегодня мы напоминаем о них с помощью сего скромного, но великолепного, грубоватого, но весьма выразительного монумента. (Браво, вот как надо произносить речи, да-да, именно так, сказали Мингет из дома Рода в Риалбе, Кандидо из дома Мора в Бернуи, Басконес, лавочница из Торены, семейство Казас из дома Мажалс — муж, жена и старшая дочь, тоже из Торены, Андреу из дома Пона из Льяворси, Фелиу из дома Бирулес из Торены и еще двенадцать или пятнадцать пар рук; все они горячо аплодировали речам, хотя и не знали, что означает «весьма выразительный монумент», если только они правильно поняли напыщенный испанский язык гражданского губернатора.) Пневмоплевропариетопексия, подумала Сесилия Басконес.

Черт бы их всех побрал. Тебе дают в качестве образца рисунок, к которому непонятно как подступиться, приказывают сделать все за две недели, ты пытаешься изловчиться, из кожи вон лезешь, заканчиваешь памятник к назначенному дню, а платить тебе раньше следующего года не собираются, и вот тебе на, оказывается, он хоть и выразительный, но грубоватый. Твою мать!

Ориол Фонтельес, облаченный в летнюю униформу, ответил на сию филиппику каменотеса легким кивком и посмотрел на сеньора Таргу, который, в свою очередь, внимательно наблюдал за ним. Он что, следит за мной? Изучает меня? В этот момент оратор объявил, что силы правопорядка заметно преуспели в установлении контроля над всей горной местностью и в скором времени в Сорте наконец на постоянной основе разместится отряд Гражданской гвардии, дабы защитить лояльных подданных от террора неподконтрольных бандитских группировок с гор (которых на самом деле, конечно, не существует) и заодно вселить страх в сердца всех нелояльных к режиму граждан, которые, как бы они ни скрывали свою нелояльность, известны наперечет. Ибо Бог все видит и Бог с нами. Остальные оркестранты вторили ему мягким перезвоном маракасов и улыбками от уха до уха, а солист-трубач ощупывал распухшие от мощи сольной партии уста, продувал безмолвный инструмент, который выплевывал скопившуюся слюну, и облизывал губы, готовый возобновить исполнение пьесы.

— Не оборачивайся. Лейтенант Марко ждет тебя сегодня ночью. В полночь. Это важно. — Ориол инстинктивно повернул голову. Незнакомец, голос натужный, но негромкий. — Я же сказал, не оборачивайся! Это важно.

Тем временем шеф местного отделения движения в той же тональности соль мажор продолжал бродить по теологическим дебрям, а мать семейства Вентура говорила себе Боже мой, почему у меня нет сил принести спрятанный под одеждой кухонный нож и вонзить его в самое сердце всем этим людям, Боже правый, ну почему у меня нет сил это сделать? И она продолжала стоять в дальнем углу, отведенном для жителей Торены, глядя прямо перед собой, в глубь своего горя.

Ориол собирался сказать, что не знает, сможет ли он прийти в полночь, потому что… но дыхание, обжигавшее ему затылок, вдруг исчезло. Тогда он обернулся. Позади него стояли две пожилые сеньоры, ни лицом, ни голосом не походившие на маки. Он воспользовался ситуацией, чтобы бросить взгляд на балкон, и, пока глава местного отделения партии со вздувшейся от длительного дудения в дуду веной на шее писклявым голоском завершал свою пламенную речь, взгляды тайных любовников скрестились, подобно шпагам. Как-то после банкета по случаю празднования какой-то победы, произнося очередную речь во время распития кофе и выкуривания сигары со смоченным в коньяке кончиком, нынешний солист произнес те же слова, что и сейчас: Бог с нами. И под воздействием эйфории от процесса переваривания восхитительных яств добавил и, если будет необходимо, мы найдем способ сделать так, чтобы он нас никогда не оставил, поскольку все в этом мире имеет свою цену, товарищи. Сегодня, перед пятьюдесятью девятью процентами местного населения, он все же не решился намекнуть на Божеский подкуп; завершая торжественный акт, он ограничился тем, что упомянул царящий в Европе хаос, маразм войны, от которого нас спас каудильо, и повторил, что Бог все видит и Он с нами. Завершающим аккордом проникновенного выступления был не аминь, а привычные воззвания, проскандированные пламенным хором двенадцати апостолов (теноровый саксофон пожелал долгих лет жизни диктатору, кларнет повторил лозунг, а ударные завершили опус пожеланиями прогресса и процветания Отечеству); воззвания были горячо поддержаны группой Мингета из Риалба и ратифицированы робким и невнятным бормотанием пятидесяти девяти процентов. Те же, кто не дул в дуду Мингета и Бирулес, подумали Элои! Элои! ламма савахфани, хотя никто в тех печальных пиренейских долинах не владел арамейским языком.

Грациозным движением, напоминающим пас тореро, гражданский губернатор и глава местной организации движения, обладатель высокого фальцета, сбросил красно-желтое покрывало, и взору присутствующих открылся памятник, который Пере Серральяк тут же принялся осматривать профессиональным взглядом, не слыша фанфаронад, провозглашаемых участниками апостольского ансамбля, громогласно выкрикивавшими их своими закаленными в боевых схватках голосами; один за другим были перечислены имена всех мучеников, которые выгравировал на камне Серральяк-каменотес. Не знаю… на мой вкус, верхняя часть плиты слишком выступает вперед, а буквы в третьей строке слишком скучены; но в общем и целом вполне ничего себе для такого памятника. И тут он услышал имя глубокоуважаемого сеньора дона Анселма Вилабру Брагулата и дона Хосе Вилабру Рамиса, последних из алфавитного списка павших за Бога и Отечество. Их имена надтреснутым голосом прочел сеньор Валенти Тарга, и все сообщество верноподданных ответило они с нами. Закончив чтение, Валенти посмотрел на балкон и встретился взглядом с Элизендой, которая стояла, вцепившись руками в балконные перила, и незаметно кивнула в ответ на приватное выражение преданности со стороны своего Гоэля.

Торжественный акт завершил лицомксолнцу, после чего присутствующие стали беспокойно переглядываться, поскольку еще до начала мероприятия прошел слух, что маки планировали нанести по городку бомбовые удары, чтобы помешать церемонии и до смерти перепугать собравшийся в полном составе ансамбль верных слуг режима, и все боялись, что и им тоже достанется. Теперь же бóльшая часть пятидесяти девяти процентов облегченно вздохнула, кто-то беззвучно выругался, кто-то пытался унять дрожь в ногах, и постепенно толпа начала рассеиваться, стараясь не упускать из виду грузовик, который должен был отвезти их домой.

Из Торены в Сорт было доставлено двадцать человек; их привезли на грузовике, который Пере Серральяк использовал для транспортировки мраморных блоков и черепицы для крыш. Путь они проделали в полном молчании, не глядя друг на друга, упорно созерцая окружающий пейзаж, ибо это было проще, чем смотреть в глаза тех, кто хранит молчание по той же причине, что и ты. Дело в том, что сеньор Валенти велел обязательно оставить место в грузовике для матери Вентуреты, потому что речи на церемонии в Сорте наверняка прочистят ей мозги. И все хранили молчание как раз из-за нее, ибо всем известно, что нет страшнее горя, чем увидеть смерть своего сына. Ориол тоже всю дорогу ехал, устремив взгляд куда-то вдаль, печальный и суровый, и так ни разу и не взглянул на мать семейства Вентура, даже не спросил ее, почему Селия и Роза не ходят в школу, ибо боялся услышать слова самой глубокой и неприкрытой ненависти в свой адрес.

Позади только что открытого памятника погибшим Серральяк-каменотес укладывал в плетеную корзину зубило, которое он использовал для последних исправлений, ведь всегда найдется какой-нибудь плохо подогнанный камень, который все портит. Если бы у него был острый слух, то он бы узнал, что сеньор алькальд пригласил Ориола на встречу в узком кругу, где ты сможешь познакомиться с Клаудио Асином, наверняка тебе это придется по душе, и Ориол сказал да-да, я был бы ужасно рад. Тут он подхватил Валенти под локоток и, подведя его к монументу, стал рассказывать ему об идее, которая недавно пришла ему в голову: создать эпическую фреску о подвигах великих завоевателей, и сеньор Валенти слушал его с большим интересом, поскольку он, вне всякого сомнения, как раз и был одним из этих великих завоевателей; тем временем Пере Серральяк собирал свои инструменты, а помогал ему маленький мальчик, который с энтузиазмом тащил корзину и спрашивал отца, позволит ли тот ему выдолбить буквы на новой плите, на что отец, вынув изо рта папиросу и сплюнув крошку табака, отвечал поглядим, Жаумет, а теперь давай, поторапливайся, пора отсюда уезжать.

— Дай мне еще немного посмотреть, ну…

— Жауме…

— Ну одну только минуточку!

Мужчина дал сыну легкий подзатыльник и с суровым выражением на лице оттащил его от памятника, говоря пошли, пошли отсюда, и ребенок подумал какая все же жизнь несправедливая штука, я всего лишь хотел еще немного посмотреть на буквы, которые сам выгравировал; отец дурак, что ли?

Поверх плеча сеньора Валенти Ориол увидел, как с тыльной стороны к памятнику подошли двое мужчин, одетые как Пере Серральяк и с такой же корзиной; они присели на корточки, словно собираясь в последний момент что-то подправить на монументе.

— И где мы ее поместим?

— Что ты имеешь в виду?

— Фреску.

— А. — Придумывая на ходу: — Ну, например, в мэрии Сорта, в зале заседаний.

— Или в Торене.

— Ну или в Торене, почему бы и нет?

Похоже, они закончили, сказал себе Ориол, видя, что двое мужчин встали. В этот момент, несмотря на явный интерес к теме фрески, Валенти прервал беседу и отошел от памятника, поскольку гражданский губернатор знаками давал ему понять, что уезжает. Так Ориол неожиданно остался перед памятником без своего собеседника, мечтая, чтобы и другие люди вокруг исчезли: проваливайте отсюда, отправляйтесь пить вермут куда-нибудь подальше. Внезапно пошел дождь, люди стали расходиться, центральная часть площади постепенно опустела, и Ориол нелепо застыл в полном одиночестве перед каменным изваянием: только он, камень, воспоминания и бомба. Он отступил на несколько шагов, намереваясь бежать, но наткнулся на треногу фотографа, которому было поручено увековечить важный момент в жизни городка; засунув голову под черную тряпку, тот наводил фокус на только что открытый памятник. На площади почти не оставалось людей, когда сильнейший, оглушительный, мощный взрыв потряс городок и расколол памятник павшим героям на пять частей, превратив его из только что открытого в только что развалившийся. Один из кусочков грубоватого, но весьма выразительного изваяния угодил прямо в сердце незадачливого фотографа, который тем не менее успел сделать последний в жизни снимок. Бег, суета, панические крики, яростные вопли, вспышки гнева, черт бы побрал этих маки, которых не существует, будь проклята мать, что их породила; и Ориол стал кричать, указывая в сторону дороги и реки, сюда, сюда, вот они, и вооруженные мужчины последовали за ним в поисках виновников столь ужасного преступного теракта, случившегося вопреки тому, что Господь Бог наш всегда с нами. Моя безымянная доченька, в какой же страшный мир мы тебя впустили! Ведь там действительно мог пострадать любой случайный прохожий. Несчастный Перет из дома Молинер, погибший на месте в момент вспышки своей камеры, еще долго лежал на плитах площади в ожидании судей, судебных медиков и коллег-фотографов из полиции. Пятьдесят девять процентов были немедленно отправлены по домам под лозунгом здесь ничего не произошло, вы же понимаете, всегда найдется парочка недовольных, не волнуйтесь, а Вентура, мать несчастного семейства, прятала торжествующую улыбку, поскольку была уверена, что сегодня она и ее Жоан оказались в одно время в одном месте.

Двумя часами позже, когда солнце благоразумно решило скрыться за вершинами Тоссал-Рой и Тук-де-ла-Комета, на Главной площади воцарилось спокойствие; здесь разместился взвод солдат, которые были полностью сбиты с толку противоречивыми приказами белокурого капитана, громко пререкавшегося с Валенти Таргой и остальными участниками властного ансамбля, слегка осиротевшими после стремительного бегства гражданского губернатора, продиктованного соображениями неукоснительного соблюдения безопасности государственного чиновника столь высокого ранга: как можно скорее предоставьте мне конкретные результаты расследования, и чтобы они были у меня в кабинете не позднее завтрашнего утра. Алькальд Сорта ругал всех на чем свет стоит (надо же было такому случиться в присутствии гражданского губернатора) и мечтал содрать шкуру со всех маки, какие только есть во вселенной; пока же он остался один на один со своим горем перед скромным, но великолепным, грубоватым, но весьма выразительным разрушенным монументом, в то время как люди Валенти, коротко допросив Серральяка, который был крайне возмущен тем, что бандиты разрушили главное произведение его жизни, пытались с его помощью выяснить, кто, когда и как начинил этот проклятый камень какой-то хренью, словно петарду на Иванов день. Это могло случиться, только когда я ушел.

— А откуда нам знать, что это не ты заложил бомбу еще раньше?

— Если ты еще хоть раз посмеешь намекнуть, что я…

— Посмотри, — сказал Валенти Ориолу. — Может быть, тебе это пригодится для фрески, ведь никогда не знаешь…

— Какой фрески?

— Ну, которую ты собираешься написать в мэрии.

Доченька моя, я… Я сказал, что расскажу тебе все как есть, и именно это я и собираюсь сделать. Если бы я отказался с ним сотрудничать, то, возможно, сейчас был бы уже мертв. Но ведь с тех пор я практически и не живу вовсе. Похоже, несколько часов назад патруль задержал мужчину, который занимался тем, что по ночам подавал световые сигналы со стороны перевала Канто, в окрестностях холма Эмбонуи, или еще выше, с вершины Торрета-де-л’Орри. Они выслеживали его уже несколько дней, а о его существовании стало известно за несколько недель до этого, хотя жандармы и не знали, в чем конкретно состоит его деятельность; ему все время удавалось улизнуть из-под самого их носа, не оставив никаких следов. Пока донос недовольного соседа и авария, случившаяся с мотоциклом, на котором он перемещался, не позволили им схватить его. Речь шла о мирном крестьянине, жителе Рибера-де-Монтардит, коллаборационисте, красном, предателе, республиканце, педерасте, каталанисте, коммунисте, сепаратисте, жидомасоне, который, когда было нужно, отправлялся в назначенное место, откуда ровно в одиннадцать часов посылал два световых сигнала, или три, или, да хранит нас Бог, целых пять отчаянных сигналов, полагая, что холод и страх, которые он испытывал, пойдут впрок другому такому же трусу, как он. Он служил маяком у мерзких маки целых пять месяцев, пока своевременный донос не поставил финальную точку в его горной навигации.

Пылая праведным гневом после скандального происшествия с бомбой, фалангисты целой процессией отправились в Монтардит, в дом преступника, который сидел в наручниках перед своим сараем, и издевательски посмеивались, когда один из помощников Валенти Тарги, тот, что с кудрявыми волосами, несколько раз ударил его сапогом в живот, да так, что несчастный начал харкать кровью, однако так и не назвал имени ответственного за связь и контакты местного сопротивления. Мучитель удвоил свои героические деяния, яростно выспрашивая пленника, где, черт возьми, скрывается Элиот и кто он. А? Ты слышишь? Где и кто. Однако мужчина, который от жестоких побоев уже почти бился в конвульсиях, захлебываясь собственной кровью, начал бормотать что-то непонятное, а я, доченька, молчал и даже улыбался, переводя взгляд с палача на жертву, не находя в себе мужества положить конец жестокой пытке, не в силах вмешаться; в какой-то момент мне показалось, что крестьянин смотрит мне прямо в глаза, и у меня создалось впечатление, что он все обо мне знает, но не хочет говорить.

— А вы знаете, что одним ударом ноги можно убить человека? — сказал высокий худой тип, не знаю, откуда он взялся, хотя позднее я узнал, что это был не кто иной, как прославленный Клаудио Асин, любимый идеолог Тарги, источник его вдохновения, понимания мира, жизни, Отечества. Клаудио Асин, он всегда с нами.

— Вот уж открытие!

— Разумеется, это известно, — продолжил теоретик, — но дело в том, что можно экспериментировать с различной степенью боли и утратой способности сопротивляться. Это целая наука.

— Это могло бы представлять интерес для армии.

— И для полиции. — Асин пристально посмотрел на них и повторил: — Для полиции, товарищи.

— Это правда, — признал кто-то не столь прозорливый, возможно Тарга. — Но этот-то не сдался.

Прославленный Клаудио Асин отстранил двух товарищей и встал перед скорбной кровавой массой, некогда бывшей крестьянином. Солидным тоном публичного лектора он объявил, что республиканцы (тут он произвел показательный удар ногой по почкам своего наглядного пособия) никогда не раскаиваются в том, что совершили, их можно лишь разгромить и уничтожить.

— Это просто утопия, — вмешался тут я, доченька, — полагать, что республиканцы могут раскаяться в своих преступлениях.

— Вот именно, — с удивлением взглянул на меня Клаудио Асин, ориентир и путеводная звезда Тарги. Он положил руку мне на плечо. — Как тебя зовут, товарищ?

— Фонтельес.

— Это учитель из Торены, о котором я тебе рассказывал, — гордо вставил Тарга.

— А, знаменитый учитель. — И глядя на стоявшего перед ним на коленях крестьянина: — Именно поэтому наш священный долг — постоянно держать их в состоянии полного разгрома и поражения. Единственное средство против упрямства — это абсолютный террор, жестокий, беспощадный, осуществляемый тем, кто владеет Истиной.

На тот случай, если его не до конца поняли, он нанес еще один удар. Словно чувствуя себя обязанным внести свою лепту в экзекуцию и понимая, что в теоретических рассуждениях он не силен, Тарга с силой ударил носком сапога по ребрам крестьянина, так что тот неподвижно распластался по земле. Алькальд Торены с гордостью посмотрел на Клаудио Асина, свою путеводную звезду, своего наставника.

— Не убивайте его, он должен заговорить, — вмешался один из присутствующих, демонстрируя немного больше здравого смысла, чем у остальных. И в этот момент, доченька, полуживой бедолага вдруг подполз к моим ногам, и я явственно ощутил тяжелый, резкий запах страха.

— Я не хочу умирать, — пробормотал он.

Однако его мучители, не обращая на него никакого внимания, рассуждали о том, как следует на научной основе проводить эксперимент с болью: мне это известно из достоверного источника, поскольку мой шурин был связан с войсками СС в Роне и слышал, как они обсуждали такие опыты. Твой шурин? Да, из Сарагосы, он лейтенант.

— А ты видел эсэсовскую форму?

— Обалдеть! Нет, серьезно, просто обалдеть.

— Да.

— Но, как говорят, при таких опытах обязательно присутствие врача, чтобы он четко все объяснял, и тогда можно куче всего научиться.

Я стоял там как в рот воды набравши, доченька, а несчастный лежал у моих ног. Не осмеливаясь произнести ни слова, я мучился страхом при одной мысли о том, что этот истерзанный мужчина вдруг признается в том, что никто, даже он, не должен был знать, что он скажет, кто такой Элиот или что учитель из Торены — это внедренный в ряды фалангистов агент, который передает маки важную информацию и прячет в школе людей, и у него даже есть радиопередатчик; но даже если он всего лишь сообщит им, что получил приказ передавать световые сигналы в направлении деревушки Торена…

— Почему бы нам не провести опыт с этим?

— Но тогда нам нужен врач.

— Да иди ты к черту! — Обращаясь к остальным: — Хотите попробовать?

Пока они обсуждали, кто начнет научный эксперимент, определяющий болевой порог у крестьянина из Монтардита, Ориол наклонился, чтобы разобрать, что говорит пленник, который все это время порывался что-то сказать; несмотря на исходящий от крестьянина сильнейший запах, он поднес ухо ко рту мученика и услышал, как тот бормочет не убивайте меня, я только должен был посылать сигналы кому-то из Торены, кажется тамошнему учителю…

— Что он говорит? — подозрительно спросил Валенти.

Ориол поднялся:

— Он хочет, чтобы мы его убили, чтобы не заставляли больше страдать.

Научный пинок Клаудио Асина на этот раз угодил жертве прямо в селезенку, отчего тот скорчился и застыл с раскрытым ртом, не в силах вздохнуть.

— Осторожно, мы его теряем.

— Да. — Разочарование в голосе одного из самозваных докторов. — Смотри-ка, похоже, этот несчастный не даст нам возможности провести научный эксперимент.

Другой докторишка каблуком форменного сапога на всякий случай расплющил пленнику нос. Лицо мужчины понемногу приобретало пепельно-серый оттенок, как и небо над нашими головами, которое исподволь хаотично темнело.

— Дело в том, что, если вы заметили, — вмешался на этот раз травматолог, по-видимому окончивший Тордесильясский университет, — ребра, которые предохраняют от удара важные части тела, ломаются очень быстро.

И чтобы проиллюстрировать свое утверждение, он обрушил на ребра испытуемого такой удар ногой, что несчастный даже не смог никак прореагировать, поскольку и дышать-то уже толком был не в состоянии; а я, доченька, все молчал, не произнося ни слова, и только глядел на страдальца с нестерпимым желанием вонзить в него кинжал и тем самым покончить с его мучениями, ведь именно так поступают в этих долинах с умирающими собаками и мулами.

— Но зато, — продолжал травматолог, нанося подопытному удары в большую берцовую кость, — бедренная кость, или как она там называется, может выдержать что угодно.

— Да, это интересно. А ты, товарищ Фонтельес, не хочешь немного поэкспериментировать?

Я нанес бедолаге робкий удар в ногу. Кажется, задел ему колено, потому что он издал глухой стон. И моя душа тоже. Я ожидал, что сейчас раздастся обвинительное песнопение, но, видимо, момент был столь горестен, что даже петухи онемели от страха.

В доме мерцал слабый огонек света, и Валенти с опаской огляделся вокруг, словно обеспокоившись, что его могут застать за делом, которое, возможно, вызовет недовольство и нагоняй от злобных пиявок вроде Фаустино Рамальо Песона, которые совсем обленились от бесконечного сидения в своих просторных кабинетах и не в состоянии понять, что все в этой жизни надо испытать на собственной шкуре; но они же полковники и всегда относились к героическим товарищам фалангистам с умозрительным недоверием. Особенно если те играют в докторов. Если бы все военные были как Сагардия, нам, фалангистам, пели бы совсем другие песни.

— Хватайте его и везите в Сорт, — сказал Тарга, подводя итог своим размышлениям.

— В этом нет необходимости, — ответил самый ученый из присутствующих, патологоанатом из Сальена, выполнявший обязанности секретаря в Муниципальном совете Жерри. — Он уже не дышит.

Ориол наклонился, чтобы пощупать несчастному пульс. И не обнаружил его. Не обнаружил сердца, не обнаружил признаков жизни.

— Он мертв, — подтвердил он. И самое ужасное состояло в том, доченька, что осознание того, что бедняга умер, вызвало у меня необыкновенное облегчение, ибо теперь он не мог меня выдать.

— Черт, могли бы быть немного посдержаннее, неужели это так сложно?

Молчание. Мертвец смотрел на меня остекленевшим взглядом каштановых глаз. Свет в доме замерцал сильнее, словно тот, кто держал в руке свечку, разрыдался. Ориол посмотрел на Валенти и сказал спокойным голосом:

— В любом случае надо отвезти его в Сорт.

— Почему?

— Это он заложил бомбу.

— Это невозможно, — выкрикнул патологоанатом. — Его задержали сегодня утром.

Я сказал это, доченька, потому что на войне как на войне, но от этих слов я почувствовал себя очень скверно. Настолько, что мне даже кажется, что теперь я совершенно созрел, чтобы убивать.

— Ну конечно, это он подложил бомбу! — Сеньор Валенти Тарга воспринял мои слова с восхищением. — Товарищ Фонтельес совершенно прав.

— И погиб, когда убегал, — сказал гинеколог, который университетов не заканчивал, но очень хотел помочь. — Упал с обрыва и…

Валенти Тарга наклонился, чтобы получше рассмотреть покойника. Остальные доктора тоже подошли к нему, и мне на какое-то мгновение показалось, что Рембрандт только что закончил запечатлевать урок анатомии доктора Тарги.

— Да, — подвел итог доктор Тарга. — Он прыгнул с обрыва.

С тех пор сеньор Валенти смотрит на меня по-свойски, все время одобрительно кивает и запрещает обращаться к нему на «вы». И так ко мне расположен, что во время последнего сеанса позирования, когда я выписывал эти его такие непростые глаза, он вдруг признался мне после трех или четырех рюмочек анисовой водки, что их с Элизендой Вилабру водой не разольешь. Что он в нее влюблен. Что они влюблены друг в друга. Что он готов на что угодно ради… я не знаю, зачем я рассказываю тебе, доченька, обо всех этих бедах. Я даже в зеркало не могу на себя смотреть.

Запах табака. Ориол зажег тусклую лампочку в столовой учительского дома. Лейтенант Марко, в прошлом крестьянин и контрабандист Вентура, сидел на тюфяке с безразличным выражением лица. В углу комнаты стоял смуглый мужчина с автоматом «стен» под мышкой; это был астуриец, которого все называли Вальдесом и который не боялся ничего и никого на свете. Ориол прислонил голову к дверному косяку; его тошнило, и казалось, вот-вот вырвет.

— Я больше не могу.

— Мы остались без маяка, — раздался голос Вальдеса из глубины комнаты.

— Я больше не могу, — настаивал Ориол. — Тарга в любой момент может меня разоблачить.

И еще я добавил, доченька, что не хочу, чтобы ты всю жизнь думала, что твой отец фашист. И что твоя мать…

— Тарга сказал тебе что-то, что нам следует знать?

— Почему маяк знал, что сигналы адресованы мне? — спросил в ответ Ориол, игнорируя вопрос астурийца.

— С чего ты это взял?

— Бедняга сказал я подаю сигналы учителю школы в Торене.

Марко бесшумно, как кот, поднялся с тюфяка. Ориол поспешил его успокоить:

— Кроме меня, никто не слышал.

Потом машинально, будто на автомате, подошел к шкафу и вынул оттуда кувшин с вином. Поставил кувшин на стол, и оба мужчины по очереди отпили из него. Пока Вальдес с удовольствием заглатывал вино, Ориол поведал им, что, по словам Тарги, гражданский губернатор сказал им можете не беспокоиться, мы внедрили агентов в штаб маки в Тулузе, и они нам сообщают обо всем, что там происходит.

— Ложь, — сказал Вальдес, вытирая рот тыльной стороной ладони. Потом поставил кувшин на стол и продолжил: — Это невозможно.

— Нет ничего невозможного, — сухо возразил лейтенант.

— И еще что вы собираетесь активизировать свои силы в Наварре и Бенаске.

Лейтенант Марко и Вальдес переглянулись.

— Он не назвал тебе имен внедренных в штаб?

Ориол взял кувшин и сказал еще чего, размечтались. Последовала пауза.

Потом, словно дождавшись подходящего момента, лейтенант Марко заговорил тем же тоном, каким обычно давал указания, — уверенно, без пауз, но при этом спокойно и вдумчиво, чтобы надлежащим образом вложить информацию в голову того, кому она была предназначена: готовится Большая Операция. И мы должны переправить кучу людей на юг и такую же кучу во Францию.

— За какое время?

— За неделю.

— Да вы с ума сошли.

— Да, мы сумасшедшие, но и ты тоже. Начинаем в пятницу.

— И что же, все эти люди пройдут через Торену?

— Не все, но почти все. У нас предусмотрены отвлекающие маневры в долине. А в это время горы превратятся в настоящий муравейник, и люди будут сновать туда-сюда, как муравьи со своим грузом на спине.

— А что такое Большая Операция?

— Я не уполномочен рассказывать тебе об этом. Ты принес адреса?

Да, я принес ему адреса фалангистских прихвостней Валенти в Сарагосе и Барселоне, где проживали их семьи.

Это была безумная неделя, доченька; я почти не спал, выполняя функции проводника по контрабандистским тропам, которые мне показал лейтенант Марко. Я вел молчаливые группы людей, готовых умереть в любую минуту; по меньшей мере, десяток различных групп провели ночь на чердаке школы, и я только диву давался, как это ни Тарга, ни его приспешники не обнаружили никаких подозрительных перемещений. Валенти пребывал несколько дней в состоянии святого негодования, без своих сотрудников, поскольку с теми все время что-то случалось: то у одного дом сгорит, то у другого черт знает что стрясется с отцом, а кудрявому молодчику пришлось в срочном порядке решать какой-то вопрос жизни и смерти, связанный с недавно перешедшими в его собственность землями. Сглазил нас кто-то, что ли? Как будто все разом вляпались в дерьмо. В общем, Тарга пользовался любой возможностью, чтобы уехать в Сорт. Один и без охраны. Торена явно была вредна для его здоровья.

Щупальца Элиота отвлекали армию: взорван мост в Сеу и еще один — в Жерри, тонны камней, слетевшие с Ведьминого утеса, возле того места, где река Байяска встречается с рекой Ногерой, перекрыли путь в Эстерри; разрушение дорожного полотна было таким основательным, что двадцать пятого апреля тысяча девятьсот семьдесят первого года, спустя двадцать семь лет после того, как подгоняемые возмущенными и взбудораженными офицерами солдаты убрали все обломки, на шоссе все еще оставались глубокие и неизгладимые выбоины, которые подвергли серьезному испытанию подвеску роскошного черного автомобиля; машина притормозила и свернула налево, на дорогу, ведущую в Арестуи. В то же мгновение коровы долины Байяска известили всех о явлении пришельцев, и многие жители Арестуи и Байяски поспешили закрыть окна.

— Ты же говорил, что машина сможет подъехать прямо к церкви.

— Мне очень жаль, сеньора. Я перепутал деревни. Они все кажутся мне одинаковыми.

Раздраженная сеньора Элизенда Вилабру вышла из автомобиля, оставив дверцу открытой, и направилась в центр деревни Байяска. Даже взглядом меня не удостоила, словно я ее смертельно обидел, это я-то, живущий ради нее, с ней и в ней, чем я тебе не угодил, любовь моя? — сказал Хасинто, выходя из автомобиля, закрывая заднюю дверь и приготовившись ждать тебя, как делал это всю свою жизнь, о Элизенда.

За ней увязались две любопытные собаки; немногие же обитатели деревни предпочли наблюдать за вновь прибывшей из своих домов, вынося такой вердикт: приехала из Барселоны и увезет с собой картины. Надо известить святого отца. Точно, да-да, наверняка приехала, чтобы забрать их. Потому что когда к нам в последний раз кто-то наведывался, это был епископ из Сеу, и он прихватил с собой Богоматерь Сант-Серни и земной шар, а вместе с ним и целую колонию жучков-древоедов, что уже много веков паслись в нем; правда, сопровождал он сии действа искренней улыбкой, приятными словами и весьма прочувствованным благословением.

Похитительница картин вошла в церковь в ту самую минуту, когда отец Дот, готовый принять мученичество, разместился перед барочным алтарем, скрывавшим расписную апсиду. Ослепленная уличным светом, Элизенда несколько секунд не могла разглядеть черную фигуру святого отца, стоявшего у алтаря с выражением готовности наперекор всем стихиям пройти свой путь до конца.

— Добрый день, святой отец.

Нет, она не из Барселоны. Эта дама из Торены. Хозяйка дома Грават. Вилабру. У нее такой же рот, как у отца Аугуста, математика.

— Добрый день, сеньора.

Не говоря ни слова, Элизенда Вилабру направилась в угол храма, где лениво позевывала от скуки маленькая, почти игрушечная исповедальня из черного дерева, давно пересохшего от множества бед, которые ему довелось выслушивать на протяжении долгих веков; подойдя к ней, дама осенила себя крестом. Отец Дот сглотнул слюну и, видя, что вновь прибывшая неподвижно застыла на молитвенной скамейке, вошел в исповедальню, взял столу, поцеловал ее, надел на шею, сел и тут же опьянел от аромата неведомого ему благоуханного, сладостного, греховного цветка. Элизенда Вилабру из дома Грават, гранд-дама из Торены, призналась ему в длительной бурной связи, которой она решила навсегда положить конец; я хочу поставить точку, забыть прошлое и больше не грешить.

— Вы раскаиваетесь, сеньора?

Нет. Я лишь борюсь за то, чтобы сохранить контроль над своей жизнью.

— Да, святой отец.

— Раскаяние — это путь к спасению.

Я не могу себе позволить быть игрушкой в руках этого молокососа, этого сукиного сына Кике Эстеве.

— Вы меня понимаете, сеньора?

Мне нужен полный контроль над ситуацией.

— Да, святой отец. Поэтому-то я и хочу открыто заявить в присутствии такого достойного свидетеля, как вы, что никогда больше ничего подобного не совершу, никогда больше.

— Примите мои поздравления, сеньора, — возможно, излишне льстивым тоном.

— Спасибо, — сухо.

— Это называется сила воли.

Хозяйка дома Грават ничего не ответила, и отец Дот сказал ego te absolvo a peccatis tuis во имя Отца, Сына и Святого Духа, и, скрепляя договор, который она только что подписала сама с собой, Элизенда Вилабру вновь осенила себя крестом.

— Ступайте с Богом, сеньора.

— А покаяние?

Она застала его врасплох. Какое, к черту, покаяние я могу назначить гранд-даме из дома Грават? Боже мой, сеньора. Двадцать раз прочитать «Аве Мария». Дама встала с колен, намереваясь уйти, и ошеломленный священник обнаружил у себя в ладони сложенную пополам банкноту. Он инстинктивно развернул ее и сказал ничего себе, Пресвятая Богородица, и купюра исчезла в складках сутаны.

Ровно в то же время, когда сеньора Вилабру, ослепленная солнечным светом на выходе из байяскской церкви Сант-Серни, беспомощно моргала, пытаясь смотреть вдаль, туда, где ее ждала машина, но двадцатью семью годами раньше, щупальца Элиота взорвали высоковольтную вышку возле реки Риалб. На военных свалилось столько дополнительной работы, что им даже в голову не пришло бросить взгляд вверх, на горы, где наблюдалось необычно оживленное движение.

Знаешь, что происходит, доченька? Да то, что быть героем — это изнурительный труд. Мой страх никак не покидает меня. Единственное отличие от прошлых недель состоит в том, что я так устал, что некоторые опасности воспринимаю гораздо легче. Уже несколько дней мы не перестаем проводить людей через торенский округ. И если бы только людей! Не далее как позавчера через наш округ прошел отряд, тащивший демонтированную пушку; судя по всему, ее в свое время не удосужились убрать с четырехлетней давности оборонительного рубежа республиканцев. Невероятно. А сегодня ночью мы провели десять мулов, груженных амуницией, которую, как мне сообщили, похитили у регулярной армии. Не знаю, что именно планируется, но явно идет подготовка к операции грандиозных масштабов. У всех укрывающихся в школе взгляд мрачный, но исполненный решимости, словно должно произойти нечто очень важное. Но все они упорно молчат. К счастью, детей с грустными глазами в школе нет, потому что сейчас летние каникулы, и благодаря этому я располагаю большей свободой и могу позволить, чтобы у меня над головой спали десять или двенадцать снайперов, набираясь сил перед тревожной ночной гонкой по горам. Как бы мне хотелось рассказать тебе все это, глядя в глаза… И чтобы ты и твоя мать согласились выслушать меня. На сегодня я заканчиваю, потому что падаю от усталости, ведь уже три дня мне удается поспать не больше пары часов в сутки. Вот уже пять месяцев, как я веду двойную жизнь, одну ночную, а другую дневную. Восемь месяцев назад убили Вентурету, Роза сбежала от моей трусости, и все это полностью изменило мою жизнь.

33

Хотя было только шесть часов утра, холода он не ощущал. Скоро встанет солнце. А пока улицы спали, погруженные в темноту. Хотя Пласета-де-ла-Фонт и располагалась в городском районе Побле-Сек, но была тихой и безлюдной и чем-то напоминала Торену. Сюда вели четыре узкие улочки, которые, сойдясь, образовывали маленькую площадь со следами обитания голубиных стай и парой анемичных платанов. Тишину нарушало лишь воркование ранних голубей, единственных властителей этого тихого местечка. На одной из сторон квадрата площади выделялось мрачное строение из полусгнившего дерева, торговый киоск. В центре — фонтан, который, собственно, и дал название площади. Ориол наклонился к крану и открыл его. Струя воды оросила щеку; она показалась ему совершенно тошнотворной, поскольку за последнее время он успел привыкнуть к чистой горной влаге. Внезапно послышалась пулеметная очередь, Ориол, испуганно дрожа, присел на корточки, укрывшись за чашей фонтана, и только спустя несколько мгновений осторожно высунул нос, чтобы понять, что же происходит на другой стороне площади. Кто это и как это его обнаружили? Я ведь сугубо мирный обыватель, всего лишь скромный учитель, эти маки запудрили мне мозги, я не хотел ни во что влезать… Голуби, напуганные не меньше его, разом взлетели и теперь взирали на все происходящее с деревьев. Прячась за чугунным фонтаном, он разглядел напротив, на противоположном конце площади, владельца таверны Манел, который только что поднял металлические жалюзи своего заведения; мужчина вошел в таверну и зажег скудное, будто усталое освещение. Ориол огляделся по сторонам. На площади не было ни взвода солдат, ни готовящихся к штурму жандармов. Потом взглянул на свои ладони, которые все еще немного подрагивали, и подставил их под струю воды из фонтана Пласета-де-ла-Фонт. Вентура, он же лейтенант Марко, сказал ему до Рождества никаких контактов. Но тогда зачем вы дали мне адрес? Потому что ты имеешь право его знать. И вот в конце августа он нарушил дисциплину, потому что август — это не Рождество. Но ведь ни от кого нельзя требовать того, что невозможно выполнить.

Он сел на скамью. Время от времени какой-нибудь случайный прохожий нарушал покой ночи; на небе появились первые проблески рассвета. Дом номер три с темной щербатой дверью, старое четырехэтажное здание. На одном из этажей обитала Роза и ее дочь, то есть ты, та, которая сейчас читает эти строки. Я должен был дождаться разумного часа, чтобы можно было постучать в дверь и сказать Роза, дорогая, я не то, что ты обо мне думаешь. Да, я подлец, потому что влюбился в другую женщину, но я не фашист. И еще я трус, это так, потому что я очень-очень боюсь; но я не такое ничтожество, как ты думаешь, и не заслужил твоего презрения, потому что благодаря тебе и Вентурете я теперь в рядах маки и постоянно подвергаю свою жизнь смертельному риску, и хотя я не должен говорить тебе этого из соображений безопасности, но сейчас я нарушу правила, потому что не могу больше выносить твоей ненависти и допустить, чтобы моя дочь меня презирала; ведь хотя ей всего три месяца, она уже начинает понимать, что означает стыдиться отца-фашиста, друга детоубийц. В общем, я хочу все тебе объяснить. Вот что я хотел сказать твоей матери, моя безымянная доченька. Его пробрал озноб. Он взглянул на небо, потому что на голову ему упал голубиный помет. Нет, это была дождевая капля. За то время, что он не поднимал глаза кверху, небо затянулось тучами, словно ему не терпелось излить весь свой гнев на непослушного маки на площади, посмевшего сбежать из деревни и отправиться в Поблу на груженном каменными плитами для будущих надгробий грузовике Пере Серральяка, который уже всерьез обдумывал идею об отправке своего сына в семинарию Сеу; предлогом для поездки послужила необходимость срочно навестить бедную тетушку, на которую вдруг напала хвороба, а кроме того, воспользовавшись каникулами, сменить на несколько дней обстановку, и поэтому он сказал Валенти Тарге нет, не то чтобы мне так уж хотелось провести каникулы за пределами Торены. Где я могу чувствовать себя лучше, чем в Торене? Но такова жизнь, и мне необходимо навестить тетушку, я не хочу, чтобы она умерла, а я так с ней и не простился. Чего он ему не сообщил, так это что его тетушка живет вовсе не в Барселоне, а в Фейшесе и что, несмотря на свои семьдесят семь лет и частые недомогания, здоровье у нее отменное. Пошел дождь. Крупные редкие капли разбивались о землю и лопались, как кровь бедного крестьянина из Монтардита, умершего от страха у меня на руках. Он взглянул на тусклый свет таверны и решительно направился ко входу.

— Что желаете?

— Кофе с ликером.

Он указал на стул, стоявший у столика с грязной выщербленной мраморной столешницей, как бы спрашивая, можно ли присесть. Хозяин таверны молча кивнул. Ориол садился за стол в тот момент, когда единичные капли дождя уже превратились в сплошную завесу, беспрерывную, оглушительную, беспрерывную, громоподобную, беспрерывную… Вода размыла очертания всех предметов, в том числе и фонтана, и даже страха, что напал на Ориола возле этого самого фонтана. Спустя всего минуту ливень полностью укрыл непроницаемой пеленой фасад дома номер три.

— Ни хрена себе! — раздраженно воскликнул вбежавший в кафе мужчина. — Еще минуту назад на небе луна светила и все такое. — И он, как собака, стряхнул с себя воду.

Если бы не ливень, Ориол бы, наверное, ничего не заметил. Серый человек скорчился под свернутым тентом какой-то лавчонки и стоически переносил потоки дождя. Эта сторона улицы, почти у выхода на площадь, была единственным местом, где мог расположиться тот, кому поручили наблюдать за таверной. Вначале Ориола удивило, что человек не пытается спрятаться от дождя, словно упорствуя в своем намерении вымокнуть до нитки. Но потом он все понял.

Он пил свой кофе с ликером, стараясь, чтобы никто не заметил его нервозности. По крайней мере, здесь, в таверне, было сухо; он вдохнул терпкий, пропитанный уксусом и пропахший затхлым табаком воздух и положил руки на холодный мрамор того же цвета, что и надгробие, которое очень скоро вырежет для него Серральяк, выбив на нем то, что должно было навсегда остаться в памяти народной, а именно что он погиб за Бога, за Отечество, за Франко и все такое. Еще один глоток горячего напитка. А на улице — его преследователь наедине с дождем, один-одинешенек, ибо никому и в голову не пришло бы выйти из дома в такой немыслимый ливень.

Он извлек из кармана книгу, решив притвориться, что читает, одновременно краешком глаза наблюдая за соглядатаем и не теряя из виду дом номер три на Пласета-де-ла-Фонт на тот случай, если вдруг появишься ты на руках у своей матери, ведь я не могу вновь потерять вас навсегда.

Кто может следить за мной? Он посмотрел на посетителей кафе: они явно никого не преследовали, и их никто не преследовал. А он? Похож он на преследуемого? Он допил содержимое стаканчика и подозвал хозяина. Дождь утихал.

— Еще один кофе с ликером, — сказал он, не отрывая взгляда от соглядатая. Дверь дома номер три открылась, и оттуда вышел седовласый мужчина с бутербродами под мышкой, готовый начать рабочий день, как и посетители таверны, которые, видя, что дождь утихает, постепенно стали выскальзывать на улицу, прокашлявшись после первой утренней сигареты с крепчайшим кофе. Несмотря на тучи, свет понемногу отыгрывал партию у сумрака, и постепенно ведущие к площади улицы заполнялись людьми, снующими взад-вперед со слегка пораженческим, черно-белым, недоверчивым видом, свойственным первым часам дня, наступившего после войны, которая лишила всех последних жизненных сил. Шпик был ему незнаком. От фалангистской униформы сохранились разве что тонкие усики и надменный взгляд. Нет, он не из военных. Это фалангисты.

И тут он увидел ее. Она вышла с каким-то предметом в руках. Хотя нет! С дочерью на руках! Роза вышла на улицу в тонкой блузке. Было не холодно, но его дочь, лежавшая в небольшой корзине с ручкой, была хорошо укрыта. Куда они направляются в такую рань? Он готов был долго убивать время, ждать сколько угодно, обдумывая, что ей скажет, как это скажет, что сделает, чтобы убедить ее, если только это правильно рассказать ей все, а потом, когда он вновь, рискуя жизнью, отправится в горы, оставить ее на Пласета-де-ла-Фонт. Может быть, правильнее ничего ей не рассказывать? Так что же, он напрасно приехал?

Он снова спросил себя, зачем она так рано вышла из дома. В этот момент Роза закашлялась, и он вскочил с намерением пересечь площадь и подойти к ней. Но тут вдруг заметил, что к промокшему до нитки мужчине присоединился еще один и оба наблюдают за ним; не знаю, о чем они там говорили, но внезапно я отчетливо осознал, что лучше не вмешивать тебя с матерью в мои дела, поскольку у этих людей нет сердца. А посему Ориол Фонтельес снова сел за столик и практически не смог увидеть, как Роза проходит мимо таверны, серьезная и деловая, с его будущим на руках, потому что его взгляд затуманила одна-единственная, но такая плотная слеза. Он лишь различил белую ручку и крохотные, похожие на малюсенькие сосиски пальчики; это была ручка его дочери, рука крохи, ради которой он должен был сохранить свою тайну. Ориол не знал, что это не только первый, но и последний раз, когда он видит эту ручку. Напротив, он подумал, что теперь, когда он знает, где они живут, он непременно попытается вновь увидеть их через пару недель.

Спустя пять минут он вышел из таверны и убедился в том, что парочка последовала за ним. У него было ощущение, что он — жаворонок, который притворяется, что его подбили, чтобы увести злоумышленников от родного гнезда.

— Зачем ты пустил за мной своих ищеек?

— Что ты делал после того, как сел в трамвай?

— Это что, допрос? Ты меня в чем-то подозреваешь?

Подозреваешь в том, что я увел женщину, которую ты мечтаешь заполучить, но которая тебе недоступна; подозреваешь, что я Элиот, что я помогаю маки подготовить Большую Операцию, которая я сам не знаю в чем состоит. Ах да, подозреваешь в том, что это я промахнулся, когда хотел всадить пулю тебе в затылок в ресторане «Станция Виланова». И в других вещах.

Валенти Тарга сделал маленький глоток кофе и аккуратно поставил чашку на блюдце.

— Так что ты делал после того, как сел в трамвай?

— Отправился к шлюхам. Хочешь услышать подробности?

Валенти смотрел куда-то в сторону, и Ориол заволновался. Чем объясняется такая отстраненность? Что он обнаружил?

— Я поехал к шлюхам, — повторил он. — А твои люди не умеют ни за кем следить. Они плохие ищейки. Надо их потренировать.

И взглянул ему прямо в глаза. После смерти маяка Ориол Фонтельес научился смотреть Валенти в глаза: он обнаружил, что алькальд выдерживает взгляд не более пяти секунд, словно он нестерпимо давит на него.

— Меня оскорбляет, что ты мне не доверяешь. Я хотел навестить свою тетушку.

Модест принес им два стаканчика анисовой водки, Валенти подождал, пока тот отойдет, и сказал ледяным тоном, от которого у Ориола пробежала дрожь по телу, твоя тетушка живет не в Барселоне. Она живет в Фейшесе. — И сделав первый глоток: — Так зачем ты ездил в Барселону?

— Да так… Говорю же, с девицами поразвлечься.

— Чтобы потрахаться, не надо ехать в Барселону. Ты знаешь, что сеньора Элизенда тоже была в этот день в Барселоне?

— Кто?

— Сеньора Элизенда.

— Так что?

— Ты ее видел?

— Что?

— Ты ее видел в Барселоне?

— Так ты что, думаешь, что?.. Послушай, Барселона очень большая, и…

— Отвечай, вы виделись?

Похоже, Валенти Тарга ревнует Элизенду.

— Я не… — Он замолчал, но потом вдруг взорвался: — Тебе-то что?

Валенти Тарга осушил стакан и стукнул им по мраморной столешнице. Потом хриплым голосом, не глядя на Ориола, сказал если я узнаю, что ты ее обхаживаешь, я убью тебя.

— А какие у тебя права на эту женщину? — достаточно неосторожно контратаковал учитель.

— Все права на свете.

— Мне кажется, она так не думает.

— А, так вы все-таки встречались.

Итак, подводим итоги. Мне пришлось сбежать от маки, чтобы лишь издалека взглянуть на свою жену и дочь — не знаю, как ее зовут, но у нее очаровательная ручка, которая словно все время говорит пока, до свидания; надо было изловчиться и обвести вокруг пальца следящих за мной фалангистов и, чтобы не подвергать вас, доченька, опасности, отказаться от возможности поговорить с женой, поцеловать дочь, взять ее за ручку и поиграть с ее пальчиками: этот пальчик хочет спать, этот пальчик лег в кровать… пусть даже один-единственный раз в жизни; мне приходится днем и ночью притворяться перед фалангистами Тарги, дабы выполнить работу, которую мне поручило высшее командование маки; должен держать ухо востро, когда работаю с детьми, чтобы они по-прежнему думали, что я всего лишь учитель и не прячу никаких беженцев и бойцов на чердаке школы; должен притворяться перед Валенти Таргой, чтобы он не заподозрил, что в школе останавливаются на ночлег люди, бредущие тропой страха, и я оказываю им помощь; я должен прятаться от женщин семейства Вентура, которые меня ненавидят, и скрываться от всех на свете, чтобы украдкой встречаться с необыкновенной женщиной, которая тоже прячется от всех на свете, чтобы увидеть меня, погладить меня по щеке, посмотреть на меня своими удивительными глазами и сказать мне кажется, я тебя очень люблю, Ориол, сейчас мы с тобой не можем быть вместе, но поверь мне, я найду выход, потому что я всегда нахожу выход из любого положения. Я должен прятаться от самого себя, потому что я был трусом. И вот теперь этот несчастный, никчемный болван Тарга терзается ревностью, поскольку догадывается, что мы с Элизендой видимся тайком. И самое ужасное, что это правда. Мы действительно встречаемся тайком, и для меня это истинное блаженство, и я ни за что не откажусь от этих встреч. Да, я знаю, что она мне не подходит, что я плохо кончу, но это неотразимая женщина. Боже мой. Я хочу бежать отсюда. Роза, помоги мне!

34

— Мне бы хотелось, сеньор алькальд, — говорил он, высоко подняв листок со своими записями, словно провозглашая тост, — чтобы вы воспринимали усилия преподавателей как выражение благодарности замечательному городу, где мы осуществляем преподавательскую деятельность, где учимся сами и рассказываем своим ученицам и ученикам о преимуществах мультикультурализма глобального, высокотехнологичного общества, в котором мы живем и в котором учим всех ценить синтез культур как процесс ментальной экспансии через трансверсальность, процесс, чрезвычайно обогащающий современного человека…

Боже мой, Жорди, что за пафосные речи; что ты плетешь, ведь единственное, чего тебе хочется, — это чтобы вокруг тебя было полно женщин…

— …И еще — почему бы и нет? — я прошу вас рассматривать эту экспозицию как дань памяти нашим коллегам, работавшим в иные, гораздо менее благоприятные периоды нашей истории… Ведь все вместе мы образуем единое учительское сообщество, служащее двигателем общественного прогресса.

А в моей истории были менее благоприятные периоды? Разве я когда-нибудь жила в таком угнетенном состоянии, как теперь? Я никак не могу разорвать порочный круг, подойти к нему и выпалить прямо в лицо Жорди хватит разглагольствовать и подумай немного: мы ведь знали гораздо более благоприятные периоды в нашей жизни, ты помнишь? Когда мы верили, что честны по отношению друг к другу, и, главное, свято верили, что останемся такими же честными на всю жизнь, да или нет, отвечай, да или нет?

Ее горестные размышления были прерваны протокольными аплодисментами всех собравшихся в актовом зале на открытии выставки «Полвека школьной жизни (1940–2002)». Она продлится целый месяц, до карнавала, и предполагается, что ее посетят все учителя комарки, многие из которых внесли свой вклад в подготовку. Алькальд объявил выставку открытой, и все принялись поглощать фаршированные оливки и картофельные чипсы, запивая фантой. Всегда прилежная и старательная Жоана воспользовалась всеобщей суетой, чтобы приклеить подписи к экспонатам там, где их не хватало. Жорди в сопровождении Майте с улыбкой направился к Жоане. Хотя Тина старалась не следить за перемещениями Жорди, она все же двинулась вслед за ним, отстав на несколько метров, со стаканом лимонада в руке. Один из коллег протянул ей чипсы, но она отказалась неопределенным жестом, означавшим несколько дней назад я узнала, что мой муж мне изменяет, и у меня нет настроения поглощать жареный картофель, потому что у меня засел сгусток боли в желудке и он отказывается принимать пищу. Больше я ничего тебе не расскажу, потому что ты расплачешься от сочувствия. Тем временем Жорди подошел к секретарше.

— Поздравляю, — сказал он, держа в руке оливку. — Все получилось просто великолепно.

— Я бы предпочла, — сухо ответила Жоана, — чтобы вместо того, чтобы поздравлять меня сейчас, ты бы хоть немного помогал мне в последние дни. И к Майте: — Каталог так и не подготовлен.

— Но зато мы открыли выставку точно в срок.

Тина смотрела, как Жоана с недовольным видом приклеила последнюю бумажку, указывающую на происхождение пяти образцов школьных мелков, чудесным образом сохранившихся в цельном виде и обнаруженных в одной из школ долины Феррера, и тут же удалилась в канцелярию, поскольку у нее всегда были неотложные дела. Жорди с Майте постарались скрыть замешательство. Тина внимательно вгляделась в эту парочку и попыталась представить их себе в полночной тьме в теплых куртках в дверях айнетского хостела. Она не была полностью уверена, но это вполне могла быть Майте. Да. Это могла быть Майте. Она директор школы, а значит, обладает большей свободой передвижений по сравнению с остальными. Очень даже может быть.

Она чуть не поперхнулась, когда парочка прелюбодеев направилась к ней в тот самый момент, когда она в очередной раз отказывалась от закуски, которую предлагал ей все тот же коллега, вознамерившийся, судя по всему, все-таки накормить ее и не подозревавший, что, помимо несчастий, у нее еще было четыре лишних килограмма. Предательница Майте озабоченным тоном:

— Ты не знаешь, почему Жоана не в духе?

Ей очень захотелось сказать, что кому уж быть не в духе и даже более того, так это ей, потому что вы поколебали мои представления о морали, и мне не с кем этим поделиться, и вы рушите мою жизнь. Если только это действительно ты, Майте. Но вместо этого она ответила не знаю, понятия не имею, думаю, это нервы. Она ведь здорово вкалывала в последнее время, не так ли?

— Все делали то, что должны были делать, — парировала в свою защиту Майте.

Тина не обратила на ее слова никакого внимания, поскольку увидела, что Жорди, жестом попросив у них извинения, удаляется от них с сияющим выражением на лице. Ага, так, значит, это не Майте. Она обернулась, чтобы посмотреть на встречу Жорди с его истинной возлюбленной, но увидела лишь, как он обнимается с Микелом Дардером. Ага, Майте, значит, это все-таки ты. Они с Майте тоже улыбнулись Дардеру. Вообще-то, строго говоря, лишних килограммчиков у нее шесть, хотя ей непросто это принять. В какую-то минуту Тина чуть было не спросила Майте зачем ты так со мной? Но вовремя спохватилась, взглянула на Дардера, поприветствовала его издалека, он так же издалека ответил на ее приветствие… И тут услышала, как, будучи не в силах совладать с собой, все-таки говорит Майте зачем ты так со мной?

Майте, которая уже было отошла от нее, остановилась с раскрытым ртом; вся царившая вокруг суета и гул разговоров разом испарились. Остались только Тина против Майте и желание понять, почему происходит то, что никогда не должно было произойти, если бы мы сумели остаться честными по отношению друг к другу. Спустя несколько секунд:

— Кто и что делает с тобой?

— Да ерунда, забудь…

— И все-таки что ты имела в виду?

— Ничего-ничего, считай, что я ничего не говорила. — И самым невозмутимым тоном: — Извини.

И, покинув изумленную Майте, она сказала себе, что ей все надоело, она по горло сыта всеми этими передрягами и единственное, чего ей сейчас по-настоящему хочется, так это оказаться в обществе Доктора Живаго.

Однако она еще нашла силы вернуться в актовый зал и тщательно осмотреть стенд, на котором экспонировались некоторые сделанные ею фотографии со всеми их недостатками, в частности школа в Торене накануне сноса и огромная карта, на которой она отметила школы, где собирала материал. Отметки на карте удивительно точно совпадали с радиусом действия людей лейтенанта Марко, эскадрона, почти полностью состоявшего из уроженцев Пиренеев, всех без исключения горцев; эскадрона, который, как она обнаружила в результате своих последних изысканий, имел обыкновение игнорировать официальные директивы, исходившие из Тулузы.

Хотя есть ей совсем не хотелось, она взяла оливку, чтобы пожевать хоть что-то, и огляделась по сторонам. Какой-то учитель рассказывал алькальду, какие героические усилия ему пришлось предпринять, чтобы отыскать бог знает какой материал, а алькальд старался скрыть напавшую на него зевоту. К ней подошла Жоана с какими-то сложенными пополам бумажками.

— Тебе ведь это интересно, не так ли?

Тина вскользь взглянула на бумажки: вырезки из газет того времени.

— Где ты это откопала?

— В старой школе в Сорте. Судя по всему, какой-то учитель собирал те немногие сообщения, что публиковали в прессе о маки.

— А ты не знаешь, что это был за учитель? — Тина принялась жадно рассматривать вырезки.

— Нет. — И после короткой паузы: — Почему тебя так интересует… война?

— Потому что один учитель, будучи героем партизанского сопротивления, вошел в историю как оплот фашизма в нашей комарке. Мне хотелось бы восстановить справедливость…

— И для кого, по-твоему, это может представлять интерес?

— Для нашей общей памяти. — Она опустила взгляд, поскольку ей показалось, что произнесла это с излишней торжественностью. — Для его семьи. Для его дочери. Для меня.

— А ты что, знакома с его дочерью?

— Нет. Я даже не знаю, жива ли она.

— Да, прошло немало времени.

Ну как объяснить ей, что она внутренне содрогается от одной мысли о том, что люди совсем не такие, какими кажутся, будь то Ориол Фонтельес или Жорди? Или что ей гораздо проще иметь дело с Фонтельесом, чем с Жорди. Она сосредоточилась на Ориоле из трусости. Сколько трусов на таком крошечном пространстве, бог мой. Может быть, поделиться своими проблемами с Жоаной? Рассказать о Жорди? Или о визите к врачу? Или об Арнау?

— Думаю, на самом деле я делаю это для себя, — сказала она, как бы подытоживая свои рассуждения.

Жоана пристально взглянула ей в глаза, и Тина, поняв, что у нее дрожат руки, опустила их вместе с вырезками вниз, чтобы Жоана ничего не заметила.

— Что слышно об Арнау?

— Ничего. Говорит, что очень счастлив.

— Вы к нему не ездили?

— Нам не позволяют. Должно пройти какое-то время. Но мне кажется, я все же пренебрегу запретом.

Больше они ни о чем не говорили. Обе испытывали некоторую неловкость. Жоана дотронулась до ее плеча, словно говоря до свидания, и Тина осталась наедине со своим разочарованием в Арнау, моем сыночке, добровольно избравшем путь, против которого я столько боролась, прилагая все усилия, чтобы никто не мог навязать ему его. Мой сын, другая жизнь. Как и дочь Ориола, которая живет с убеждением, что ее отец — фашист, а это неправда.

Она взглянула на вырезки. Просмотрела две или три. Серия из трех очень хороших, правда слегка пожелтевших фотографий, запечатлевших площадь Сант-Элой, а может быть, Главную площадь с памятником, надпись на котором трудно было разобрать. Она подошла поближе к свету, чтобы получше разглядеть снимок. Как гласила подпись под ним, это был простой, но весьма выразительный памятник погибшим, открытый в тысяча девятьсот сорок четвертом году и почти сразу же разрушенный взрывом заложенной под него бомбы. Фотография была сделана ровно пятьдесят семь лет пять месяцев и восемь дней тому назад, и за монументом можно было разглядеть фигуры какого-то рабочего и мальчика; мальчик смотрел на камень и выглядел насупленным. Шел дождь. На заднем плане расположилась, судя по всему, влюбленная парочка: юноша обнимал девушку за талию, и, возможно, они целовались. Еще там стояло несколько мужчин в белых пиджаках, напомнивших ей музыкантов оркестра «Платерия». Они разглядывали памятник и, вероятно, со знанием дела обменивались мнениями о нем. Еще несколько человек смотрели, по всей видимости, на фотографа (Перет из дома Молинер). Это был снимок, полный интересных деталей, которые, судя по всему, ускользнули от внимания фотографа, поскольку очевидно, что главным объектом фотографии был монумент. В момент, когда фотограф сделал второй снимок, с крупным планом памятника, уже без людей, оставалось всего три секунды до рокового взрыва бомбы, которому суждено убить фотокорреспондента. Маки убили Перета из дома Молинер, который всегда голосовал за левых республиканцев, пока в этом мире еще можно было голосовать.

Третья фотография, снятая совсем в ином стиле и, очевидно, выполненная другими руками, запечатлела произведенные взрывом разрушения и властного вида мужчину, который проклинал красных коммунистов и сепаратистов, что губят наше Отечество, а люди, смертельно напуганные терактом, убегали с площади, восклицая храни нас Пресвятая Богородица. Снимок отображал также огромный кусок камня, отколовшийся от памятника и отброшенный на расстояние десяти шагов, и явственно передавал терпкий запах пороха, с помощью которого был произведен взрыв. А в нижней части фотографии — нечеткий, расплывчатый силуэт мужчины, который бежал, думая доченька моя безымянная, в какой же страшный мир мы тебя впустили.

Тина перебрала другие вырезки. Материал был очень интересный. Он не имел никакого отношения к книге, над которой она работала, но зато, несомненно, был связан с Ориолом. Огромное тебе спасибо, Жоана, подумала она, глядя на дверь канцелярии.

35

Весеннее небо, чистое, яркое, блестящее; колючие, как иглы, звезды пытаются объяснить Жауме Серральяку, что их световое послание невозможно разгадать, слишком уж оно древнее и далекое. Но Серральяк не обращает никакого внимания на звезды. Он рассеянно взглянул на созвездие, похожее на латинскую букву «m», не подозревая, что Кассиопея была виновницей семейного несчастья, когда, движимая гордыней, похвалилась, что ее дочь Андромеда превосходит красотой нереид. Это самих-то нереид! Неслыханная дерзость. И вот теперь она неподвижно застыла на студеном небе вместе со своим супругом Кефеем, рядом с Андромедой и ее возлюбленным и спасителем Персеем. Сколько страстей над головой Серральяка, сколько наказаний, оборванных ударом ножа судеб. А он равнодушно смотрит на небо и спокойно докуривает последнюю сигарету, ломая голову над тем, как, черт возьми, правильнее составить заявление на второй кредит, чтобы залатать возникшие после ремонта грузовика прорехи в бюджете. Дрожа от холода, он застегнул молнию своего толстого свитера до самого горла.

Анемичная лампочка на этой стороне площади окончательно погасла, как в далекие дни его детства, когда отряды маки или группы охваченных страхом мужчин, женщин и детишек — полные ужаса глаза и заиндевелые косички, — трепеща от непредсказуемости бытия, брели по тайной тропе к школе, где они могли несколько часов передохнуть на пути своего нескончаемого странствия в неизвестность. Правда, Серральяк об этом даже не догадывался. Сидя за своей партой в левом ряду, у стены, он внимательно разглядывал карты, которые помогали ему предаваться мечтам, и представлял, как гребет, поднимаясь вверх по синей, с зеленой каймой, ленте Амазонки, и, достигнув коричнево-белой зоны, истока великой реки, издает такой мощный крик, что он разносится по всей Америке, от Берингова пролива до Огненной Земли.

— Что случилось, Жаумет?

— Просто… у меня голова кругом идет от Амазонки…

— Почему это?

— Ну, представляете… сколько в ней уместилось бы Памано. Или Ногер.

Ориол смотрел в синие глаза Жауме Серральяка, пытаясь увидеть в них его суть. Возможно, это единственный из его учеников, кто постоянно размышляет, единственный, кто в другом месте и в другое время мог бы добиться больших успехов в науке; но в Торене, если только его отец не решит иначе, он будет изучать мотыгу, траву, корову, овцу и, если немного повезет, разведение тяглового скота, за которым большое будущее, поскольку все мулы и ослы были реквизированы во имя военных целей. А возможно, он будет изготавливать могильные плиты и кровельную черепицу вместе со своим отцом, Серральяком-каменотесом.

— Амазонка… по меньшей мере в тысячу раз больше Памано.

— Ничего себе, — восхищенно и уважительно произнес мальчик.

— Да.

Больше за весь этот холодный день Жаумет не произнес ни слова, потому что все время пытался представить себе тысячу рек Памано вместе, и долина Ассуа превращалась в его воображении в исполинскую реку, такую же невообразимую, как легендарный морской простор. Вот о чем грезил мальчик, в то время как над его головой, под школьной крышей, две испуганные девочки старались заглушить свой страх, чтобы никто из простодушных учеников не рассказывал потом у себя дома о том, что на чердаке школы мыши и крысы всхлипывали, как девочки с полными ужаса глазами и золотистыми косичками.

Но Серральяк так об этом никогда и не узнал, ибо голова у него была занята совсем другим: он не только мечтал о дальних краях, но и уже начал помогать отцу обрабатывать плиты специальным каменотесным молотком; а еще он всегда восхищался Вентуретой, еще до того, как того убили, потому что тот умудрялся за полтора часа добраться до Кома-Алты и вернуться обратно. Сейчас лампочка не горела вовсе не потому, что ее вывернул учитель, дабы обеспечить незаметный проход беженцев, а потому, что Портулес — никчемный работник: получает твердое жалованье, а работает мало и к тому же из рук вон плохо. И почему на него никто не пожалуется? Серральяк завидовал его зарплате муниципального служащего; живет себе припеваючи, а у меня постоянно сердце не на месте из-за невыплаченного кредита; а тут еще распределительный вал у грузовика полетел, когда я, дурак, загрузившись под завязку, опрометчиво поехал по этой адской дороге на Пужалт.

Тут внезапно распахнулась дверь дома Грават, и Серральяк, только что докуривший сигарету и бросивший окурок на землю, неподвижно застыл на скамейке под покровом темноты, с удивлением глядя на женский силуэт, который возник в дверях с каким-то свертком в руке. Сеньора Элизенда. Сеньора Элизенда с узлом одежды. Она выбросила его прямо в лужу у стены дома. Шлеп — и заляпанная грязью одежда неподвижно застыла на земле, словно неимоверно устала. Сеньора Элизенда вернулась в дом и закрыла за собой дверь. А Жауме Серральяк сказал себе, что лучше ему не трогаться с места, потому что представление не закончено. И тут, словно боги в звездном небе подчинялись его мыслям, дверь дома Грават вновь распахнулась, и оттуда показалась какая-то белая фигура. Голый, разутый мужчина беззвучно выругался, вбирая в себя холод торенской ночи конца апреля, схватил промокшую одежду и попытался натянуть заляпанные грязью носки; потом стал яростно рыться в куче одежды, и тут дверь вновь открылась и энергичная рука выбросила на середину площади пару ботинок, издавших глумливый звук, после чего дверь закрылась, а голый мужчина выругался, на этот раз громко, но при этом поспешил подобрать свою обувь. В это мгновение Серральяк разглядел его лицо в свете мифических звезд: да это же тот придурок, что пугалом торчит целыми днями на лыжных трассах; говорят, он пользуется большим успехом у девиц в Барселоне. Этот кусок дерьма на палочке и сеньора Элизенда? Черт знает что! Да еще в доме Грават. Это уж вообще ни в какие ворота не лезет. Далекая и недоступная, почти как созвездие на небе, сеньора Элизенда и это соломенное чучело в солнечных очках.

Жауме Серральяк превратился в сграффито на стене собственного дома, лишь бы этот парень не заметил его присутствия. И тут же разозлился на себя, поскольку если кому и надо что-то скрывать, так этому чертовому лыжному инструктору, а вовсе не ему, который просто вышел выкурить последнюю сигаретку на скамейке у дома, когда его жена и дочь уже легли спать. Однако, несмотря на это, он не шелохнулся, потому что в Торене уже давным-давно все усвоили, что с обитателями дома Грават лучше не иметь никаких дел. Этот тренер и сеньора Элизенда. Обалдеть! Получается, что сеньора, эта скромница, скупившая половину земельных угодий в округе и перепродавшая их потом, как говорят, за сумасшедшие деньги, святоша, якшающаяся с капелланами, канониками и епископом Сеу, получается, что она трахается с каким-то там лыжником.

— Я не верю.

— Но я это видел своими глазами. В чем мать родила посреди площади.

— Это невозможно. Чтобы сеньора Вилабру…

— У сеньоры Вилабру такие же ноги, как у всех. А если есть ноги, то есть и сочленение между ними.

Это была своего рода декларация принципов, которую Жауме Серральяк изложил за стаканчиком карахильо в таверне Ренде этому сукиному сыну из страховой компании, который категорически отказывался признавать, что поломка распределительного вала является несчастным случаем, а не следствием аварии.

— Поверь, мне это известно из надежного источника: мне в этом поклялся один несчастный, что живет прямо напротив ее дома, ну тот, что изготавливает надгробия и всякие там штуки из камня.

— Но это невозможно.

— Очень даже возможно: сеньора Элизенда Вилабру тешится с юнцами, а потом вышвыривает их на улицу нагишом.

— Получается вроде как оргия, что ли?

— Не знаю; за что купил, за то продаю. Я даже ни разу не был в Торене; мне ни к чему, я ведь занимаюсь страхованием, понимаешь?

— Да. Но то, что ты рассказываешь, очень серьезно.

— Мне об этом рассказал человек, который живет как раз напротив ее дома. Думаю, все так и есть.

— В деревне устраиваются оргии, сеньор уполномоченный.

— Я не верю.

— Распорядитесь провести расследование.

— Не вам мне указывать, что я должен делать. Наверняка это всего лишь наговоры кого-то, кто хочет ей навредить. Эта женщина очень, очень…

— Уверяю вас, мне это известно из достоверного источника. Из очень надежного источника.

— Как уполномоченный представитель, я считаю себя обязанным просить вас провести расследование, сеньор.

— Если все так серьезно, как говорят… — Озабоченное постукивание карандашом по столу.

— Я убежден, что это преувеличение. Грязные инсинуации кого-то, кто хочет ее очернить. Но все выяснится в процессе расследования, сеньор.

— Что ж, проведите его. Но помните: благоразумие, осмотрительность, сдержанность, тактичность и благопристойность, сеньор уполномоченный.

Сеньора Элизенда закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, словно желая воспрепятствовать проникновению в дом Грават слухов, которые, вне всякого сомнения, с этой минуты начнут расползаться по деревне и за ее пределами. Она услышала проклятие, которое процедил сквозь зубы Кике, а вслед за ним — громкие удары в дверь. Говорю тебе как есть: даже не натянув до конца брюки, он в ночной тиши принялся колотить в дверь дома Грават ботинком, крича открывай, или пожалеешь, и за несколько секунд до того, как в трех или четырех окнах стоящих на площади домов вспыхнул свет, сеньора Элизенда распахнула дверь, схватила Кике за волосы и втащила его в дом. Больше я ничего не видел, хотя на улице оставался еще долго, но все было так, как я тебе рассказываю, не сойти мне с этого места, если я вру.

— А теперь послушай меня. — Кике все еще держал ботинки в руке и тяжело дышал от ярости. Она, не глядя на него, сказала спасибо, Кармина, можешь возвращаться в постель, все под контролем.

— Но… вам звонят, сеньора.

— В такое время?

— Говорят, это срочно.

— Хорошо, я сейчас подойду.

— Что? Что я должен слушать? — Кике, задыхаясь от гнева, наконец обулся и отряхнул грязь с рубашки.

— Я не люблю повторять одно и то же. Если ты хоть одно слово скажешь кому-нибудь про наши отношения, тут же умрешь, я это тебе обещаю. И я не шучу.

— Ой как страшно.

— Что ж, попробуй — и увидишь. Учти, ресурсов у меня предостаточно.

— Сеньора, говорят, что…

— Спасибо, Кармина. — И не оборачиваясь к ней: — Я же сказала, что ты можешь отправляться в постель.

Когда Кике закончил одеваться, сеньора Элизенда вновь открыла дверь; прежде чем выйти, парень в бессилии сплюнул на пол и, глядя ей прямо в глаза, сказал а ты знаешь, я ведь трахнул твоего сына. Ему ужасно понравилось. Конченый педераст. Хочешь узнать подробности — звони.

Элизенда закрыла дверь за своей историей с Кике и, обернувшись, увидела в дверях гостиной Кармину, испуганную, в ночной рубашке; направляясь в комнату и не глядя на служанку, она сказала Кармина, завтра утром ты соберешь чемодан и покинешь этот дом.

— Но…

— Я оставлю тебе деньги здесь, на полочке…

— Сеньора, я не…

Но сеньора уже вошла в комнату и взяла трубку стоявшего на каминной полке телефона.

— Слушаю.

— Сеньора Вилабру?

— Да, это я.

— Я звоню по поводу вашего дяди.

— Что с ним?

Настоятель резиденции с огромным сожалением вынужден был сообщить ей, что, похоже, на этот раз все более чем серьезно, что с беднягой случился удар и теперь он наполовину парализован, не может двигаться и…

— А что говорит врач?

— Что сделать ничего нельзя, сеньора.

— Понятно. Через час я буду в резиденции.

— Но мы отвезли его в больницу и…

— Я сказала, что через час буду в резиденции.

Она предпочла сама сесть за руль, ехать в полном одиночестве, рыдать от ярости, выплакивая свою душевную боль, исходить безудержным криком, направляясь к перевалу Канто. Когда она прибыла в резиденцию, примыкающую к Епископскому дворцу, ее там в полной растерянности ждал отец Льебарья.

— Его только что соборовали. Эту ночь он не переживет. — И бросив взгляд на здание: — Но он… он в больнице.

В сопровождении священника Элизенда поднялась в комнату, которую занимал ее дядя Аугуст. Войдя туда, она обернулась к мужчине и сказала ледяным тоном святой отец я бы хотела какое-то время побыть одна, будьте добры, уважьте мое горе.

Директор, ничего не понимая, поспешил закрыть за собой дверь. Элизенда внимательно осмотрела помещение: кровать, все еще не прибранная; трость ее дяди, бесполезно прислоненная к стене; на столе — вместо трудов Фомы Кемпийского раскрытая книга математических игр с остро заточенным карандашом на странице с ответами. В первом же ящике она нашла то, что искала, — незаконченное письмо, адресованное епископу Сеу и новому постулатору дела о беатификации Досточтимого Ориола Фонтельеса-и-Грау, принявшего смерть за веру; в нем неровным, но достаточно разборчивым почерком отец Аугуст сообщал я стою перед ужасным выбором, мучительно терзающим мою совесть, ибо я должен выбрать из двух зол. Что бы я ни сделал, я обреку себя на вечные муки. Если я промолчу, то сделаюсь соучастником обмана; если заговорю, то нарушу священную тайну исповеди. Я слишком слаб, чтобы противостоять сей ситуации, и посему, посоветовавшись со своим исповедником, хочу предупредить вас, высокочтимый монсеньор, что располагаю весьма серьезными доводами, позволяющими полагать, что рассмотрение дела о беатификации Досточтимого Ориола Фонтельеса не может быть продолжено. Точка. Незаконченное письмо без слов приветствия и прощания, но с указанием имени адресата. Черновик, полный сомнений.

Когда спустя четверть часа отец Льебарья робко постучал в дверь, сеньора Вилабру надтреснутым голосом ответила войдите. Она сидела на стуле и вытирала платком глаза. Святой отец выразил соболезнование горю сеньоры и погрузился в скорбное молчание.

— Вы не будете столь любезны дать мне адрес больницы?

Отец Льебарья объяснил ей, как проехать в больницу, уже на улице, после чего, закрыв дверцу машины, Элизенда высунулась в окошко и спросила святой отец, вы не знаете, кто был исповедником моего дяди?

— Исповедником?

Она ждала ответа, готовая тронуться в путь.

— Зачем вы хотите это узнать?

— Я хочу поблагодарить его за все, что он сделал для моего дяди.

— Так вот это я его исповедник.

— Большое спасибо, святой отец. Я навещу вас через несколько дней, чтобы должным образом выразить вам свою благодарность.

Она завела мотор и оставила настоятеля резиденции в еще большей растерянности, чем когда она приехала.

Самым ужасным был его взгляд. Хуже, чем предсмертные хрипы, чем легкое дрожание плеча, чем повисшее в палате ощущение неизбежной смерти. Взгляд. Он пристально смотрел на нее полуприкрытыми глазами, словно ненавидел ее всей душой.

— Он никого не узнает, — заверил ее врач. — Наука здесь бессильна.

Да нет, он прекрасно меня узнал. Он смотрит на меня и приговаривает к мукам ада; и от этого взгляда у меня все внутри содрогается.

Но ты должен знать, что все это делается во имя благой цели, и не тебе указывать мне, что я должна делать, ибо я непреклонна в достижении поставленной цели: рассказать всему миру о том, что Ориол был мучеником и что я хочу почтить его память. Разве ты с самого начала не воспринял эту идею с неподдельным энтузиазмом, и ты, и отец Бага? А теперь я не могу повернуть все вспять. Это абсолютно невозможно, и я ни за что на свете этого не сделаю. Кроме того, я сказала Богу, что добьюсь этого. И если ты не желаешь этого понимать, мне все равно. Я делаю это во имя уважения к любви всей моей жизни и клянусь тебе, что дойду до конца.

— Дядя, вы меня слышите?

Он меня проклинает. Но не такая уж я плохая, дядюшка; ты, конечно, думаешь иначе, но я все делаю во имя добра. Три дня назад я исповедовалась, и теперь я чиста. Почти. Не тебе судить меня, ты не имеешь никакого права так на меня смотреть.

— Присядьте, сеньора. Подумайте же и о себе тоже.

Я только о себе и думаю. Дядя, ну почему ты так жесток? Разве ты не понимаешь, что теперь для меня уже нет ходу назад? Ты думаешь, что тебе все известно, но ты и половины всего не знаешь. Неужели ты не понимаешь? Все случилось так, как случилось, и если я чему-то в этой жизни и научилась, так это что события нельзя изменить по чьей-либо воле; надо принимать их такими, как есть. В этом и заключается сила человека. И если кто-то намерен судить меня за то, что я всего лишь постаралась сохранить память о своем отце и брате и воздать справедливость своей единственной любви, пусть он сперва посмотрит, а так ли он сам свободен от грехов, ибо всем в этом мире есть что скрывать. И не говори мне больше о прощении. Это не я должна прощать, а мои отец и брат. И моя любовь. Да, моя любовь, дядя, что в этом плохого. Тебе не понять, что значит безумно любить человека. Тебе не понять, что, хотя прошло столько времени, я каждую ночь думаю об Ориоле, несмотря на все, что случилось и о чем ты даже не догадываешься. У меня вся душа истерзана. Я вспоминаю о нем каждую ночь. Ты ведь не представляешь себе, что такое страсть и на что мы ради нее способны. Мгновения, которые я провела в объятиях Ориола, необыкновенно меня обогатили; это стоило того, дядя. Благодаря этим коротким тайным свиданиям я познала рай. Все остальные решения, делающие меня с каждым днем все богаче, не имеют для меня никакой ценности, дядя. А вот сохранить память об Ориоле, чтобы он навсегда был удостоен заслуженных почестей, действительно важно. Наперекор всем стихиям. Даже наперекор Богу, да простит меня Господь. И клянусь, я никогда не сниму с шеи этой цепочки с крестом, до самого дня своей смерти, дядя Аугуст.

— Сеньора Вилабру.

— А?

— Отец Аугуст мертв.

Взгляд отца Аугуста не изменился: он источал ненависть, был неподвижен, его полуоткрытые глаза пристально смотрели на нее, обвиняя во всех смертных грехах, как ты несправедлив, дядя Аугуст.

— Вы могли бы закрыть ему глаза?

Любил Слово Божье. Любил Науку. Оплакивал смерть брата и племянника, коварно убитых группой анархистов ФАИ из Тремпа и испытывал греховное желание мести. Жил в изгнании в Риме, где познакомился с Массимо Вивальди, который вдохновил его на написание труда «О пространстве целых функций конечного порядка». Высказывал серьезные сомнения относительно попытки Уайтхеда и Рассела свести математику к логике с помощью аксиоматики теории множеств. Однако после прочтения «Principia Mathematica» превратился в страстного поборника их теорий. Дважды был кандидатом на получение Филдсовской премии, однако после возвращения из Рима обосновался в Сеу, где занимал удобную для него должность каноника, позволявшую ему весь день-деньской размышлять о функциях действительной переменной. При этом проявлял слабость в отношениях со своей племянницей, по его собственному мнению холодной и бездушной от природы фурией, которая умудрилась впутать его в клубок абсолютно неразрешимых противоречий. Вот что заключало тире, которое высек между 1878 и 1971 годами ничего не подозревавший Жауме Серральяк. Да у тебя получается лучше, чем у меня, сынок, признался Пере-каменотес, который имел обыкновение убивать свое пенсионерское время в ныне перешедшей к его сыну мастерской, перечитывая отрывки из трудов Бакунина (которые были для него теперь не столько доктриной, сколько воспоминанием об эпохе идеалов), проводя рукой по мраморным блокам и ворча себе под нос, что сегодня камни совсем не те, что раньше.

Наверняка это надгробие будет самым шикарным из всех, что он когда-либо создаст, ибо у простых людей в горах нет за плечами такого груза истории. Ну а кроме того, заказчица не поскупилась на расходы, только вот со сроками торопила. Жауме Серральяку пришлось днем и ночью работать в мастерской, высекая на камне краткий итог жизни и надежд святого отца шрифтом Perpetua Titling MT; завершив работу, он выкрасил буквы черной краской, чтобы они выделялись на гранитной плите благородного серого цвета. Настоящее произведение искусства. Бедный святой отец, он уже давно был мешком с костями. И каменщик снова подумал кто бы мог подумать, что сеньора Элизенда… Конечно, она очень красивая и элегантная сеньора, но в любом случае… Послушай, какой кошмар. А между тем сеньора Элизенда в одиночестве, без Кармины беспокойно прогуливалась взад-вперед по внутреннему садику дома Грават и не уходила в дом до самой ночи, когда Кассиопея почти завершила свой полный оборот и утонченная Андромеда проплыла над Тореной. Однако сеньора не обращала никакого внимания ни на звезды, ни на бурлящие в их созвездиях страсти. Слишком напряженная жизнь кипела у нее внутри, слишком взволнована она была, слишком много неотложных вещей ей следовало сделать — например, разорвать на мелкие кусочки и спустить в унитаз письма ее дяди или не сломиться духом при воспоминании о взгляде умирающего, ведь он был страшнее, чем тот, которому пришлось противостоять Персею, когда он победил горгону Медузу там, наверху, в стране звезд.

Часть четвертая

Нения по палачу

Дорогая полиция, я — Бог.

Джон Аллен Мухаммед, Вашингтонский снайпер

Introibo ad altare Dei. Ad Deum qui laetificat iuventutem meam. Adiutorum nostrum in nomine Domini. Deus qui fecit caelum et terram.

Отец Релья почти не помнит текста молитвы на латинском языке и удивляется, как быстро летит время. Уже лет двадцать или тридцать он не проводит службы на латыни. Тридцать лет, боже мой. Непростительно.

Задолго до чтения Евангелия среди скамей для почетных гостей начинают циркулировать листовки, которые кто-то благочестиво прячет в карман, чтобы прочесть по завершении службы, а некоторые все же читают, после чего поднимают головы и тревожно оглядываются по сторонам, словно их застали за совершением преступления.

— Возьмите.

Отец Релья берет листок. Разворачивает его, думая, что это новая инструкция, расписывающая ход сложных церемоний сего торжественного дня, и с удивлением читает мы, члены Испанской фаланги, от имени испанского народа высказываемся и ратуем за долгожданную и в высшей степени желательную канонизацию каудильо Испании, генералиссимуса Франсиско Франко Баамонде. Да здравствует Франко, вставай, Испания. И номер абонентского ящика для выражения одобрения. Черт знает что… То есть… Возмущенный священник комкает бумажку и демонстративно бросает ее на пол, стараясь, чтобы все это заметили. Не надо смешивать все в одну кучу и путать божий дар с яичницей, говорит он себе, чтобы успокоиться. Сидящий справа от него мужчина наклоняется, поднимает скомканную бумажку, подносит к спинке впереди стоящего сиденья и разглаживает ее; потом старательно складывает ее пополам и властным жестом возвращает священнику.

— У вас выпало это, — сурово и осуждающе произносит он.

После чтения Евангелия секретарь Священной конгрегации обрядов подходит к алтарю, в то время как папа с помощью заботливого священнослужителя, в пелерине, но без ризы, садится в кресло и внимательно слушает. Секретарь Конгрегации обрядов повествует на латыни о героических добродетелях кандидатов, которые сегодня пройдут обряд беатификации, завершая свою речь торжественной декламацией: Tenore praesentium indulgemus ut idem servus Dei beati nomine nuncupetur. Взволнованный отец Релья поднимает кверху палец и говорит сидящему слева от него сеньору Гуардансу, имея в виду только что сказанное секретарем итак, позволим вышеназванному рабу Божьему отныне нарекаться Блаженным. Ну, что-то в этом роде. С этого момента школьный учитель, досточтимый Ориол Фонтельес, мученик Церкви, убитый коммунистическими ордами; рядовой первого класса досточтимый Кшиштоф Фуггс, убитый нацистскими ордами; сестры милосердия Досточтимая Небемба Вгенга и Досточтимая Нонагуна Вгенга, убитые стихийными революционными ордами; а также медсестра, Досточтимая Кох Кайусато, убитая пиратскими ордами, удостаиваются звания Блаженных. Церковь через святого отца верховного понтифика торжественно провозглашает, что вышеназванные слуги Божии, чьи героические добродетели были предварительно должным образом оценены, отныне причислены к лику Блаженных, удостоены вечной благодати и могут служить объектом культа.

Когда секретарь завершает свою речь, двое служек — высокие, светловолосые, с тщательно выбритыми затылками, делающими их похожими на мормонов, — срывают похожую на простыню ткань, закрывавшую до этого престол, и перед собравшимися предстают пять крупных снимков пяти новоявленных Блаженных Католической церкви. Мультирасовый иконостас, как же отрадно созерцать его. Наша Церковь универсальна и всеобъемлюща даже в своих мучениках. Второй в ряду, после солдата в военной форме, — Ориол Фонтельес на единственном сохранившемся снимке; все, кто был знаком с нашим героем, разглядят на фото часть воротника и отвороты его новой, с иголочки фалангистской формы. Аминь.

Отец Релья снова комкает бумажку и бросает ее на пол. Мужчина справа склоняется, поднимает ее и вновь разглаживает. Только сейчас священник вдруг вспоминает слова, которые недавно какая-то незнакомка прошептала ему во мраке собора. Немного хриплый, усталый голос произнес хотят причислить к лику Блаженных человека, который не верил ни в Бога, ни в Церковь. Говорят, он принял мученическую смерть.

— Что ж, прекрасный конец.

— Вы прекрасно меня понимаете, святой отец. Этот человек не верил ни в Бога, ни в рай, ни в искупление, ни в Святое причастие, ни во власть Святой Матери Церкви… в общем, ни в святых, ни в чертей.

— Но почему ты интересуешься моим мнением, дочь моя?

— Потому что я хочу помешать этому.

— Но зачем, если ты в это не веришь?

— Потому что этот человек не заслуживает того, чтобы память о нем была так извращена.

Молчание. Полумрак под величественными сводами пустынного собора. Полная темень в душе священника, не понимающего, в какую сторону ему направить свои мысли. Он посмотрел на решетку исповедальни, но за ней по-прежнему хранили молчание. Пауза продолжалась так долго, что в какой-то момент он подумал, что странная дама, пришедшая к нему на исповедь, исчезла, впрыснув ему в кровь немного ада.

— Советую вам не вмешиваться не в свое дело, дочь моя, — сказал святой отец сухим тоном после долгого молчания. Потом он проконсультировался по этому вопросу с одним из вышестоящих священнослужителей, и тот ответил ему если скажут, чтобы тот, кому известно какое-либо обстоятельство, препятствующее акту беатификации, сделал шаг вперед, ты его сделаешь, сын мой.

— А если не спросят?

— Тогда молчи и забудь об этом навсегда.

— Больше не роняйте, — говорит ему мужчина справа, снова протягивая бумажку, требующую канонизации Франко.

Между тем сидящая на привилегированном месте сеньора Элизенда, спокойная, бледная, склонив голову, внимает пояснениям адвоката Газуля относительно выставленных фотографий. Марсел с сыном время от времени поглядывают на часы, ну это правда невыносимо долго, целая вечность. Мерче сидит с невозмутимым выражением на лице. Газуль, обеспокоенный видом Элизенды, не отрывает от нее взгляда. Он не осмеливается спросить как ты себя чувствуешь, поскольку давно привык ограничиваться лишь ответами на вопросы и переживать свои тревоги в одиночестве.

У Элизенды такое странное выражение лица, потому что она хочет заплакать, но у нее ничего не получается. Она вспоминает последний вечер, удивление, страх, стыд, неуклюжее оправдание, его глаза, смотревшие на меня в упор, когда я в полном смятении оторопело вынуждена была сказать это наш учитель, дядя, он пришел за книгами. А потом… Ну почему, почему мне вдруг вздумалось попытаться разгадать этот взгляд, почему я захотела узнать, о чем ты хотел поговорить со мной, зачем я в недобрый час надела пальто и вышла? Ориол, ну скажи, почему, ведь мы так любили друг друга… Несмотря на горький сгусток воспоминаний, даме не удается проронить ни единой слезинки. Блаженный Ориол. Видишь, Боже? Я предупреждала Тебя, я говорила Тебе, что у меня это получится.

На более отдаленных скамьях льют слезы грузные сеньоры, энергично распространяются листовки о Франко и кто-то шепчет посмотрите-ка, сколько испанских святых, как приятно. Самый могущественный из них — святой Хосемария Эскрива де Балагер-и-Албас. Пожалуй, настал подходящий момент, чтобы инициировать процесс канонизации святой королевы Изабеллы Католической; да, надо работать над этим. А еще дальше, в глубине, возле колонны, отец Релья вспоминает об одной странной исповеди, мечтая оказаться в долине Ассуа и с наслаждением внимать вечному напеву Памано.

36

Надпись на могильной плите Перета из дома Молинер гласила: Педро Монер Каррера (1897–1944), и пока Пере Серральяк-каменотес вырезал ее, душевная боль чуть не разорвала ему грудь. Конечно, я должен был предостеречь его, но, когда он делал этот проклятый снимок, я беспокоился лишь о том, чтобы Жаумет не задерживался в опасном месте. Конечно, мне надо было сказать Перет немедленно удирай отсюда, сейчас здесь все взлетит на воздух, уходи от греха подальше.

На церемонии в приходской церкви Сант-Фелиу представители властей занимали места в первых рядах справа; места слева были оставлены для Энкарнасьон (бедная женщина) и сына покойного, который работал в Лериде и приехал на похороны с выражением полного оцепенения на лице; это выражение не покидало его на протяжении всего похоронного ритуала. Среди представителей власти были отмечены сиятельнейшие сеньоры алькальды и главы местных отделений движения из Сорта, Алтрона, Риалба, Монтардита, Торены, Льяворси и Тирвии (гражданский губернатор, которому помешали безотлагательные дела, передал свои извинения и соболезнования), а педагогический корпус комарки присутствовал почти в полном составе, за исключением тех учителей, что отправились проводить заслуженные отпуска в родные места, разбросанные по просторам родины.

Перет из дома Молинер. Пере Монер Каррера, думал Ориол, уставившись ничего не выражающим взглядом в затылок отца Колома, который отправлял мессу так, словно доверял свои личные секреты алтарю, не желая делиться ими с окружающими.

В своей проповеди, произнесенной на чванливом испанском, священник обрушился с обвинениями в адрес коммунистических варваров, гневно обличая бандитов, которые хотят нарушить мир. Разве мало у нас было войн? Разве мы не хотим, чтобы слово «война» раз и навсегда исчезло из нашего обихода? Разве мало у нас накопилось боли? Две, три, четыре секунды паузы, словно он читал лекцию в семинарии и ждал, когда студенты ответят да, святой отец, более чем достаточно. Однако никто даже не пискнул, и священник завершил проповедь обличением вандальских актов, печальным примером которых служил устроенный маки (которых, разумеется, не существует) взрыв памятника мученикам крестового похода, унесший жизнь Перета, республиканца и атеиста, которому сейчас устраивали церковные похороны под председательством франкистских властей, отчего его Энкарнасьон еще горше заливалась слезами, говоря про себя хорошо, что ты не видишь всего этого, Перет, потому что если бы ты вдруг поднял голову, то тут же снова умер бы от расстройства. В это время кто-то дернул Ориола за белый форменный пиджак, и он обернулся. Хасинто Мас, шофер Элизенды, вручил ему какую-то бумажку, и Ориол едва успел сунуть ее в карман, когда беседовавший с алькальдом Сорта Валенти внезапно уставился на него, словно следил за всеми его движениями. В это же время отец Колом, полуобернувшись к пастве, литургически вознес кверху руки, широко разведя их в стороны, и провозгласил Dominus vobiscum, после чего все собрание разом встало и ответило cumesprintutuo, падре.

В ту ночь Валенти Тарга вызвал его в мэрию. Вечер, как это нередко случалось в последнее время, он провел в хостеле Айнета, погрузившись в аромат нарда и пелену тайны, которую разделял с ними лишь водитель со шрамом на лице; они с Элизендой поклялись в вечной любви и нетленной страсти. Ориол сказал если верить Данте, это наша любовь движет солнце и светила.

— Как красиво.

— Кажется, я счастлив.

— Настанет день, когда мы сумеем разрешить нашу сложную ситуацию, клянусь тебе.

А пока они будут жить, таясь от Сантьяго и Розы, от Тарги, от всей Торены, от властей, от маки, от коров и слепней и даже от тетрадок, предназначенных для дочери не-знаю-как-тебя-зовут, витая в облаках, твердо зная, что теперь они — неразрывное целое…

— Возьми. Это золотой крестик.

— Очень красивый. Но я не могу…

— Возьми его, пусть он всегда напоминает тебе обо мне.

— Но мне не нужно никаких крестов, чтобы… Ой, да он раскололся.

— Вторая половинка останется у меня. Ты только свою не потеряй. Не волнуйся, цепочка крепкая.

Она надела половинку крестика ему на шею, словно удостоив медали атлета; он склонил голову в знак любви и признательности, посмотрел на блеклые стены комнаты и подумал, что, пожалуй, он достиг высшего пика несказанного счастья и очень не хочет, чтобы посещающие его время от времени мучительные опасения и предубеждения похитили у него столь счастливый момент; и он сказал себе не знаю, не знаю, но я правда не могу и не хочу отказываться от ее поцелуев, ее ласк и еще много-много раз хочу погружаться в эти нежные бездонные глаза, мне жаль, мне очень жаль…

— Немедленно заканчивай эту долбаную картину, или я тебя расстреляю.

Ориол только что молча вошел в кабинет. Тарга, спиной к двери и подбоченясь, созерцал собственный портрет, стоявший на мольберте. Ориол подошел к портрету, откупорил бутылку со скипидаром, выбрал две относительно чистые кисти, нанес на палитру немного коричневой, синей и белой краски и взглянул в сторону стола. Валенти между тем уселся в кресло и принял соответствующую позу. Он все еще не снял форму. Потом посмотрел Ориолу прямо в глаза и сказал это была шутка. Но при этом даже не улыбнулся. Пристально глядя на алькальда и не произнося ни слова, Ориол приступил к изображению глаз модели, стараясь передать ледяную синеву этого взгляда, такого острого и колючего. Возможно, это из-за иссиня-черного зрачка в центре. Или из-за всей той ненависти, что он в себя вобрал. Он подумал о ненависти, и тут его мысли обратились к Вентурете, к Розе, к тебе, моя дорогая доченька, и я написал лучшие глаза, какие когда-либо создавал или создам в своей жизни. Они казались живыми. Нет, они были живыми, ты должна их увидеть. Ты можешь их увидеть, если захочешь.

За час он доработал фон картины и сказал все, я закончил. Тебе не придется меня расстреливать.

Валенти Тарга тут же вскочил, чтобы увидеть конечный результат. Несколько секунд он разглядывал портрет, явно испытывая определенное смущение. Возможно, ему было неловко созерцать самого себя в присутствии Ориола, ведь мужчина, как правило, не смотрит на себя в зеркало в присутствии другого мужчины. И ничего не сказал. Воздержался от комментариев. Потом достал из мундира бумажник и положил на стол стопку купюр; Ориол в это время вытирал кисти, стараясь не смотреть на эту кучу денег.

— Ты знаешь, — нарушил молчание алькальд, — мне тут пришло в голову, что мы с тобой могли бы основать общество.

Ориол продолжал молчать, сосредоточившись на очистке кистей.

— Ты что, обиделся на то, что я тебе сказал о расстреле?

— Какое общество? — Ориол подошел к столу и взял деньги.

— Я подыскиваю клиентов, а ты пишешь портреты. Ну конечно, немного попроворнее, чем этот.

— Прекрасная идея.

— За пятьдесят процентов.

Похоже, мне повезло, что реальная угроза смерти помешает мне стать экономическим партнером Тарги. Что ж, неплохой повод не слишком переживать по поводу смертельной опасности, которой подвергают себя все, кто вольно или невольно оказался связанным с лейтенантом Марко.

37

Марсел женился семь месяцев назад, двадцать четвертого апреля, как и планировала его мать, и за все это время изменил Мерче всего шесть раз, но при этом с шестью разными женщинами, то есть эти измены ничего для него не значили; Элизенда просматривала донесения Хасинто Маса о состоянии брака ее сына, которые с каждым разом становились все более небрежными и расплывчатыми, и сначала думала даже не знаю, что лучше, то ли дать ему нагуляться вволю, то ли все же посадить на короткий поводок. Однако постепенно Марсел стал расширять свои горизонты, и жизнь, разумеется не без помощи Мерче, предоставила ему возможность обнаружить, что в мире, помимо черных трасс, существуют и другие привлекательные вещи. Например, есть красные трассы, зеленые и любого другого цвета, потому что клиенты семейных трасс гораздо больше тратят на бары и прокат детских лыж; и не стоит рассчитывать на то, что все вокруг будут покупать симпатичные крохотные лыжики, из которых детки вырастают самое большее через два сезона. Все-таки прокат — ужасно прибыльное дело. Кроме того, Марсела Вилабру-и-Вилабру буквально огорошило еще одно недавнее открытие, а именно что в мире помимо лыжного сезона есть и другие немаловажные вещи и многие люди спокойно живут и даже иногда счастливы без чудесных лыж «Россиньоль». И даже без лыжных ботинок, представьте себе. А потом, скоро «Бруспорт» будет звучать не менее престижно, чем «Россиньоль», поскольку марка «Бруспорт» постепенно уверенно завоевывает свою нишу на рынке, особенно в замкнутом мирке специалистов по лыжной акробатике. За беспрекословное подчинение требованию матери приступить к работе в компании Марсел получил от сеньоры Элизенды подарок — длительное пребывание в Хельсинки (два незабываемых совокупления с двумя норвежскими, или какими там, валькириями из Хельсинки), во время которого он с удивлением увидел, что по шведским телевизорам (исключительно цветным) все короткие, холодные, темные и пасмурные северные дни напролет беспрестанно транслируются прыжки с трамплина, а также соревнования по лыжным гонкам и слалому; тогда-то ему и пришло в голову, что на лыжах для прыжков с трамплина марку «Бруспорт» следует размещать на тыльной стороне лыжи, потому что так во время прыжка ее смогут увидеть многочисленные телевизионные болельщики и лыжники сделают нашей продукции бесплатную рекламу. Ведь здесь, в Финляндии, эти норвежцы рождаются с лыжами под мышкой, и я хочу добиться, чтобы это были лыжи «Бруспорт». Что меня бесит, так это что я не могу здесь сказать, откуда я, потому что здешние тут же хмурят брови и говорят Франко дерьмо, и вообще Испания им кажется чем-то страшно далеким, а еще они часто путают ее с Италией или Португалией, и даже с Грецией — в общем, с бедными странами, расположенными где-то там на юге, под вечным солнцем. Ну что это за бескультурье путать Грецию с Испанией, Португалией или Италией! Хотя мне, в общем-то, на это наплевать, я только хочу продавать этим норвежцам продукцию «Бруспорт», причем оптом, то есть в половину магазинной цены. И что это они тут мне мозг выносят с Франко, сколько можно, черти драные!

Еще Марсел Вилабру-и-Вилабру узнал, что, если не принимать должных мер, Мерче может забеременеть, и — бац! — она таки забеременела, ну хорошо, я, конечно, рад, но не знаю, думаю, нам все-таки рановато заводить детей, правда? И еще твердо усвоил, что для осуществления своих грандиозных планов ему следует без всяких сожалений расстаться с Паласиос, Костой, Рикелме, обоими братьями Вила, с Гитерес, Гарсией Риалто, Кандидой и хотя бы одной из Пиларик, не знаю, наверное, с той, которая так здорово трахается, да, с ней. И он уволил Пиларику, которая так хорошо трахалась, обоих Вила, Гитерес, Рикелме, Косту и Паласиос, и они подали на него в суд, потому что Пако Серафин им дырку в башке проел и мозг весь вынес, но это им не помогло, поскольку Марсел растолковал Газулю, что бы он сделал, если бы был семейным адвокатом, и Газуль провел весьма приятную, непринужденную и полезную для обеих сторон беседу с судьей третьей категории доном Марселино Бретоном Коронадо. И сеньора Элизенда, которая согласилась выделить Марселу уголок в кабинете, где он мог бы оправдывать свое жалованье, не слишком ей досаждая, с удивлением убеждалась в незаурядных способностях сына и его успехах на деловом поприще. В какой-то момент она даже пожалела о том, что прежде недооценивала Марсела. И что их отношения сводились к ну что ж, попробуем в другой раз, ступай! Да, все-таки груз его прошлого был слишком тяжел даже для таких крепких плеч, как у Элизенды.

— Мама, я хочу наполовину сократить персонал в секции готовой одежды и вдвое увеличить производство за счет материального стимулирования и увеличения количества рабочих часов. А то они ни черта не делают.

— Делай то, что считаешь нужным, Марсел, но только незаметно.

— Но незаметно не получится. Первым, кто вылетит, будет Пако Серафин.

— Не помню, кто это. А почему?

— Он из «Рабочих комиссий».

— Поосторожнее с ними.

— Не волнуйся, я его выгоню за аморальное поведение. Он тут изнасиловал… — Марсел потушил сигарету и поднес телефонную трубку к другому уху. — Знаешь, лучше тебе не знать подробностей, мама. Это такой случай, когда даже его собственные товарищи не смогут его защитить, а уж мне-то это как нельзя на руку, просто офигеть. В общем, мне обалденно повезло.

Марсел, тебе еще и тридцати не исполнилось, а ты уже вполне похож на моего сына.

Кроме того, Марсел Вилабру-и-Вилабру обнаружил, что в мире между двумя лыжными сезонами можно играть в теннис, пинг-понг (в Дании я видел замечательные складные столы, собираюсь торговать ими в Испании и Португалии), волейбол, хоккей на траве, хоккей на квадах, а в Скандинавских странах — в хоккей на льду, и в этих играх игроки тоже потеют и снашивают носки, спортивную обувь, наколенники, футболки, брюки, куртки и все, чем пользуются; так постепенно он превратился в своего рода посла доброй воли в Европе, хотя в год Олимпийских игр в Саппоро и Мюнхене ему все еще было неловко признаваться, откуда он, потому что Франко по-прежнему источал запах тухлой рыбы. Однако он быстро открыл для себя, что доллары являются чудодейственным дезодорантом.

Между тем сеньора Вилабру, которая уже шесть месяцев как благополучно избавилась от компрометирующей ее тени Кике Эстеве, этого вертопляса с лыжных трасс,

(— Как раз наоборот, уважаемый сеньор уполномоченный, — началось нервное постукивание карандашом по столу, — она положила конец этой, скажем так, болезненной связи.

— Значит, больше никаких оргий?

— Но это был чистый оговор, клевета, зависть, недоразумение, грязные сплетни… — Снова постукивание кончиком карандаша по столу. — Сеньора Элизенда неприкасаема или, по меньшей мере, непотопляема. Нам это известно уже много лет.

— Ну слава богу.)

наблюдала, как перед ней с отеческой улыбкой распахивают двери Дела. Заветная встреча началась словами ваше преосвященство, спасибо за то, что так скоро согласились принять меня, а он с другого конца стола, раскрывая объятия, ответил нет-нет, сеньора Вилабру, никаких ваше преосвященство, в крайнем случае монсеньор; никаких почестей, титулов и восхвалений… вы ведь понимаете меня, сеньора. И она ответила да, я вас прекрасно понимаю, монсеньор. После обмена любезностями свидание протекало среди грома и молний, улыбок, порывов холодного ветра, града, обещаний, признаний и договоренностей. В конечном итоге сеньора Вилабру решила не вступать в организацию, которая несколькими годами ранее отвергла ее, однако оказала Делу существенную финансовую помощь, более чем достаточную для того, чтобы заслужить полное расположение в качестве персоны грата, и в Риме тут же пришли в движение самые эффективные механизмы, необходимые для ускорения процесса беатификации Досточтимого Фонтельеса: Саверио, что там с этим Процессом, ну-ка принеси мне документы по нему. И оказалось, что вы правы, сеньора Вилабру, документы действительно застряли в одной из инстанций аудиторской службы Ватикана по причине непонятно каких препон чисто формального толка, мне так и не смогли уточнить, каких именно, и это несмотря на то, что на титульном листе документа указано, что шестого июля тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года его святейшество папа Пий XII признал чудотворный характер некоего излечения, свершившегося при посредничестве Досточтимого: обычно в таких случаях Процесс не приостанавливается. Но вы не беспокойтесь, сеньора, через несколько лет дело будет доведено до своего логического завершения. А теперь сугубо между нами: по какой причине вы с такой настойчивостью хлопочете о деле Фонтельеса? И монсеньор Эскрива и так далее с блаженной терпеливой улыбкой стал ждать ответа дамы.

Что ж, монсеньор, на мой взгляд, сия причина вряд ли может что-то значить для вас, но из соображений элементарной воспитанности и вежливости я все же поделюсь ею с вами: я делаю это во имя любви. Любви, что движет солнце и светила, монсеньор. Я поклялась, что всегда буду любить и почитать этого человека, что бы ни произошло, не важно, сможем мы заключить брак или нет. Я поклялась в этом в хостеле Айнета, где мы встречались тайком от всех. И да не бросит никто первый камень, ибо никому не дано познать высокую безгрешность наших чувств. Да, у нас была физическая любовь, это так, но она была лишь продуктом ошеломительной, глубинной, всепроникающей любви и уважения. Да, я никогда не была святой, но я твердо знаю, что наша любовь была священной. С самого первого прикосновения, когда его пальцы дотронулись до меня, чтобы поправить положение руки во время позирования для портрета, и до спокойного тона его голоса, надежности, которую источал его чистый взгляд… Его взгляд, такой же безысходный, как мой, тогда, в нашу последнюю ночь, словно мы оба знали, что случится… Я уже говорила, что совсем не святая, и замуж я вышла лишь затем, чтобы осуществить акт справедливости. Я не любила Сантьяго, но мне было удобно выйти за него замуж, дабы выполнить свою миссию. И с этим полным ничтожеством Таргой я легла в постель по той же причине. Но в один прекрасный день я познакомилась со своей большой любовью, я познала несказанную любовь, и она ускользнула у меня сквозь пальцы по вине жизни. А ныне, монсеньор, единственная память, оставшаяся об Ориоле, — это та, что храню я; больше никто о нем не помнит. Правда, остался небольшой след в Торене, деревеньке, в которую вы никогда не поедете, монсеньор, потому что там вы испачкаете туфли и подол сутаны. Так вот, в Торене остались две таблички, которые гласят улица Фалангиста Фонтельеса; это маленькая, круто поднимающаяся в гору и устланная коровьими лепешками улочка, которую местные жители упорно продолжают называть Средняя улица и по которой с момента ее переименования ни разу не прошли три женщины из этой деревни. Ориол не заслужил такого забвения, и я считаю, что несу ответственность за исправление этой ошибки. Политический режим Франко рано или поздно закончится, придут новые власти, которые решительно отвергнут все старое и снимут таблички. Первое, что они сделают, — переименуют улицы. И тогда Ориол умрет еще раз. Он был хорошим человеком, несмотря на все, что случилось. Конечно, он был фалангистом, но для той эпохи это вполне естественно; однако он вовсе не заслужил той ненависти, с какой о нем вспоминают. Вот по этим причинам, а также по некоторым другим, которые в данный момент не приходят мне в голову, много лет назад я приняла решение воспользоваться инициативой, предпринятой после ознакомления с обстоятельствами смерти сеньора Фонтельеса настоятелем нашего прихода и моим дядей, монсеньором Аугустом, которого вы прекрасно знаете; и состояла сия инициатива в том, чтобы начать процесс по провозглашению моего Ориола Блаженным. Я поняла, что режимы приходят и уходят, а Церковь непоколебима. И посему решила превратить Ориола в негасимую звезду сей Церкви. В конце концов Ориол станет святым, я и хочу дожить до этого момента. Дабы иметь возможность почитать его публично, монсеньор. Я совершаю огромное усилие, чтобы быть с вами до конца искренней, и лишь я одна знаю, чего мне это стоит. Беатификация и канонизация Досточтимого Фонтельеса превратились в главный смысл моей жизни — настолько, что я пожертвовала многими открывавшимися передо мной возможностями. И никто не вправе осуждать мой выбор. Однажды вы сказали мне, что я не могу вступить в Опус по причине одного аспекта моей частной жизни. Да, у меня был любовник, это правда. Он был у меня двенадцать или тринадцать лет. Да, я знаю, чтó вы мне на это скажете, но я никогда не была святой. Вот кто святой, так это Ориол. Я — женщина, которая любила мало, но очень глубоко и сильно. Думаю, и ненавижу я так же. Я оплакивала смерть и утрату Ориола так же, как в свое время смерть своего отца и брата. Плакала тайком от всех, на протяжении многих лет; тайком, потому что никто не должен был знать об этой моей душевной муке. Я плакала и беспощадно работала. Пока однажды не сказала себе хватит и убрала платок в карман. Я чувствовала себя очень одинокой, прежде всего потому, что мой муж весьма своеобразно воспринимал институт брака. Когда Сантьяго умер, я решила, что все, хватит мне одиночества, что у меня тоже есть право на… вы же понимаете меня, правда? И нашла себе паренька, который звезд с неба не хватал, но обладал хорошим здоровьем, всегда был под рукой и немного помогал мне в делах. Я не просила, чтобы он любил меня, нет, только ублажал в постели. И я никогда его не любила, хотя тень ревности в наших отношениях проскользнула. Я не прошу, чтобы вы это поняли, монсеньор, но тайная связь с этим сукиным сыном Кике Эстеве длилась до тех пор, пока не перестала быть тайной для других. А потом я дала обещание моему Ориолу и намерена сдержать его: больше в моей жизни не будет мужчин; я не могу позволить, чтобы хоть что-то выходило у меня из-под контроля. И потом, мною движет еще одна вещь… Понимаете, монсеньор, в глубине души мне кажется, что я все это делаю, чтобы отомстить Богу…

— Это моя дань памяти человеку, который не колеблясь отдал жизнь за Церковь и за целостность Святого Таинства Евхаристии, монсеньор. — Она, как и ее собеседник, благочестиво потупила взор и подтвердила: — Вот и вся причина, монсеньор.

38

Может быть, так я помогу тебе сохранить хоть какую-то память обо мне, доченька, набрала Тина на компьютере. После этой фразы на странице оставался лишь набросок лица мужчины, вероятно со светлыми глазами и достаточно обычным, правильным молодым лицом с мягкими чертами. Она долго смотрела на него, пробуя представить себе, как Ориол, стоя перед грязным зеркалом, пытается изобразить на листе бумаги свою собственную боль. Потому что это был автопортрет душевной боли: Роза уехала, разочаровавшись в нем и испытывая к нему отвращение, а он, неожиданно для себя превратившись в героя, не имел никакой возможности сказать ей я уже не трус. Он остро ощутил одиночество, оставшись наедине со своим автопортретом, сделанным перед грязным, облупившимся зеркалом в школьной уборной. Пока он рисовал его, он думал ах, как бы я хотел совместить желаемое с действительностью, чтобы эти страницы дошли до Розы, где бы она ни находилась, и она прочла бы их, все поняла и приняла взвешенное решение не возвращаться сюда, пока не минует опасность, ах, если бы я мог соединить явь с мечтой. Потому что через несколько дней мы либо будем свободны, либо погибнем, и я уже не смогу выбирать. Вот в чем неопределенность моего положения. Роза, дорогая, ты ненавидишь меня, потому что наверняка знала о том, что происходило у меня внутри, когда я ходил к Элизенде писать ее портрет. И ты, доченька, должна знать, что через неделю все будет кончено или… Он поспешно дописал автопортрет. Получилось потухшее, разочарованное лицо. Возможно, такое оно у него и есть в действительности. Он практически ничего не исправлял в этом карандашном наброске, словно изображал себя уже тысячу раз. И когда закончил, подумал, что этот рисунок мог бы послужить неплохой памятью для его дочери в случае, если судьба решит вскоре поставить финальную точку на его жизненном пути, потому что все последние дни он думал о смерти как об одном из вполне возможных обстоятельств сегодняшней ночи. Мне очень жаль, что я причинил тебе боль, Роза.

Тина поспешно закрыла тетрадь, поскольку услышала шум у входной двери. Секретные тетради Ориола Фонтельеса были тайной, которой она не хотела делиться с Жорди сейчас, когда Жорди не делился с ней тайной своей неведомой возлюбленной. Это было ее временной местью, пока у нее не хватает мужества прямо сказать ему ты бесчестный человек, а при этом кичишься своей порядочностью.

— Ты что делаешь?

Притвориться глухой? Послать его к черту? Сказать ему Жорди, нам надо поговорить, я знаю, что у тебя есть любовница? Или сказать это ты вызываешь у меня кашель?

— Ничего особенного, разбираю бумаги. Хочу оставить все в полном порядке до моего возвращения.

— Ты правда не хочешь, чтобы я с тобой поехал?

— Правда.

— Позвони мне, как только тебе что-нибудь скажут.

Тина не ответила. Что она могла ему сказать? Что ей очень жаль, что он сам не предложил отправиться к врачу вместе; что она не хочет, чтобы он ехал с ней, поскольку между ними возникла слишком большая пропасть; что ей очень страшно отправляться к врачу одной; и что есть у нее такого, чего нет у меня? Кто она? Я ее знаю? А? В общем, лучше ей ехать к врачу одной и в одиночестве пытаться побороть свой страх.

Жорди вышел из комнаты, на ходу снимая куртку. Она знала, что как только она сядет в машину, чтобы отправиться на пару дней в Барселону, на обследование к гинекологу, Жорди сочтет себя свободным от всех уз и, не стесняясь, бросится в объятия своей таинственной возлюбленной. Она знала это, была в этом абсолютно убеждена. Но не могла этому помешать. В конце концов, она тоже в каком-то смысле обманула его, потому что по приезде в Барселону она не пошла навещать никаких родственников, а отправилась в контору по усыновлению в поисках родившейся в сорок четвертом году девочки, у которой фамилия могла быть Фонтельес, а мать звали Розой. Если только она родилась в Барселоне. Потеряв два часа на безуспешные поиски в огромном ворохе данных, она решила пойти по призрачному следу, на который навели ее тетради Ориола, где упоминался некий доктор Аранда, возможно специалист по туберкулезу, работавший, возможно, в туберкулезной больнице. Однако и здесь ее ждало разочарование: послушайте, сеньора, на что вы рассчитываете, какой-то врач, работавший в сороковые годы… И она ушла с поникшей головой, думая, что, может быть, и правда пора остановиться, кто заставляет ее вмешиваться в чужую жизнь, ведь я не историк, не детектив, не родственница участников событий; однако она понимала, что безнадежно вовлечена в эту историю уже хотя бы потому, что прочла тетради Ориола. Пока Тина размышляла обо всем этом, направляясь к выходу из больницы, из-за стойки вышла медсестра, сидевшая рядом с той, к кому она первоначально обратилась, и сказала, что на чердаке больницы лежат пакеты с регистрационными карточками, в свое время рассортированные и перевязанные бечевкой, их очень легко разобрать; и когда у Тины все руки уже были перепачканы серой пылью, скопившейся на хрупких, с легким запахом плесени бумажках, она обнаружила среди врачей, работавших с сорок второго по сорок девятый год, доктора Жозепа Аранду и поняла, что если записи в те годы велись более-менее аккуратно, то она сможет отыскать имена пациентов доктора. В списках поступивших в больницу в интересующие ее годы она нашла десятки женских имен, среди них несколько Роз, но возраст ни одной из них не подходил. Когда Тина уже начинала понимать, что бездарно теряет время, ей пришло в голову посмотреть личное дело доктора Аранды. Оказалось, что он служил также и в больнице Торакс в Фейшесе. С поистине евангельским упорством она взяла новый след, отдавая себе отчет в том, что во второй половине дня у нее номерок к врачу и ей надо подготовиться к визиту, а вечером — ужин с матерью, к которому надо готовиться гораздо более тщательно, чем к посещению врача. Через два часа она уже сидела в архиве больницы Торакс в Фейшесе и оторопело смотрела на четыре карточки женщин с детьми. Только одну из них звали Роза. Роза Дакс. Но у нее был сын, а не дочь. Еще один ложный след.

В семь часов уже темнело. Женщина, о появлении которой извещал ее хриплый кашель, сидела с ребенком на руках в пустынном помещении с высокими потолками. Вошла сестра Рената.

— У доктора Аранды очень много дел, он будет занят до самой ночи.

Ответа она не дождалась, потому что в этот момент женщина потеряла сознание, но, падая, инстинктивно прикрыла новорожденного руками. Когда она пришла в себя, то обнаружила, что лежит в огромном зале на кровати, отделенной от других кроватей чем-то вроде тканевой ширмы, и над ней склонилось юное лицо сестры Ренаты; словно сквозь сон, она услышала, как монашка говорит да, она проснулась, доктор. И снова погрузилась в беспамятство, не в силах даже спросить о своем ребенке. Она не слышала, как доктор Аранда, нахмурив лоб, говорит все очень скверно, не знаю, можно ли что-то сделать; почему она пришла так поздно?

Некому было объяснить ему, что, когда Роза сбежала из Торены, сделав все возможное, чтобы ее муж не смог ее отыскать, она не поехала ни к каким родственникам и даже не связалась с ними. Она поселилась в очень скромном пансионе на Пласета-де-ла-Фонт, в Побле-Сек, и там благополучно разрешилась от бремени с помощью повитухи, которую кто-то из пансиона срочно отыскал поблизости. Мальчик выглядел здоровым и крепким; она дала ему имя Жоан и зарегистрировала как сына матери-одиночки, Жоан Дакс. Потом она написала письмо Ориолу, в котором сообщала Ориол, считаю своей обязанностью известить тебя, что у тебя родилась дочь и что она здорова. Я никогда не привезу тебе дочь, потому что не хочу, чтобы она знала, что ее отец — фашист и трус. Не пытайся найти меня и не посылай никого на поиски: я не живу у твоей тетушки, мы с дочкой справимся со всем сами. Я больше не кашляю. Наверняка это ты вызывал у меня кашель. Прощай навсегда. И, кашляя, она поставила подпись под этим полным лжи посланием в надежде на то, что теперь уж Ориол точно ее не найдет. Тина подумала как это жестоко; но я, пожалуй, сделала бы то же самое. Возможно. Хотя не знаю. Если я не в силах сказать Жорди в лицо, что он сукин сын, что бы я сделала на месте Розы? Поскольку Роза не желала получать на почте деньги, которые наверняка ей посылал Ориол, она стала зарабатывать на жизнь, штопая носки, изготавливая налокотники и наколенники и пытаясь забыть о том, что когда-то была счастлива и думала, что мир прекрасен. Вот чего она не предвидела, так это усиление кашля и лихорадку, которая больше ее не покидала. Поэтому она потратила те немногие деньги, которые ей удалось скопить, на нескончаемое путешествие в Фейшес в надежде, что доктор Аранда проведет тщательное обследование и поможет ей поправить здоровье. Но вместо того, чтобы поправить ей здоровье, смертельно усталый доктор Аранда, который к тому времени уже много часов проработал без перерыва, нахмурил лоб и повторил да, все очень скверно. А почему она спрашивала обо мне?

— Она сказала, что была вашей пациенткой. Вы ее не помните?

— Как я могу помнить всех пациентов, которых… А что с ребенком?

Ребенок выглядел совсем неплохо, словно твердо вознамерился проигнорировать тот факт, что он сын отца-фашиста и больной матери, что оба его родителя приговорены к смерти и приговор скоро будет приведен в исполнение. Малыш Жоан унаследовал все самое хорошее от Ориола и Розы и сладко улыбался, посасывая большой палец.

Доктор тщательно осмотрел младенца: с ним все было в порядке. Он вернул его сестре Ренате, которая приняла малыша на руки, в то время как врач никак не мог избавиться от мысли, что единственное, чего ему по-настоящему хочется, так это вдоволь полакомиться сей ангельского вида молоденькой монашкой; эта девушка, недавно назначенная старшей сестрой, источала такой восхитительный аромат юности, что он совершенно потерял голову; время от времени он ловил себя на том, что, глядя на нее, он живо представляет себе ее обнаженное тело и воображает, как заключает ее в свои объятия, а она улыбается и говорит я люблю тебя, доктор. Сестра Рената удалилась с ребенком на руках, но, прежде чем уйти, бросила на врача сияющий взгляд, такой сияющий, что мужчина решил, что она угадала его мысли, и покраснел. Ему даже в голову не пришло, что монашка просто очень взволнована, поскольку понимает, что ребеночек останется один, если его мать не переживет эту ночь.

Роза пару раз просыпалась, сказала, что сына зовут Жоанет, и под воздействием убедительных интонаций умиротворяющего голоса сестры Ренаты нехотя призналась, что отца мальчика зовут Ориол Фонтельес и что живет он очень далеко.

— Да хоть на краю света, скажи нам, где именно, и мы отыщем его.

— Нет, я не хочу, чтобы ребенок остался с ним.

— Почему?

Приступ кашля. Сестра Рената продолжала поглаживать ее руку и терпеливо ждала, пока больная успокоится. Потом мягко, словно смазывая слова вазелином, повторила:

— Так что, Роза… Почему ты не хочешь, чтобы малыш остался с ним, если он его отец?

— Потому что он… Я не хочу, чтобы мой сын воспитывался под его влиянием.

— Почему ты этого не хочешь?

— Мы мыслим по-разному. Совсем по-разному.

Сестра Рената помолчала. Ну и ну. Потом с недоверием на кончике языка:

— Политические разногласия?

Роза с неимоверным усилием слегка приподнялась на постели и хриплым голосом сказала сестре Ренате поклянись мне, что, если я умру, ты сделаешь все возможное, чтобы отец этого ребенка не смог никогда его найти.

— Клянусь, — сказала монашка-клятвопреступница.

— Спасибо. — Изнеможенная от совершенного усилия, Роза рухнула на постель, и ее взгляд затерялся в горячечном бреду.

— Не бойся, Роза, я с тобой.

Она оставалась с больной до тех пор, пока Роза, совсем обессиленная, не забылась тревожным сном. Тогда монашенка занялась осмотром ее сумки, надеясь найти хоть какую-то зацепку, пока не явилась ее сменщица. И тогда, вместо того чтобы отправиться спать, она прошла в свой рабочий кабинет, взвесила тяжесть грехов на стоявших там весах, сочла, что солгать — это меньший грех, чем бросить новорожденного на произвол судьбы, бросила взгляд туда, где Роза из последних сил боролась за то, чтобы выжить ради своего сына, и заказала телефонный звонок в деревню Торена. В руке у нее была карточка некоего Пере Серральяка, мраморщика из Сорта, проживающего в Торене. В Торене было всего десять телефонов. Ее с большим трудом соединили с телефонисткой; она попросила связать ее с Серральяком, но ей ответили, что у него нет телефона, и сказали, что могут сходить за ним. Тогда она прямо спросила об Ориоле Фонтельесе, и Синтета, телефонистка, крайне взбудораженная всем, что происходило в тот момент в Торене, сказала это учитель, что ли? Вы имеете в виду учителя? И монашка-клятвопреступница инстинктивно потупила взгляд, как, по всей видимости, делала это в присутствии доктора, и спросила так Ориол Фонтельес — учитель? И через несколько секунд добавила я должна с ним поговорить по чрезвычайно важному делу, очень серьезному делу.

Синтета, вся в слезах, не обнаружила учителя в школе и, заметив свет в церкви, подумала, что, может быть, священник… После долгого ожидания и пощелкивания в трубке сестра Рената услышала властный женский голос, который сказал слушаю, с кем я говорю. Сестра Рената объяснила, что ей необходимо во что бы то ни стало связаться с доном Ориолом Фонтельесом. Элизенда колебалась. Она собиралась было уже повесить трубку, но ее остановило природное чутье на важные вещи, хотя в тот момент ей было совсем не до тонкостей восприятия. Сестра Рената настаивала на необходимости разговора непосредственно с сеньором Ориолом Фонтельесом.

— Он не может подойти… Это… Это невозможно, — бесконечно усталый голос Элизенды.

— Но у меня для него крайне важное сообщение.

— Сеньор Ориол Фонтельес только что умер, — ледяной голос Элизенды.

— Простите. Я…

Несмотря на все, что происходило с ней в эту минуту, Элизенда сохраняла самообладание.

— О чем вы хотели с ним поговорить?

— Ну, понимаете… дело в том, что его жена умирает.

— Роза?

— Да. Их сын у нас.

— Но у Ориола Фонтельеса дочь.

— Нет, сын.

Несмотря на все, что в этот момент происходило в Торене, несмотря на все эти поистине ужасные вещи и даже на то, что все четыре общественные лампочки, не выдержав такого напора ненависти и злобы, разом погасли, Элизенда осознала важность известия и, стараясь не думать о звучавших на улице выстрелах, сказала:

— Я — близкий друг семьи. Поэтому я лично позабочусь о мальчике. Я отправлю своих адвокатов по адресу, который вы мне укажете.

Сестра Рената, вожделенная мечта доктора, услышав в этом невозмутимом голосе властные нотки, требующие от нее полного подчинения, повесила трубку, особенно обеспокоенная словом «адвокаты»; она решила, что, видимо, прежде всего ей следует посоветоваться с начальством, и подумала, что ей придется признаться в том, что она солгала у постели больной, а также что если бедная женщина все же выживет, то она не сможет смотреть ей в глаза; при этом она и думать не думала о том, что доктор, когда она рядом, не может оторвать от нее глаз и только и мечтает о том, чтобы провести доскональный осмотр ее тела, а также о том, что в свои двадцать с небольшим, спустя три года после того, как она вступила в орден с твердым намерением полностью посвятить себя служению немощным, она по воле обстоятельств оказалась единственной распорядительницей судьбы младенца.

Было уже темно, когда Тина вышла из больницы, размышляя над тем, что Роза так и не узнала всей правды о муже, который обманывал ее не только с любовницей, но и с тайной войной. Жоан. «Мою дорогую безымянную доченьку» звали Жоан, и в этой больнице его след окончательно теряется, как если бы мальчик умер вместе с Розой. Смятение, в которое ее погрузили сделанные открытия, не позволили Тине расслабиться во время посещения врача, и ее гинеколог, в этот раз необычно молчаливая, проводя осмотр, сделала ей больно, после чего, когда они уже сидели друг напротив друга, долго молчала, устремив взгляд в пустоту, отчего Тине стало совсем не по себе.

— Скажите мне все как есть, доктор.

Врач посмотрела на нее, потом робко, почти незаметно улыбнулась и порывистым движением взяла лежавшие перед ней бумаги, словно защищаясь ими от неведомого врага.

— Необходимо удалить опухоль, — наконец сказала она почти неслышно.

Ну вот, Тина всю жизнь боялась этого мгновения, и теперь этот отвратительный момент наступил. Теперь агрессивная химиотерапия в больших дозах, резкая потеря веса, облысение и смерть.

— Она очень большая?

— Метастаз нет, и это очень хорошо. Но операцию надо делать как можно скорее.

— Но я не взяла с собой пижаму.

Несмотря на все напряжение, доктор улыбнулась. Потом взяла ежедневник, и они определились с датой госпитализации. Врач заверила Тину, что будет все держать под контролем, что химиотерапия не будет слишком агрессивной, что опухоль обнаружена вовремя, я бы сказала, более семидесяти процентов за то, что все обойдется, сюрпризов в таких случаях практически не бывает, что Тине, в общем-то, насколько это возможно в подобной ситуации, даже повезло; и уже в такси, глядя широко раскрытыми глазами в никуда, она повторяла ни фига себе, и она еще говорит, что я должна быть довольна, и ужин с матерью был очень нелегким, особенно когда ей пришлось выдержать заупокойные причитания несчастной бабушки по поводу того, что ее единственный внук исчез, ничего не объяснив, ограничившись лишь коротким, торопливым звонком бабушка, я ухожу в Монтсеррат, а она: что значит «ухожу в Монтсеррат»? А он: я стану монахом. Бабушка подумала, что Арнау шутит, и никому ничего не сказала. Даже дочери не позвонила, поскольку просто-напросто не поверила. И теперь с открытым ртом выслушала подтверждение сей нелепой шутки от своей дурочки Тины, которая позволила бежать ее единственному внуку.

— Мама, не начинай. Так уж случилось, ничего не поделаешь.

— Это ваша вина.

Да, я знаю, что весь мир — моя вина, но думаю, что если Арнау захотел бы поделиться своими мечтами, он бы удивил нас ничуть не меньше, чем тебя.

— В этом нет ничьей вины. Он принял решение взрослого мужчины.

— Вы его плохо воспитали. — После долгого, многозначительного молчания: — Ну а как поживает Жорди?

Рога мне наставляет.

— Хорошо.

— А ты? Что с теми неприятными ощущениями?

Рак груди.

— Ничего, все прошло.

39

Мадам Корин (вне работы Пилар Менгуал) с тревогой посмотрела на даму и двух ее спутников. Она не смогла толком разглядеть лицо сеньоры, поскольку оно было скрыто темной вуалью.

— Вы понимаете, что если я сделаю то, что вы требуете, то потеряю клиента?

— Ваши производственные проблемы меня совершенно не волнуют, — сказал бледный адвокат Газуль, стряхнув на блюдечко пепел.

— А меня очень даже волнуют. — Она повысила голос: — Да что вы о себе возомнили…

— Если вы будете упорствовать, — мягко перебил ее Газуль, не глядя ей в глаза и делая затяжку, — нам не останется ничего иного, как отправиться в полицию, где мы заявим, что, вопреки официальному запрету самого каудильо, Гнездышко продолжает процветать, и укажем его точный адрес; скорее всего, первым делом здесь появится отряд возмущенных фалангистов, которые разнесут все в пух и прах; а потом явится полиция, и тогда мы расскажем о том, что случилось здесь в прошлое Рождество с галисийской девушкой. — Он выплюнул крошку табака и любезно улыбнулся мадам. — Это наше контрпредложение.

Мадам, побледнев от ярости, встала, подошла к одному из шкафчиков, открыла дверцу ключом, который у нее был в руке, и извлекла оттуда другой ключ, с которого свисала бирка с номером пятнадцать; у Элизенды екнуло сердце.

— Третий этаж. — Газуль вырвал ключ у нее из руки. — И бога ради, не шумите.

Полный мужчина незаметно подмигнул слезящимся глазом даме под вуалью, и все трое покинули гостиную Гнездышка, направившись к лестнице, ведущей на третий этаж.

— Черт бы побрал этих благородных сеньор, которые грязнее последней шлюшки, — пробормотала мадам, когда гости покидали гостиную. Все трое резко, как по команде, остановились.

— Что вы сказали? — спросил полный мужчина угрожающим тоном.

— Может, вы еще и злиться мне запретите? — ответила мадам, повысив голос и не демонстрируя ни малейшего страха.

— Оставьте ее, — приказала сеньора Элизенда, направляясь к лестнице. Оба мужчины бросили на мадам Корин самый испепеляющий взгляд, на какой только были способны, и последовали за сеньорой.

Газуль вставил ключ в замочную скважину, открыл дверь, и все трое без всякого предупреждения вошли в комнату. Дон Сантьяго Вилабру Кабестань (из рода Вилабру-Комельес и Кабестань Роуре) усердно занимался куннилингусом с молодой пышнотелой женщиной, которую Элизенда сразу узнала: шлюха Рекасенс. Тита, сестра Пили, Милонга, как ее все называют. Сеньор Вилабру, голый, с готовым к подвигам членом, испуганно обернулся. И тут же смертельно побледнел, увидев свою дражайшую супругу, которую не навещал уже пару месяцев, а может быть, и больше; Элизенда, убрав вуаль с лица, решительно направилась к сладкой парочке, в то время как Тита Рекасенс, не понимая толком, что происходит, судорожно сводила ноги. Сантьяго Вилабру прикрыл член обеими руками, а Тита тем временем спрыгнула с кровати с намерением исчезнуть.

— Не двигайся, — властно произнесла Элизенда.

Тайные любовники были так ошеломлены, что оказались не в состоянии контратаковать. Тита застыла на месте, а Сантьяго остался стоять, бледный, красный, зеленый, с единственным желанием оказаться где-нибудь в другом месте.

— Ну а теперь, — сказала ему Элизенда, — ты подпишешь пару бумаг.

— Но что происходит? Чего ты хочешь?

— Сеньор Карретеро, — заявила дама, указывая на сопровождавшего ее полного мужчину, — составит нотариальный акт, удостоверяющий данную ситуацию.

— Ах, ты хочешь меня шантажировать…

— Не знаю. — И обращаясь к Тите Рекасенс: — Мой муж приходит сюда два раза в неделю: один раз — к тебе, а другой — к проститутке. — С любезной улыбкой: — Будь осторожна, возможно, он тебя уже заразил какой-нибудь дурной болезнью, потому что ему нравятся женщины, поднаторевшие в своем нелегком труде.

— Да ты…

— Да. Сказать тебе, кто есть ты?

— Минуточку, сейчас я оденусь.

— Нет. Стой где стоишь.

— И не подумаю.

— Очень хорошо. — Обращаясь к Тите Рекасенс: — У тебя не смазался макияж, красотка? — И сухим тоном — Газулю: — Пусть войдут фотографы.

Однако никакие фотографы не вошли, Тита Рекасенс была отправлена в ванную комнату, а сеньор Сантьяго Вилабру Кабестань (из рода Вилабру-Комельес и Кабестань Роуре) сделал все, что от него потребовали, оставаясь при этом в чем мать родила. В первом документе речь шла об усыновлении четой Вилабру-и-Вилабру ребенка по имени Марсел, родители неизвестны.

— Это еще что такое?

— Не твое дело.

— Но что это за история?

— Подписывай молча.

Газуль протянул ему ручку, и для подписи документа Сантьяго Вилабру пришлось воспользоваться ложем греховной любви, на котором он совершенно нагой засвидетельствовал свое горячее желание усыновить ребенка.

— Что ты со мной делаешь, Элизенда?

— Что ты делал со мной все это время, с тех пор как мы вернулись? Да и раньше тоже.

Во втором документе речь шла о том, что сеньора Элизенда Вилабру Рамис (из семейства Вилабру из Торены и Пилар Рамис из Тирвии, той еще шлюхи, но лучше я промолчу из уважения к бедному Анселму) является бенефициаром по завещанию всего состояния сеньора Сантьяго, включающего в себя пять объектов недвижимого имущества в Барселоне, значительные земельные угодья в долине Ассуа и других районах комарки, а также крупные денежные капиталы, которые хоть и подверглись в последнее время заметному сокращению, но пока не в особо угрожающих масштабах, ибо сеньор Сантьяго Вилабру Кабестань (из рода Вилабру-Комельес и Кабестань Роуре) в свое время принял решение, что ему удобнее жить на ренту. Подписано и удостоверено в Гнездышке двадцатого ноября тысяча девятьсот сорок четвертого года.

Газуль тут же выхватил у Сантьяго ручку, словно опасаясь, что тот спрячет ее в каком-то непредсказуемом месте.

— Лучше тебе больше не приезжать в Торену, — сказала Элизенда. — А если все же такая необходимость возникнет, предупреждай заранее.

— У меня есть полное право приезжать туда, когда мне захочется, — решил он вставить для порядка. — Например, чтобы увидеться со своим сыном, разве нет?

— Я купила себе квартиру в Барселоне. Ты можешь оставить себе квартиру в Саррье, и будь добр, постарайся не приезжать в Торену. Даже ради того, чтобы взглянуть на моего сына.

— Вы получите копию нотариального акта, — безразличным тоном проинформировал его нотариус Карретеро.

— Я брошу ее в огонь.

— Разумеется, вы можете спокойно это сделать. — Юрист посмотрел ему в глаза и впервые за весь вечер улыбнулся и покачал головой. — Наверняка так вам будет приятнее. — К Элизенде: — Я закончил, сеньора.

— Вы можете продолжить свои милые игры, — любезно сказала Элизенда. — Хочешь, я тебе напомню, на чем вы остановились?

40

Небо было усыпано звездами, так что при их свете можно было передвигаться совершенно спокойно, не боясь на что-нибудь наткнуться. Пожалуй, он никогда не видел его таким чистым и ясным. Хлынувший во второй половине дня ливень до блеска отмыл все вокруг, не оставив ни пылинки. Он посмотрел на небо и сказал себе как бы мне со счастливым сердцем хотелось любоваться этим чудом. Уже давно все внутри у него обливалось слезами, и ему было неуютно оттого, что в мире существуют такие ошеломительные, берущие за душу картины, потому что он не мог разделить свои впечатления ни с Элизендой, которая уверена, что я спокойно сплю в своей школе, ни с Розой, которая не знает, что не такой уж я и трус, ни с незнакомой мне доченькой. Прежде чем вступить на белую ленту дороги на Шивирро у подножия скалы Фитера, возле того места, где заканчивается тропа, спускающая с горы Комета, командир взвода, угрюмый астурийский шахтер с блестящими глазами, остановился так резко, что Ориол, погруженный в свои переживания, буквально уткнулся в него носом. Весь взвод, как по команде, разом присел и замер на месте, воцарилась мертвая тишина, и Ориол понял, что эти люди давно привыкли при необходимости безропотно превращаться в камень. Вполне возможно, что внутри у них тоже все обливается слезами; но они умели полностью сливаться с окружающим пейзажем. Он невольно сделал глубокий вздох, и тут же чья-то рука нервно ущипнула его за спину, давая понять, что лучше молча умереть от удушья, чем перестать быть камнем. И тут он понял, в чем причина их остановки. По дороге, на которую они собирались выйти, приближался звук шагов и веселый перезвон колокольчиков. Козы? Овцы? Коровы? Задолго до того, как он смог что-то разглядеть, послышался хриплый голос пастуха. Когда же его взгляд немного привык к более светлой, чем окружающий пейзаж, ленте дороги, он увидел, что веселенькими овечками была целая рота полицейских, а пастух был в чине капитана. С какой стати они патрулируют местность на такой высоте? Наверняка в голове военного командования произошли какие-то изменения, потому что до этого момента они систематически избегали подобных рейдов по Сьерра-д’Алтарс и лесным массивам, поскольку опасались, что на такой пересеченной местности не успеют отреагировать на внезапное нападение и понесут серьезные потери.

Вооруженная до зубов отара овец прошла мимо немногочисленного взвода маки, основательно усиленного местным школьным учителем, который дрожал как осиновый лист. Отару сопровождал густой терпкий запах, который, словно эхо, возвещал о ее появлении. После долгого ожидания командир взвода поднялся. Ориол подошел к нему.

— Они ходят тут уже много часов. Похоже, эта рота сбилась с пути, — шепнул он ему на ухо.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что они идут в противоположную от Сорта сторону, бредут ночью и при этом еще засветло попали под дождь.

— Откуда ты это знаешь?

— Разве ты не заметил, как они воняют мокрой шерстью? Они точно заблудились!

Пулемет и восемь патронных лент, по три ручных гранаты на каждого и восемь винтовок, нерасторопных, но надежных. Взвод из десяти человек бесшумно повернул назад и устроил засаду на повороте на Соланет. Они установили пулеметный расчет с двумя пулеметчиками прямо на дороге, скрыв его за скалистыми валунами, что чередой спускались к месту их дислокации. Сигналом послужат два выстрела, которые нейтрализуют пастуха и подпаска, командира и его помощника; они надеялись, что, оставшись без раздающего приказы начальства, жандармы бросятся врассыпную вниз по горе, пытаясь увернуться от пулеметных очередей и выстрелов из восьми винтовок. Это была чистой воды импровизация, результат которой трудно было предугадать, и командиру взвода очень хотелось, чтобы лейтенант Марко находился сейчас рядом и одобрил тактический план учителя, который, похоже, оказался гораздо более смекалистым, чем можно было подумать.

Самое сложное — совладать с пальцами, которым не терпелось нажать на курок еще до того, как вся полицейская рота покажется из-за поворота. Командир прицелился в пастуха, послышались первые выстрелы, и пулемет начал изрыгать смертоносные очереди. Ориол Фонтельес, учитель младших классов, разумеется, не знал, что с военной точки зрения лучший способ планирования атаки состоит в том, чтобы предвидеть реакцию противника и превратиться в его слепую судьбу, как сестра Рената, вожделенная мечта доктора. Ориол не знал этого, потому что никогда не принимал участия в реальных военных действиях, а в момент боевого крещения человеку никто не будет объяснять таких тонкостей, хотя, судя по всему, у меня явно есть склонность к решению стратегических задач. Ты ведь не ожидала этого? Вот видишь, я изучал педагогику, а мог бы прославиться… Хотя сейчас мне не до шуток, Роза. Кому я пишу, тебе или нашей дочке? Не знаю. Но как бы то ни было, я не могу не рассказать тебе, что был совершенно ошеломлен, видя, как при первых же выстрелах жандармы действительно бросились врассыпную, беспорядочно, наугад паля по внезапно возникшим из-за буков призракам и питая напрасную надежду, что капитан или лейтенант скажут им, что надо делать (пастух — с пулей в гортани, а подпасок — в приступе паники, ни жив ни мертв, пластом на земле); они стремглав метнулись вниз по склону, огибая буки и надеясь таким образом избежать страшной участи, ибо снизу никаких выстрелов не доносилось. Еще тридцать исполненных призрачных надежд шагов, и они послушно рухнули в овраг Форкальетс, издавая пронзительные крики, заглушавшие шум выстрелов, которые сыпались на них с обрыва, и распластали свою память на белых камнях пропасти, словно осознав, что именно из этих каменных плит с бесконечным терпением вырубает свои надгробия Пере Серральяк-каменотес. Словно спеша завершить цикл. Словно тоскуя по теплу студеной могилы.

Ориол стрелял из маузера. Он был уверен, что убил двоих или троих. Троих. И не испытывал ни малейших угрызений совести, потому что перед его взором сияли огромные глаза Вентуреты, которые смотрели на него в зале мэрии, видимо в надежде, что учитель проявит смелость и спасет его. И еще он слышал хрип смертельно напуганного крестьянина из Монтардита, их маяка; но кого он больше всего мечтал видеть перед собой, так это Валенти Таргу. Он бы разрядил с десяток обойм в его левый глаз, чтобы хоть немного высветлить свои воспоминания о Вентурете.

На следующий день, после долгих часов поисков (местность и доступ к ней были совсем непростыми), власти подвели итог подлой и предательской операции несуществующих партизан, врагов Отечества: шестнадцать человек с размозженными черепами на дне оврага Форкальетс, капрал, который, как фаршированная маслина, завис на ветке бука, когда тоже радостно спешил расплющить себе голову на дне пропасти, четырнадцать человек, убитых выстрелами из винтовки, семь обездвиженных раненых, а остальные — белые от ужаса, убедившиеся в том, что провести ночь одному в лесу или на голой горе под открытым небом, судорожно сжимая маузер, до рези в глазах вглядываясь в темноту, гораздо страшнее, чем просто умереть от холода. Ну и плюс к этому капитан с разверзнутым ртом и несчастный подпасок, все еще парализованный от страха и от мысли о крестном пути, который ему предстояло ныне преодолеть, ибо он не мог предъявить ни единой охранной грамоты хотя бы в виде легкой раны, что смягчила бы позор его малодушия.

Лейтенант Марко смотрел на командира взвода и на Ориола Фонтельеса. Ученик генерала и всезнайка.

— Двенадцать человек против более чем восьмидесяти врагов. — Он взглянул на своего товарища. — Безрассудство никогда не считалось воинской добродетелью.

— Но мы действовали наверняка. Место было просто идеальное. — Указывая на всезнайку: — Понимаете, он здорово разбирается во всех этих маневрах. — И с некоторым восхищением: — Это была его идея.

— Это не его дело, — сухо сказал Марко, все еще мрачно глядя перед собой. Потом сделал знак, чтобы они следовали за ним.

Они вошли в самое просторное помещение дома, пол которого одновременно служил потолком хлева; когда-то, во времена нищенские, но гораздо более счастливые, содержавшаяся там скотина обогревала своим теплом тех, кто наверху дрожал от холода. Там их уже давно поджидали десять обветренных лиц. Злых лиц. Лейтенант Марко без проволочек объяснил им, в чем состоит Большая Операция, почему следует зажечь тысячу очагов напряженности в зоне проведения акции и что практически операция уже началась, поскольку этой ночью была ликвидирована целая рота жандармерии. Теперь нужно многократно множить подобные акции, заставить их сильно нервничать везде и повсюду.

— А в чем все-таки состоит Большая Операция?

— Армия маки захватит полуостров и свергнет фашистскую диктатуру.

Молчание. Задача была гигантской и немыслимой для людей, измотанных каждодневным бегством от врага.

— И что, у маки так много людей?

— Мы привлекаем людей извне. И изнутри тоже. — Лейтенант инстинктивно взглянул на Ориола, но тут же отвел глаза. — Это будут очень напряженные недели.

— А когда все начнется? И откуда? Кто руководит операцией? Какова возможность того, что?.. Что предполагается затем? Они рассчитывают на то, что народ восстанет? А они знают, что люди устали? Они все взвесили?

— Больше мне ничего не известно. У меня только приказ сообщить вам об операции.

— А почему мы не можем присоединиться к армии маки?

— Наша миссия состоит в том, чтобы превратиться в огромный гнойник на фашистской заднице, как сейчас, только еще больше.

Вот так, доченька: играешь со смертью, чтобы в конечном счете превратиться в прыщ на заднице. Итак, моя великая цель на данный момент — стать мерзким фурункулом на заднице франкистской армии и всех фашистов, вместе взятых.

Спустя двадцать восемь лет после описанных событий в овраге Форкальетс уже не оставалось никаких останков погибших в хитроумной ловушке учителя из Торены. Сын Пере Серральяка давно закупал мрамор у оптовика из Сеу, который, в свою очередь, делал закупки в самых разных местах. Много снега выпало с той поры. Марсел безукоризненным движением притормозил лыжи как раз в том месте, где его отец когда-то порекомендовал командовавшему взводом астурийскому шахтеру установить пулемет: посередине дороги, чтобы перерезать путь пастуху и подпаску и вызвать разброд, шатание и панику в оккупационном овечьем стаде.

— Здесь. Вот здесь, — сказал Марсел. С ним был не пулемет, а девушка с длинными черными волосами, прикрытыми желтой вязаной шапочкой; она затормозила в точности в том месте, в котором велел Марсел.

— Прекрасно. Думаю, ты уже можешь кататься самостоятельно.

— Но мы же не на трассе, правда?

— Не волнуйся, я знаю местность как свои пять пальцев.

Как он тосковал по Кике. Они вместе прокладывали новые маршруты, расставляли флажки для лыжных гонок, обсуждали подъемную мощность канатной дороги и девичьи ножки, и жизнь была юной и прекрасной. Но однажды, после того, что случилось в дýше, Кике вдруг, не сказав ему ни слова, исчез. Не вдаваясь в детали, мама объяснила, что на инструктора завели какое-то дело в Санкт-Морице, и если это было действительно так, то он правильно сделал, что уехал, но ведь мог же этот сукин сын хоть словечко ему сказать. Или два. Ну хоть что-то. Потому что как бы Марсел ему ни завидовал, как бы ни презирал и даже ненавидел, он любил его. И Кике для него всегда останется Кике, его наставником в искусстве секса, в сексе как искусстве в душевых кабинках на Туке, а позднее — в Белом домике или в Гнездышке, где он познакомил юношу с настоящими женщинами, не такими, как бесцветные подружки подпольных плейбоев. И вдруг вот так бесследно исчезнуть, будто его и не было вовсе, дурака этакого.

— Ну что, возвращаемся?

— Подожди немножко. Разве все это не прекрасно?

Она ответила, что да, прекрасно. Марсел Вилабру жадным взором обозревал пейзаж, который так любил. Разумеется, он не мог знать о маршруте, проложенном здесь Ориолом Фонтельесом, его отцом, который в свое время с неизбывным страхом проделал этот путь более пятидесяти раз, и всякий раз ночью, влача на себе легкое или полулегкое вооружение, проклиная тяжесть ящика боеприпасов, восхищаясь твердокаменным молчанием партизан, каждый из которых таил в глубине души свой мир боли, забвения и тоски, не позволяя ему вырваться наружу из страха, что глаза утратят меткость, если слезы затуманят взор.

— Да, очень красиво. Ну что, обратно?

Тогда он поцеловал ее; получилось неловко, сбоку — из-за лыж. Но это был глубокий, страстный поцелуй в губы. Видя, что девушка ему ответила, он вдруг осознал, что впервые с тех пор, как женился на Мерче, если не считать проституток и случайных нордических подружек, целует женщину, чье имя ему известно и в которую он вполне может влюбиться. Он выдержал целый долгий год бесконечной самоотверженной верности. Ну хорошо, сбросим со счетов Баскомпте и еще эту, как ее, Нину. Ну и еще кое-кого.

— Пошли обратно, не делай глупостей, — сказала она, отстраняясь от него и ступая на лыжню.

Марсел подумал ну да, глупости, но ты сама меня провоцируешь. Во время спуска на лыжную базу они не проронили ни слова; молча скользили по склону, где когда-то выстрел из винтовки разнес голову пастуха-капитана; молча огибали огромную ель, возле которой однажды ночью рыдал Ориол Фонтельес, чувствовавший, что силы покидают его, поскольку вот уже шесть суток кряду ему удавалось поспать не больше трех часов. Внизу их ждала Мерче, немного беременная, слегка утомленная, слегка обеспокоенная, потому что уже половина третьего и я умираю от голода. То ли по причине конспиративного поцелуя или по какой другой, но Марсел не возражал и не заявлял, что хочет еще покататься, а воспитанно попрощался с девушкой с черными волосами, подарившей ему тайный поцелуй, а также еще с парой клиентов и покорно направился вслед за Мерче к машине.

Двенадцатичасовая месса в церкви Сант-Пере в Торене, на которой присутствовали все местные уважаемые люди, то есть сеньора Элизенда Вилабру из дома Грават, алькальд и руководитель местного отделения движения сеньор Валенти Тарга, Ориол Фонтельес, заместитель руководителя местного отделения Фаланги и штатный учитель деревни, верный Хасинто Мас, шофер со шрамом, специализирующийся на хранении секретов сеньоры, Аркадио Гомес Пье, охранник с кудрявыми волосами, известный своей преданностью сеньору Валенти, и Баланзо, охранник с тонкими усиками, а также еще дюжина-другая верноподданных, всегда безропотно присутствующих на всех мероприятиях, проводимых первым в истории деревни алькальдом, выполнявшим лишь обязанности алькальда, завершилась кратким собранием в тени атриума, к которому с удовольствием присоединился отец Аурели Бага и на котором алькальд Тарга раздавал благословения и выносил приговоры. О, как отрадно повелевать, когда самое твое существо источает власть или, как сказал бы отец Бага, когда все признают власть, которую нам дарует Бог. И вот так, говоря да, нет, посмотрим и тому подобное, они убивали время до тех пор, пока у них не разыгрался аппетит и они не отправились отведать вермута в таверну Мареса, что отнюдь не порадовало хозяина заведения, ибо сии еженедельные нашествия были для него сущим разорением: ведь счет Тарге он предъявлять не осмеливался. Сеньора же Элизенда, которая никогда, ни под каким предлогом не заходила в местные питейные заведения, отправилась домой, поскольку это был один из немногих дней, когда она принимала у себя управляющего и могла спокойно поговорить о скотине, тоннах сена, стоимости фунта мяса, состоянии здоровья коров и овец и о возможности покупки земель, расположенных за Батльиу. Священник отвел Ориола в сторону и с самыми добрыми намерениями, горя желанием помочь сему добропорядочному человеку, спросил его, может ли он что-то сделать, чтобы поспособствовать воссоединению семьи.

— Мне кажется, это вас не касается, святой отец. Моя жена уехала из-за проблем со здоровьем.

— Однако в деревне говорят, что причина в ином. Не следует подавать людям дурной пример. К тому же я нахожу, что вы просто чахнете на глазах. Если вы пожелаете облегчить свою душу, я…

— Вы не имеете никакого права вмешиваться в мои дела. — Ориол с некоторым презрением посмотрел в глаза священника и решил солгать: — К тому же мы с женой время от времени видимся.

— Но…

— Разве вы не слышали, как она кашляет? — Учитель повысил голос, но не для демонстрации власти, которой его наделил Господь (это было совсем не так) или которую источало самое его существо (и это было не так), а просто выражая свое раздражение. — Разве вы никогда не обращали внимания, какая она бледная?..

— Но почему в таком случае ты не последовал за ней, сын мой? Долг всякого добропорядочного супруга…

— Всего хорошего, святой отец. До следующего воскресенья, если только я смогу прийти.

Еще один враг, доченька. Как же легко я внушаю людям ненависть.

Валенти сказал присутствующим, чтобы они шли в бар, а сам остался с Ориолом, подхватил его под руку, и они совершили променад по Средней улице, как два старых добрых приятеля; алькальд немного выждал, пока Ориол справился со своим раздражением.

— Не обращай на него внимания, — сказал он, имея в виду священника, — ты же знаешь, здесь всяк по-своему с ума сходит.

Ориол не ответил. Валенти остановился и взглянул на него:

— Знаешь новость?

— Да, об этом все только и говорят. — Учитель изобразил крайнюю озабоченность. — Что, целая рота? Сто человек?

— Восемьдесят. Кое-кто выжил. Похоже, их атаковал отряд из более чем сотни маки.

— Откуда же взялось столько народу?

— А ты где был вчера? Я тебя в деревне не видел.

— Ну как, роту истреблял.

— Даже в шутку никогда такого не говори.

— А ты что, контролируешь каждый мой шаг?

— Нет. — Алькальд замедлил шаг, не отводя пристального взгляда от Ориола. — Но, возможно, мне придется этим заняться. — Властным тоном: — После обеда мы должны сообщить жандармерии обо всем, что видели и слышали этой ночью.

— Но я ничего не слышал, я сплю как убитый.

— Мои люди говорят, что было отмечено какое-то движения в окрестностях деревни. Ты что-то заметил?

— Я же сказал тебе, что ничего не видел и не слышал.

Остаток пути они проделали в полном молчании. Чтобы избавиться от вдруг поселившегося у него внутри странного зуда, Ориол сказал:

— В любом случае я, разумеется, в полном распоряжении властей.

Валенти улыбнулся. Возможно, это было единственное, что он хотел услышать.

41

Оно происходит от латинского baptismus, которое в свою очередь происходит от древнегреческого baptismys, что означает «погружение в воду». Таков, братья, символический смысл сего таинства: омыть, очистить душу, что является в сей мир мертвой по причине первородного греха. А посему все, что можно сказать об акте крещения, — это что он состоит в омовении тела, которое предваряет и символизирует очищение, происходящее в душе неофита. Именно так его определил святой Фома Аквинский, дав имя внешнему омовению тела, осуществляемому в форме, предписанной словами Sacramentum regenerationis per aquam in verbo.

— Святой отец…

— Да. В заключение хочу лишь напомнить, что одна из истин веры, определенная на Священном тридентском соборе, заключается в том, что принятие таинства крещения совершенно необходимо для спасения души, хотя Святая Мать Церковь, сострадательная и понимающая, различает три вида крещения в зависимости от того, каким образом осуществляется сие таинство, а именно…

— Святой отец…

— Минуточку. Итак, это крещение водой (или fluminis), крещение желанием (flaminis) и крещение кровью (sanguinis)…

Кровью, твоей кровью, Ориол. Ты себя обессмертил, и я через тебя…

— Послушайте, святой отец…

— Да-да. Как вы собираетесь окрестить ребенка?

— Сержи, — сказала Мерче.

Ориол, подумала Элизенда, которая была крестной матерью. Для меня ты всегда будешь Ориолом. Дорогой, у тебя уже внук. Кровь от крови твоей. Быть может, хоть так ты сможешь простить меня. Ты знаешь, доктор Комбалия говорит, что, возможно, у меня диабет. Завтра я должна пойти… Я, я крестная мать, конечно я.

— В таком случае будьте добры подойти сюда, сеньора, и принесите сюда сию страждущую крохотную душу, молящую о вступлении в лоно церкви праведников.

Сеньора Элизенда приблизилась к крестильной купели с внуком фалангиста Ориола Фонтельеса на руках. Тот же нос. Тот же изгиб губ. Он похож на него даже больше, чем Марсел. Как это люди не замечают? Хотя, возможно, никто уже не помнит лица моего тайного…

— Сержи, окрещаю тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Когда отец Релья сказал Сержи, он имел в виду Сержи Вилабру (из Вилабру-Комельес и Кабестань Роуре и Вилабру из Торены и Пилар Рамис из Тирвии, той еще шлюхи, но лучше я промолчу из уважения к бедному Анселму, предполагаемому теоретическому прадеду младенца) и Сентельес-Англезола (из Сентельес-Англезола, состоящих в родстве с семьей Кардона-Англезола по линии Англезола и с семьей Эриль де Сентменат, поскольку мать Мерче — дочь Эдуардо Эриля де Сентмената, который через пять месяцев заработает грудную жабу по причине краха «Африканской древесины», а возможно, из-за назревающего уже сейчас скандала с банком «Понент»). Итак, отец Релья сказал Сержи, я крещу тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа. Правда, на самом деле он сказал Сержи, ego te baptizo in nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti.

— Аминь, — хором ответили восемьдесят три человека, собравшиеся на скромную церемонию в приходской церкви Сант-Пере в Торене, куда им всем волей-неволей пришлось приехать, поскольку этой взбалмошной Вилабру нравится доставлять людям неудобства и заставлять их ступать по коровьим лепешкам, в то время как гораздо логичнее было бы провести обряд крещения в барселонском кафедральном соборе. Так нет же, изволь ехать в тмутаракань. А дело это нешуточное: потрать целый день, возьми машину и будь добр выпачкать туфли в деревенской грязи. Аминь, хором ответили восемьдесят три приглашенных с улыбкой на лицах. Этим восьмидесяти трем приглашенным было глубоко наплевать на Сержи-Ориола. Двадцать шесть процентов из них находились там лишь для того, чтобы их увидела сеньора Элизенда, выступавшая в качестве крестной матери своего первого внука, хотя в его жилах не было ни капли ее крови. Двадцать целых пять десятых процента хотели, чтобы Марсел Вилабру-и-Вилабру увидел их на крестинах своего первого сына, пусть их у вас будет еще много-много, сеньор Вилабру. Менее девятнадцати процентов (если точнее, то восемнадцать целых семь десятых) были заинтересованы в том, чтобы их увидело семейство Сентельес-Англезола-и-Эриль, хоть целиком, хоть в лице представителя одной из ветвей благородного рода: политической (привилегированный доступ к информации о реальной ситуации в Сахаре), экономической (угроза идиота-инспектора, не имеющего никакого представления об истинном положении дел, поскольку он слишком молод и у него ветер гуляет в голове. Да он мне в офисе все вверх дном перевернул, черт бы его побрал!), сентиментальной (да, я люблю Бегонью Сентельес-Англезолу Аужер, которая приходится Мерче кузиной по линии Сентельес-Англезола и Аужер, поскольку Аужер — это те же Эриль из рода Эриль-Казассес, но только она гораздо красивее и неприступнее, чем Мерче. Нет, вряд ли она девственница. Думаю, что нет. Но какая разница, дружище). Возможно, самую компактную группу последнего блока составляли подруги Мерче, все, разумеется, очаровательные как на подбор, которые думали какая смелая эта Мерче, но ведь это так вульгарно заводить ребенка. Из оставшихся тридцати четырех целых восьми десятых процента половину представляли прямые родственники, присутствие которых было обязательно, а остальную часть — смешанная публика, среди которой выделялись совершенно особые случаи, как, например, Хасинто Мас; впрочем, последнему в любом случае непременно надо было в этот день находиться в Торене, ибо назавтра он должен был везти сеньору к врачу, а потом, вне всякого сомнения, к какому-нибудь канонику или епископу; ведь с тех пор, как она не спит с этим сукиным сыном Кике Эстеве, она у меня стала настоящей богомолицей. Надо сказать, Хасинто Мас был единственным из присутствующих (ибо адвокат Газуль лежал в постели с гриппом), то есть одной целой двумя сотыми процента из пришедших на крестины Сержи Вилабру (из Вилабру-Комельес и Кабестань Роуре и из Вилабру из Торены и Пилар Рамис из Тирвии, той еще шлюхи, но лучше я промолчу из уважения к бедному Анселму, предполагаемому теоретическому прадеду младенца) и Сентельес-Англезола (из Сентельес-Англезола, состоящих в родстве с семьей Кардона-Англезола по линии Англезола и с семейством Эриль де Сентменат, поскольку мать Мерче — дочь Эдуардо Эриля де Сентмената, который через три недели после первого приступа грудной жабы умрет, бедняга, от инфаркта на фоне разразившегося скандала с банком «Понент»), кто знал, что отец новорожденного, Марсел, не родной сын сеньоры и что его в свое время непонятно по каким причинам забрали из туберкулезной больницы в Фейшесе. Хасинто Мас знал о своей хозяйке все: знал о ее достоинствах и недостатках, страхах и радостях, моментах слабости и вспышках гнева. И даже о великом обмане. И вплоть до недавнего времени она была благородной, справедливой и элегантной. И для него никогда не составляло никакого труда беззаветно служить ей — служить ей в качестве раба, ибо она была богиней. Я люблю тебя, Элизенда. Но в последнее время ты все чаще ищешь повод, чтобы побранить меня. Уже не очень хорошо, Хасинто, ты все делаешь очень хорошо, а почему ты остановился здесь, осторожно, не тормози так резко, почему ты не сказал мне, что я забыла пальто, ты что, в облаках витаешь, Хасинто, черт возьми. Любая моя самая незначительная оплошность вызывает ее недовольство, да-да. Но я все равно люблю тебя, несмотря ни на что: ты стареешь, Элизенда, и не отдаешь себе отчета в том, что у меня тоже есть сердце. Или что, я для тебя не важнее машины? Послушай, я не знаю, по какой причине ты усыновила этого ребенка в те безумные времена, когда маки вовсю распоясались, и почему ты отправилась за ним в Фейшес. Если для этого была какая-то конкретная причина, рано или поздно я ее выявлю. Мне не нравится, что у тебя есть от меня секреты, и это после того, как я столько лет подтирал дерьмо за всем твоим семейством. Особенно за мальчишкой. Аминь.

По завершении церемонии все вышли из церкви на благодатное солнышко с улыбками на лицах, ибо все были несказанно рады тому, что Сержи Вилабру (из Вилабру-Комельес и Кабестань Роуре и Вилабру из Торены и Пилар Рамис из Тирвии, той еще шлюхи, но лучше я промолчу из уважения к бедному Анселму, предполагаемому теоретическому прадеду младенца) и Сентельес-Англезола (из Сентельес-Англезола, состоящих в родстве с семейством Кардона-Англезола по линии Англезола и с семейством Эриль де Сентменат, поскольку мать Мерче — дочь Эдуардо Эриля де Сентмената, о котором, когда он уже покинул сей мир, пошел слух, что инфаркта никакого не было, что это было самоубийство) столь решительным образом, даже не заплакав, вступил в лоно воинствующей Церкви Христовой.

42

Если бы не эта ужасная война, некоторые вещи вызывали бы у меня одновременно смех и слезы. Сегодня я расскажу тебе сказку, доченька. Все началось, когда я спал как убитый (поскольку в последнее время я сплю очень мало, то могу провалиться в сон где угодно, даже когда веду мотоцикл). Так вот, мне приснился мужчина, который посреди леса распиливал ствол дерева, и, когда я спросил его зачем ты, товарищ, его распиливаешь, он ответил для того, чтобы вам было где укрыться, когда вас будут преследовать враги. Я знал, что это сон, поэтому не очень испугался. А потом этот человек начал распиливать дверь дома; это была дверь школы, которая сейчас служит мне домом. И я спросил его а зачем ты распиливаешь дверь дома, товарищ? И он сказал чтобы облегчить труд тех, кто будет тебя преследовать. И тут я проснулся. Открыл глаза и продолжал лежать неподвижно, словно и не просыпался: этому я научился здесь, в школе. Кто-то пилил дверь. Я испугался, потому что я совсем не храбрец, доченька. После долгих колебаний на цыпочках подошел к двери и понял, что ее не пилят, а царапают. И тогда я вспомнил… С тобой никогда такого не бывало, доченька: внезапно у тебя в голове с удивительной отчетливостью возникает далекое воспоминание, о котором ты давно забыл, и тебе кажется, что это произошло буквально вчера? Вот так и случилось со мной. Я резко, но тихо открыл дверь, и знаешь, кого я там увидел?

Тина разглядывала рисунок собаки с длинной шерстью, высунутым наружу языком и внимательным взглядом; ее голова была повернута в сторону, откуда, по всей видимости, исходил какой-то шум. Как же хорошо рисовал Фонтельес. Знаю я кого-нибудь, у кого есть сканер?

Прошло полгода, доченька, полгода с тех пор, как Ахилл провел здесь, в школе, десять дней, молчаливый, незаметный, преданный защитник детей… И вот он вернулся, такой же молчаливый, но теперь ужасно грязный, со спутанной шерстью, с язвами на лапах от бесконечного, безостановочного бега, тощий, как бумажный лист. Он лизнул мне руку и вошел будто к себе домой, осмотрел все углы, взбежал по лестнице на чердак и, повизгивая, уселся у двери.

— Ты что, потерял их? Где они?

Он снова лизнул меня, потерся о мои ноги, словно кот, и тут я догадался, что он, должно быть, очень голоден, и дал ему кусок хлеба с колбасой, которые предназначались мне на завтрак. Я никогда не видел, чтобы ели так быстро. Никогда, доченька. Потом бедное животное рухнуло на пол в углу и заснуло мертвым сном. Вероятно, пес впервые заснул в безопасном месте после долгих месяцев скитаний.

Позднее лейтенант Марко, с которым мне хотелось бы, чтобы ты познакомилась, когда его снова можно будет называть Жоаном Эспландиу из дома Вентура, поведал мне, что та семья из Лиона почти дошла до португальской границы; но в двух шагах от Бейра-Алты автомобиль, в котором ехала семья и проводник, остановили, потому что кто-то донес на проводника. Доченька моя, делай все что угодно в жизни, но никогда не становись доносчицей. Твоя мама объяснит тебе, что это значит. Я все время думаю о полных страха глазах Ива и Фабриса, особенно теперь, когда знаю, что злой людоед из сказки все-таки схватил и вот-вот съест их. Лейтенант Марко сказал мне, что семью, фамилия которой мне так и неизвестна, отправили обратно во Францию Третьего рейха, и там их погрузили в один из поездов, заполненных евреями, которые направлялись в Германию, в концентрационный лагерь в Дахау, откуда, как говорят (хотя я отказываюсь в это верить), никто не выходит живым. Бедные дети: медведь схватил их, когда они уже почти добрались до цели. Бедные мои дети. Так что Ахилл очень издалека вернулся в этот забытый богом уголок в Пиренеях, место, где он, возможно, наслаждался единственными днями отдыха за все время своей долгой одиссеи.

— Откуда взялся этот пес?

— Это беспризорная собака. Я ее приютил у себя.

— Неплохой песик.

— Да.

— Породистый.

— Ты так думаешь?

— Да, это спаниель. Интересно, что он тут делает?

— Должно быть, потерялся.

— Здесь? Как это пес мог потеряться здесь? — с недоверием спросил Валенти Тарга. — В этих чертовых горах? Что, бродил в зарослях, как дикий кабан?

Засунув руки в карманы и откинувшись на спинку стула, он терпеливо ждал, пока Ориол закончит просматривать документы. В кабинет вошел Баланзо, мужчина с тонкими усиками, но, повинуясь энергичному жесту Тарги, тут же закрыл за собой дверь.

— Но я не адвокат, — сказал Ориол, подняв голову от бумаг и внутренне содрогнувшись.

— Это тебе для ознакомления. Если хочешь, можешь сделать то же самое.

Это был иск сеньора Валенти Тарги, алькальда и руководителя местного отделения движения, выдвинутый против Манела Карманиу, жителя Торены, проявляющего враждебность к режиму, двоюродного брата Вентуры, свояка лейтенанта Марко; во исполнение сего искового заявления вышеупомянутый Карманиу лишается принадлежащих ему трех гектаров земли, кои переходят в собственность сеньоры Элизенды Вилабру Рамис из дома Грават, владелицы смежных земель. Второй документ устанавливал право на обмен этих трех гектаров пастбищных угодий и еще пары прилегающих к ним гектаров на большой участок земли на горе Тука под названием Тука-Негра, не представляющий ценности для земледелия и скотоводства и находящийся в собственности Жасинта Гаварри из дома Баталья, который, кроме того, должен выплатить денежную компенсацию другой стороне договора мены ввиду очевидной разницы в стоимости подлежащих обмену участков.

— Ну хорошо, но я не понимаю, зачем ты это делаешь и зачем сеньора…

— Я тебе это показываю не для того, чтобы ты задавал мне вопросы. Если хочешь… В общем… — Валенти встал, чтобы плотно прикрыть дверь своего кабинета, и снова сел. Потом, понизив голос, сказал: — Если хочешь воспользоваться конъюнктурой, я могу сделать тебя богатым.

— Как?

— Если хочешь заполучить какой-то участок земли, заявляешь на его владельца. Об остальном позабочусь я. Ну, разумеется, за разумную комиссию.

Ориол открыл рот и улыбнулся, чтобы скрыть замешательство.

— Я не хочу никаких земель.

— Не хочешь земель, не хочешь комиссионных, не хочешь подарков…

Тарга вновь инстинктивно взглянул на дверь, словно желая убедиться в том, что она по-прежнему закрыта.

— Ты вынуждаешь меня сомневаться в тебе. — Он положил бумагу на стол перед собой. — Это ведь ничего не стоит.

— Почему тебя так беспокоит, что у меня нет никаких экономических интересов?

— Меня не беспокоит, меня бесит. И заставляет меня сомневаться в тебе.

— Почему?

— Потому что чистоплюи всегда опасны.

— Но я не чистоплюй.

— Так тогда делай то же, что все, черт побери! — Он сердито ударил себя кулаком по лбу и крикнул: — Любой, у кого есть хоть два вершка во лбу, пользуется случаем. Чтобы компенсировать приносимые жертвы.

— Это совсем не обязательно.

— Да нет, обязательно! Почему ты отказываешься от законной прибыли? Это военный трофей.

— Я…

— Поди знай, что за козни ты строишь у меня за спиной. — Угрожающе: — Кто тебя знает.

— Прости, но я…

— Если я что-то узнаю и мне это не понравится… тебе не поздоровится.

То есть Валенти ничего не знает. Определенно. Не знает, что в тот день это я целился ему в затылок из ржавого пистолета, не знает, что я ухаживаю за женщиной, которую он ни с кем не желает делить. Хотя, возможно, правильнее сказать, что это она ухаживает за мной. И ничего не знает о ночной жизни школы. Он ничего не знает.

Ориол ждал, пока алькальд свернет папироску. Закурив ее, Тарга откинулся на стуле и, сняв крошку табака с кончика языка, пристально посмотрел на учителя. Утробным голосом, который, казалось, исходил из самого его нутра, он безапелляционно изрек:

— Элиот.

Пауза. Ну вот и все. Все кончено. Надежда была прекрасной, пока она была; но теперь все: пытки, обвинение, смерть. А ведь я не герой. Меня ждет позор, ибо я совсем не несгибаемый мученик, быстро выдам все имена и буду трястись от страха, как бедный крестьянин из Монтардита. На всякий случай Ориол сделал безразличное лицо и спросил а что такое с Элиотом.

Усугубляя неловкость момента, Валенти надолго замолчал, задумавшись о чем-то. О чем он думает? Он издевается надо мной. Ему все обо мне известно.

— Так что такое с Элиотом? — снова спросил он.

— Мы так до сих пор и не знаем, кто это. Люди из военной разведки не знают, кто это. Говорят, это кто-то, кто живет нормальной жизнью.

— Как ты и я?

— Да, как ты и я. Кстати, два полковника хотят, чтобы ты написал их портреты. — Подняв кверху палец: — Цену устанавливаю я. А писать портреты будешь в Побле.

— Посмотрим.

Ориол направился к двери, но прежде, чем выйти, обернулся и серьезно сказал:

— А что, так важно знать, кто это?

— Кто?

— Элиот.

— Ну, если мы не узнаем, то не сможем его расстрелять.

Ориол молча улыбнулся, словно желая сказать мы же с тобой умные люди и хорошо понимаем друг друга.

— И все-таки серьезно, — наконец сказал он, взявшись за ручку двери. — Неужели этот знаменитый Элиот такая важная птица?

— Скажу тебе только одно, — ответил Тарга назидательным тоном, — если мы его схватим, всем маки в Пиренеях наступит конец.

— По-моему, ты переоцениваешь Элиота. Не думаю, что все зависит от одного человека. А кроме того, может быть, это всего лишь призрак.

— Что?

— Я говорю, возможно, этот Элиот — некое подобие Оссиана.

— Подобие чего?

Но Ориол уже покинул кабинет, внутренне торжествуя, ибо опасность на сей раз миновала, и одновременно злясь на себя, поскольку, похоже, сегодня он слишком разговорился.

43

— Я что-то не врублюсь, о чем вы, сеньора.

Девушка невозмутимо, как корова жвачку, жевала резинку и внимательно разглядывала Тину, словно та была пришельцем из другой галактики, а не простой земной женщиной, желавшей узнать неизвестные ей факты из жизни ее сына.

— Скажите, Арнау здесь жил?

— Слушайте, почему вы не спросите об этом у него самого?

Больше всего ее обескураживало то, что эта девица называла ее сеньорой. Так Тина чувствовала себя совсем старой. А ведь ей всего сорок семь; да, у нее шесть лишних килограммов и муж, который наставляет ей рога. Но ведь сорок семь — это не шестьдесят и не семьдесят. И как мог Арнау влюбиться в девицу, у которой в подбородок вставлена пуля. Ну, не пуля, конечно, а маленький серебряный шарик, да еще короткие красные волосы торчком. И в пупке тоже металл. Если бы Жорди ее только увидел, тут же обозвал бы наркоманкой, ему даже не нужно было бы принюхиваться к подозрительному запашку в помещении. Ну ладно, мы же открытые люди, бог с этим.

— Наверное, потому что я очень робкая.

— Как вы меня нашли?

— По записной книжке Арнау. Мирейя. Лерида. Перед тем как отправиться в монастырь, он был с тобой.

Девица перестала жевать, и Тине показалось, что ее взгляд обращен куда-то назад, будто в глубь веков, а может быть, всего лишь на месяц назад, к тому дню, когда она в последний раз видела Арнау. Неожиданно девушка улыбнулась, и Тина пожалела, что не может прочесть ее мысли. Двое юношей с мешками цемента на спине пересекли помещение. На одном были такие обтягивающие джинсы, что они казались голубой кожей на ногах, а у другого были короткие широкие штаны, и оба сопели под тяжестью ноши. Они буркнули нечто вроде приветствия, и Тина ответила им вежливым кивком головы. Мирейя взяла чайник и налила его содержимое в два грязных стакана, и Тина с трудом сдержала брезгливую гримасу. Однако, когда она поднесла стакан к губам, отвращение ей скрыть уже не удалось.

— Сахара у меня нет, — поспешила заметить девушка.

Как могло случиться, чтобы такой парень, как Арнау, заинтересовался этой девицей?

— Ничего, все очень вкусно, — соврала Тина.

— Мы сами разводим травку в саду.

— Поздравляю.

Как могло случиться, чтобы такая девушка, как эта, заинтересовалась Арнау?

Пауза. Мирейя вынула изо рта резинку и попробовала чай. Судя по выражению лица, она нашла его очень даже ничего. Тина вздохнула.

— Ну хорошо. Я только хочу знать, счастлив ли Арнау.

Девица вытащила из кармана брюк бумажку и протянула ее Тине. Какие-то цифры. Женщина в недоумении взглянула на Мирейю.

— Телефон монахов, — ответила та. — Девяносто три и та-та-та… Аве Мария, говорите. Арни, ты счастлив?

Тина поставила стакан на стол, окрашенный в оранжевый цвет, и встала:

— Спасибо. Я думала, что…

— Арни таскался сюда, потому как корешился с Пако Буресом. Они вроде как друг друга с детства знали.

— Они были одноклассниками в средней школе в Сорте. — Тина снова взглянула на девушку и сделала над собой усилие, чтобы продолжить диалог: — А где я могу найти Пако Буреса?

— Missing. У его предков бабла куры не клюют, вот его и заколебало пахать здесь каменщиком.

Пако Бурес из дома Савина. Как говорила старуха Вентура, семейство Бурес больше всех радовалось, когда убили Вентурету.

— Но он живет здесь, в Лериде?

— Без понятия.

Тина вновь села, одним глотком допила чай и, чувствуя себя смешной и нелепой, спросила а вы с Арни были друзьями?

— Да. Арни клевый парень. Но если он играет в молчанку, то и я держу язык на привязи.

— Понимаю.

— Проще говорить с чужими людьми, чем со своим сыном. Да?

— Да.

Признав сию истину, Тина вновь обрела самообладание и отважилась спросить:

— А ты разговариваешь со своими родителями?

— Пип-пип. Эта тема в экзамен не входит.

Тина оставила свой старенький «ситроен» на проспекте Блондел, возле реки. Она тронулась с места, все еще ощущая запах марихуаны, который, казалось, въелся в ее кожу. Арни, подумала она, включая поворотник. А я-то переживаю, что монахи дадут ему другое имя.

44

На столе в ожидании подписи лежали принесенные адвокатом Газулем документы: разрешение на отправку непосредственно и лично монсеньору Эскрива чека на несколько тысяч дуро в качестве финансовой помощи для возведения святилища в Торресьюдаде, а также письмо, в котором без особых изысков приносились извинения в связи с невозможностью присутствовать на приеме у премьера Ариаса Наварро. Слева в комнату проникал свет с улицы Фалангиста Фонтельеса, слегка приглушенный прозрачной занавеской. Напротив — Хасинто с бумагой в руке и вздрагивающим подбородком. Элизенда не стала брать протянутый ей лист. С каждым днем ей все труднее было сфокусировать взгляд, ей все виделось размытым, как в тумане, словно мир всеми способами пытался прикрыть свой стыд перед ее проницательным взглядом.

— Что это? — спросила она, стараясь не смотреть на стоявшего перед ней человека, потому что знала, о чем идет речь.

Вместо ответа Хасинто Мас положил бумагу на стол. Это было письмо, извещение, в котором говорилось уважаемый сеньор Мас, к своему великому сожалению, вынужден отказаться от ваших услуг в качестве шофера семьи Вилабру и, принимая во внимание ваш возраст, предлагаю вам досрочную пенсию, которую вы заработали своим многолетним безупречным трудом. Посылаю вам это извещение заблаговременно, чтобы вы могли в разумный срок подыскать себе новое место жительства. Жду от вас известий. С уважением, Эрра Газуль. Торена. Двадцать третье марта тысяча девятьсот семьдесят четвертого года.

Элизенда взяла листок и посмотрела на своего шофера так, словно увидела его впервые за тридцать семь лет, девять месяцев и шестнадцать дней. Потом жестом предложила ему сесть на стул напротив нее. Хасинто не понял, и ей пришлось повторить жест, на этот раз сопроводив его словами:

— Ну же, садитесь.

Хасинто сел и преданно посмотрел в глаза своей хозяйки:

— Почему вы меня увольняете?

— Три аварии за пять месяцев. Разбитая машина, два суда, тринадцать штрафов… и ты еще спрашиваешь почему?

— Я тридцать семь лет верой и правдой служил вам без единой жалобы с вашей стороны.

— Но я только что пожаловалась на твою работу.

— Но это только сейчас.

— Да, но теперь дела обстоят именно так. И потом, ты не столько лет состоишь у меня на службе.

— С Сан-Себастьяна. Тридцать семь лет, девять месяцев и шестнадцать дней.

— Ну хорошо, скажи мне, в чем трагедия? У всех рано или поздно наступает возраст, когда…

— Не отправляйте меня на пенсию, сеньора. Я могу работать… да кем угодно. Садовником, например.

— У меня есть садовник, и больше мне не надо.

— Но я могу быть сторожем в доме Грават. Могу…

— Нет, ты выйдешь на пенсию, пора уже. Я действительно не понимаю, почему ты так это воспринимаешь…

— Я еще молод: мне всего пятьдесят пять лет.

— Да, вся жизнь на моих глазах.

— И всю эту жизнь я беспрекословно подчинялся вам.

— И получал за это хорошее жалованье. А теперь выходишь на пенсию. Это закон жизни.

— Невозможно, чтобы вы были так жестоки ко мне. — У Хасинто Маса был совершенно ошарашенный вид. — Разве вы не видите, что…

— Мне все это не кажется таким ужасным. Ты должен принять реальность такой, какая она есть. У тебя прекрасный возраст для выхода на пенсию и хорошее здоровье, чтобы насладиться заслуженным отдыхом.

— Вы выгоняете меня, как Кармину.

— Нет. Ты выходишь на пенсию, вот и все. Как все.

Хасинто показал на лежавшее на столе письмо. Не глядя в него, процитировал по памяти:

— «Посылаю вам это извещение заблаговременно, чтобы вы могли в разумный срок подыскать себе новое место жительства».

— Это логично, если ты здесь больше не работаешь…

— Но мне некуда идти.

— Но ведь у тебя, кажется, есть сестра. И потом, ты ведь взрослый человек… А если у тебя какие-то проблемы, поговори с управляющим, а не со мной.

— Это сеньор Газуль тут всем заправляет и заставляет вас делать…

— Довольно, Хасинто, — чуть слышно, но весьма решительно перебила она его.

Однако Хасинто не желал ее слушать, потому что если он будет ее слушать, то все, что она скажет, воспримет как приказ, и у него не останется ничего иного, как подчиниться ее властному голосу, как он всегда это делал. Так что ему повезло, что она произнесла последние слова очень тихо, думая, что таким образом внушит ему страх. И вот Элизенда Вилабру вдруг с удивлением обнаружила, что ее шофер может обращаться к ней сердито и неуважительно, чего никогда не позволял себе за все тридцать семь лет, девять месяцев и шестнадцать дней, которые, по его словам, он верой и правдой служил ей.

— И заставляет вас делать все, что захочет. Потому что он тут всем заправляет и еще потому что…

— Что ты такое говоришь?

— Потому что спит с вами.

Сеньора Элизенда Вилабру резко поднялась. Она была удивлена, раздражена, возмущена и оскорблена. Хасинто же как ни в чем не бывало продолжил свою обвинительную речь:

— Он долгие годы вас желал и преследовал и вот теперь наконец добился своего.

— Вон отсюда. — Она задыхалась от негодования. — Клянусь, ты мне за это заплатишь.

Хасинто Мас не сдвинулся с места, и Элизенду на какое-то мгновение охватила легкая паника.

Словно не слыша ее слов, Хасинто заговорил хриплым, тусклым голосом, обремененным тяжестью тридцати семи лет, девяти месяцев и шестнадцати дней запретного желания. Впервые за все эти долгие годы он обратился к ней на «ты».

— Я всю жизнь был верен тебе. Беспрекословно повиновался, никогда не спорил, сносил твои дерзости, подтирал дерьмо за твоим сыном и за тобой и всегда, всегда, когда тебе это было нужно, был рядом с тобой.

Элизенда не высказала возражений против обращения на «ты». Застыв в окаменевшей позе перед шофером, она сохраняла самообладание.

— И я щедро платила тебе за это каждый месяц. Разве тебе когда-нибудь чего-то не хватало?

— Мне не хватало жизни. Я был вынужден терпеть и скрывать много всякого дерьма. Мне приходилось каждый день становиться свидетелем всего, что происходило в этом доме, и хранить молчание. Каждый божий день. Видеть, как ты отдаешься никчемным мужчинам. И молчать, дрочить в машине и воображать, что это я — счастливчик. Вот такую долбаную жизнь я влачил.

Элизенда сглотнула слюну и устремила взгляд на расплывающуюся стену в глубине комнаты. С напором:

— Ты выполнял свою работу.

— Нет, я любил тебя.

У нее перехватило дыхание, потому что Хасинто внезапно стал огибать стол, бормоча у меня не было жизни, потому что вся она состояла в служении тебе; я не женился, не создал семьи, много лет не видел свою сестру, узнал твои секреты и твои капризы и вынужден был все это проглотить, потому что, когда я только начинал служить тебе, ты заставила меня поклясться в вечной верности самым святым, что у меня есть. И я всегда хранил тебе верность. Ради тебя я подчистил столько грязи, Элизенда. А теперь ты не разрешаешь мне остаться здесь еще на какое-то время, потому что я теряю зрение и рефлексы. И вышвыриваешь меня из дома. Потом в качестве завершающего обвинения он добавил еле слышным голосом а ведь ты тоже слепнешь, не забывай об этом.

— Не приближайся ко мне. Я попрошу сеньора Газуля компенсировать тебе моральные издержки.

— Никакой вашей дерьмовой компенсации мне не нужно. Я хочу умереть в этом доме, ведь он уже и мой тоже.

Элизенда вновь обрела свое привычное хладнокровие.

— Хочешь умереть — умирай, — бросила она ему.

— Да проклянет тебя Бог, сеньора Элизенда.

— А вот с Богом не шути! — В ярости: — Думай, что говоришь.

— Я член семьи. Я не могу уйти на пенсию из семьи.

— Теперь-то я вижу, что ты никогда ничего не понимал.

Внезапно, не раздумывая, Хасинто Мас сделал то, о чем не переставал мечтать тридцать семь лет, девять месяцев и шестнадцать дней: прикоснуться к ней, схватить ее, заключить в объятия, стать одним из немногих счастливчиков, которые ею обладали. Как тот всезнайка-учитель; как сукин сын Кике Эстеве; как гражданский губернатор Назарио Пратс; как Рафел Агульяна из Лериды, который хотел предъявить ей официальное обвинение, чтобы денонсировать договор, а она в ответ пригрозила, что обвинит его в изнасиловании; как Газуль и, конечно, как Сантьяго, единственный, кто был ее законным мужем. Хотя с этим-то она вряд ли часто спала, поскольку они ненавидели друг друга. И еще черт знает сколько там министров из Мадрида, я все это словно воочию вижу. Он схватил сеньору за запястья. Она побледнела, ибо за всю жизнь ни один слуга не смел так дерзко хватать ее. Ни один до нее даже не дотрагивался. Она хотела закричать, но ей помешал страх перед оглаской. Побледнеть еще больше она уже не могла, но если бы могла, то непременно побледнела бы, ибо этот негодяй не удовлетворился тем, что схватил ее за запястья, но еще и принялся обнимать, с силой прижимать к груди и искать ее губы; она была на грани обморока, отбиваясь от невыносимой атаки слуги, но ему удалось задрать ей юбку и дотронуться до бедра с пульсирующей в мозгу мыслью наконец, наконец-то…

— Отдайся мне.

— Да ты с ума…

— Нет, я не сошел с ума, — резко перебил он ее. — Ты должна со мной переспать.

Элизенда не могла ни кричать, ни визжать, и Хасинто Мас прекрасно это знал. Она скорее готова была умереть, нежели выставить себя на посмешище перед жителями Торены. Поэтому, несмотря на ее сопротивление, он смог задрать ей юбку, подхватить на руки и отнести на диван, на который через двадцать шесть лет сядет Тина и спросит ее вы знаете, где я могу найти его дочь?

На этот раз удивление пришлось скрывать Элизенде. Немного помолчав, она спросила:

— Какую дочь?

— Его дочь. У учителя ведь была дочь, разве нет?

— Откуда вы знаете?

Еще один редкий момент, когда у нее из рук выскальзывают поводья управления миром и она ощущает свою беззащитность. Как узнать, что происходит на самом деле? Чего она хочет, эта любопытная училка?

— Да, переспать, — настаивал Хасинто. — Это твой долг. — И сухим, словно механическим голосом: — Раздевайся, любовь моя.

Он отпустил ее запястья. Снял с себя рубашку, брюки и старомодное нижнее белье. Элизенда, оцепеневшая от нелепости положения, никак не реагировала. Ее шофер, верный, преданный, бессловесный, стена, которая всю жизнь защищала и прикрывала ее, демонстрировал перед ней свои срамные места, восставшие гениталии. Почти теряя сознание, она опустилась на диван. Ее напугал новый, неведомый прежде блеск в глазах Хасинто. Почти такой же страх она испытает через несколько месяцев, когда, сидя на том же самом диване, прочтет эту ужасную анонимку. Она посмотрела на голого шофера и отстраненно, безучастно покачала головой. И это тот самый слуга, что был тщательно отобран среди прочих кандидатур в смутное время, наступившее после смерти ее отца и брата. Слуга, отвечавший за безопасность молодой Вилабру своей жизнью, мужчина, живший для нее и ради нее двадцать четыре часа в сутки, сейчас стоял перед ней совершенно голый, вымаливая у нее любовь, прося о невозможной, абсурдной близости. Она приготовилась к бою.

— Да пошел ты куда подальше… Тебе так больше нравится?

— Раздевайся.

— Ты сможешь овладеть мной, только если убьешь.

Она встала и вплотную приблизилась к Хасинто, борясь с отвращением и обретая прежнюю уверенность, и добавила в общем так: или ты убиваешь меня, или одеваешься. Прикрой свое смехотворное брюхо и исчезни из моего дома, или закончишь жизнь в тюрьме. Если бы это зависело только от меня, ты бы вообще никакой пенсии не получил.

Член Хасинто моментально съежился, даже не посоветовавшись со своим хозяином, ибо он-то отчетливо осознал, что между сеньорой и им ровным счетом ничего не изменилось и не может измениться никогда.

45

Старуха Вентура провела кончиками пальцев по усам, а потом нежно погладила суровые глаза на пожелтевшем от времени лице.

— Мой Жоан. Я никогда не видела этой фотографии. — Она взглянула на дочь. — А ты?

— Нет, не видела.

— Что там написано? — Старуха протянула газетную вырезку Тине и в ожидании ответа взяла чашку своей дочери и, прикрыв глаза, с наслаждением вдохнула аромат кофе. — Так что там написано? — повторила она.

— Что, похоже, бандита Жоана Эспландиу из дома Вентура в Торене, известного также под именем лейтенанта Марко, видели в окрестностях города Лерида.

— И когда это было?

— В мае тысяча девятьсот пятьдесят третьего года.

Старуха Вентура украдкой взглянула на дочь, и та ответила ей таким же мимолетным взглядом. Тина почувствовала себя лишней в этом бессловесном диалоге и решила напомнить о себе.

— В чем дело? Что происходит?

— Отец приходил… Ладно… — И сухим тоном: — Давай не будем об этом, мама.

— Это было пятьдесят лет назад, дочка. Думаю, можно уже об этом рассказать.

— Он ведь тайком приходил к вам, не так ли?

— Да, приходил два раза.

— Три, — уточнила старуха.

— Ну да, три, конечно, — подтвердила Селия. Один раз — когда убили моего брата, незадолго до захвата Валь-д’Аран, второй…

Селия Эспландиу сделала глоток кофе. Она не знала, говорить ей или лучше молчать. Потом указала на фото:

— Мой отец принимал самое непосредственное участие в организации вторжения республиканской армии. Но из-за каких-то там партийных разборок его все время бросали на выполнение всяких второстепенных задач. — Еще один глоток кофе. — Он был очень разочарован.

— Вторжение армии ведь провалилось.

— Оно продолжалось десять дней, — вмешалась старая Вентура; она говорила сухо и резко, словно все еще испытывала недовольство тем, как когда-то разворачивались события. — Жоан говорил, что лучше вести партизанскую войну, а не идти на прямое столкновение с армией, но к нему не прислушались, вот и…

— Он скорее был сторонником анархистского движения, не так ли?

— Мне кажется, да, — сказала дочь. — Я не слишком-то во всем этом разбираюсь, но мне кажется, это так.

— А два других раза?

Мать с дочерью вновь переглянулись. Мать сделала резкий знак Селии, чтобы та не двигалась с места: она сама посмотрит, в чем дело. Женщина подошла к окну, приоткрыла створку, и в образовавшуюся щель тут же пролезла чья-то рука. Тогда женщина распахнула окно. Жоан Вентура, бесшумно, словно дикая кошка, впрыгнул на середину комнаты. Его жена и две дочери, Селия и Роза, молча застыли, глядя на отца с надеждой и некоторым испугом, особенно Роза.

— Это твой отец, Роза.

— Не бойтесь, — тихо сказал тот.

Потом обнял жену. Короткое, быстрое объятие. Затем попытался заграбастать в объятия Розу, но девочка увернулась и укрылась за материнской юбкой; тогда мужчина обнял Селию, крепко прижав ее к груди, и мать внезапно ощутила приступ непонятной ревности. Она отвернулась к плите и до краев наполнила миску горячим супом. Вентура принялся есть как ни в чем не бывало, словно было совершенно естественным, само собой разумеющимся уйти из дома вместе с проигравшей армией, заверив семью, что речь идет всего лишь о нескольких неделях, примкнуть к маки и завоевать их безоговорочное признание благодаря идеальному знанию зоны, которую он, будучи контрабандистом, в свое время исходил вдоль и поперек; потом сотрудничать с французским Сопротивлением, превратившись в грозного лейтенанта Марко, действующего в местах, откуда он был родом, опоздать к расстрелу своего сына, горько оплакать его вместе с родными, снова исчезнуть на девять лет, не подавая никаких признаков жизни, чтобы однажды, не спрашивая ни у кого разрешения, влезть в окно, вновь бесцеремонно вторгаясь в мою жизнь, и надо же, у меня для него наготове горячий суп и добрая порция жаркóго.

— Я думала, ты умер, — сказала она, вытирая руки о передник.

— Я тоже. — Он подмигнул Селии. — Как же вы выросли, дочки. — Порылся в кармане, вытащил смятую конфетку и протянул ее Розе, которая не осмелилась взять ее.

— Ты совсем вернулся?

— Нет. — Он снова посмотрел на дочерей. — Вы уже совсем взрослые. — Обращаясь к Розе: — Сколько же тебе лет?

— Четырнадцать.

— Ничего себе! Четырнадцать. — Удивленно: — Четырнадцать?

— Зачем ты пришел?

— Скажи своему двоюродному брату, что, когда все закончится, я ему все возмещу.

— Манел не ждет никакого возмещения. Так зачем ты пришел?

— Убить Таргу. Я знаю, как это сделать.

Боже правый, подумала его жена, наконец-то настал этот день, что я должна сделать, Господь Всемогущий, чтобы помочь моему мужу убить Валенти Таргу, чтобы я снова могла спать, не видя каждую ночь своего Жоанета с пулей в одном глазу и страхом в другом, потому что меня не было рядом с ним, Боже мой, будь милостив…

— Можешь на меня рассчитывать. — Властным тоном: — Девочки, быстро в постель.

Девочки были слишком напуганы и взволнованы, чтобы проявить непослушание. Селия подошла к отцу и обняла его. Поскольку она уже усвоила урок, спросила лишь:

— Ты до утра останешься?

— Нет. Но я скоро вернусь. Теперь уже скоро.

— И вы пошли спать? — Только теперь Тина попробовала кофе. Вкуснейший, как и в прошлый раз.

— Нет. Ни я, ни Роза. Мы уселись на лестнице и слышали весь разговор.

Тина посмотрела в окно столовой. Краем глаза заметила, что телевизор у нее за спиной включен, но без звука. Транслировали гонку «500 миль Индианаполиса». В окно был виден внутренний двор, каменистый сад, полный цветов, жизнерадостно возвещавших, вопреки печальной истории обитательниц дома, о приходе весны. В глубине сада, возле сарая, в котором, по всей видимости, размещалась мойка, виднелся деревянный крест, обшарпанный и почерневший, а рядом — странный цветок, скорее всего искусственный, сине-желтый, напоминавший экзотическую рыбку. Селия встала, чтобы выключить телевизор. Вернувшись на место, она задумчиво посмотрела во двор и вновь повторила, словно заново переживая те события, что да, она слышала весь тогдашний разговор, потому что вместо того, чтобы отправиться спать, они с Розой уселись на лестнице. Весь разговор. Разговор мужа с женой, у которых годы страданий до донышка иссушили в душе всю нежность, так что они даже представить себе не могли, что могут попытаться проявить друг к другу хоть толику ласки, и беседа их носила сугубо деловой характер, поскольку им обоим гораздо важнее было извлечь наконец пулю из глаза Вентуреты, чем обрести отдохновение в объятиях друг друга.

— Он по-прежнему ходит по деревне с охраной.

— Нам это известно. Мне помогли проследить за ним, и мы знаем все его привычки. — Он взглянул жене в глаза. — Но есть случаи, когда он отказывается от охраны.

— И когда же?

— Когда отправляется к шлюхам или по своим грязным делишкам. Пока что мне помогали. Но теперь мне придется действовать одному.

— Но как раз теперь тебе больше всего нужна помощь, Жоан.

— Маки… очень изменились. Каждый занят своим делом. Мне здорово помогли люди Каракремады.

— Но почему теперь они оставляют тебя одного?

— Потому что это мое личное дело. Им больше нельзя рисковать людьми. — Немного помолчав, он все же решился сказать правду: — Понимаешь, я собираюсь убить его своими собственными руками. Не хочу, чтобы это сделал кто-то другой.

— Тогда тебе помогу я, — ни минуты не колеблясь, решительно заявила женщина. — Даже если ты скажешь «нет». Я хочу с высоко поднятой головой смотреть на всех этих Бурес, Сесилию Басконес и семейство Мажалс, у которых с языка не сходит Франко, Испания и Фаланга, будь проклята мать, что их породила.

— Если ты будешь так злиться, то никак не сможешь мне помочь. — Он постучал пальцем по лбу и продолжил тихим голосом, поскольку уже много лет вынужден был говорить шепотом: — Надо действовать с холодным рассудком.

— Договорились. Я не буду злиться. Нисколечки. Но я не хочу, чтобы все эти сволочи радовались, не хочу, чтобы они смеялись и думали, что победили, чтобы они прятались за спиной Валенти Тарги, не хочу, чтобы они смотрели на меня свысока, потому что я жена одного из тех, кого называют бандитами. Пусть они увидят, что Тарга не такой уж неприкасаемый.

Глория Карманиу очень изменилась. В тридцать шестом году, когда Жоан, почти не простившись, отправился на фронт защищать Республику, она с потерянным видом уселась на кухне возле очага и стала ждать, когда закончится война. Однако голод ее троих детей заставил ее очнуться и выйти на улицу, вглядеться в овдовевшие лица других женщин и задать себе вопрос почему, во имя святого Амвросия, почему, если Бог существует, Торена осталась без мужчин? И теперь, после стольких смертей, она говорила я не хочу, чтобы на меня смотрели свысока только из-за того, что я — жена одного из тех, кого называют бандитами.

— Не обращай внимания на этих паршивых людишек. Даже не смотри на них. Ты — это ты, и поступай, как считаешь нужным.

— Но так не получится; мы ведь живем в одной деревне. Невозможно не смотреть на них. Я помогу тебе во всем. И не вздумай сказать мне «нет».

Лейтенант Марко посмотрел на окно, закрытое ставнями. Поразмышлял несколько секунд и стремительно, как в разгар важной военной операции, принял решение.

— Ну хорошо, так и быть, — кивнул он. — Завтра в девять утра ты пойдешь к Маресу и позвонишь по телефону Тарге. Скажешь ему, что ты секретарша сеньора Даудера.

— И все?

— Нет. Скажешь ему то, что написано здесь.

Он вынул из кармана бумажку и вручил ее жене.

— А ты?

— А я буду его поджидать. Если сделаешь все так, как я скажу, то он выедет из дома один.

Валенти Тарга смотрел в объектив фотокамеры. Снимок сделан. Он поправил узел галстука. Еще один снимок, теперь он смотрит вправо, в сторону мертвых. И в этот момент зазвонил телефон. Синтета-телефонистка перевела звонок на него, он молча выслушал, сказал что это вы такое выдумали и с озабоченным лицом повесил трубку. Еще один снимок, снова взгляд вправо.

— Приходите завтра, сейчас у меня неотложные дела, — сказал он фотографу.

Спустя две минуты, когда часы на колокольне церкви Сант-Пере пробили девять, пред ним предстала сеньора Элизенда.

— Какой-то незнакомец хочет поговорить со мной о Туке.

— С тобой? — Элизенда была удивлена. — И кто же это?

— Не знаю. Некий Даудер.

Сеньора Элизенда дождалась, пока фотограф плотно закроет за собой дверь. Потом в ярости посмотрела на алькальда и презрительно спросила его что именно тебе сказали. А Глория Карманиу между тем выпила стакан воды, который принес ей Марес. У нее пересохло в горле после того, как она сказала человеку, с которым больше никогда не собиралась разговаривать, что она секретарша сеньора Даудера из Лериды, и что тот предлагает ему встретиться через час в Сорте, чтобы обсудить вопрос, касающийся законного права собственности на Туку, и что если он не явится, то разразится скандал; после чего она испуганно нажала на отбой, не дав Валенти времени ответить да что это вы такое выдумали и с озабоченным лицом повесить трубку, устремив взгляд вправо, в сторону мертвых.

После двух крутых поворотов начинается прямой участок дороги Сант-Антони. В конце этой прямой, перед поворотом на Пендис, хорошо одетый мужчина с дипломатом в руке, странным образом оказавшийся в полном одиночестве на заледенелом шоссе, сделал энергичный и в то же время весьма любезный жест рукой, чтобы Валенти заглушил мотор. Потом подошел к окошечку автомобиля:

— Сеньор Тарга?

— Да.

— Я Жоаким Даудер.

— Разве мы не условились встретиться в?..

— Вы позволите?.. Холодно, не правда ли?

Сеньор Даудер разместился в машине рядом с водителем.

— Здесь нам спокойнее поговорить о Туке. Без свидетелей.

— Послушайте, я ведь…

Он так и не понял, как это произошло, но в следующий момент он оказался прикованным наручниками к рулю, в его ноздрю упиралось черное дуло «люгера» тысяча девятьсот тридцать пятого года, и спокойный, но властный голос говорил я ждал этого десять лет, но у меня оказалось достаточно терпения. Поскольку я не хочу, чтобы твое убийство связали с моими родными, тебе придется погибнуть в автомобильной аварии, но я хочу, чтобы ты покидал этот мир, зная, что умираешь потому, что убил моего сына Жоана Эспландиу, Жоана Вентурету, и потому, что ты сделал это как самый последний трус на свете.

— Но это не я… я не…

— Несмотря на мою теперешнюю бороду, это я, Жоан из дома Вентура.

— Но если я… я правда…

— Я прибыл слишком поздно, потому что ты дал мне всего двадцать четыре часа. — Мужчина вставил дуло пистолета в ноздрю своего врага и слегка протолкнул его внутрь. — И я намеревался сдаться, чтобы спасти своего сына.

Валенти не осмеливался пошевелиться, опасаясь нечаянного выстрела. Он искоса поглядывал на Вентуру, время от времени подергивая наручники.

— Двадцать четыре часа! Видно, очень уж тебе хотелось убить мальчика, — продолжил Вентура. — Хотел войти в историю. — И после тяжелого молчаливого раздумья: — А ведь сейчас моему сыну было бы уже двадцать пять лет. — Он сказал это со слезами в голосе. — И еще ты умрешь за всех жителей деревни, которых ты угробил.

— Но я… Такие были времена…

— И за смерть Фонтельеса. Как только смогу, обязательно изничтожу эти ужасные стрелы на его могиле. Бедный учитель!

Тарга застонал от боли, и партизан слегка ослабил нажим.

— А ведь знаешь, я не имел никакого отношения к смерти отца и сына Вилабру.

Валенти Тарга ничего не ответил. Тогда лейтенант Марко снова втолкнул дуло глубже в ноздрю.

— Я был во Франции, потом переправлял груз через перевал Салау, и ты это знал.

Вместо ответа Валенти издал что-то похожее на испуганный хрип. Жоан Вентура продолжил свой монолог:

— Ты просто хотел отомстить мне за Малавелью.

— Но вспомни, это же ты напал тогда.

Когда группа Кареге была полностью сбита с толку из-за нападений людей в масках, которые изгоняли их с привычных маршрутов и оставляли без поставщиков товара, словно в мире контрабанды не существовало никаких законов, расплачиваться за это пришлось одному из молодых помощников Кареге, Валенти Тарге из дома Ройя в Алтроне, который вопреки четкому приказанию своего шефа отправил двенадцать парней с дорогущим грузом коротким путем через овраг Порт-Негре, потому что никакие люди в масках, да и сам Бог не остановят меня и не заставят делать крюк с грузом на плечах. И люди в масках отобрали у них товар, обратили их в бегство и полностью разорили Кареге, поскольку это был самый ценный груз, какой я когда-либо за всю свою жизнь переправлял из Андорры… И, гневно сверкая глазами, он тихо, но грозно сказал Валенти, меня воротит от таких засранцев, как ты, и я не хочу дышать одним воздухом с человеком, который рискует моим товаром, потому что ему вожжа под хвост попала, а посему я, так и быть, убивать тебя пока не буду, но у тебя ровно три дня, чтобы свалить отсюда и никогда больше не возвращаться, и ежели ты только посмеешь сунуться сюда, в Алтрон, Сорт или в какое другое место в округе, то клянусь святыми Сервасом и Потрасом, святой девой Карегской, святым Иосифом, ангелом, мулом и быком, что убью тебя, хватит мне проблем. И юный Тарга с полным хладнокровием использовал два из трех отпущенных ему дней на то, чтобы прочесать сверху донизу весь овраг Порт-Негре, пока в середине второго дня не обнаружил в одной из пастушьих хижин блестящий, красноватого цвета металлический предмет, уместившийся у него в ладони, которую он крепко сжал, охваченный гневом. Целый час он делал глубокие вздохи, пытаясь совладать с яростью, а металл впивался ему в кожу, и все тело, до самых костей, пропитывалось ненавистью. Потом он вернулся в Алтрон, расположенный в нескольких часах пути, и вошел в деревню, когда уже стемнело.

— Ты ведь расправился с моей семьей из-за Малавельи, — повторил Вентура.

— Предлагаю тебе хорошую денежную сделку, — наконец выдавил из себя Тарга. И добавил на всякий случай: — Деньги у меня есть.

Лейтенант Марко прекратил буравить пистолетом нос пленника. Положил оружие в карман и открыл портфель.

— У тебя нет выхода. Предлагаю тебе такую же сделку, какую ты заключил с моим сыном.

— Пошел ты в задницу, Вентура.

— Нет уж, сперва ты.

Вместо нотариального уведомления или свидетельства о собственности на Туку Жоан из дома Вентура извлек из портфеля белую тряпицу, в которую было завернуто что-то похожее на ампулу для инъекций. Не разворачивая ее, он раздавил ампулу пальцами и поднес тряпку к носу и рту Валенти, который в отчаянии задергался всем телом и, гневно сверкая глазами, угрожающе зарычал ты еще обо мне вспомнишь, ты мне за все заплатишь, однако вскоре глаза у него закатились и он забылся сладким сном, бессильно запрокинув голову. Жоан Вентура тут же снял с него наручники, прислонил свою жертву к рулю и осторожно, но спокойно, зная, что у него еще полно времени до того момента, как здесь появится Тори-молочник, снял машину с ручного тормоза и вышел из нее. Хотя автомобиль стоял на склоне, ему пришлось немного подтолкнуть его. Машина исполнила элегантнейшее сальто в полном соответствии с замыслом разработавшего операцию стратега, как это случается, когда все готовится тщательно и с душой; иными словами, все произошло так, как и планировал лейтенант Марко. Парабола, первый удар, сопровождавшийся боем стекла и вмятиной на кузове, три сальто-мортале и смертельный поцелуй подпорной стенки, которая ответила громогласным протестом. Грохот от столкновения эхом разнесся по всей долине Ассуа. Вентура стремительно ринулся вниз по тропинке, которую он присмотрел в процессе подготовки действа, и через три минуты оказался рядом с грудой металла. Зажатый в тисках искореженного автомобиля, полуживой Валенти бросил на него исполненный надежды взгляд, моля о помощи, однако, осознав, к кому он обращается, взмолился было о пощаде, но тут же отключился. А ведь он не должен был проснуться, подумал лейтенант Марко. Он должен был погибнуть на месте от ушибов. Жоан просунул руки в машину, схватил в ладони голову Валенти, словно пробуя на вес арбуз, и резко повернул ее. Щелк! Вот и все. Теперь я смогу наконец спать спокойно, сынок.

Через две минуты он уже сидел верхом на «гуцци», который уносил его подальше от поворота на Пендис, от прямого участка дороги на Сант-Антони и от ада. В тот момент, когда молоковоз выехал на прямой участок дороги, ведущей в Сант-Антони, и Тори вышел из грузовика, встревоженный видом врезавшегося в стену автомобиля, а потом поспешил в деревню, чтобы сообщить о случившемся, я уже твердо знал, что теперь буду спать гораздо спокойнее и образ бедняжки Жоанета больше не будет непрерывно стоять у меня перед глазами. Боже правый, наконец-то Ты в благости Своей поправил то, что свершилось при Твоем попустительстве.

— Вы ведь не верите в Бога, не так ли?

— Это самый глупый вопрос из всех, что мне когда-либо задавали.

— Почему?

— Как может верить в Бога мать, лишившаяся сына?

— Простите, я не хотела…

— Почему вас интересуют вещи, уже давно погребенные под спудом времен? — Это Селия.

— Из-за учителя.

— А что вы хотите знать об учителе?

— Я хочу узнать, как он умер.

— Она хочет знать, как умер учитель.

— И еще я хочу знать, как умер ваш муж.

— Мой муж не умер. Он исчез. — Она снова взяла чашку дочери и вдохнула аромат кофе. — К счастью, он надолго пережил Валенти.

— Когда я спросила отца, придет ли он на следующий день, он сказал, что не придет, но теперь он исчезнет ненадолго.

— И так и было?

Старуха Вентура снова взяла чашку дочери, в которую та только что подлила свежего кофе, и молча ждала, что ответит Селия.

— Да. В третий раз он вернулся очень скоро.

Дочь не смотрела на мать, и Тина заметила это. Какое-то время все трое хранили молчание, наполненное нотками грусти. Внезапно старуха стукнула палкой по полу.

— Так что вы хотите знать об этом сукином сыне учителе?

— Прошло пятьдесят семь лет.

— Да хоть тысяча. Он навсегда останется сукиным сыном. Так что вы хотите о нем узнать?

— Как он умер.

— Когда мы узнали об этом, я очень обрадовалась. Очень. Потому что он был правой рукой Тарги и умело обхаживал детишек.

— Вы знаете, как он умер?

— Овиди из дома Томас схватили, потому что учитель слышал, как его сыновья говорили в школе, что отец прячется в доме Барбал. — Задыхаясь от гнева: — А еще он щеголял в этой проклятой униформе.

— Я всего лишь хочу знать, как он умер.

Старая Вентура склонила голову. Возможно, она устала. Дочь взяла мать за иссохшую руку и, глядя мне прямо в глаза, тихо сказала однажды ночью его выследил патруль маки. И его превратили в мученика и фашистского героя. А потом за тридцать лет нам его именем все уши прожужжали, потому что эта святоша из дома Грават, которая все дни напролет только тем и занимается, что Богу задницу вылизывает, пожелала сделать его святым.

— Зачем?

— Хм, у богатых свои причуды. И она своего добьется, можете не сомневаться.

Тина очень осторожно спросила, известен ли им какой-нибудь свидетель смерти учителя, может быть, какой-нибудь маки, который там оказался… И в этот момент старуха вернулась из своего небытия и, уставившись на дно чашки дочери, произнесла:

— Четверо неизвестных мужчин, все маки. Если вы хотите узнать, что произошло, поговорите с кем-нибудь с другой стороны.

— Понятно… Но…

— Учитель и Валенти Тарга были не одни. Их сопровождали по меньшей мере два секретаря Тарги. Не знаю, как их звали. — Она сделала глубокий вдох. — Вполне возможно, в мэрии что-то знают об этом.

— Но, мама, что ты такое говоришь?

— Да, именно в мэрии. Тарга пристроил их приставами в мэрию. Так что мы еще и жалованье выплачивали нашим палачам.

— Ориол Фонтельес был соратником вашего отца, он сотрудничал с маки, — сказала Тина Селии. — Его звали Элиот.

— Элиот был героем, — встрепенулась старуха, — не говорите глупостей.

— Элиот был учителем в Торене. Его настоящее имя — Ориол Фонтельес, — настаивала Тина.

— Извольте немедленно покинуть мой дом.

Тина поднялась, готовая сопротивляться:

— А Вентура? Когда ваш муж пришел в третий раз?

— Я сказала, чтобы вы покинули мой дом.

Кому важно знать, кем в действительности был Ориол Фонтельес? Мне, и больше никому. Возможно, это могло бы иметь значение для его дочери. То есть для его сына, Жоана, если только он жив. Но нет, это неправда. Для нашей общей Памяти тоже важно знать, кем был Ориол Фонтельес. И мне бы очень хотелось понять, почему какая-то заурядная учительница, у которой проблемы с грудью, проблемы с сыном, проблемы с мужем и проблемы с собственным весом, вдруг воображает себя детективом и принимается разыскивать следы неизвестно еще героя ли, а может быть, преступника, и кто же та женщина, что украла мое счастье. Почему.

Да простит меня Бог, если он существует, но как же мне радостно вырезать это надгробие, сынок. А еще лучше было бы, если бы мы его изготовили раньше многих других, Жаумет… Послушай, давай-ка доделай его сам, это же последнее надгробие, которое ты делаешь перед тем, как пойти в солдаты.

— Не называй меня Жауметом, отец, особенно при моих друзьях. И в особенности при Розе Вентурете.

— Но она же совсем девчонка!..

— Да нет, не такая уж она маленькая, ей скоро пятнадцать будет.

— Ну хорошо. Давай делай надгробие. Вот, выбивай ему, как нормальному человеку, надпись на латинском и все такое, мать твою…

— Разве он не из Алтрона?

— Да, оттуда, из дома Ройя. Да, все-таки сегодня я очень доволен.

— Почему же тогда его хоронят в Торене?

— Да видно, хочет держать на коротком поводке тех, кого он здесь прикончил.

Часть пятая

Kindertotenlieder

Мне часто кажется — они лишь вышли поиграть.

Фридрих Рюккерт

Совместный прием всех делегаций в зале для аудиенций. Между группами ощущается некоторая настороженность. Церемониймейстер объявляет на некоем подобии польского, что сейчас святой отец даст аудиенцию; просьба воздержаться от аплодисментов, криков и жестов, которые могут причинить неудобство его святейшеству. И что сразу по завершении общей аудиенции пятерых родственников, которые были предупреждены заранее, просят подняться по этой лестнице или по пандусу, дабы удостоиться личного приветствия его святейшества. Есть какие-то вопросы? Нет? Тогда он повторяет сказанное на японском и затем на всех остальных языках, демонстрируя в каждом случае различный уровень лингвистической некомпетентности.

Как же трогательно лицезреть папу так близко, ведь смотреть на него в соборе — все равно что на футбольном стадионе. Какой же он все-таки симпатичный, несмотря на свои преклонные лета, бедняжка. Да. Вот только не разобрать, что он говорит. Это потому, что он говорит по-японски. Похоже, у него слюна течет. Вот у кого течет слюна, так это у Басконес.

— Я не собираюсь никого критиковать, или что-то там еще в этом роде, но после того грандиозного празднества, которое устроили в день канонизации дона Хосемарии, я ожидала большего блеска, больше… даже не знаю, как это сказать…

— Ну, дорогая, это ведь не одно и то же. Сегодня чествуют сразу пятерых, к тому же это всего лишь беатификация.

— Но они же мученики.

— В этом ты совершенно права.

После речи его святейшества, когда наступает черед родственников, вперед пропускают морщинистого старика, который дрожит от страха, преклоняя колени перед верховным понтификом. По улыбке папы посвященные догадываются, что речь идет о родственнике польского солдата, убитого коммунистическими ордами. Возможно, это его младший брат. Или сын. Или племянник. Или кто-то еще. Невозможно узнать точно, потому что группа несчастных поляков говорит на совершенно непонятном языке.

За стариком следует африканская монахиня, потом — женщина с очень темной кожей и заснеженной головой в инвалидном кресле; она может быть сестрой или тетушкой другой монахини, убитой ордами. Когда парализованная старуха приближается к папе, его святейшество хочет приподняться с трона, но врач в пелерине и отделанной мехом накидке категорически пресекает попытку папы, который беспрекословно ему повинуется.

Затем наступает очередь дамы, облаченной в глубокий траур, элегантной, стройной, в очках с дымчатыми стеклами и в туфлях с серебряными пряжками, которая крепко прижимает к себе черную кожаную сумочку и во второй раз в своей жизни встает на колени перед мужчиной. Папа склоняется к ней, намереваясь произнести формальное приветствие, но дама вдруг начинает тихо что-то говорить ему, и папа, сперва несколько обеспокоенный, затем с интересом выслушивает ее; после пары минут беседы присутствующие начинают переглядываться, не понимая, что происходит, несколько обескураженные, ибо, видит Бог, подобный знак внимания со стороны понтифика предусмотрен не был. Три минуты. Врач в пелерине смотрит на камергера, который, в свою очередь, делает большие глаза, давая понять, что не понимает, что происходит; четыре минуты, и папа начинает что-то говорить в ответ; врач в пелерине воспитанно отступает на несколько шагов, чтобы не слышать, о чем эти двое беседуют. Вот уж странно, они там себе болтают, а мы здесь ждем у моря погоды. Кто такая эта сеньора? Не знаю. Наверняка сестра. Или, может быть, вдова. Да, потому что кто его знает, сколько лет могло бы быть сейчас досточтимому Фонтельесу. Думаю, нашему блаженному исполнилось бы сейчас восемьдесят пять лет. Спросите у отца Рельи. Я-то знаю, кто это: ретинопатия с интраретинальными микроаневризмами: если вы хоть немного помолчите, я скажу, кто это.

— Что это мама делает? Что она там ему вещает?

— Замолчи, тебя все слышат.

— Вечно ей надо что-то выкинуть. Она тебе что-нибудь говорила на этот счет?

— Мне? Мы с ней не разговариваем уже целую вечность, дорогой.

Пять минут. Пять минут приватной беседы между святым отцом и сеньорой Элизендой. Когда она возвращается на свое место, посол смотрит на нее с явным почтением. Спрятавшись от посторонних глаз за темными очками, сеньора вновь и вновь возвращается к сюжетам, которые все время бродят у нее в голове и которые только что во время разговора со святым отцом возродились с новой силой. Она вспоминает о своем решении, принятом в день похорон Ориола, — никогда больше не зависеть ни от кого, кроме самой себя. Любой ценой. И еще вспоминает о матери Венансии и ее категоричном наставлении дочь моя, Бог ниспослал тебе более трудную судьбу, чем у других сеньорит нашего училища, ведь ты осталась без матери. А дядя Аугуст? Без матери, доченька моя. А посему я считаю своим долгом заменить тебе ее в важнейший момент твоей жизни, который ты сейчас переживаешь, покидая в свои семнадцать лет наше училище с твердым намерением стать превосходной христианкой, хорошей женой и матерью семейства, а твои родители не могут вести тебя по жизни, потому что твой отец… А дядя Аугуст, матушка Венансия? Это совсем другое, девочка, доченька. Хорошенько усвой: все мужчины — твои враги, потому что они будут ждать от тебя только одного, они хотят лишь одного…

— Чего же они хотят, преподобная матушка?

— Всегда одного.

— Но чего именно?

— Одного. — Тишина в вестибюле. Чемодан ученицы Элизенды Вилабру Рамис («отлично» по религии, арифметике, географии и истории; «хорошо» по латыни и естественным наукам, «удовлетворительно» по домоводству и физкультуре) покорно застыл у ее ног, как пес Кет, когда ему надоедало гонять коров по лугу Сорре. Матушка Венансия не знает, как сказать ей то, что она должна сказать, потому что она ведь не мать. Наконец она туманно произносит «месячные».

— Месячные? Они хотят месячных? — Элизенда топнула ногой. — По мне, так пусть они их вовсе забирают.

— Нет, доченька, я хочу сказать…

У матушки Венансии так и не получилось выразить то, что она хотела сказать. Но она еще раз повторила, что девочке следует опасаться мужчин как греха, потому что они легко могут влюбить в себя с помощью своего особого проникновенного голоса, а если к тому же у них красивые руки и глаза как бездонные колодцы… ты меня понимаешь, доченька? Но не забывай при этом, что когда все же придет время выйти замуж, вот тогда ты должна быть покорной и беспрекословно выполнять все веления мужчины, который станет твоим мужем. Как говорил отец Оссо, главное для достижения счастья в браке — это чтобы женщина добровольно приняла на себя подчиненную роль, коя ей подобает, с радостью удовлетворяя все желания своего супруга. Надеюсь, ты меня понимаешь, дочь моя.

В общем, не очень-то у нее получилось выразить свои мысли по этому поводу. А посему она предпочла сосредоточиться на аспекте, которым владела гораздо лучше, и сказала, что счастливая женщина — это женщина набожная и благочестивая; она ежедневно посвящает свой досуг молитвам, часто ходит в церковь, обладает способностью отличать хорошее от плохого, ибо всегда стремится к конечному добру. Которая воздает благодарность Богу за то многое, что он ей даровал, и прилагает все возможные усилия, дабы сие дарованное ей приносило свои плоды.

— Быть богатой — это грех?

— Да что ты такое говоришь, девочка? Как раз наоборот: богатые люди могут делать добро другим людям, могут помогать братьям своим…

— А как же верблюд и игольное ушко?

— Не надо так буквально воспринимать образы. У тебя есть возможность творить добро, а посему ты обязана делать это при каждом удобном случае.

Больше они ни о чем не говорили. Машина уже давно поджидала Элизенду, и она начала испытывать какой-то странный зуд. Она взглянула в глаза матушки Венансии. Монахиня наконец осознала, что на этом заканчивается пребывание в училище загадочной, способной, молчаливой, строгой, быстрой, благородной, гордой и замкнутой девочки. Она могла бы стать хорошей монахиней. И как минимум превосходной матерью наставницей. Всегда делай то, что должна, если считаешь это своим долгом, сказала она ей, не подозревая, что огнем выжигает в нежной душе девиз, который будет освещать всю жизнь этой девушки.

46

После похорон Сантьяго и Валенти Тарги и отправки Марсела обратно в интернат Элизенда Вилабру села поразмышлять перед портретом, который написал Ориол. Как она и обещала гражданскому губернатору, на следующий день после внезапной смерти алькальда Торены появился доброволец, готовый заместить его на публичном посту. И сим добровольцем, которого сеньора оперативно вытащила за ухо на поверхность политической жизни, оказался Пере Казас из дома Мажалс; он произнес краткую прочувствованную речь, в которой превознес добродетели своего предшественника, алькальда Валенти Тарги, и пообещал преемственность традиций. Он попытался было взяться не за свое дело, заговорив о строительстве новых домов на склоне Торре, но, заметив взгляд сеньоры Элизенды, дающий ему понять, что они обсудят все, что он должен делать в Торене, несколько позднее, ибо у нее на этот счет есть свое мнение и свои планы, ловко сменил курс своей речи и закончил ее уверениями, что готов верой и правдой служить муниципальному округу, провинции и Испании, после чего со сверкающим взором воскликнул даздравствуетиспания, то есть я хочу сказать да здравствует Франко и вставайиспания.

Этот вопрос решен. Теперь дон Назарио Пратс.

— Как я и сказала вам в день похорон моего дорогого супруга, я хочу получить причитавшуюся ему долю.

— Долю чего?

В гражданском правительстве Лериды были вынуждены изменить порядок приема граждан, поскольку очень красивая, но весьма нетерпеливая сеньора вторглась в кабинет дона Назарио, угрожая заявить на него в полицию и напоминая о своей дружбе с министром Наваррете, и дону Назарио не оставалось ничего иного, как пригласить ее войти, и вот уже два часа они о чем-то беседуют в его кабинете. Запиши имя этой сеньоры, потому что, судя по всему, это важная шишка.

— Долю, причитавшуюся ему от прибыли, полученной в результате транспортировки тридцати тонн американского молочного порошка на остров Мальта, к слову сказать, по бешеным ценам.

— Но есть одна проблема, сеньора…

С тех пор как она овдовела, она стала еще красивее, не знаю даже, я бы с удовольствием трахнул ее прямо здесь и сейчас.

— Какая?

— Агустин Рохас Пернера.

В среду, тридцатого марта тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, в одиннадцать часов утра, в кабинете гражданского губернатора Лериды (на стене — каудильо, рядом — Хосе Антонио, темные шторы на окнах, придававшие пространству определенную элегантность) сеньора Элизенда Вилабру доказала (и надеюсь, больше мне не придется к этому возвращаться), что все, что она говорит, тут же беспрекословно выполняется. Под беспокойным взглядом дона Назарио она сняла телефонную трубку и попросила предоставить ей прямую линию с министром Наваррете, и вот спустя две минуты ошарашенный гражданский губернатор Лериды услышал, как дама произносит привет, Рикардо, как поживаешь. Да, спасибо. Да, совершенно неожиданно, бедный Сантьяго. Я как раз хотела сказать тебе… Да, есть одно дело, которое он не успел завершить, да. Да. Одно серьезное препятствие. Сеньор Агустин Рохас Пернера, зональный представитель Вертикальных профсоюзов в провинции Лерида. Ну да, он мне вставляет палки в колеса. Договорились: если он проявит понимание, по мне, так пусть остается на своем месте. Спасибо, Рикардо. Как поживает Фелиса? Я рада. Я тоже по вам соскучилась. После Сан-Себастьяна прошло столько времени, а вы по-прежнему в моем сердце. На следующей неделе собираюсь в Мадрид. Хорошо. Жду известий. До свидания, Рикардо.

Она положила трубку, бросила взгляд на часы, потом на губернатора дона Назарио Пратса. И сказала через полчаса нам сообщат, что проблема решена. Шестьдесят процентов — мне. Без моего вмешательства вы остались бы ни с чем.

Пухлая потная рука губернатора нервно поглаживала поверхность стола, на котором, помимо заполненной окурками пепельницы, размещались лишь великолепные серебряные часы, поддерживаемые двумя разъяренными слонами, которые задирали вверх хобот, мужественно бросая вызов ходу времени.

— И скольких же министров вы знаете лично, сеньора Вилабру?

— Министров и будущих министров. Так вы согласны на шестьдесят пять процентов?

Спустя полчаса зональный представитель Вертикальных профсоюзов в провинции Лерида Агустин Рохас Пернера в полном расстройстве звонил дону Назарио, говоря дружище, какое печальное недоразумение. Разумеется, что твое — то твое. И конечно, не подлежит сомнению, что сеньора Вилабру имеет все права… Мы сегодня же все решим: я претендую лишь на три процента комиссионных… Но сеньора Элизенда, слушавшая их беседу по другому аппарату, заявила Агустин, это не то, что тебе велели. Никаких комиссионных, или я официально докладываю обо всем твоему министру.

Никаких комиссионных. И семьдесят процентов ей. В этот день, тридцатого марта тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, накануне своего сорокалетия, Элизенда Вилабру отчетливо осознала, что нашла свой стиль, тон и способ ведения дел и успешного продвижения по жизни, ради которого она была готова на все. С осмотрительностью умелого охотника она выждала несколько месяцев на тот случай, если вдруг этот таинственный заяц Даудер вдруг выскочит из кустов. Убедившись, что царит тишь да гладь, она занялась улаживанием дел с Тука-Негрой.

— Плачу наличными, — сказала она.

Для Игнази из дома Параче проблема состояла в том, что если сеньора Вилабру покупает его собственность не торгуясь, то наверняка она чует выгоду, которая ускользает от него, и это его здорово злило. Поэтому он продавал свою часть Туки с явной подозрительностью и весьма неохотно. Трое других владельцев тоже недоверчиво отнеслись к сделке, но денежки положили себе в кошелек с удовольствием. Оставался пятый собственник, Рафел Агульяна, родственник Буресов, Бурот, как его все звали, который уже много лет проживал в Лериде.

— Нет.

— Я тебе хорошо заплачу.

— Что ты там собираешься делать? Эта гора ни на что не годится. — В черных одеждах эта женщина, пожалуй, выглядит еще аппетитнее.

— Я у тебя ее покупаю.

— Почему бы нам не стать компаньонами в том, что ты собираешься там делать, что бы это ни было?

Сорок лет? Не думаю, что ей столько. Она сама элегантность.

Возможно, кабинет Бурота был не таким просторным, как губернаторский, но освещен он был гораздо лучше, и в нем было пять полок книг, приговоренных к пожизненной неприкасаемости. Она провела пальцем по столу, словно проверяя, нет ли на нем пыли. Потом взглянула Буроту в глаза; мужчина невозмутимо выдержал ее взгляд. Да, пожалуй, можно сказать, что они стали компаньонами, но не в том смысле, который имел в виду он. Это был хорошо просчитанный процесс. Всегда делай то, что должна, если считаешь, что должна это сделать. И вот в конторе адвоката Агульяны, расположенной напротив леридской мэрии, Элизенда улыбнулась своей жертве, встала, посмотрела сквозь балконную дверь на улицу, сняла с шеи цепочку и, наблюдая за стайками голубей, бережно спрятала ее в сумочку; потом без всякого предупреждения резко повернулась к хозяину кабинета и расстегнула черную блузку. Нижнее белье у нее тоже было черным. Ловким движением она выпростала из лифчика белоснежную белую грудь, сосок которой уставился прямо на Бурота. Мужчина судорожно сглотнул и широко раскрыл глаза, не в силах отвести взгляд от розового соска. Спустя какое-то время он все же, совладав с собой, перевел взгляд на дверь, потом вновь на грудь и снова на дверь, давая понять, что… но она тихонько сказала ему не закрывай ее, так забавнее, и тогда он впился губами в сосок, потому что уже не мог больше сдерживать себя; она же ласково погладила его по голове, зная, что каждое нежное поглаживание по зарождающейся лысине Агульяны — это еще один гектар, который она заполучит в собственность.

Когда Элизенда собиралась уже ввести в бой вторую грудь, послышались робкие постукивания в дверь. Властным жестом, свидетельствовавшим о том, что адвокатишка уже у нее в кармане, она велела Агульяне вести себя как обычно, и тот охрипшим голосом сказал входи, Карме. Элизенда надела блузку и прикрыла беспорядок на груди папкой с документами.

Карме вручила ему отчет о расходах, и он проклял себя за то, что попросил ее принести отчет, как только она его закончит. Секретарша вышла, Элизенда положила папку на стол и застыла в ожидании адвоката, демонстрируя аппетитную грудь.

— Я не продаю, — сказал Агульяна. В ответ на эти слова она так самонадеянно рассмеялась, что Агульяне стало не по себе.

— У тебя еще осталось немало неисследованных мест, — сказала она, указывая на себя.

— Здесь это невозможно. Я не могу сосредоточиться.

Тогда сеньора Элизенда открыла сумочку и вынула оттуда ключ с биркой, на которой фигурировал номер комнаты и название отеля. Поправила блузку, встала и, уже уходя, проинформировала его, даже не повернув головы:

— Через полчаса.

В благословенном номере отеля Рафел Агульяна пережил самый пылкий день в своей жизни, покоряя не вершину Монтсент, не скалу Алтарс, а легендарное, до той поры недоступное тело Элизенды Вилабру из дома Грават в Торене, и эта победа вполне стоила леса Пардинер и склона Гросса, к тому же весьма щедро оплаченных. Он продал бы и больше, если бы у него что-то еще оставалось, потому что Рафел Агульяна был мужчиной неистовым, и, страстно сжимая груди Элизенды, он ощущал себя властелином мира, обоих полушарий и того удивительного авторитета и признания, которых сумела добиться для себя сия исключительная женщина, и единственное, что его смущало во всем этом, так это что его друзья ни за что ему не поверят.

Когда они вернулись в его контору, чтобы оформить сделку, Агульяна слегка испугался и снова сказал, что не может продать земли, что сначала ему нужно поговорить с женой.

— Нет. Или ты продаешь мне участок немедленно, или с твоей женой поговорю я.

— Но я тоже могу сболтнуть лишнего.

— У меня нет мужа, которому ты мог бы настучать на меня.

Сделка была оформлена в тот же день, и даже нотариуса попросили прийти прямо в контору.

Когда Элизенда ушла, Рафелу Агульяне пришлось на четверть часа в полном душевном расстройстве замереть в кресле, уставившись потерянным взглядом на дверь, и поразмышлять над тем, что он сделал хорошо, а что плохо и, главное, как это все могло с ним произойти.

Постановка была безупречной. Элизенда созвала их в доме Грават, на своей собственной территории. Под руководством Сьо, преемницы незабвенной Бибианы, специально нанятая прислуга в течение двух дней тщательно вытирала несуществующую пыль. Велела доставить рельефную карту, которую она заказала под предлогом (вполне устроившим Кадастровую палату) необходимости исчерпывающе изучить геоморфологию зоны, особенно сейчас, когда мы (сугубо между нами) не можем с уверенностью утверждать, что все формирования маки полностью и окончательно уничтожены, и наняла пронырливого и амбициозного картографа. Вместе со Сьо произвела инспекцию винного погреба, дабы убедиться, что пять коллекционных бутылок шатонеф пребывают в целости и сохранности; велела на всякий случай приготовить пять комнат для гостей и за три дня до намеченного события уселась перед погасшим камином в ожидании приезда шведов.

Сеньора Элизенда невозмутимо смотрела вдаль, словно предаваясь созерцанию любимого пейзажа, в то время как картограф демонстрировал точные границы ее владений на горе Тука-Негра; соизволила сама удостоверить документы, когда адвокат Газуль, страшно нервничая, ибо он впервые принимал участие в международных делах сеньоры, представлял покупателям все свидетельства о собственности; вновь устремила взгляд в бесконечность, пока адвокат излагал условия оплаты; и наконец, когда герр Энквист сообщил, что цена представляется им вполне разумной, Элизенда Вилабру испытала полное и заслуженное удовлетворение. В момент подписания договора купли-продажи, заметно упрочившего ее положение среди крупнейших состояний страны, она ловко сумела применить тактику, которую безуспешно пытались использовать Игнази из дома Параче и Рафел Агульяна и которая, возможно, при иных обстоятельствах никогда не пришла бы ей в голову.

— Скажи им, что я готова значительно снизить цену в обмен на участие в бизнесе.

— Ты знаешь, что они хотят там сделать?

— Лыжную станцию.

— Но это же полный крах. Эти господа полагают, что люди здесь так же увлечены лыжами, как в Швеции.

— Я прошу тебя лишь изложить им мое предложение, — сказала она адвокату, любезно улыбаясь шведам. — Думать и решать буду я.

За чаем, удостоившимся похвалы шведов за аромат и цвет, говорили обо всем на свете, кроме договора, который только что заключили: продажа всей горы Тука-Негра и личное участие в бизнесе сеньоры Элизенды Вилабру Рамис, выразившееся в солидной доле акций «Frölund-Pyrenéerna Korporation». Адвокат Газуль с печеньем в руке из кожи вон лез, выполняя обязанности переводчика. Она была очаровательна, необыкновенно уверена в себе, несмотря на молодость (ведь ей нет и сорока), но так холодна, так рациональна и так непререкаема при принятии решений, так божественна, так недоступна, что даже не догадывалась, что я готов на все, чтобы быть ей полезным. В конечном итоге ради нее я даже готов преступить закон, упаси меня бог. Тридцать девять лет, а уже полновластная королева. Королева всегда и везде. Моя королева. Я всегда буду верен тебе.

Телефонный звонок директрисы интерната был совсем некстати. В тот момент, когда герр Энквист и герр Анлунд обсуждали возможность остаться на ночь в доме Грават и вызвать на следующее утро такси, которое отвезет их в аэропорт, позвонила сеньора Пол, заметно обеспокоенная странным, замкнутым и вызывающим серьезное беспокойство поведением ее сына. Он ничего не делает, не учится, не хочет играть и проводит все дни напролет, глядя в окно, — в общем, бездельничает.

— И что вы мне посоветуете?

— Как можно скорее приехать за ним.

— Простите, но сейчас я не…

— Понимаете, следует принять во внимание… Скажите, он ведь очень любил своего отца?

— Да, конечно.

— В таком случае возможно, что смерть отца подействовала на него сильнее, чем можно было предполагать.

— Возможно. Передайте ему трубку, пожалуйста.

— В данный момент его здесь нет. Я в кабинете одна.

В подтверждение слов директрисы Элизенда услышала на другом конце телефонной линии мужское покашливание.

— Хорошо, — сказала она усталым тоном. — Я немедленно займусь этим.

Вернувшись в комнату, она одним взглядом оценила ситуацию: шведы остаются, а Газуль спешит.

— Газуль.

Адвокат застыл на месте, не успев дотянуться до шляпы.

— Необходимо, чтобы вы оказали мне крайне срочную и очень важную услугу.

У адвоката сверкнули глаза при мысли о том, какую новую миссию ему уготовила она.

— Я тебя спрашивал на тот случай, если ты вдруг что-то видел.

— Я ничего не знаю.

Еще десять километров в полной тишине. «Фиат» Газуля неспешно двигался вперед, и его подвесные рессоры испытывали явную перегрузку на многочисленных выбоинах, которых никак не удавалось избежать. Марсел поудобнее устроился на заднем сиденье.

— Я хочу жить в Торене, — сказал он.

— Что ты сказал?

— Что хочу жить в Торене. Я умираю от скуки в этом барселонском колледже.

— Только не говори мне, что ты рожден для того, чтобы работать в поле, — осмелился пошутить Газуль.

— И что такого?

— Да ничего-ничего. Но в какую школу ты будешь ходить в деревне, Марсел?

— В деревенскую. А к чему был вопрос, приглашала ли моя мама каких-нибудь сеньоров ужинать?

— Я имел в виду сеньоров и сеньор.

— Зачем тебе это знать?

— Потому что… — Машину тряхнуло на весьма своевременной выбоине, позволившей ему немного обдумать ответ. — Потому что…

— Потому что она слишком много работает. Я всегда настаиваю на том, чтобы она пораньше ложилась спать, но…

— Моя мама не слишком много работает. Наоборот, мне кажется, она работает совсем немного.

Газуль посмотрел на мальчика в зеркало заднего обзора. Ему не хотелось, чтобы так удачно начавшаяся беседа разладилась.

— Почему?

— Она только и делает, что болтает по телефону и с разными людьми в гостиной.

— Существует много различных способов вести дела. Хочешь газировки?

— Да.

Автомобиль притормозил на въезде в Франкезес. Пока мальчик жадно пил газированную воду, глядя куда-то вдаль, сквозь невидимое тело Газуля, тот попытался спустить его с облаков на землю.

— Что с тобой происходит? Ты из-за отца грустишь?

— Вот еще! Почему ты спрашиваешь?

— Просто сеньора Пол говорит, что, возможно…

— Сеньора Пол дура.

— Почему?

— Мне вовсе не жаль, что отец умер. Он меня совсем не любил.

— Этого ты не знаешь.

Адвокат Газуль, чья молодость пока оберегала его от многих тревог, пришел в волнение от мысли о том, что в каком-то смысле он выполняет функции отца по отношению к мальчику лучше, чем сам Сантьяго. То есть он выступает в качестве отца Ее сына.

— Еще как знаю. Он всегда как-то странно на меня смотрел. — Мальчик сделал глоток газировки. — Почему бы нам не поехать в Торену?

— Нет. Сегодня детям там нечего делать. Там идет работа.

— И что?

— Твоя мама сказала, чтобы я отвез тебя в Барселону, и я тебя туда отвезу. Думаю, ты не захочешь огорчить ее.

— Иногда мне кажется, что мама даже не знает, что я существую.

Адвокату Газулю вдруг стало очень неловко оттого, что в баре на окраине Франкезес, как говорится, тихий ангел пролетел: он так близко и явственно воспринял сквозившую во фразе мальчика горькую обиду, что ему показалось, что это он сам ее высказал.

47

Восемнадцатого ноября тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года, через несколько дней после блестящего открытия новоиспеченной лыжной станции на Тука-Негре, исполнялось немногим более тринадцати лет с того дня, когда раб божий Ориол Фонтельес Грау принял героическую мученическую смерть. Именно этот день избрал его преосвященство епископ Сеу-д’Уржель для того, чтобы торжественно подтвердить, что высокие добродетели сего раба божьего не вызывают сомнения и вполне достаточны для провозглашения его Досточтимым.

Торжественный акт состоялся в соборе Сеу, и в нем приняли участие многочисленные верующие, среди которых выделялось внушительное представительство лучших людей Торены, чудесного местечка в чудесной долине Ассуа, расположенной в чудесном Пальярсе, в чудесной комарке Лериды, чудесной провинции трудолюбивой и чудесной Каталонии. Ведь именно в Торене произошла трагедия, приведшая к мученическому подвигу того, кто отныне может именоваться Досточтимым Ориолом Фонтельесом.

Пресса умолчала о том, что среди присутствующих явно недоставало каноника собора, выдающегося ученого, добродетельного доктора Аугуста Вилабру, одного из инициаторов причисления к лику Блаженных вышеупомянутого Досточтимого.

— Да, а почему он не пришел?

— Он в больнице.

— Матерь Божия. Что с ним случилось?

А случилось с ним то, что он впервые всерьез повздорил со своей племянницей, Элизендой Вилабру-и-Рамис. Извлекать на свет божий грязное белье вредно для здоровья.

Грязным бельем в данном случае оказалось нотариальное извещение с прилагаемым к нему документом. Извещение гласило, что ввиду истечения четырех лет с момента кончины клиента нотариальная контора «Кома-Гаррига» города Лериды вручает прилагаемый документ в указанные руки и предоставляет его в полное распоряжение сего лица. Указанные руки принадлежали отцу Аугусту Вилабру, который по прочтении тут же выронил прилагаемый документ, будто тот жег ему кожу. Элизенда подняла бумагу, стараясь сдержать дрожь в руках, и приступила к чтению. Она тут же узнала примитивный стиль Валенти Тарги и поняла, что ее Гоэль приберег сей подлый ход в игре в качестве мести за все, и прежде всего за ее любовь к Ориолу. Что ее больше всего поразило, так это что Валенти оказался способным спланировать то, что должно было осуществиться, когда он уже будет пребывать в царстве мертвых. В документе утверждалось, что свидетельства об истинных обстоятельствах смерти Ориола Фонтельеса, приведенные в свое время Элизендой Вилабру и им самим, являются недействительными. Я отказываюсь от всего сказанного мною, несмотря на то что я свидетельствовал под священной присягой. Никаких маки, никакого мученика, никакой дарохранительницы. Ориол Фонтельес был проходимцем и прелюбодеем, любовником вышеназванной сеньоры Элизенды Вилабру и наемным убийцей маки, который даже осмелился покуситься на жизнь вашего покорного слуги, нижеподписавшегося Валенти Тарги. А сама она, эта такая важная дама, такая благородная сеньора, на самом деле всего лишь вульгарная членососка.

— Послушайте, сеньор, вам не кажется, что лучше не…

— Нет, ни в коем случае: «членососка» — так и оставьте. Иначе я перейду со всеми своими делами в другую нотариальную контору, вот увидите.

Членососка. И моя воля состоит в том, чтобы если я умру, не отозвав данный документ, он был вручен канонику Вилабру по истечении четырех лет после моей смерти.

— Давайте напишем «после моей кончины».

— Я не возражаю. Это более изящный способ отдать концы. И еще я хочу кое-что добавить.

— Что именно, сеньор Тарга?

— Истинные обстоятельства смерти этого Фонтельеса.

— Вам они известны?

— Еще бы.

Молчание. Нотариус Гаррига взглянул на окно, откуда с площади Сант-Жоан проникал дневной свет, слегка приглушенный шторами. Потом посмотрел на своего клиента, который все еще стоял перед ним, с нетерпением ожидая завершения процедуры.

— Я бы о них умолчал.

— Почему?

— Из соображений благоразумия.

— Но если это будет извлечено на свет божий, то только в случае моей смерти. Я хочу сказать, в случае моей кончины.

— И что?

— А то, что мне уже будет наплевать на всякое благоразумие. Не знаю, понятно ли я выражаюсь.

— Как желаете, но обдумайте хорошенько все, что вы собираетесь раскрыть, ибо вы должны понимать, что если речь идет об уголовно наказуемых деяниях, я обязан сообщить о них компетентным органам в том гипотетическом случае, если они дойдут до моих ушей.

— А как же профессиональная тайна?

— Она тоже имеет свои пределы.

— В таком случае отложим это до иных времен.

— Вот так-то лучше, сеньор Тарга.

Лерида, десятое января тысяча девятьсот пятидесятого года.

Подпись: Валенти Тарга Сау.

Элизенда положила бумагу на стол. Мой Гоэль хотел выбить почву у меня из-под ног. Мой Гоэль терзался ревностью к Ориолу, потому что я делала все для того, чтобы увековечить его память. Она сделала глубокий вздох и сказала Валенти Тарга обозлился на меня и возненавидел все, что мне было дорого, когда я ответила ему отказом, сказав, что никогда и ни за что не вступлю с ним в сексуальные отношения. Это его месть, дядя. Поверь мне.

Элизенда выпалила это, не глядя дяде в глаза. Потом благочестиво опустилась перед ним на колени, поцеловала ему руку и сказала святой отец, исповедуйте меня, и отец Аугуст не смог вовремя прореагировать, будучи совершенно обескуражен поведением племянницы и пребывая в полной нерешительности, ибо ему всегда было нелегко принимать скорые решения. Он не осознавал, что угодил в ловушку, которая погубит его здоровье и спокойное существование, вплоть до момента, когда стал отпускать грехи страждущей душе своей племянницы. Потому что Элизенда сказала ему это правда, святой отец, Ориол Фонтельес, учитель Торены, десять лет назад был моим любовником, но это было всего несколько коротких, хоть и насыщенных месяцев, и в этом признании и состояла та опасная ловушка. Мы страстно любили друг друга, святой отец, продолжила она. И, понизив голос, призналась я совершила прелюбодеяние, святой отец.

— Ты раскаиваешься?

Как кто-то может претендовать на то, чтобы я раскаялась в любви всей своей жизни, в своей любви к Ориолу?

— Да, падре.

Наложив на нее суровую епитимью, отец Аугуст начал зачитывать формулу отпущения грехов и, дойдя до «ego te absolvo a peccatis tuis in nomine…», вдруг замолчал. Она подняла голову и испуганно посмотрела на него.

— А ведь ты мне устроила западню.

— Я?

— Что все-таки в действительности произошло в день смерти Ориола Фонтельеса?

— Все отражено в протоколах дела, и ты читал все это раз сто. Ты же основной составитель документа.

— Да будь ты Богом проклята.

— Но дядя! — содрогнувшись всем телом. Драматичным тоном: — Ты несправедлив. Очень несправедлив.

— Будь ты проклята, ведь ты умышленно рассказала мне все это на исповеди.

Элизенда молчала. Изображала благочестивое смирение. Всегда делай то, что должна, если считаешь это своим долгом. По-прежнему стоя на коленях, она увидела, как, тяжело вздохнув, с трудом поднялся на ноги отец Аугуст.

— Ты ведь сделала это нарочно, чтобы заткнуть мне рот. — Словно загнанное животное, он сделал несколько шатких шагов по залу. — Я не могу отпустить тебе грехи.

— Но ведь ты уже начал отпускать мне их.

— Я не могу этого сделать.

Не вставая с колен, прикрыв глаза, она сказала:

— Как бы то ни было, ты выслушал мою исповедь.

— Но мы не завершили святое таинство. Я еще не дал тебе отпущения грехов.

— Статья восемьсот восемьдесят шестая Кодекса канонического права.

— Что?

— Если исповедник не может доказать дурные намерения кающегося грешника и тот просит об отпущении грехов, исповедник не вправе отказать ему или отсрочить процедуру.

Молчание. Да, она действительно процитировала по памяти то, что перечитывала сотню раз, но цитата не вполне соответствовала оригиналу, поскольку она рассчитывала на то, что отец Аугуст не возьмет на себя труд свериться с источником. Поэтому она настаивала:

— В кодексе сказано доказать. А не составить мнение.

— Хочешь обвести меня вокруг пальца, не так ли?

— А ты можешь доказать, что я добилась своего обманным путем?

Долгая пауза, целая вечность тяжелого молчания, и наконец отец Аугуст произнес надтреснутым голосом ego te absolvo a peccatis tuis in nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti, amori. Но я настоятельно рекомендую тебе открыть все, что тебе известно, постулатору дела. И сообщить ему, что человек, которого завтра собираются провозгласить Досточтимым, совершал прелюбодеяние и, возможно, даже не был верующим.

— Посмертная записка Валенти Тарги — чистая ложь. Я хочу, чтобы люди сохранили память об Ориоле за его добродетели.

— Но для этого совсем не обязательно причислять его к лику Блаженных.

— Я хочу, чтобы он продолжал жить в памяти всех живущих. Всех!

— Ты омерзительная мошенница, хоть и приходишься мне племянницей.

Отец Аугуст осенил себя крестным знамением, напуганный тем, что только что произнес, и вышел из зала, дрожа от негодования, вне себя от расстройства, решительным шагом направляясь к своей первой эмболии.

Спустя две недели после сего неприятного события Бибиана уронила на пол простыню, которую собиралась постелить с помощью Катерины, и сказала служанке беги скорее, будь добра, позови сеньору.

Когда Элизенда прибежала в мансарду, Бибиана лежала на полу, завернувшись, словно в саван, во влажную простыню, и сказала девочка моя, что больше всего меня огорчает, так это что ты никогда не научишься быть счастливой, и поэтому мне так горько умирать, ведь я не хочу оставлять тебя одну, но теперь я наконец-то смогу отдохнуть. Как же горько знать о несчастьях, которым суждено случиться, и быть не в состоянии их предотвратить.

— Катерина, позови врача. И поторопись!

Не трать понапрасну усилий, девочка моя, потому что я знаю, что ухожу, с врачом или без него, все равно. Сколько раз я пыталась сказать тебе, чтобы ты не делала того, что так страстно желаешь… Но я не осмеливалась, я знала, что ты никогда не позволишь дать тебе совет, даже самый крохотный. Тем не менее ты ведь часто прислушивалась ко мне. Когда ты была маленькой, ты для меня была как родная дочь, и я жила с мыслью о том, что это я родила тебя, а вовсе не сеньора Пилар.

— Боже мой, Бибиана. Ты слышишь меня? Узнаешь меня? Скажи хоть что-то! Ты не можешь оставить меня одну, слышишь?

Я слышу тебя, девочка моя. Ты всегда была моей дочерью, и я переживала за тебя, как настоящая мать. И теперь, когда я ухожу, я хочу сказать тебе, чтобы ты была осторожна, что ты избрала очень опасную жизнь, полную влиятельных врагов, я знаю это, я ведь не такая дура, какой кажусь. Как я люблю тебя, доченька! Я слышу гул Памано. Это как чудо.

— Я отнесу тебя на кровать. Не волнуйся, Бибиана, я позабочусь о тебе.

Да ты даже с пола меня не поднимешь. Но мне приятно, что ты обо мне заботишься. Я провела сорок два года своей жизни в заботах о тебе, с той самой минуты, когда ты, появившись на свет, целых две бесконечные минуты не могла заплакать, пока Коншита из дома Трилья не похлопала тебя как следует по попке. И вот теперь, когда в последние две минуты моей жизни ты впервые так беспокоишься обо мне, не знаю… мне хочется расплакаться от счастья.

— Не плачь, Бибиана, я позабочусь о тебе. Да пошлите же наконец за врачом! Катерина!

Я осталась бы на этом свете только затем, чтобы заботиться о тебе, потому что у меня такое впечатление, что я единственная, кто знает, что несчастье никогда не кончается; оно всегда найдет косточку, чтобы погрызть ее. Девочка моя, доченька, я хочу, чтобы ты всегда помнила, что никогда не известно, когда придет конец несчастью.

48

Чтобы не испытывать судьбу, они сменили место встречи: теперь это был убогий пансион Поблы, где никто никого из них не знал. Бросив пальто на стул, Элизенда посмотрела в окно и, не оборачиваясь, сказала я люблю тебя так сильно, что мне хотелось бы жить… ну, не знаю, в браке с тобой. Чтобы нам не приходилось прятаться.

— Ты же знаешь, что это невозможно, — последовал сухой ответ.

— Если бы мы могли развестись…

— Во времена Республики это было бы возможно. Это твои запретили развод.

— Мои?

Она посмотрела на него. Потом приблизилась, пытаясь разгадать тайну этого взгляда, столь отличного от взгляда художника, нежно раздевавшего ее и укутывавшего мягким мехом куницы. Теперь же она наткнулась на лед. Элизенда отошла к шкафу.

— Разве они и не твои тоже?

Ориол не ответил, но выдержал ее взгляд.

— Я бы хотела, чтобы мы поженились, — повторила она.

— А я нет.

Молчание. Элизенда застыла перед зыбким зеркалом. Две Элизенды смотрели на него с одинаковым волнением. Ориол сел на кровать.

Да здравствует Франко. Вперед, Испания. Торена-де-Пальярс, 26-10-1944. Продолжение. Нашими службами в окрестностях Тулузы был обнаружен труп пропавшего без вести Хосе Пардинеса (из предыдущего донесения) в состоянии гниения. Нет: разложения. Судебный врач капитан Аурелио Кордон засвидетельствовал наличие пули, застрявшей в лобной части головного мозга, из чего мы заключили, что Пардинес был разоблачен бандитами, в состав которых мы его внедрили. Он не смог ни о чем нам сообщить. Не смог дать нам… Не смог предоставить нам, ага, вот так, никакого рода информации.

— Что с тобой? — спросила она в замешательстве.

— Если тебе нужен участок земли, донеси на его владельца.

— Я не понимаю тебя.

Когда он передал ей, что ему показал Тарга, она тут же все поняла. Три секунды на то, чтобы прореагировать соответствующим образом.

— Это земли, которые НКТ конфисковала у моего отца.

Ориол застыл в легком замешательстве.

…до меня дошли пока не подтвержденные слухи о возможной связи между Элиотом и неким Оссианом (пишется так, как я написал). Думаю, было бы очень хорошо; было бы великолепно; было бы разумно расследовать происхождение вышеназванного Оссиана, узнать, откуда он родом, из наших ли мест, работает ли он под видом какой-то легальной личности, или же он партизан и беглый республиканец.

— Я люблю тебя и не хочу терять ни за что на свете.

— Но ты подруга алькальда, разве нет?

— Нет. Скорее это ты его друг. Вы все время вместе.

— Тарга мне не доверяет, потому что я не хочу пользоваться ситуацией.

— Тарга следует закону и требует его исполнения. Он не преступник.

— Когда не убивает детей.

— Если ты хочешь донести на него, ты знаешь, что нужно делать. — Несколько мгновений, чтобы успокоиться. — Что-то мы слишком много говорим о нем, ты не считаешь?

— Ты его оправдываешь?

— Нет. Он хам, но ты не представляешь себе, какой была Торена до его появления.

Она произнесла это с нахлынувшей страстью, одновременно расстегивая блузку.

Ориол подумал, что если он скажет ей, что до появления Тарги в Торене было больше живых, это будет означать конец. А он хотел увидеть, что скрывается под блузкой. Поэтому он ничего не сказал и прекратил этот разговор. Он даже подумал, что опрометчиво было начинать его. Блузка, ну давай же.

По поводу опасений военного командования и службы информации относительно того, что судьба европейского военного конфликта, обострившегося после высадки союзников в июне прошлого года, примет более серьезные масштабы; нет: выльется в бóльшие беспорядки в пограничных областях, должен с гордостью заявить, что в горных районах, находящихся под моим гражданским контролем, подозрительных перемещений не выявлено, насколько это можно утверждать, учитывая, что полный контроль над столь обширной и труднодоступной зоной невозможен.

— Я люблю тебя, — сказал он ей от всего сердца, но все же ощущая, что между ними возникла крохотная трещинка. Она улыбнулась уже гораздо спокойнее.

Они занялись любовью, но трещинка между ними никуда не исчезла. Он знал, что бы ни случилось, он уже никогда не сможет обойтись без поцелуев, без голоса, без запаха этой женщины, и почувствовал себя жалким и несчастным.

Что касается одного из последних сообщений, в котором меня спрашивали о моей личной безопасности, могу сказать, что пока рано отказываться от личной охраны во время нахождения в деревне, потому что все еще находятся мерзавцы, которые не желают мириться с восстановлением порядка там, где прежде царил хаос, убийства, месть и ненависть. Они не принимают мира, который я им подарил, и не понимают, что для того, чтобы сохранить его, мы вынуждены действовать энергично и решительно, всегда обращаясь мыслями к словам нашего каудильо, который наставлял нас, чтобы у нас не дрогнула рука в момент восстановления великих ценностей Отечества и веры, и принимая во внимание… Нет: учитывая. Нет: и принимая во внимание лозунги, исходящие… Нет, как это говорится: проистекающие от ответственных лиц Фаланги, которую я имею честь скромно представлять. С гордостью представлять.

Затем, лежа в постели, окутанные напряженной тишиной, они долго молчали. И так же молча простились. Элизенда вышла из комнаты, не оглянувшись. Домой возвращалась тоже в полной тишине, не промолвив ни слова Хасинто, упорно глядя прямо перед собой, словно думала только о том, чтобы поскорее приехать. И Хасинто подумал похоже, сегодня они поссорились. Сегодня они не прелюбодействовали. Поссорились до того, как лечь в постель. В этот момент он ощутил аромат нарда и посмотрел в зеркало заднего вида. Сеньора молча плакала. Бог мой, что же ей сделал этот несчастный, сеньора плачет, а я не знаю, что сделать, чтобы она не плакала.

Хотя это весьма неприятное дело, которое может иметь серьезнейшие последствия, если о нем узнают; нет: если в обществе распространятся слухи, но я считаю своим долгом сообщить вам, что нужно… Нет: что необходимо вновь установить тайное наблюдение за товарищем Ориолом Фонтельесом касательно его перемещений за пределами муниципального округа Торены, и важно, чтобы наблюдение вели незнакомые ему люди. Вы даже не представляете себе, сеньор, как бы мне хотелось, чтобы мои опасения по поводу вышеназванного товарища оказались ложными. Нет: необоснованными.

Ориол остался сидеть на кровати, глядя в зеркало, тоскуя по Элизенде и спрашивая себя, благоразумно ли терять голову из-за женщины, которая в иных обстоятельствах оказалась бы по другую сторону баррикад. Спрашивая себя, не подвергает ли он из-за своего легкомыслия опасности все большие операции в мире. Легкомыслие? Нет, это страсть. И страсть взаимная. Он встал с кровати и тут только заметил, что из комнаты до сих пор не улетучился пленительный аромат нарда.

Также было бы весьма полезно выяснить происхождение пса породы спрингер-спаниель, откликающегося на кличку Ахилл, который появился в Торена-де-Пальярс несколько дней назад и обосновался в школе, словно вышеупомянутой ищейке это место хорошо знакомо. Этот пес составляет часть тех мелочей, что окутывают сомнениями фигуру вышеназванного товарища Фонтельеса.

Хотя это не входит в мои прямые обязанности, должен поставить вас в известность, что во время одного обеда с рядом офицеров, приписанных к славной шестидесят… шестедисят… дивизии шестьдесят два, славной дивизии шестьдесят два, я случайно услышал критические комментарии относительно воинского превосходства наших сил со стороны капитана Алонсо Феса; при этом данные комментарии вышеупомянутого капитана не получили никакого осуждения присутствующих.

Машина остановилась не перед домом Грават, а перед входом в мэрию. Элизенда, превратившись в валькирию, прямая, решительная, с черными волосами, смуглой кожей, поднялась по входной лестнице и оказалась в кабинете Валенти, который в этот самый момент писал потому что они считают, что с остатками партизан можно было бы покончить одним махом, то есть разом, если бы армия была более расторопной. Так что как вышеупомянутый капитан Фес, так и другие присутствовавшие там офицеры дали понять, что командование слишком слабовольно по отношению к мятежникам. Черт, кто там еще?

— А теперь ты меня внимательно выслушаешь.

Элизенда села за стол, бросила пальто и сумку на пол, оперлась локтями на столешницу и предоставила Валенти возможность спрятать свои секреты в кожаную папку. Она заметила, что у него лицо быка, которого ведут на заклание, и это ей понравилось. Когда бык наконец взглянул на нее печальными влажными глазами, она негромко произнесла ты так и не усвоил, что есть вещи, которые ты никому не должен рассказывать, даже своему лучшему другу, если таковой у тебя есть. После продолжительного, слишком долгого молчания Элизенда нетерпеливо бросила:

— Так что?

— Почему ты мне это говоришь?

— Откуда Ориол Фонтельес знает, что я купила часть Туки?

— А ты откуда знаешь, что Ориол Фонтельес это знает?

— Отвечай.

— Ну… — Словно в поисках оправдания, Валенти Тарга стал перебирать лежавшие на столе бумаги, открыл папку, вынул оттуда конфиденциальные бумаги и вновь сунул их в папку, так и не найдя ответа на заданный вопрос.

— Прекрасно. В таком случае, раз ты не умеешь хранить тайну, я смещу тебя с твоего поста.

— Ты не можешь этого сделать. Армия тебе не позволит.

— Ты даже представить себе не можешь, что мне позволяют военные.

— Но я еще не до конца выполнил свою миссию. Жозеп Маури все еще жив.

— Так ты его и не ищешь.

— Контрабандисты очень осторожны. Но я почти загнал его в западню. Клянусь всем самым святым.

— Ты умеешь лишь убивать.

Валенти в гневе вскочил со своего места:

— Но ведь это ты предложила мне эту работу, не так ли?

— Все правильно, но не для того, чтобы ты распускал язык. Твой грязный рот тебя погубит.

Воспользовавшись тем, что он уже встал, Валенти стал вышагивать по кабинету, только бы не видеть перед собой эту женщину, эту шлюху, которая по роковой случайности владела всеми его секретами; шлюху, сделавшую меня немыслимо богатым, чертовски счастливым и хреново несчастным.

— Как ты узнала, что Фонтельесу все известно?

— Он пришел ко мне, возмущенный моей несправедливостью по отношению к Манелу Карманиу.

— Ты объяснила ему, что означает «конфисковать»?

— Я не обязана никому давать никаких объяснений. Это тебе не следовало болтать обо всех этих вещах. — Она резко повысила голос: — Потому что никто не должен об этом знать.

— Ты преувеличиваешь. Я знаю множество селений, в которых… ну, в которых идет перераспределение богатств. Сейчас наша очередь обогащаться, настал наш час.

— Ты хочешь сказать, твой час. Но помни и никогда не забывай, что мой час и час моей семьи не прошел. И не пройдет никогда. Он был и будет всегда. И раньше, и теперь, и через сто лет. А ты всего-навсего должен в настоящий момент следить за порядком, я ведь за это тебе плачу. И я уже тысячу раз повторяла тебе, что думать буду я.

— Ну да, как дураку какому-нибудь.

— Завтра я поеду к генералу Юсте и поговорю с ним о тебе.

— Мне считать это угрозой? — застыл он наконец перед сеньорой.

…возможно, было бы нелишним, чтобы вы лично переговорили с генералом Юсте и объяснили ему, что слухи, которые в ближайшее время могут распространиться о моей персоне, не соответствуют действительности; о моей персоне и якобы о моем недостаточном патриотизме, а также о явно вымышленных действиях, будто бы направленных на мое личное обогащение; это обо мне, который отдал всю жизнь служению славному восстанию и славному движению. Эта кампания, которая, судя по всему, скоро начнется, устроена враждебными элементами, завидующими моей горячей и безоговорочной преданности режиму и каудильо с самого первого дня, без каких бы то ни было ограничений и оговорок. Какого хрена…

Дверь открыла Бибиана. Она тут же заметила, что девочка плакала. А Элизенда тут же поняла, что Бибиана заметила следы слез у нее на лице. Она улыбнулась и сказала, что не голодна, сегодня я ужинать не буду. Бибиана ответила хорошо, сеньора, и подумала будь осторожна, Элизенда, девочка моя, мир полон шипов и колючек.

Пусть Бог… Нет: Да хранит Бог ваше превосходительство долгие годы. Написано в Торена-де-Пальярс двад… 26 сентября тысяча девятс… девятьсот сорок четвертого года, Девятого Триумфального года. Подписано и заверено печатью товарищем Вал. Трга. С., алькальдом Т-ны и руководителем местного отделения движения. Да здравствует Франко. Да здравствует национал-синдикалистская революция. Вставай, Испания.

49

Дисковая пила издавала пронзительный, жалящий звук и распространяла удушающую пыль. Тина поздоровалась с Жауме Серральяком, но хирургическая маска, защитные очки, медицинские перчатки и шум электрического скальпеля помешали ему услышать приветствие, и он невозмутимо продолжал стачивать тонкие каменные пластины надгробия, на котором фигурировала надпись «Семья Гальек из Тирвии». Тина дождалась момента, когда пиле уже нечего было обгрызать. Воцарилась блаженная тишина. Серральяк снял маску и очки и только тогда заметил присутствие полненькой женщины, которая несколько дней назад делала здесь фотографии.

— Вы ведь не заказ пришли мне сделать.

— В каком-то смысле да, заказ.

Серральяк снял хирургические перчатки и стал рыться среди лежавших на рабочей скамеечке вещей, пока не наткнулся на сигаретную пачку. Извлек из нее сигарету, закурил, устремил взгляд синих глаз на Тину и замер в ожидании.

— Я хочу отыскать дочь учителя.

— Какого учителя?

— Ориола Фонтельеса.

— А, вы опять об этом.

Серральяк провел ее в свою конторку — аккуратную, уютную комнатку с теплящимся в печурке огнем. Не спрашивая, хочет ли она, поставил на стол два пластиковых стаканчика и наполнил их кофе из кофеварки.

Не могу сказать ему «нет». Но ночью точно не буду спать.

— Вы помните жену учителя?

— Нет. Видите ли, я был ребенком, а они… пробыли здесь совсем недолго.

— Она провела здесь несколько месяцев, а Ориол — немногим больше года.

— Мне неприятно вспоминать об этом человеке. Хотя учителем он был неплохим.

— Он был хорошим человеком.

Серральяк сделал глоток кофе и замолчал, пытаясь в тиши воскресить детские воспоминания. Однако в памяти не возникло образа ни хорошего человека, ни плохого. Поэтому он вопросительно взглянул на Тину. И с полным вниманием выслушал ее разъяснения о длинном письме Фонтельеса к его дочери, которое так пока и не дошло до своего адресата. Она добавила, что хотела бы вручить письмо этой дочери, чтобы та узнала правду о своем отце, Ориоле Фонтельесе, который был вовсе не фашистом, а терзаемым страхом и сомнениями маки, который вынужден был выдавать себя за фалангиста, чтобы принести больше пользы делу борьбы с режимом. Пока Серральяк курил свою сигарету, Тина успела вкратце поведать ему о последнем годе жизни Ориола Фонтельеса, наполняя содержанием крохотное тире между двумя датами на могильной плите.

— И почему же об этом так никто и не узнал?

— Потому что он был очень эффективен как маки. И об этом никто не должен был знать.

— А если он все это придумал?

— Ради чего? Что бы это ему дало? Если бы он действительно был фалангистом, зачем было выдумывать вещи, которые могли серьезно навредить ему?

— Чтобы изменить историю. Ну, например, если я выгравирую на надгробии надпись, гласящую, что он герой партизанского сопротивления фашизму, то я изменю историю.

— Это был бы правильный шаг.

— Да, но не соответствующий действительности, потому что я не верю, что рассказанное вами — правда.

Зазвенел телефон, и Серральяк ответил. Это был очень полезный звонок, благодаря которому Тина узнала, что всеми делами заправляет дочь Серральяка, которую зовут Амелия, и что он, после того как недавно овдовел, не желая томиться в одиночестве в опустевшем доме, берет самые сложные заказы, таскается по всем кладбищам комарки, изучая достижения конкурентов, заходит в выложенные плиткой холлы и вестибюли, где, поглаживая каменный пол, строит предположения по поводу происхождения камня и неизбежно с возмущением убеждается, что камень этот уже совсем не тот, что раньше. Кроме того, он занимается перевозкой материала на новом грузовике, который Амелия приобрела три года назад. Еще она узнала, что у Жауме Серральяка есть семилетний внук, которого зовут Пере, как его прадедушку. И что он играет в футбол. Что у него на футболке значится номер четыре. Что в воскресенье он ждет деда, чтобы продемонстрировать ему фотографии матча. Счет три — два, да. Нет, он не забил ни одного гола; ну да, деда, я играю под четвертым номером. Что может быть лучше, чем стать дедом после того, как ты счастливо прожил всю жизнь с любимым человеком. А мне никогда не стать бабушкой; Арнау лишил меня такой возможности, невероятным образом решив посвятить себя монашеской стезе, вместо того чтобы играть под номером четыре. Ну почему жизнь совершает такие идиотские виражи? Где-то в глубине склада рабочий наносил сокрушительные удары молотком по каменной глыбе, и на какое-то мгновение Тине показалось, что мужчина высекает в камне ее мысли, отчего она почувствовала себя совершенно беззащитной. Когда Серральяк закончил телефонный разговор, она вернулась к интересовавшему ее вопросу:

— Так каким он был учителем?

— У меня сохранились о нем очень даже неплохие воспоминания. Видно, учителем он и правда был хорошим. А потом на смену ему приехала ужасная сеньора, ну, эта, нет, не помню, как ее звали. Но я к тому времени уже был в семинарии, и ей не удалось внушить мне ненависть к учебе.

— А вы что, в семинарии учились. В Сеу?

— Да. Это отец меня туда отправил, он был анархистом.

Тина ощутила свою солидарность с этим голубоглазым каменотесом и чуть не сказала ему а я вот совсем не анархистка, но мой сын, не спросив у меня разрешения, превратил меня в мать монаха.

— И много времени вы провели в Сеу?

— Я влюбился.

Тут Тина вспомнила о Мирейе из Лериды, у которой не хватило душевных сил, чтобы выиграть партию у Бога, и она позволила вырвать Арнау из своих объятий. Поэтому она не заметила замешательства, промелькнувшего в синем взоре резчика мрамора.

— Еще кофе?

— Нет, спасибо. — Бессонница, бесконечное ворочание в постели, Жорди, почему ты такое со мной сотворил, кто она, скажи наконец.

— Послушайте, сеньора… — У Серральяка было такое выражение лица, словно он собирался раз и навсегда поставить все точки над «и».

— Меня зовут Тина, и можешь обращаться ко мне на «ты». Если хочешь.

— Тина. Я не верю в то, что ты говоришь; Ориол Фонтельес был мерзким фашистом, об этом в деревне все всегда знали. Они с Таргой были закадычными дружками. С Таргой, которого до сих пор помнят как палача Торены, так что можешь себе представить. И это маки убили его во время карательной операции. Конец истории. Могильная плита. И тэ дэ, и тэ пэ. Почему бы тебе не показать мне фотографии?

— Какие?

— Те, что ты сделала на кладбище. — Неопределенным жестом руки Серральяк обвел свою мастерскую. — Может, они мне послужат для рекламы, если хорошо получились.

— У меня все фотографии хорошо получаются. А что тебе известно о смерти Фонтельеса?

Серральяк бросил взгляд на пачку сигарет, но сдержался и не стал закуривать. Сложил руки на груди.

— Говорят, сеньора из дома Грават была одной из немногих, кто все видел своими глазами. Сходи к ней. Хотя вполне возможно, она тебя даже не примет, потому что она дама надменная и вся деревня для нее воняет навозом. Хочешь, открою тебе тайну?

Глаза у него блестели; судя по всему, он был азартным человеком. Он снял кепку, и Тина впервые увидела его волосы, белые и густые; наверняка в молодости они у него были золотистыми, как пшеница.

— Это ведь она лично всегда заботилась о могиле учителя. Раз в месяц она приходила в семейный склеп, чтобы обновить цветы и все такое. А потом всегда шла к могиле Ориола Фонтельеса. Самая богатая дама в мире, и при этом раз в месяц, даже если находилась на другом краю света, обязательно приезжала сменить учителю цветы, лично, своими собственными руками.

— А теперь не приходит?

— С тех пор, как ослепла, нет. Но вместо нее это делает служанка.

— Ты с ней общался?

— Сеньора Элизенда Вилабру никогда не якшается с деревенским людом. Здесь, в Пальярсе, во многих деревнях есть хотя бы один богатый дом, жители которого никогда не общаются с местными, и в Торене это выпало на долю дома Грават. А мне на долю выпало проживать как раз напротив этого дома.

Тина молчала, поскольку хотела, чтобы мраморщик разговорился и пролил свет на жизненные истории, которые постепенно становились ей все ближе, словно превращаясь в ее собственную кожу. Однако возникший из недр мастерской рабочий, по-видимому, решил помешать ей, войдя в конторку с камнетесным молотком в руке и спрашивая у Серральяка, действительно ли все надгробия предназначаются для мэрии Эстерри. На самом деле ему хотелось поближе разглядеть женщину, которая издалека показалась ему очень привлекательной.

— Да, все. Амелия хотела взглянуть на них перед погрузкой.

Рабочий с любопытством разглядывал гостью. Нет. Вблизи она не так хороша. Полновата. Он поднес руку к кепке жестом, напомнившим Тине прораба-моряка из торенской школы, и вернулся к надгробиям, которые, как он только что точно узнал, предназначались для мэрии Эстерри.

— На чем мы остановились? — Жауме Серральяк постучал пальцами по столу, стараясь припомнить.

— На сеньоре Элизенде.

— Ах да. Говорят, она с юных лет была подругой Франко. А сейчас дружит с королем, хотя теперь она совсем слепая и из дома не выходит. Говорят, что ее владения… Нет, как лучше сказать? В общем, ты можешь пройти от Виельи до Пучсерда или даже до Лериды, не выходя за пределы ее угодий. С ума можно сойти, правда?

— Да, я от многих людей это слышала.

Серральяк осушил второй стаканчик кофе и выкинул его в мусорное ведро.

— Не знаю уж, что там пишет учитель в этом письме, но я в это не верю, вот так-то.

Тина вздохнула, открыла папку и вынула оттуда несколько печатных страниц. Положила их на стол.

— Смотри, это фрагменты писем Фонтельеса его дочери. Кстати, ты не знаешь, сын Буресов все еще проживает здесь?

— Пако? Мне кажется, он уехал в Боснию или куда-то в этом роде. Он работает на НПО.

— Побольше бы таких, как он.

— Да, не помешало бы. Не то что эти выродки из дома Савина, просто фашисты какие-то. — Указывая на листы: — Хочешь, чтобы я их прочел?

— Если ты не прочь поменять привычные представления о вещах, да, сделай одолжение.

— Что это тебя так проняло? Ты же, насколько я помню, просто занималась подготовкой фотоальбома, разве нет?

Тина открыла рот, на минутку заглянула в свою душу, сдержала робкую улыбку и, не глядя на Серральяка, сказала, что пока она этого не знает наверняка, но дело в том, что меня возмущает любая ложь и люди, которые используют эту ложь в своих интересах. Я бы хотела, чтобы ты помог мне отыскать дочь Фонтельеса. Ах да, я только знаю, что его зовут Жоан.

— Кого?

— Дочь учителя. Ты знаешь какого-нибудь Жоана?

— Но ты же говоришь, что у него дочь.

— Ладно, прочти это и подумай, скольких Жоанов ты знаешь.

50

В течение двух или трех дней два типа в темных плащах, с кислым выражением лица и тонкой сигаркой во рту бродили по деревне, наблюдая за всем, что там происходит, и особенно часто прохаживаясь мимо домов Вентура, Миссерет Фелисо и особенно Марии дель Нази, словно им было достоверно известно, что Жозеп Маури в любой момент может прийти сюда, чтобы повидать семейство и заодно дать себя убить. Между тем пришло известие о назначении дона Педро Казаса Трибо (Пере из дома Мажалс) на пост алькальда Торены вместо Валенти Тарги (палача Торены), чья трагическая смерть преисполнила наши сердца неизбывной печалью. В высшей степени прочувствованная похоронная церемония проходила в приходской церкви, которая, разумеется, была заполнена до отказа, правда сплошь незнакомыми людьми (ну, кроме сеньоры Вилабру, вездесущей Басконес и семейства Бурес, в общем, всей местной шайки-лейки), поскольку остальные жители деревни предпочли остаться дома, занимаясь своими делами и надеясь, что ненавистного палача быстренько похоронят раз и навсегда и незнакомцы, кричавшие Валенти Тарга всегда с нами, да здравствует Испанская фаланга, да здравствует национал-синдикалистская революция, да здравствует Франко и вставайиспания, немедленно уберутся из Торены, чтобы можно было спокойно вздохнуть. Погребение на кладбище тоже было очень прочувствованным, потому что прославленный Клаудио Асин, любимый идеолог покойного Тарги, источник его знаний, его путеводная звезда, его понимание мира, жизни, Отечества, — так вот, Клаудио Асин, который всегда с нами, очень удачно сказал, что, поскольку товарищ Тарга — сын холода, логично, что он упокоится на кладбище, продуваемом северными ветрами, но при этом столь же прекрасном и ухоженном, как библейский цветущий сад, да здравствует Франко, вставайиспания. Из средств муниципальных фондов Пере Серральяку был сделан заказ на надгробие для героя, который был погребен в двух метрах от своего неразлучного друга фалангиста Фонтельеса, еще одного нашего героя, и всего в метре от своей жертвы Жоана Эспландиу, Вентуреты, который не только нагадил в штаны, когда его убивали, но и, по всей видимости, так и лежит с пулей, инкрустированной, словно драгоценный камень, в его глаз.

Угрюмые типы исчезли, не удосужившись ничего объяснить новому алькальду; расследование трагической гибели безвременно ушедшего из жизни товарища по партии, дона Валенти Тарги Сау, сочли завершенным, официально признав смерть от несчастного случая. Однако История не учитывает, что ее герои одновременно являются чьими-то отцами, и лейтенант Марко, совершив акт мести, которая держала его на этом свете, не вернулся во Францию, навсегда оставив родные края, как это вынуждены были сделать жена Лота и Орфей, а углубился в ад гнева и остался в окрестных лесах, нет, не в ожидании возлюбленной Эвридики, цветущей оливы, виноградной лозы или счастливых лет в Содоме, а лишь потому, что желал присутствовать на похоронах своего заклятого врага и услышать стенания его родственников из Алтрона, которые, впрочем, на погребение не явились, а также его напомаженных прихвостней. И вот, вскарабкавшись на огромный дуб неподалеку от погоста, раскрасневшись от осеннего холода, он наблюдал за многолюдной погребальной церемонией, собравшей многочисленных членов Фаланги в парадной форме, ни одного военного, алькальдов Сорта, Риалба, Тирвии и Льяворси, какого-то начальника из Сеу или Тремпа, да еще, глянь-ка, все семейство Бурес из дома Савина, обитателей дома Нарсис, Филипа из дома Бирулес, ну как же без них-то. И еще семейство Мажалс. И лавочница Басконес, конечно, тут как тут. Однако лейтенант Марко так и не услышал ни одного всхлипывания, ни одного горестного стона, а ему так этого хотелось. Уже после полудня, когда воздух начинал пропитываться доносившимися из деревни соблазнительными ароматами, а Пере Серральяк закрыл кладбищенские ворота, Вентура слез с дерева, перепрыгнул через ограду, поцеловал могильную плиту своего сына, на которой было выгравировано «Семейство Эспландиу», с сожалением заметил, что железный крест покрылся ржавчиной, посмотрел на могилу Фонтельеса и с выражением робкого раскаяния, а может быть, оправдания, сказал ему привет, Элиот, дружище, после чего направился к свежей могиле; вытащил из-под штанины молоток и принялся наносить удары по плите, которую только что установил Серральяк и на которой с этого момента будет значиться: Вале Т рга С (Алтрон, 1902 — То на, 1953) Ал и Рук ль ого ния Дви ен орены благод чество. Потом с особым удовольствием вдребезги расколотил ярмо и стрелы. И пока Вентура занимался правкой надгробной надписи, он все время думал, как бы ему хотелось, чтобы на плите было выбито, что этот мерзавец умер в возрасте пятидесяти одного года, обосравшись от страха, потому что после всех многочисленных смертей, что он оставил за спиной, и всей ненависти и злобы, что он так щедро сеял на своем пути, ему была представлена возможность услышать голос и увидеть глаза старухи с косой еще до того, как она явилась за ним, аминь. Он нанес завершающий удар молотком по Алтрону, превратившемуся в А т он, но все никак не мог остановиться и продолжал бить по плите, потому что эйфория от содеянного наконец подарила ему слова, необходимые для того, чтобы обратиться с чем-то вроде молитвы к своему сыну: сынок мой незабвенный, кровиночка и горе мое, вот я и убил его, и твоя мать помогла мне это сделать, и он знает, что умер из-за тебя, сыночек мой, прости, что не пришел вовремя, Жоанет, но я был слишком далеко. Но теперь я исполнил свой долг, и ты можешь упокоиться с миром, сынок. И дай упокоиться и мне. И твоей матери. И твоим сестрам. Insáculo culorum. Я люблю тебя, Жоанет.

Завершив святое осквернение могилы, он с помощью уголька констатировал на плите: все фашисты должны сдохнуть и исчезнуть навсегда. На могиле Ориола начертал «Элиот», приговаривая ни в коем случае нельзя допустить, чтобы о тебе осталась такая ужасная память, сегодня же объясню своей жене, как все было на самом деле и что ты сделал для нас, дружище; нам еще столько всего нужно исправить. Я-то мало что могу сделать, ведь я всего лишь несчастный, вынужденный скрываться в горах в окружении верных друзей: холмов, гребней, пригорков, вершин, пиков, скал, оврагов, откосов и косогоров. Этот мир издавна был моим, еще с тех пор, как я сперва подпаском, потом старшим пастухом пас коров на горных отрогах, а после, став контрабандистом, переправлял товар через перевал Салау, или Негре, и наконец, уйдя в партизаны, пусть и с неохотой, но раскрывал тропы, тайники и прочие секреты гор товарищам по борьбе, таким как ты, отважный учитель; и вот, видишь, с тех пор я так и живу в вечной засаде, с занозой в сердце и с единственной мечтой в груди: во что бы то ни стало отомстить хотя бы за одну из множества смертей, что мне довелось пережить. Я знаю, что общая месть за всех — уже не мое дело. А с сегодняшнего дня я могу спать спокойно, друг мой. Мне это сказал Вентурета.

Он не успел сбить ярмо и стрелы с надгробия Ориола, потому что кладбищенская калитка внезапно со скрежетом распахнулась и гневно впечаталась в стену; на погост, вытаскивая из кобуры пистолеты, ворвались мужчина с тонкими усиками, парень с кудрявыми волосами и еще двое мужчин. Повинуясь инстинкту горного хищника, лейтенант Марко бросил в них молоток и воспользовался минутным замешательством, чтобы перепрыгнуть через ограду и углубиться в лес, где при необходимости он легко мог превратиться в камень. Три выстрела в воздух и сообщение жандармерии, чтобы они отправили в горы патруль, поскольку какой-то неизвестный, скрывавший лицо под лыжной маской или чем-то в этом роде, только что осквернил священную могилу недавно почившего товарища Вале Т га С, алькальда То ны. Но его же только что захоронили! Да, представляешь?

Жандармский патруль, который взялся вести фалангист с тонкими усиками, больше всех горевавший по поводу кончины Валенти, тщательно прочесал всю зону. В час, когда очертания всех предметов становятся нечеткими и атмосфера насыщается свежими ароматами ночи, они выстрелили в какой-то неясный силуэт, двигавшийся в направлении Тоссала. Однако дальше продвигаться они не отважились, поскольку боялись сорваться со скал. Тем не менее пуля явно кого-то задела, а посему как капрал и начальник патруля, отличившегося при преследовании безумного вандала, я приказал возвращаться на базу и принял решение назавтра вновь прийти на то место, где мы произвели выстрелы, с тем чтобы убедиться в правильности нашего предположения. Составлено в жандармском подразделении Торены пятнадцатого февраля тысяча девятьсот пятьдесят третьего года. Подписано: Фернандо Ульоа, капрал.

— А что означает «вандал»?

— Не знаю, но это слово очень нравится начальству.

— Мне кажется, это значит «ублюдок» или что-то такое. — Баланзо решил продемонстрировать ученость.

На следующий день Баланзо заявил, что у него много работы, и жандармам пришлось вдвоем отправиться к отметке тысяча семьсот метров, где они обнаружили, что передвигавшейся накануне в сумерках неясной фигуры там уже нет, но зато осталось много следов крови, из чего можно было сделать следующие выводы: а) что они попали в вандала или б) что ранили какое-то горное животное, неподконтрольное силам правопорядка.

— Или вэ — какого-то другого человека. Я хочу сказать, безвинного.

— Мать твою, не доставай!

— Ты выстрелил, даже не подумав. И без предупреждения.

— Я выполнял свой долг и не собираюсь переделывать рапорт.

— Я этого и не требую, но ты мне будешь должен.

Он потерял столько крови, что был белее снега, который уже почти весь сошел. С титаническим усилием он открыл глаза и увидел свою дочь Селию, которая плакала над ним, не издавая ни звука, как во время войны, и еще он услышал неясное бормотание суетившегося возле него человека и откуда-то издалека — нежный голосок Селии или Розы, говоривший мама, он проснулся. И тогда его жена взяла перепачканными в крови руками тряпку, которая прикрывала его рану, и сказала Жоан, тебя надо отвезти к врачу, я не знаю, что делать, а он в ответ только покачал головой, потому что его безжизненные губы не могли издать ни звука.

— Понимаешь, иначе ты умрешь. В твоем состоянии тебя не спасет даже вода из источника святого Амвросия.

Тогда Жоан Эспландиу из дома Вентура в Торене, родившийся в доме Томас в Алтроне, партизанский герой, прославивший грозное имя лейтенанта Марко, еле слышно произнес ты сама вытащишь из меня пулю ножом для чистки картофеля, тем, что с синим черенком, и первое, что пришло в голову Глории, было ах, Жоан, ты так давно не был дома, что даже не знаешь, что этот ножик давно сломался? И он ответил нет, я не знал. Это всего лишь пуля в животе. Если ты ее вытащишь…

Но женщина не знала, как справиться с раной. Пуля проникла слишком глубоко, и она не знала, что самая медленная и болезненная агония — это смерть от пулевого ранения в живот. Она только знала, что полчаса назад, когда стемнело и она поставила чугунок на огонь, звякнула створка окна, и она поспешила открыть его, думая вот Жоан и вернулся, как обещал девочкам, не предупредив, не спросив разрешения у моей жизни и спустя всего два дня после того, как ушел. Так и было, да, он вернулся без предупреждения, не спросив разрешения у ее жизни и спустя всего два дня после того, как ушел, но вернулся с пулей в животе, без кровинки в лице, бледный как призрак, и смерть смрадно дышала ему в затылок.

— Бог мой. Что мне делать?

— Уложи меня в постель.

— Ведь это ты устроил такое на кладбище.

— Давай попробуй остановить кровь. Пусть Манел взглянет.

И потерял сознание. Селия с Розой принялись плакать, все это было слишком тяжело для бедных девочек.

— Сходи за дядей. И поспеши! — сказала мать старшей из дочерей.

Однако и Манел Карманиу, который за свою жизнь помог разродиться более чем двум десяткам коров, ничего не смог сделать. Когда они уже решили было, что, коль скоро ему все равно суждено умереть, пусть все-таки врач его посмотрит, так он, по крайней мере, не подохнет, как собака под забором, Вентура, этот безнадежный упрямец, все же умер, только чтобы избежать прихода врача.

В пять часов утра тело лейтенанта Марко начало коченеть. Мать семейства рыдала, низко опустив голову, а девочки заснули, обессилев от горя, положив головы ей на колени и видя во сне все несчастья мира; Манел Карманиу погладил кузину по голове и сказал Вентура, Жоан умер, надо известить об этом. Не знаю кого, но надо известить.

— Этому не бывать. — Женщина вскинула голову и вмиг превратилась в сильную и стойкую Вентуру.

— Но послушай… Жоан ведь умер… Ему уже ничего не смогут сделать.

— Ты знаешь, за что его искали?

— За все. Но теперь ему уже не смогут причинить зла. — Манел взглянул на Жоана, неподвижно лежавшего на кровати. — Кладбище — это его рук дело?

Мать Вентура кивнула. Потом голосом, исходящим из самого нутра страха, сказала но мне кажется, его не за это преследовали.

— Да ладно, нам же известно, что все они хотели, чтобы Жоан сгнил в тюрьме.

— Нет-нет, его искали из-за… Из-за другого.

— Из-за чего?

— Лучше тебе этого не знать.

— Я ведь твой кузен.

— Мы с Жоаном убили Валенти Таргу.

— Бог мой.

— Бога нет. Пришлось ждать целых девять лет, но в конце концов нам удалось с ним покончить.

— Бог мой.

Панический ужас помог Манелу Карманиу вырыть могилу глубиной в девять пядей. Плохо различая все вокруг из-за застилавших глаза слез, они вдвоем все утро копали землю, пока женщина, чьи руки превратились в одну огромную рану, не сдалась, а Манел продолжал рыть все глубже и глубже, до глубины в девять пядей, дабы ни одна собака, ни одна крыса, ни один фашист не смогли даже представить себе, что Жоан Вентура, известный как лейтенант Марко, преследуемый фашистами, заочно приговоренный к смерти, ненавидимый шайкой франкистов в своей деревне, умер от застрявшей у него в животе пули и покоится во дворе своего дома без могильной плиты и даже без начертанного на земле имени, которое могли бы ясными холодными ночами прочесть сияющие в небе звезды. Покоится ровно под тем местом, где хранится телега, возле сарая с конской упряжью, и если при жизни он все время убегал из дома, чтобы бороться за свои призрачные мечты, то теперь он навсегда останется под боком у своей женушки, неподвижный, холодный, но упокоившийся в мире и совсем рядышком со своими. А все остальные запомнят его живым, сильным, мятежным и таинственным.

Закопав могилу, они договорились никому ничего не говорить, и женщина ничего не сказала даже своим дочерям, которые в этот ранний час крепко спали в полном изнеможении. Впрочем, возможно, они вовсе и не спали, потому что на следующий день мать увидела, как Селия, не говоря ни слова и думая, что ее никто не видит, взяла Розу за руку, повела ее во двор и, не пускаясь ни в какие объяснения, прикрепила к стене сарая, как раз над могилой, крестик из двух пальмовых листьев. Хоть мать Вентура уже давно перестала верить в Бога, крестик она не тронула, потому что его повесили дочери, единственные родные люди, оставшиеся у нее в этой жизни. Ни мать, ни дочери никогда больше не заговаривали о произошедшем, даже когда случилась такая несправедливая смерть Розы, никогда… вплоть до того дня, когда к ним заявилась эта глупая, пухленькая, что-то разнюхивающая учительница с фотоаппаратом в руках и спросила а Вентура, когда он вернулся в третий раз?

Если бы Пере Серральяк знал об этом, он взял бы своего сына за плечо, отвел во двор дома Вентура, вынул бы изо рта вечный окурок, выплюнул бы крошку табака и сказал бы выслушай меня хорошенько, Жаумет, и навсегда заруби это в своей голове так же хорошо, как ты делаешь это на камне. Крепко-накрепко запомни, что во дворе дома Вентура, возле стены, смежной с домом Марии дель Нази, на глубине девяти пядей под землей, в том месте, где Манел Карманиу оставляет телегу своей двоюродной сестры, когда возвращается с поля, под полусгнившим, еле заметным крестом из пальмовых листьев покоится тот, кто когда-то был контрабандистом, потом мятежником и партизаном, который всегда все делал по-своему и очень досаждал Главному штабу ИНС, дерзкий и неуловимый как благодаря своей безрассудной смелости, так и по причине исчерпывающего знания местности боец маки. Его подпольная кличка, которая никогда не войдет в историю, Жаумет, — лейтенант Марко. А его настоящее имя — Жоан Эспландиу-и-Релья, и родом он из дома Томас в Алтроне, был женат на Глории Карманиу, наследнице дома Вентура в Торене, которая дала ему свое имя, поэтому многие называют его Жоан Вентура; он отец Жоана Вентуреты, а также Селии и Розы Вентурета, и, надо сказать, отцом и мужем он был самым что ни на есть неказистым. Пусть он послужит тебе примером того, каким не следует быть, если однажды ты женишься, сынок. Но, видно, не было у него выбора. Может быть, мы смогли бы хоть немного разобраться в его истории, если бы знали, что именно произошло тридцать первого декабря тысяча девятьсот двадцать четвертого года, когда Жоан Эспландиу, двадцатиоднолетний командир отряда контрабандистов, спрятав товар в тайнике хижины Менаури и распустив своих крайне изнуренных после двух дней быстрого перехода людей, возвращался вдоль берега Памано домой и возле холмов Равель, где, как говорят, когда-то возвышались стены замка Малавелья, на склоне Бернуи заметил какого-то светлячка, который на поверку оказался огоньком сигареты. Это его поджидал Валенти Тарга из дома Ройя, который, увидев односельчанина, сказал своим невозмутимым баритоном мне бы очень хотелось знать, откуда ты, черт возьми, идешь.

Но Пере Серральяк ничего этого не знал, а посему не мог сказать своему сыну Жауме сих назидательных слов.

— А что такое?

При чахлом свете спички Тарга продемонстрировал красный металлический колокольчик, который Жоан Эспландиу всегда носил на рубашке с того самого дня, когда ему его подарила одна девушка из Торены с густым голосом и такими глазами, что от одного их взгляда можно было умереть; хорошо, можешь ухаживать за мной сказала она тогда. Ты его обронил в одной из хижин Паланки, сказал Тарга; а это значит, что ты один из этих разбойников в масках и это из-за тебя Кареге дал мне под зад коленом; и это значит, что я прикончу тебя прямо тут, на месте, за то, что ты такой ублюдок и сукин сын. Лезвие ножа не сверкнуло в ночи, потому что луна стыдливо скрылась за тучами, но вонзилось по самую рукоятку в живот Жоана Эспландиу. Тарга не стал ждать конца третьего дня и той же ночью покинул Алтрон, бежав подальше от семьи, от родных пейзажей и от гула Памано, обосновавшись в свой двадцать один год в Барселоне, содрогавшейся от трупов, которыми покрывали улицы восставшие рабочие и их хозяева; ему не пришлось ни о чем жалеть, поскольку он тут же нашел работу. А Жоан Эспландиу, вопреки всем прогнозам, не умер от последствий коварного нападения; два месяца он отлеживался после странного ранения, якобы нанесенного рогами излишне воинственного барана, а когда пришел в себя, то прежде, чем отправиться в Торену женихаться с Глорией, съездил в Сорт и заказал скобяных дел мастеру новый красный колокольчик, чтобы Глория из дома Вентура не думала, что он его потерял.

51

Как правило, три долгих часа, которые обычно длилась поездка в Барселону, не требовали от нее особых усилий. Но сегодня она бы предпочла совершить это путешествие по какому-нибудь другому поводу. Итак, королевский прием без короля, но зато с большой вероятностью встретить там эту шлюшку Мамен, не отлипающую от стакана с виски; наверняка бросится к ней с распростертыми объятиями, склонив голову набок и изображая на лице несказанную нежность: руки вытянуты вперед, виски рискованно плещется в стакане… И разумеется, она не скажет ах, Элизенда, как я страдала и как оплакивала эти четыре года, что мы не виделись; прошу прощения за то, что переспала с твоим Кике. Нет, Мамен Велес де Тена поведет себя так, как будто они встречались накануне. Надвинется на нее, как дорожный каток, запечатлеет два иудиных поцелуя у нее на щеках и скажет как замечательно, что у нас теперь король, не так ли, Эли?

Она уже месяц как знала об этом благодаря звонку Рикардо Тены, мужа Мамен Велес, который настолько же пребывал в неведении относительно своих рогов, сколь был осведомлен обо всем, что касалось режима, который давно дышал на ладан. Он только что умер, и мне очень грустно, поскольку он ведь прошел через всю мою жизнь, определив ее ход.

— Он умер, Элизенда, — сказал он ей.

— Кто?

— Каудильо. Мне очень грустно.

— А где Мамен?

— Не знаю, ее нет дома.

Ну конечно, трахается с любовниками своих подруг.

— Известие верное?

— Мне это известно из первых рук. Я был в клубе, и там… В общем, там были люди, у которых есть прямой выход на Пардо. Ты ничего не знала?

— Нет.

— Мне страшно думать о том, что может произойти.

Тебе должно быть страшно с такой женой, а не за страну, которая пребывает во власти сна.

— И что, ты думаешь, может произойти?

— Не знаю. Революция. Акты мести. Люди выйдут на улицу.

— Да нет, что ты. Успокойся.

— Как ты думаешь, может быть, стоит забрать деньги из банка?

— Давно следовало перевести их за границу. — Элизенда говорила невозмутимым тоном, полностью соответствующим теме беседы.

— Но у меня даже в мыслях ничего такого не было!

— Ты не знал, что Франко не вечен?

— Каудильо не вечен, но режима-то это не касается.

— А что слышно о короле?

— Это решение каудильо.

У Элизенды не было никакой уверенности в том, что со смертью диктатора жизнь его сторонников не изменится. Она ничего не знала наверняка. Скорее интуитивно, чем из холодного расчета, в последнее время она шаг за шагом, от услуги к услуге дистанцировалась от гражданских губернаторов и министров-фалангистов, сделав выбор в пользу министров из Опуса, с которыми постепенно связала себя узами дружбы на всю оставшуюся жизнь.

— Что-то, несомненно, изменится, Рикардо.

— Я знаю, у тебя есть связи и хорошие источники информации…

Что это люди себе вообразили, что я каждую неделю обедала с Франко?

— Да нет, нет у меня особых источников информации. Единственное, что я могу тебе сказать, так это что волноваться не следует, я уверена, что правительство держит ситуацию под контролем.

Положив трубку, сеньора Элизенда Вилабру услышала подозрительный звук. Хотя в конце ноября все окна были плотно закрыты, она совершенно отчетливо различила возмутительный, провокационный, непочтительный и внушающий тревогу звук, происхождение которого она безошибочно установила: такой звук издает пробка, вылетающая из бутылки шампанского. В доме Фелисо праздновали смерть Франко. У них тоже были свои источники информации.

Наутро следующего дня, пробежав глазами первую страницу газеты, лежавшей на стойке таверны Мареса, Жауме Серральяк сказал ну наконец-то Франко умер, пойду-ка напьюсь шампанского, боже мой. И посмотрел на дом Грават другими глазами. Потом отправился в мастерскую с бутылкой шампанского, которую купил у хозяина таверны, чтобы успеть выпить ее до того, как отец, уже несколько лет не заходивший в мастерскую, напомнит ему о его долге перед семейством Вентура. Он откупорил бутылку, порадовавшись звуку вылетевшей пробки, взял давно сделанный отцом и спрятанный в мастерской эскиз и начал вырезать памятное изображение, которого давно заслуживал Вентурета: крест наивысшей категории с исходящими от него лучами, а также голубя Манела Льюиса. Закончив, он позвал жену и дочь, показал им новое надгробие, и втроем они выпили за долгожданный конец чудовища и за новые дни под небом, которое отныне всегда будет голубым и чистым, даже если пойдет дождь.

Той ночью, после звонка Рикардо Тены, Элизенде Вилабру снилась месть семейств Фелисо, Вентура, Маури и пробки, вылетающие из бутылок шампанского, которые откупоривали те, кто вновь обрел надежду. И она с удивлением обнаружила, что поднимает тосты с незнакомыми людьми и совершенно естественным образом разделяет с ними радость. Будущее принадлежит будущему, говорила она себе во сне. Спустя месяц, когда ей намекнули, что не следует игнорировать прием в губернаторском дворце, небо над Тореной, тяготясь неопределенностью момента, исходило бесконечными слезами. Сьо положила почту на сервировочный столик и привезла его в столовую. Даже не пригубив чая, сеньора принялась вскрывать корреспонденцию с нетерпением, которое овладевало ею всякий раз, когда ей приходилось сталкиваться с чем-то неизбежным. Тринадцать писем из банков, два ожидаемых приглашения на торжественные мероприятия, открытка от Марсела из Стокгольма, город очень красивый, совещание завтра, похоже, наше предложение их заинтересовало, и какой-то странный конверт, который тут же насторожил ее. Обычного размера, сероватого цвета, со штемпелем Сорта и без адреса отправителя. Она было взяла его со столика, но потом положила обратно. Налила себе чаю и взяла нож для разрезания бумаги. Сложенный втрое лист бумаги внутри тоже был сероватым, в тон конверту. Печатные буквы, но написанные карандашом.

ЭЛИЗЕНДА ПРОКЛЯТАЯ ПОТАСКУХА. НАШЕЙ ГРУППЕ ИЗВЕСТНО КАК УМЕР ОРИОЛ ФОНТЕЛЬЕС ТРИДЦАТЬ ЛЕТ ТОМУ НАЗАД. МЫ ВСЕ ЗНАЕМ И ТРЕБУЕМ ДВАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ ЗА ТО ЧТО НЕ ИЗВЕСТИМ ОБ ЭТОМ ПРЕССУ ПОСТУЛАТОРА ДЕЛА БЕАТИФИКАЦИИ ПОЛИЦИЮ ИЛИ РОДСТВЕННИКОВ ЖЕРТВЫ. ВСЕ ВЫЙДЕТ НАРУЖУ ЕСЛИ ЧЕРЕЗ ДВА ДНЯ У НАС НЕ БУДЕТ ДВАДЦАТИ МИЛЛИОНОВ. ПОЛИЦИИ ВСЕ СТАНЕТ ИЗВЕСТНО. МЫ ТАКЖЕ ПРЕДАДИМ ОГЛАСКЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ ТОГО КОГО ТЫ ВЫДАЕШЬ ЗА СВОЕГО СЫНА МАРСЕЛА ВИЛАБРУ. ДВАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ ЗА НАШЕ МОЛЧАНИЕ. ОДИН ЧЕЛОВЕК КОТОРЫЙ НЕ СДЕЛАЛ ЭТОГО УЖЕ УМЕР ЗА ТО ЧТО НЕ ПРИНЯЛ НАС В РАСЧЕТ. НАДЕЮСЬ ТЫ УСВОИЛА УРОК И ПЕРЕДАШЬ НАМ В ТРИ ЧАСА УТРА ДВАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ КУПЮРАМИ В ТЫСЯЧУ И ПЯТЬСОТ НА АРРАБАСАДСКОМ ШОССЕ НА КИЛОМЕТРЕ ТРИ ТЫСЯЧИ ТРИСТА ЗАВТРА НА РАССВЕТЕ В ТРИ ЧАСА ТРЕКЛЯТАЯ ШЛЮХА. ГРУППА РЕВОЛЮЦИОННОГО ДЕЙСТВИЯ (ГРД). ПРИМЕЧАНИЕ ЗАВТРА УТРОМ ТЫ ПОЛУЧИШЬ ОСТАЛЬНЫЕ ИНСТРУКЦИИ. ЕСЛИ СООБЩИШЬ ПОЛИЦИИ МЫ ВСЕХ ВАС ПЕРЕРЕЖЕМ (ГРД).

Лист бумаги дрожал в руках адвоката Газуля.

— Ты говоришь, его бросили в почтовый ящик на дверях дома…

— Да.

— А что имеется в виду под смертью Фонтельеса?

— Понятия не имею.

Газуль посмотрел сквозь защитное стекло на затылок лысого шофера. Потом перевел взгляд на Элизенду, внимательно изучая выражение ее лица. Он не знал, высказывать свое мнение или лучше промолчать. Наконец сказал тихим голосом:

— Хочешь, чтобы я заявил об этом в полицию?

Он заметил, как Элизенда задержала дыхание на четыре, нет, шесть секунд, после чего уверенно сказала нет, это просто смешно…

— Тогда зачем ты мне его показала?

— Из осмотрительности. Потому что ты…

— Хорошо. Хочешь знать мое мнение?

Автомобиль величественно двигался по улице Фонтанелья, той самой, на которой ее возлюбленный Ориол тридцать один год тому назад приступил к преследованию Валенти в надежде сделать тому дырку в голове. Затем он свернул на виа Лайетана, в направлении порта. Адвокат потряс сероватым конвертом и положил его на откидной столик.

— Не обращай никакого внимания. Это всего лишь стремление посеять страх в твоей душе.

Какое-то время они молчали. Газуль посмотрел в окошечко. Когда в Барселоне шел дождь, светофоры начинали давать сбой и движение становилось очень плотным и сумбурным. Он снова взял письмо и перечитал его.

— Вопрос в том, какую угрозу представляет собой смерть Фонтельеса, — задумчиво сказал он. — И происхождение Марсела.

— Любой, кого это интересует, может узнать, что Марсел был усыновлен, но с какой стати угрожать мне этим? Усыновление ребенка — не преступление.

— А смерть Фонтельеса?

— Я единственный ныне здравствующий человек, который был свидетелем его смерти. Я знаю, как все произошло, и не понимаю, в чем тут может быть угроза.

Снова пауза; Газуль ждал, что Элизенда вот-вот пустится в откровения, но она невозмутимо смотрела сквозь окошечко на проплывавший мимо городской пейзаж, слегка искаженный дождевыми капельками на стекле.

— Пошли Гомеса Пье в назначенное время на это шоссе.

— Хорошо. Завтра на рассвете.

— Посмотрим, сможет ли он обнаружить что-то, что представляет для нас какой-то интерес. А я вернусь в Торену, на случай если поступят другие указания от этих безумцев.

— Все же давай сообщим полиции.

— Послушай, давай договоримся: если ты сообщишь полиции, я тут же тебя уволю. — Она поудобнее устроилась на комфортабельном сиденье и умолкла.

— На приеме будут друзья и знакомые? — спросил Газуль, чтобы сменить тему.

— Я буду со всех сторон окружена друзьями, которые всю жизнь преданы монархии. Как я. — Она закрыла глаза. — А теперь мне надо сосредоточиться.

Газуль посмотрел на нее, не зная, улыбнуться или напустить серьезный вид. Она сидела с закрытыми глазами, никак не помогая ему определиться с выбором, и мужчина не осмелился попросить внести хоть какую-то ясность в сказанные слова. В конце концов, в этот дождливый день на пути в губернаторский дворец она была так хороша собой…

Прием был странным и скучным. Поскольку только что коронованный король не обладал волшебными свойствами и не мог одновременно присутствовать на различных приемах, которые проводились в его честь во всех военных округах, приглашенные имели возможность наблюдать, как здешние армейские представители доблестно салютуют экрану телевизора «Телефункен» с диагональю двадцать два дюйма, на котором можно было увидеть изображение короля и прослушать его краткую речь. Ну а кроме того, рукопожатия, поклоны, улыбки, косые взгляды тех, кто шептал на ухо собеседнику это Вилабру, да, владелица «Бруспорта», да, мультимиллионерша, да-да, это она. И Мамен, не выпуская из рук стакана с виски, бросилась к ней с противоположного конца зала с явным намерением заключить ее в объятия, со склоненной набок головой и выражением несказанной нежности на лице; руки вытянуты вперед, виски рискованно плещется в стакане; и когда она подошла к ней, то воскликнула как замечательно, что у нас теперь король, не так ли, Эли? Элизенда не проявила никакой агрессивности и не стала припоминать ей Кике; она ограничилась тем, что любезно улыбнулась и подумала о письме, в котором было написано Элизенда, проклятая потаскуха…

На следующий день за завтраком апельсиновый сок был таким же, как всегда, тосты и чай — тоже, и даже Сьо была такой же. Из вороха корреспонденции Элизенда извлекла конверт, который показался ей знакомым. На этот раз он был не серым, скорее имел зеленоватый оттенок. Штемпель был, как и в прошлый раз, сортовским, а на зеленоватом листе бумаги теми же печатными буквами было написано ЭТО Я ТОТ ЖЕ ЧТО ВЧЕРА ПОМНИ СЕГОДНЯ НОЧЬЮ ДВАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ. И ЕСЛИ СООБЩИШЬ В ПОЛИЦИЮ УМРУТ ТВОИ ВНУКИ А Я РАССКАЖУ МИРУ ВО ВСЕХ ПОДРОБНОСТЯХ ВСЕ ЧТО ТЫ ДЕЛАЛА С УЧИТЕЛЕМ ФОНТЕЛЬЕСОМ И С ДРУГИМИ ТВОИМИ ЛЮБОВНИКАМИ КАК ВАЛЕНТИ ТАРГА ФАЛАНГИСТСКИЙ АЛЬКАЛЬД И УБИЙЦА, ХАСИНТО МАС ШОФЕР, БОЛЬШОЙ РАЗВРАТНИК АДВОКАТ РОМА ГАЗУЛЬ И ОШИБКА ПРИРОДЫ ПО ИМЕНИ КИКЕ ЭСТЕВЕ. В ОБЩЕМ САМА ЗНАЕШЬ ПРОКЛЯТАЯ ШЛЮХА. И НАВЕРНЯКА ИХ ЕЩЕ БОЛЬШЕ ПОТОМУ КАК ТВОЯ НЕНАСЫТНАЯ МОХНАТКА НЕ ПЕРЕСТАЕТ РЕЗВИТЬСЯ. КАСТРИСТСКАЯ ГРУППА РЕВОЛЮЦИОННОГО ДЕЙСТВИЯ (КГРД). Элизенда спрятала конверт в укромное место, поскольку у нее не было намерения демонстрировать Газулю фальшивый список своих любовников. КГРД. Непростая задачка. Всегда делай то, что должна делать, если считаешь это своим долгом. Ради общего блага.

Сердце у нее было большое и чистое, как Монтсент

— И как бы плохо ни шли дела, не бери ни у кого из дома Вентура ни одного сантима за плиту, которую ты сделаешь. Наверняка настанет день, когда небо над нами расчистится и указание настоящих имен на надгробиях не будет считаться преступлением, Жаумет.

— Так сказал дедушка?

— Да. Осторожно, Амелия, дочка. Отойди, я поставлю это сверху.

— Ну и скотина же этот алькальд, правда?

— Жауме, ты уверен, что тебе ничего не скажут, если ты заменишь надпись?

— А что они мне сделают? Расстреляют? Прошло уже двадцать четыре часа, как умер Франко.

— Но все-таки надо хотя бы сказать об этом Вентуре.

— Хороший подарок должен быть неожиданным.

— Папа, а кто такая Роза Эспландиу?

— Сестра Вентуреты.

— «Сердце у нее было большое и чистое, как Монтсент». Кто тебя попросил вырезать такую красивую эпитафию?

Жауме Серральяк любовно провел шершавой рукой по ровной поверхности плиты, словно смахивая с нее невидимую пылинку.

— Она была первой невестой твоего отца, — услышал он слова своей жены.

Часть шестая

Память камней

Никогда не известно, когда придет конец несчастью.

Бибиана из дома Морос в Байяске

Совершенно верно, это патологическое состояние живой материи (органа, ткани или клетки), проявляющееся в изменениях морфологической, физической или химической структуры. И в моем случае это была приобретенная гепатоцеребральная дегенерация, называемая также болезнью Веркама — Стадлера — Адамса в честь трех моих коллег, изучавших ее. И конкретно это анатомо-клиническая картина не врожденного или наследственного характера, а приобретенного, нейропсихического типа, очень похожая на болезнь Вильсона, наблюдаемую у пациентов с хронической печеночной патологией.

— Ё-моё!

— Да. И доктор полковник Селио Вильялон Каньете де Ихар, а также доктор Хосе Пуч Коста подтвердили, что эта моя приобретенная гепатоцеребральная дегенерация, называемая также болезнью Веркама — Стадлера — Адамса, вначале отступила, а позднее полностью исчезла совершенно необъяснимым с медицинской точки зрения образом после того, как больная, то есть ваша покорная слуга, обратилась с мольбой к Досточтимому Хосе Ориолу Фонтельесу, дабы он вступился за меня перед Всевышним и произнес молитву, которую я сама сочинила (вот она на этой открытке, возьмите, и вы тоже) и в которой говорится: Ах, Господи, Ты, в милосердии своем дающий приют душам Своих творений, когда приходит час их перехода в мир иной, даруй же мне благодать [здесь указать испрашиваемую милость] посредством прямого заступничества Досточтимого мученика Хосе О точка Фонтельеса, пребывающего ныне вместе с Тобой в Царстве Блаженных. Аминь. После прочтения сей молитвы рекомендуется десять раз прочесть «Аве Мария», и испрашиваемая милость будет вам дарована. Эта молитва никогда не подводит. Ни-ко-гда.

— Сеньорита Басконес.

— Вы же видите, я разговариваю с этой сеньорой.

— Я как раз об этом. Замолчите.

— Послушайте, отец Релья: я объясняю ей, какое значение имеет мой случай для процесса беатификации…

— Разумеется, но сейчас помолчите, пожалуйста, нам уже поставили на вид…

— Да что они понимают.

Один из бритоголовых бандитов в пелерине решительно направился в угол, где Селия Басконес раздавала открытки, на которых, помимо молитвы, записанной на обратной стороне, на лицевой фигурировала единственная сохранившаяся фотография Ориола в фалангистской форме, специальным образом отретушированная в фотолаборатории. Три сеньоры и два сеньора благочестиво запечатлели поцелуй на лике того, кто отныне признается Церковью Блаженным, и почтительно присовокупили открытку к листовке, ходатайствующей, нет, требующей немедленной канонизации генерала Франко — великолепная память о сегодняшнем незабываемом празднике. Отец Релья решительно развернул парня в пелерине назад, жестом дав ему понять, что проблема устранена, примите во внимание эмоциональность момента и все такое.

— Когда это случилось, сеньора?

— Ну, если сейчас мне восемьдесят шесть…

— Не может быть.

— Как слышите.

— Кто бы мог подумать. Вам на вид, ну, даже не знаю…

— И тем не менее, так вот, тогда мне был сорок один год. Как раз незадолго до этого нашего Блаженного Хосе провозгласили Досточтимым.

— Блаженного Ориола.

— Нет. Блаженного Хосе. В крайнем случае Блаженного Хосе О точка.

— Блаженного Ориола Фонтельеса.

— Как по-вашему, кто из нас знает лучше, если я лично была жертвой чуда?

— Сеньорита Басконес, сеньоры, извольте помолчать.

— Ну конечно, сеньора Элизенда может болтать со святым отцом сколько хочет, и никто ей и слова не скажет, а стоит мне сказать пару слов, как тут же на тебе, получай щелчок по лбу. — Понизив голос: — Отец Релья мне завидует, это ясно как день.

— Говорят, сеньора Элизенда лично оплатила весь процесс беатификации.

— Ну она же богачка, так что может себе позволить. Эта наша сеньора просто набита деньгами.

— Вы с ней знакомы?

— Мы из одной деревни. Но она очень… не знаю, держит всех на расстоянии. Считает, что никто из нас ей и в подметки не годится. Однако надо признать, мысли у нее ясные. Смотрите, это, наверное, родственники поляка. Выглядят как крестьяне, правда?

Несмотря на служителей в пелеринах и отца Релью, Сесилия Басконес умудрилась до конца поведать своим верным слушателям свою интереснейшую биографию, начиная с того момента, когда ее отец, отважный сержант жандармерии Атилано Басконес Атьенса, уроженец Калаорры (Испания), был ранен кем-то из людей в масках, контрабандистов, которые с редкой жестокостью изгнали банду Кареге, уже много лет, к полному удовлетворению всех сторон, промышлявшую в долинах Тор и Феррера и имевшую тесные связи в Андорре. Порт-де-Боет, Порт-Вель и Порт-Негре в Пальярсе стали для них родным домом задолго до того, как пятнадцатая бригада выставила себя на посмешище в Валь-Феррере, поскольку не изволила посоветоваться с теми, кто был хорошо знаком с ситуацией. Судя по всему, Кареге отправился в Сорт с официальной жалобой, обвинил во всем молодежь, которая никого не уважает, и заручился пониманием и поддержкой властей, поскольку люди в масках никому не платили дань. Якобы хорошо осведомленные злые языки уверяли, что несчастье случилось с Кареге не из-за спеси и наглости молодого Валенти Тарги, а потому, что один из его людей — кто именно, неизвестно — украл и припрятал часть товара из одной партии. Так или иначе, в результате отчаянных демаршей Кареге власти послали патруль прочесать район Ногера-де-Тор и задержать людей в масках, чтобы посадить их в тюрьму; жандармы переворачивали камни, рылись в муравейниках, залезали на деревья и прочесали все пещеры, но все было напрасно. Это было поражение (один убитый, три раненых, среди них — отец Сесилии Басконес, которому раздробили колено), заставившее власти закрыть глаза на происходившее, ибо никто не хотел осложнений, особенно теперь, когда к штурвалу корабля вставал Примо де Ривера. Мой отец, отправленный по причине пулевого ранения в отставку, переехал жить в Торену вместе с моей матерью и мной, мне тогда было всего пять годиков. А контрабандная торговля с Андоррой перешла в руки людей в масках, хотя никто не знал, кто это такие. Конечно, пока не случилась эта история возле замка Малавелья. Ах, вы даже ничего об этом не слышали? Ну конечно, раз вы не из наших краев… Из Балагера? У меня там родственники. Правда, они уже умерли. Так вот, то, что произошло возле Малавельи, — это целый скандал. А в сороковом году мне дали табачный киоск. Ну, табак и всякая там мелочь; вы же понимаете, это деревня. Мне очень повезло, потому что моего сиротского пособия мне ни на что не хватало. Что вы думаете о канонизации каудильо?

— Простите?

— Я об этих бумагах, о том, что Франко заслуживает…

— Чушь полная.

— Ну а в моем лице они найдут горячую сторонницу. И не думайте, что я откажусь лично принять участие в Процессе, если надо будет обеспечить чудо, — так и запомните. Ой, а это наверняка родственники японки. Понимаете, я немного глуховата, слышу не все, что говорят. Зато зрение у меня прямо как в детстве. А вот у бедной сеньоры Вилабру… Она ведь уже давненько слепая!

— Ах, она что, слепая от рождения?

— Да нет, что вы. Это из-за сахарного диабета, для которого характерно обильное выделение мочи, или полиурия. Если использовать более точные термины, это диабетическая васкулопатия, диабетическая ретинопатия, которая приводит к амаврозу.

— Амавроз… — Осторожно, вдруг это заразно.

— Или, что то же самое, к слепоте.

— Ах, к слепоте. Откуда вы так хорошо разбираетесь в медицине?

— Просто у меня железная сила воли. Поскольку сидеть в лавке мне было скучно, я принялась изучать аптечное дело. Меня всегда интересовало все, что связано со здоровьем. Симптоматика. Синектентеротомия. Партеногенез.

— С ума сойти.

— Мне нравятся всякие медицинские словечки. Ортопантомография.

— Мало кто в вашем возрасте, сеньора, сохранил такую ясную голову.

Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? — спрашивал ее отец. И она отвечала: Франко. И отец с раздробленным коленом смеялся и говорил посетителям таверны Марес видите, какая у меня чудесная дочка? Она хочет стать Франко. А завсегдатаи кабачка в ответ на это невозмутимо и упорно всматривались в дно стаканчиков кофе с ликером.

— В детстве я хотела быть Франко или врачом, но, поскольку была девочкой, врачом стать я не могла.

— Но лавка — это ведь совсем неплохо, не так ли?

Басконес не рассказала, что в молодости, когда она продавала сигареты «Сельтас» Гассье (этот мерзкий республиканец-каталанист), или бульонные кубики и упаковку рисовой бумаги для самокруток семейству Фелисо (еще один мерзкий республиканец-каталанист), или конские бобы и три банки сардин Буресу (честный, беззаветный патриот), то вместо сардин, бобов, бульона, упаковки рисовой бумаги или коротких сигарет «Сельтас» она выдавала дозы инсулина, таблетки парацетамола или ампулу мощного, быстродействующего антифибринолитика и антигистаминные капли в качестве эффективной защиты от анафилактического шока.

— Мне «Бисонте», Сесилия.

И Басконес шла в подсобку, где хранила банки томатной пасты и мотки цветной шерсти, клала пачку сигарет «Бисонте» на прецизионные весы, воображала, что на другую чашу высыпает порошок Сейдлица, представляла себе, что делает таблетки, и возвращалась в лавку с пачкой «Бисонте» и с блуждающим в медицинских дебрях взглядом.

— И марку за пятьдесят сантимов. Сесилия, ты меня слышишь?

— Да, парацетамол…

— Сесилия…

— Да, лавка — это неплохо, совсем неплохо. Посмотрите-ка, а папа-то у нас совсем дряхлый.

— Да, хорошо, что мы успели с беатификацией нашего Ориола.

— Блаженного Хосе О точка Фонтельеса.

52

В три часа утра, совершенно обессиленная, Тина выключила компьютер. Она решила срочно набрать на компьютере текст последней тетради Ориола Фонтельеса из-за навязчивого сна. Вот уже несколько ночей подряд она просыпалась вся в поту от сна, в котором утрачивала коробку из-под сигар. Жорди с помощью тетрадей разжигал камин, похоже не понимая, что делает, и, когда на месте преступления появлялась она, ее муж занимался тем, что ломал коробку, а рядом с ним находилась какая-то незнакомка; Тина теряла сознание и тут же просыпалась. Жорди безмятежно, как человек с чистой совестью, спал на своей стороне кровати. Ей приходилось вставать, чтобы посмотреть, по-прежнему ли коробка из-под сигар лежит во втором ящике стола. Конечно, она там лежала. Тогда она приняла три решения: скопировать содержимое тетрадей в компьютер, поинтересоваться, как функционируют банковские ячейки, и ничего не говорить Жорди о тетрадях Ориола.

И вот она только что осуществила первую задачу. Солидная стопка бумажных листов с гораздо более разборчивым текстом, чем в тетрадях, но не сохранившая той особой патины, которую оставили на тетрадных страницах почти шестьдесят лет постепенного старения.

В этот самый момент, в три часа утра, когда гораздо естественнее спать в собственной постели, особенно если снаружи температура опустилась гораздо ниже нуля, как указывал висящий за окном градусник, ей и пришла в голову сия мысль. Она заварила себе кофе, поскольку в этот час невозможно было рассчитывать на открытое кафе, взяла самую теплую куртку и, стараясь не шуметь, вышла из дома. На улице ее дыхание тут же превратилось в густое облачко. Осадков не было, но вся земля была покрыта грязным затоптанным снегом. Старенький «ситроен», притулившийся возле соседнего дома, не подвел. Спустя полминуты она уже была за пределами городка, на шоссе, в полном одиночестве, с холодным сердцем и усталыми от долгого смотрения на экран глазами, которые теперь должны были привыкнуть к гладкой ленте асфальта, окаймленной длинными полосами снежного покрова. Она дрожала от холода, потому что обогрев автомобиля скажется лишь через несколько километров. Но это все ерунда, подумала она. Ерунда, потому что гораздо ужаснее понимать, что Жорди обманывает ее и что, возможно, женщина, с которой он ее обманывает, ей знакома. А если это проститутка? Каждую неделю одна и та же? Нет, это явно кто-то из знакомых: Жорди нашел ее в школе, ведь у него не было ни времени, ни возможности начать новые отношения в другой среде — просто потому, что он не вращался ни в какой другой среде. А посему это должна быть школьная знакомая. Но в школе девятнадцать учительниц, две секретарши, две поварихи и три уборщицы — двадцать шесть возможных кандидатур. Не считая ее, двадцать пять. Какая-то машина помигала ей сзади фарами, и она испугалась, решив, что это Жорди ее преследует. Она сбавила скорость и даже сдала в сторону, почти заехав на снег. Школьные коллеги. Еще раз пройдемся по списку. Итак: Дора, Карме, Агнес или Пилар. Нет, Пилар не может быть, ей шестьдесят лет. Агнес все время ходит с постной физиономией, но своего явно не упустит… Или Карме, у которой в послужном списке развод и два мужа. Она, разумеется, ненасытна, это видно по огню в глазах; ей всего мало, и она постоянно думает об одном и том же, как озабоченный мужик. Дора слишком молоденькая. Машина сзади перестала мигать фарами и включила поворотник, намереваясь обогнать ее. Слишком молоденькая? Так, может быть, как раз поэтому… Настоящая мука все время крутить в голове рулетку с женскими именами. Когда мимо проезжала машина, докучавшая ей миганием фар, она показала водителю средний палец. И ее тут же охватила паника, поскольку за рулем сидел Жорди. Он обогнал ее, и она подумала нет, не может быть, у этой машины желтые фары, и, только когда автомобиль перестроился в свой ряд, она увидела, что у него французский номер, и с облегчением вздохнула. И тут же разозлилась на себя. Это не ей надо бояться, что ее обнаружат! Ей нечего скрывать, разве что коробку из-под сигар. Она включила дальний свет, отплатив таким образом этому французишке за причиненное неудобство; ей сразу стало спокойнее.

— Надеюсь, это действительно что-то важное, — подозрительно сказал мужчина. И впустил ее в вестибюль.

Холл, тускло освещенный аварийным светом, казалось, спал, словно набираясь сил для будущего дня, очередного дня с шумом, сигаретным дымом, разговорами и холодом. Бóльшая часть пространства была занята дюжиной столов и стульев. Сбоку — бар, а в глубине — уголок администратора, окутанный теплым светом, который мягко струился на невысокую деревянную стойку со стендом для ключей за ней. Тина сняла шапку и расстегнула куртку. Мужчина прошел к освещенной стойке.

— Может быть, желаете комнату? — настойчиво спросил мужчина, мечтающий разом покончить со всем и вернуться в постель.

— Нет. — Бросив взгляд на халат и пижаму: — Простите, пожалуйста, но я думала, что в гостинице всегда кто-то дежурит. И хотела поговорить как раз с ночным портье.

— Здесь бывает не так много народу, чтобы нанимать еще и ночной персонал.

— А если кто-то должен в это время уезжать?

— Что вам нужно? Решили поразвлечься… — Он поднес запястье к кругу света над стойкой. Тина видела, что мужчине трудно сфокусироваться на циферблате часов. — …В четыре часа утра? — Сурово: — Так вот знайте, что в шесть часов я уже начинаю подавать кофе постояльцам.

Тина показала ему фотографию Жорди. Она сделала ее два года назад, когда они ездили в Андорру, чтобы потратить там выданную на Рождество премию. Темные глаза Жорди блестели, словно были влюблены в объектив камеры.

— Вы его знаете?

Мужчина удивленно, раздраженно и в явном замешательстве посмотрел на Тину, взял фотографию и поднес ее к свету. Изучил снимок, но остался к нему безучастным.

— Кто вы? Полицейский? Детектив?

— Я его жена.

Мужчина вернул снимок и указал ей на дверь.

— Сеньора, ваши интриги меня… — Он тряхнул головой. — Послушайте, я ничего не хочу знать. Это гостиница и бар, и я не отвечаю на вопросы о клиентах.

— Значит, вы его знаете. Он останавливался в этой гостинице.

— Я этого не говорил. Я лишь сказал…

— Спасибо.

Тина вышла, не дав ему договорить и ощущая всю нелепость ситуации. Мужчина закрыл дверь на ключ и задвижку, он был явно рассержен и раздражен визитом этой полоумной, явившейся сюда ни свет ни заря, чтобы подточить свои рога.

«Ситроен» стоял на том же месте, где Тина сидела в засаде, когда застукала своего мужа с другой женщиной. Сев в автомобиль, она стала наблюдать за входом в гостиницу, которая на этот раз была погружена в темноту. С того рокового дня прошел целый месяц, но ничего, кроме неопределенности и беспокойства, он ей не принес; она подумала, что гораздо удобнее забыть о том, что приносит боль, чем противостоять неприятной ситуации. Но абстрагироваться от того, что ей уже известно, было невозможно. В своем поведении она достигла верха малодушия, потому что продолжала жить с Жорди и не находила в себе мужества открыто предъявить ему все, что знала. Занималась лишь тем, что играла в шпионские игры. Разозлившись на себя, она включила двигатель и послала к чертовой матери этого типа из хостела, который даже не удосужился… Но, проехав несколько метров, внезапно нажала на тормоз. Был пятый час утра. Она пожалела, что не взяла с собой термос.

Женщина долго смотрела на фотографию Жорди, словно оценивая качество столь любимых и таких ненавистных черт его лица. Как можно возненавидеть лицо, которое ты так любила? Тина подумала об Ориоле; он тоже знал, что Роза презирает его, хотя еще совсем недавно любила. Своим ухоженным ногтем женщина ткнула в Жорди, попав в его темно-карий глаз, и сняла очки, которые повисли на шнурке у нее на шее.

— Раз в неделю. Со своей женой.

— Его жена — я.

— Вот как!

— Да.

Тина обхватила чашку кофе с молоком обеими ладонями, чтобы согреть их. За стойкой хозяин раздавал кофе первым ранним пташкам, водителям грузовиков и туристам, время от времени бросая гневный взгляд на женщин.

— Ну и что вы от меня хотите? — вздохнула хозяйка.

— Я хочу знать, кто она.

— По мне, так лучше оставить все как есть.

— Нет. Я не смогу спать, пока не узнаю, кто она.

— Без этой навязчивой идеи вам жилось бы спокойнее.

— Дело в том, что это должна быть какая-то знакомая. Наверняка. И я не хочу, чтобы меня водили за нос и ставили в дурацкое положение: ни он, ни она. Мне нужны аргументы, чтобы высказать им все прямо в лицо.

— Вы этого не сделаете. Это очень трудно.

— Да нет, сделаю.

— Что ж, потом мне расскажете.

Хозяин подал Тине бутерброд. Тихим голосом сердито сказал жене:

— Тебе не следует ничего рассказывать о наших клиентах.

— Занимайся кофе, давай-давай, голуба… — не глядя на мужа, властным кивком указав на стойку. Потом улыбнулась Тине, открыла книгу записей и надела очки. — Ну-ка… вот: в прошлый вторник…

— Каждый вторник, но не знаю, с какого времени.

— С лета. По крайней мере, здесь указано, что с лета.

С лета, боже мой, Жорди врал и скрывал от меня часть своей жизни с лета. Начиная с лета я не жила, а прозябала в отсутствие его любви, убитая его нелюбовью.

— Мне очень жаль, — сказала хозяйка. — Хотите узнать что-то еще?

— Да.

Хозяйка пошла за регистрационной книгой, бормоча сквозь зубы вторник, вторник…

— Вот. — Она указала тем же ухоженным ногтем на два имени. — Ее зовут Роза Бел.

— Роза Бел.

— Вы ее знаете? — Теперь любопытство овладело хозяйкой.

Роза Бел. В школе было две Розы, но они были не Бел. Роза Бел. То есть она ее не знает. Не знает любовницы своего мужа, хотя все время подозревала кого-то из своих коллег. Что ж, может быть, это к лучшему. Возможно, даже лучше, что… Но где он ее взял? У него не было возможности познакомиться где-то на стороне…

— Это ведь может быть ненастоящее имя.

— Нет, сеньора. Мы всегда просим удостоверение личности; у нас все легально.

— Простите.

Она съела полбутерброда, и ей показалось, что он застрял у нее в горле. Но ведь надо радоваться, что он не обманывает ее с кем-то из школы! А она была разочарована, потому что так Жорди отдалялся от нее еще больше, потому что у него был какой-то совершенно незнакомый ей мир, и предательство происходило где-то там, далеко, приобретая поистине океанский размах. И тут ее осенило.

— А его имя?

— Жорди Орадель.

— Как?

Хозяйка перевернула книгу, чтобы Тина могла прочесть имя собственными глазами. Жорди Орадель, записано его почерком. А ниже другим почерком… чей же это почерк? Ниже почерком, который не показался ей совсем уж незнакомым, было написано: «Роза Бел». Кое-что начинало проясняться.

Когда она встала под душ, чтобы согреться, Жорди отодвинул занавеску, удивленно спросив:

— Ты что же, сегодня не ложилась?

— Нет, я только недавно встала, — ответила она, открывая кран, чтобы избежать дальнейших вопросов. Теперь настало время для ее секретов. Жорди молча брился, то ли думая странно все это, то ли о чем-то своем. Он еще оставался в ванной комнате, когда Тина, не дожидаясь второй серии неудобных вопросов, отправилась в школу.

Когда она вошла в канцелярию, Роза и Жоана разом подняли голову и тут же, увидев, что это Тина, вернулись к своей работе.

— У вас есть список учителей?

— Да. А что ты хочешь узнать?

— Пару телефонов.

— Если хочешь, я тебе дам их. — Жоана передвинула стул, чтобы оказаться напротив экрана. — Какие тебе нужны?

— Агнес и… и Рикарда Термеса, — придумала она на ходу.

Через две секунды Жоана со свойственной ей холодной эффективностью сказала записывай. И Тине пришлось записывать телефоны Агнес и Рикарда Термеса, которые ей вовсе не были нужны. Она удовлетворенно улыбнулась, сказала пока, и, когда она исчезла, Роза оторвалась от своего дела и сказала Жоане а почему она не спросила прямо у них.

Страх. Она всегда испытывала страх в ночной школе. Разумеется, ничего страшного случиться не могло, но тусклый свет, исходивший от аварийных выходов, был гораздо хуже, чем полная темнота, поскольку он порождал тени и призраков. Она приподняла защелку раздвижного стекла в окошке консьержа, сдвинула его в сторону и стала ощупывать стену, пока не наткнулась на крючок, на котором висела связка ключей. Взяла ее и, перепробовав несколько ключей, нашла наконец нужный, открыла дверь и вошла в канцелярию. У нее с собой был фонарик, как у вора. И как вор в ночи, войду я в дом Твой, о Яхве, и, как вор, покину его на рассвете. Вспыхнувший экран компьютера осветил ее лицо и превратил в призрак. Она потратила бесконечно долгие пятнадцать минут на то, чтобы отыскать папку со списком преподавательского состава. Ей не хватило терпения распечатать список, и она жадно стала пробегать его глазами в поисках той, у кого второй фамилией значилось Бел, потому что Жорди записал в регистрационную книгу хостела именно свою вторую фамилию, которая фигурировала в его удостоверении, но которую он обычно никогда не упоминал. Итак, у Агнес вторая фамилия Лопес, у Доры — Эспиналт, у Карме — Дук. А у Майте? Риера. Что же, получается, ни у кого нет фамилии Бел?

Нет ни одной учительницы по фамилии Бел. Ни одной, ясно? Ни одной. Выходит, твоя проницательность и ломаного гроша не стоит; весь риск операции, все твои волнения, все тревоги… все напрасно. Тут ей пришло в голову взглянуть на список остального персонала школы, который был сохранен в другом документе, и там она на нее наткнулась. Ну конечно, она ее нашла. Вот она, эта сукина дочь Жоана Роза Кандас Бел. Роза Бел. То есть Жоану на самом деле зовут Жоана Роза. Секретарша школы, замечательная коллега, образцовая, безукоризненная, откровенная, добросовестная, изобретательная, искренняя, компетентная, порядочная, серьезная, честная, прямая, скромная, холодная, сердечная, исполнительная, правильная, цельная, воспитанная, работящая, эффективная, немногословная, практичная, обязательная, образованная, результативная, амбициозная, лживая, карьеристка, хитрая, коварная, двуличная, скользкая, лицемерная, лгунья, бесчестная, ненавистная, бесстыдная, отвратительная, омерзительная, развратная, низкая, гнусная, иезуитка, ехидна, предательница, изменщица, подлая и жалкая сослуживица, Роза Бел. Тина выключила компьютер, и в ее душе воцарилась ночь.

53

Когда Марселу Вилабру-и-Вилабру, сыну Ориола Фонтельеса (из рода Вилабру-Комельес и Кабестань Роуре) и Розы Дакс Эсплугес (из семейства Вилабру из Торены и Пилар Рамис из Тирвии, той еще шлюхи, но лучше я промолчу из уважения к бедному Анселму), исполнилось тридцать два года, спустя ровно год после смерти Франко и полгода после того, как его мать прекратила всякие отношения с некоторыми своими друзьями, отношения неудобные, можно сказать неприличные, хотя и весьма давние, которые она поддерживала во время прежнего режима (прекратила их она, надо сказать, не слишком резко, ибо неизбежные перемены, которых настоятельно требует страна, всегда должны осуществляться в высшей степени благоразумно и обдуманно, дабы избежать радикальных изменений), и через три месяца после того, как она добилась аудиенции у короля после того, как удачно включила в свой послужной список весьма своевременный прием, согласованный, правда, в самую последнюю минуту (к счастью, удалось вовремя предупредить фотографов), у утомленного и озабоченного Павла VI, который сказал ей, думая совсем о другом, да, дочь моя, Ватикан с интересом взирает на твою заинтересованность в деле Досточтимого Фонтельеса. Во время королевской аудиенции ее сопровождал сын, которого она представила его величеству в качестве гаранта того, что зимние виды спорта в этой стране ждет счастливое будущее. С помощью хитроумных маневров в высоких сферах ей удалось заручиться королевским обещанием (не короля, а королевского дома), что во время ближайших зимних каникул королевская семья перестанет выставлять себя на посмешище на склонах Бакейры и начнет делать это на великолепных спортивных сооружениях Тука-Негры в муниципалитете Торены, и в благодарность за ваше чудесное посредничество, полковник, вы и ваша семья получают в подарок пожизненно оплаченное пребывание на нашем курорте, предполагающее неограниченное количество посещений. Аминь.

Марсел успешно обучался этим виртуозным приемам. Он усвоил, что прежде всего нужно тщательно изучить организационную структуру избранного в качестве жертвы учреждения, чтобы понять, кто принимает решения, какого рода решения это лицо обычно принимает и какие аспекты остаются за рамками данных решений. Затем следует четко предугадать все очаги сопротивления, дабы атаковать лишь неизбежные препятствия, причем с улыбкой и тратя много денег, и вовсе не обязательно на банальные взятки, а скорее на разного рода услуги. Искусство это весьма тонкое, и овладевают им не с помощью блестящих успехов в учебе или высокого коэффициента умственного развития, а благодаря совершенно эфемерному обстоятельству: готова или не готова твоя душа всем этим заниматься. Его душа была полностью к этому готова. Настолько, что он превратился в поистине идеального ученика своей матери, лучшего из лучших. В процессе установления контактов с королевским домом он подружился с молодым персоналом монаршего двора и неоднократно приглашал различных его представителей проводить время на Тука-Негре и предаваться там всему, что только их душа пожелает, кроме скуки. Такая инициативность и творческая энергия наконец успокоили его мать, ибо она поняла, что, когда Марсел окончательно перебесится, он станет ее достойнейшим преемником. Таким образом, в сентябре тысяча девятьсот семьдесят третьего года сеньора Элизенда Вилабру-и-Рамис располагала прекрасным управляющим для «Вилабру Спортс» и спортивного комплекса на Тука-Негре, а кроме того, все еще полностью полагалась на безотказную преданность адвоката Газуля, который мог научить Марсела благоразумию и осмотрительности. А посему, оставив позади все сомнения и тревоги, она решила купить билет на самолет, дабы вновь отправиться штурмовать Рим.

— Разумеется, мы не можем оставаться безучастными к щедрому вкладу, который вы внесли в строительство храма Сантуарио-де-Торресьюдад, дабы завершить его при жизни Досточтимого отца-основателя Опуса, — сказал с той же елейностью в голосе и с тем же благонравием во взоре, что и Досточтимый отец-основатель, нынешний руководитель организации и будущий прелат будущей персональной прелатуры монсеньор Альваро дель Портильо.

— Мне бы хотелось, чтобы сия не-безучастность воплотилась в делах.

— Сеньора, каждый шаг, сделанный в сем направлении, должен быть очень продуманным и неторопливым. Из соображений благоразумия, любви к истине и, я сказал бы даже больше, из евангелической скромности и покорности.

Монсеньор положил руки на стол и благочестиво продекламировал: почести, награды, титулы… все это суетные вещи, наросты гордыни, пустота, ложь, ничто…

— В таком случае зачем вы инициировали процесс беатификации Досточтимого отца-основателя? — Молчание монсеньора Портильо заставило сеньору Элизенду Вилабру улыбнуться. — А, монсеньор? Наросты гордыни?

— Я не понимаю.

— Я хочу сказать, что если организация присоединится к процессу беатификации Досточтимого Ориола Фонтельеса… то это наверняка придаст ему огромный импульс. Я согласна с тем, что Процесс должен быть медленным, но ведь не бесконечно долгим.

— Дорогая сеньора… Вам следовало бы обосновать интерес, который… — Никакого интереса, монсеньор, — ответила она, гневно сверкая глазами. — Я была свидетелем его героической смерти. И хочу, чтобы все его помнили. Он в одиночку противостоял красным ордам. И погиб за свой идеал, самоотверженно охраняя Святое причастие и Святую Мать Церковь. Вам это прекрасно известно, монсеньор.

Она, разумеется, умолчала о других аргументах. Умолчала о том, что его смерть наступила совсем не вовремя, не умирай сейчас, Ориол, сейчас, когда я так безумно тебя люблю, сейчас, когда я впервые в жизни полюбила мужчину, не умирай, я никогда не смогу себе этого простить. Она слегка приподняла его тело и опустила голову ему на грудь. А он все смотрел на нее своими такими темными, такими бездонными глазами, пока она не увидела, что они приобрели холодный стеклянный оттенок. Как изуверски ты со мной поступил, Ориол: умереть теперь, когда я говорю тебе нет, ты не можешь умереть, ты что, не понимаешь? А ты, Боже, готовься…

— Сеньора, он мертв.

По возвращении из Рима ее ждал доклад Газуля, в котором он сообщал, что ему очень жаль, но он считает себя обязанным известить ее о том, что Марсел не слишком осмотрителен в своих внебрачных связях и однажды после ночного загула явился на работу с любовницей и… даже не знаю, как это сказать, в общем, прямо на рабочем столе… Ты действительно сделал это, Марсел?

— Ну, понимаешь, мама. Видишь ли…

— Так-так, давай разберемся… Чего ты хочешь?

Когда мать начинала задавать такие каверзные вопросы, почва уходила у него из-под ног.

— Я не понимаю тебя, мама.

— Но это ведь очень просто. Ты хочешь стать большим бизнесменом? Любишь Мерче? Хочешь с ней расстаться? Хочешь развестись, когда появится такая возможность? Этого ты хочешь? Тебе безразлично, что будет с твоим сыном, моим внуком?

— Можно подумать, ты представляла собой образец материнской заботы.

Сеньора Элизенда Вилабру бросила на сына взгляд, который она берегла для врагов, и сказала тихим холодным голосом не тебе меня судить. И в третий или четвертый раз в жизни была готова сказать ему если бы я тебя не подобрала, сопляк, ты бы гнил в богадельне, так что лучше молчи. Ей пришлось сделать над собой большое усилие, чтобы сдержаться.

— Хочешь, чтобы я рассказала обо всем Мерче?

— Я не хочу расставаться с ней. Это была глупость, забава, не более того. Для меня это ничего не значит.

В тот день, когда Элизенда выдворила из своей личной жизни Кике Эстеве, она вступила на долгий путь сублимированной абстиненции, которая, с одной стороны, привела к сохранению чистой, безупречной памяти об Ориоле, а с другой — настолько сблизила ее с организацией, что теперь она была самым преданным ее союзником. Но главное, это создало у нее в высшей степени комфортное ощущение от осознания того, что она полностью, двадцать четыре часа в сутки, осуществляет тотальный контроль над своей жизнью и что врагу практически невозможно проникнуть в эту жизнь, воспользовавшись лазейкой какой-нибудь слабости, ибо их у нее практически не оставалось.

— Я не понимаю тебя, сынок.

— Ну конечно, такая святоша, как ты, не в состоянии этого понять.

Что сказать ему на это? Поведать о своей жизни? Или просто простить ему слабость?

— Если я еще хоть раз увижу тебя с женщиной… я имею в виду не Мерче… твоя жизнь заметно осложнится.

— Но ведь вы с Мерче терпеть друг друга не можете!

— И что? — крикнула мать. — Она твоя жена и мать моего внука.

Отец ее внука встал и впервые в жизни бросил ей вызов. Он сказал ей послушай, мама, я имею право на частную жизнь, хотя тебе никогда этого не понять. Нет, подожди, я еще не закончил. Мне уже исполнилось тридцать два года, и я могу делать то, что считаю нужным. Разве я не нашел прекрасных клиентов в Швеции, Норвегии, Дании и Финляндии? А? А ведь вам это представлялось невозможным, поскольку они дадут нам сто очков вперед в зимних видах спорта, разве нет? И разве теперь мы не экспортируем шестьдесят три процента лыж в северные страны?

— Да, все так.

— А ведь Газуль все время твердил это нас погубит, на что я отвечал ему нас спасет цена. Качество почти такое же, но благодаря цене мы нашли свою нишу.

— Ты прав.

— И разве наш горнолыжный курорт не превратился в станок по печатанию денег, особенно после того, как я установил там снежные пушки?

— Да.

— Прекрасно, в таком случае живи себе спокойно в Торене, я сам могу вести все дела.

— Нет. У тебя все очень неплохо получается, это так, но самостоятельно вести дела ты сможешь лишь тогда, когда я так распоряжусь.

— В таком случае сейчас хотя бы перестань выносить мне мозг.

— А вот этого я тебе обещать не могу. Ни тебе, ни кому-либо другому.

— Ну что ж, я сказал, что хотел. А сейчас у меня много работы.

Элизенда тоже встала и, обойдя стол, вплотную подошла к Марселу, который яростно складывал документы в папку. Долгим взглядом посмотрела ему в глаза, после чего залепила ему звонкую и весьма болезненную пощечину. Так на закате своей деятельности Элизенда Вилабру произносила последнее слово.

54

Полковник Силван с суровым выражением на лице вылез из черной машины, нахлобучил на голову фуражку и занял позицию на Главной площади Торены в позе, обычно присущей алькальду Тарге: подбоченился, огляделся по сторонам, трижды или четырежды перекатился с пяток на носки, с носков на пятки и обернулся вокруг своей оси. Поза хозяина и господина. Хотя роста в нем было не больше метра шестидесяти, он был хозяином и господином. И пусть он был совершенно седым и говорил высоким фальцетом, но все равно он был хозяином и господином. Алькальд, облаченный, как и его прихвостни, в фалангистскую форму, поджидал высокого гостя у входа в мэрию. В сопровождении адъютанта и Валенти Тарги полковник вошел в здание. В кабинете алькальда военный явно опешил. Портрет Тарги. Он протянул руку за спину, и адъютант тут же подал ему сигару «Фариас» и поднес огонь. Делая первые затяжки, полковник внимательно изучал живой взгляд Тарги на портрете. Потом, не произнеся ни слова, прошел на середину кабинета, снял фуражку, которую тут же подхватил адъютант, и склонился над картами, разложенными на большом столе, вокруг которого в ожидании распоряжений замерли по стойке смирно два лейтенанта-картографа и учитель-фалангист Фонтельес, тоже облаченный в форму. Полковник Силван, не глядя на них, сказал вольно, а потом жестом велел доложить, что здесь случилось.

— Два пастуха донесли в мэрию о появлении подозрительных типов на старой тропе контрабандистов.

— А эти пастухи сами на чьей стороне?

— Приверженцы режима.

— И о какой тропе идет речь?

— Это та, что проходит по гребню сьерры Алтарс в северном направлении, — показал на карте один из картографов. Красным карандашом он поставил два крестика возле пика Монтсент.

— Но ведь тропа контрабандистов пролегает через перевал Салау.

— После войны все изменилось, — вмешался Тарга, — Салау хорошо охраняется.

— Да нигде ничего не охраняется.

С важным видом полковник заявил собравшимся, в том числе и партизанскому шпиону фалангисту Фонтельесу, какого хрена высшее командование требует, чтобы была обеспечена охрана этой гребаной границы, на которой нет ничего, кроме снега, метели и ураганного ветра. Мы не располагаем достаточным числом солдат и жандармов, а маки не собираются играть в бирюльки…

— Но как же подозрительные типы? — вставил слово иуда Фонтельес, чтобы не выделяться среди собравшихся своим молчанием. — Их точно видели.

— Ну что ж, пошлем туда патрули. Пусть они прочешут всю зону до Сант-Мауриси. — Полковник внимательно посмотрел на карту. — Но ведь это очень длинный путь! С чего это они пошли туда? — Повернувшись к адъютанту: — Пусть патрулируют в течение двух недель. — К другим присутствующим: — Но охрану Салау нельзя прекращать ни под каким видом. Так и будем целыми днями прочесывать горы, как заправские парикмахеры.

— Да-да, конечно, — с пониманием закивали собравшиеся.

— Так что вы нам посоветуете, полковник? — Тарга всячески демонстрировал свое рвение, желая оказать услугу Отечеству, армии и полковнику Силвану, одному из немногих военных высокого ранга, которые симпатизировали фалангистам: ведь он вполне мог способствовать его продвижению в Фаланге благодаря тому благоприятному обстоятельству, что приходится братом героически погибшему товарищу Силвану (всегда с нами), а также тому товарищу Силвану, что руководит леридским зональным отделением движения, но главное — сыном товарищу Силвану, соратнику Хосе Антонио.

— Да ничего. Пусть эти бандиты расслабятся. Армия будет прочесывать всю зону до конца месяца. Потому что потом мы должны…

— То есть потом армия может покинуть Пальярс?

Первое, чему обучается профессиональный шпион, прошедший интенсивные курсы британской разведки (пусть даже сие обучение сводится к получению нескольких подробных практических инструкций от опытного человека), заключается в том, что двойной агент никогда не должен задавать прямых вопросов, потому что в таком случае в воздухе повисает тяжелое молчание и все присутствующие какое-то время смотрят на него, а затем, в зависимости от скорости реакции каждого из них быстро или не очень вытаскивают из кобуры пистолеты, и вы даже понятия не имеете о том, как трудно потом внедрять новых агентов.

Итак, все присутствующие (Валенти Тарга, алькальд Торены, полковник Силван, командующий пальярским военным округом, переведенный сюда из первого подразделения шестьдесят второй дивизии Наваррского армейского корпуса, капрал Бенисьо Фуэнтес, адъютант полковника Силвана, и два лейтенанта-картографа, приписанные ко второму подразделению шестьдесят второй дивизии Наваррского армейского корпуса и откомандированные по требованию командования первого подразделения того же армейского корпуса) замолчали и посреди повисшей в помещении свинцовой тишины разом уставились на фалангиста иуду Фонтельеса, чьи слова ядовитым эхом отозвались в стенах кабинета. Однако оружие пока почему-то не расчехляли.

— Почему вы это спрашиваете… товарищ?..

— Это учитель Фонтельес, он…

— Да-да, я знаю. — К Ориолу: — Так почему? — Еще одна затяжка сигарой, уже почти выкуренной.

— Потому что… — Тут он вообразил себя Вириатом, а остальных — римлянами и громко, с гордостью произнес чтобы быть готовым, сеньор, если понадобится, внушить боевой дух всему учительскому составу нашего района. Думаю, я смогу превратить их в хороших информаторов, полковник.

Полковник бросил сигару на пол и наступил на нее:

— Товарищ Фонтельес, вы отдаете себе отчет в том, что этот вопрос — полная чушь?

Он протянул назад руку, и адъютант вернул ему фуражку. Затем покинул мэрию так же торопливо, как вошел в нее. В полном соответствии с давно всем известной привычкой полковника совещание под его председательством продлилось ровно то время, что было необходимо для выкуривания одной сигары «Фариас».

Валенти Тарга пребывал в состоянии эйфории, поскольку при прощании полковник с очевидной сердечностью похлопал его по плечу и сей жест можно было интерпретировать весьма позитивно. В высшей степени позитивно. Когда он вернулся в кабинет, где фалангист Фонтельес внимательно разглядывал карты, у него возникло желание поболтать. Он пальцем указал на деревню Торену:

— Здесь.

— Что — здесь?

— Здесь я построю себе дом. Мне уже до чертиков надоело жить в пансионе.

— А почему ты не живешь в Алтроне?

— Я не разговариваю со своими домашними.

Валенти Тарга не стал рассказывать товарищу Фонтельесу о системе, которую он использовал для приобретения участка земли: не хотел злить учителя. Это был очень привлекательный ровный склон возле Арбессе, с шикарным видом на всю долину Ассуа, и он мечтал построить там особняк наподобие дома Грават, с такими же молчаливыми служанками, со своим портретом на стене гостиной, со стенными часами из благородного дерева, которые отбивают время солидно и торжественно, как соборный колокол. Он привезет в этот дом Букетик, чтобы эта красотка стала его полноправной хозяйкой, если только удастся убедить ее переехать в эту тмутаракань, ведь отсюда так далеко до площади Уркинаона. Фасад он украсит сграффито, как на доме Грават, это будет очень элегантно: справа — Господь Бог, Отче Всемогущий, и Фаланга — женщина, держащая щит с изображением Хосе Антонио; слева — каудильо, дева Пилар, покровительница армии, и несколько отважных солдат. А ты сделаешь предварительные эскизы. Кстати, если ты намерен надолго остаться в Торене, сейчас хороший момент, чтобы построить дом. Да я только так просто сказал, не собираюсь ни на чем настаивать.

В одиннадцать часов вечера из окна учительского дома Ориол подал партизанскому маяку заранее оговоренный знак, чтобы сообщить нужно встретиться на нейтральной территории, это срочно, опасность! Он верил, что на посту непременно кто-то стоит, — кто-то, кому не страшно подхватить пневмонию ради Сопротивления. Пусть никто ни в коем случае не бродит по горам Алтарса и не приходит в школу в течение ближайших пятнадцати или даже двадцати дней. Пусть найдут новые пути. Возможно, летом армия покинет Пальярс.

— Ты уверен?

Лейтенант Марко почесал подбородок и посмотрел на него глазами, покрасневшими от недосыпания.

— Нет. Но так говорят.

— Ну хорошо, а теперь мы объясним тебе, как работает эта рация.

Двое молчаливых мужчин раскрыли принесенную коробку и осторожно поставили рацию на пол на школьном чердаке. Железный ящик, иглы-антенны, наушники и еще одна опасность.

55

Он проводил ее до дверей, запечатлев на щеке поцелуй, показавшийся ей очень кратким; возможно, он постеснялся выражать свои чувства в присутствии монаха-привратника, упорно изображавшего, что с интересом смотрит в экран своего компьютера, полного монашеских тайн. Потом мягко прикрыл дверь, и она спустилась по ступенькам лестницы, расстроенная тем, что, судя по всему, окончательно лишилась сына: его как будто подменили, превратив в кроткого, покорного человека. Но похоже, он счастлив. И его все еще зовут Арнау… даже не Арни. На площадке перед базиликой ее ослепил неожиданно-яркий вечерний свет, и тогда на нее внезапно навалилась вся тяжесть горя, словно оно поджидало ее на выходе, притаившись у ворот монастыря, чтобы наброситься и безжалостно раздавить. На протяжении часа, что длилось свидание, ей удавалось не давать воли навязчивым мыслям об обмане и унижении, в которое ее повергли подлая сучка Жоана и подонок Жорди. В течение этого часа она сосредоточилась на том, чтобы выяснить, действительно ли Арнау обрел свое счастье или только притворяется. Одеяние послушника даже шло ему. Волосы у него были подстрижены, а бородка сбрита, но глаза были те же, и манера разговаривать не слишком громко, но убежденно, с уверенностью, исходящей откуда-то из глубины его существа, тоже прежней.

— Ты какая-то грустная.

— Я еще не смирилась с тем, что потеряла тебя.

— Ты меня не потеряла. Я здесь. И ты можешь время от времени навещать меня.

— Нет, я тебя потеряла.

— А если бы я уехал учиться в Бостон или Кембридж?

— Ты был бы ближе. А сейчас между нами барьер, который…

Она показала на стулья из черного дерева, на бесполезный стол, на крохотную комнатку для свиданий, где они сейчас беседовали, а также на грубую имитацию Мира, изображавшую какой-то уголок Монтсеррат, напротив которой она сидела. По правде говоря, она не знала, что хочет ему сказать, но в любом случае это было совсем не то место, где можно чувствовать себя как дома. Она приехала повидаться с сыном, а ощущала себя так, словно наносит официальный визит.

Арнау взял ее за руку и посмотрел в глаза:

— Мама, между нами нет никакого барьера.

— Ты наверняка молишься о моем обращении в веру.

Она произнесла эти слова язвительно и тут же пожалела об этом. Он же, напротив, слегка улыбнулся, правда не до конца, поскольку задумался о чем-то, и наконец сказал со свойственными ему самообладанием и уверенностью, которым научился явно не у нее, кто я такой, чтобы пытаться изменить твой взгляд на мир. Если я молюсь о тебе, то лишь затем, чтобы ты осталась таким же хорошим человеком, каким была всегда.

Проклятый монах, всегда имевший наготове самый либеральный, самый толерантный, самый умный, самый логичный и успокоительный ответ, словно он заранее обдумал и взвесил его. Словно вся жизнь целиком начертана у него на карте Истины, и ему нужно лишь развернуть какую-то часть этой карты, чтобы в случае сомнения свериться с ней. И на все у него есть ответ, и никаких сомнений, ибо он играет в команде самого Бога.

— Как бы я хотела верить в Бога. Ведь это истинное облегчение верить во что-то…

Арнау был слишком разумен, чтобы отвечать на такие заявления, поэтому он промолчал, но наверняка в этом он был с ней согласен. Тина продолжила:

— Но все, что связано с Богом, — неразрешимая загадка для меня.

— А для меня — нет. Загадка требует поиска доказательств, решений, ответов… Для меня Бог — это тайна, и пытаться познать ее можно лишь через веру.

— То есть ты не нуждаешься в доказательствах?

— Вера держится на вере, а не на доказательствах.

— И ты мой сын?

— Так я полагаю.

Тина замолчала, потому что действительно не знала, что сказать. Однако воцарившееся молчание тяготило ее. Но еще больше ее угнетало то, что оно нисколько не волновало Арнау. Ей захотелось немедленно, все равно как, прервать затянувшуюся паузу.

— Здесь очень холодно?

— Нет.

— Но тебе нужна одежда? Вы прилично питаетесь?

— Как поживает Жорди?

— Твой отец не знает, что я поехала к тебе.

— А почему ты не хочешь, чтобы он узнал?

— Просто я заехала к тебе не из дома. — С раздражением, которого ей не удалось скрыть: — Не придумывай себе ничего такого. Ты знаешь, что его назначили советником мэрии?

— Да. Я получил от него письмо.

Надо же, тут же поспешил рассказать сыну о своем назначении. А больше он тебе ничего не поведал? Не сообщил, что наставляет мне рога?

— Дело в том, что Порта подал в отставку; Жорди был шестым в списке, и, представь себе, выбрали его.

— Он доволен?

— Думаю, да. В последнее время мы не очень часто видимся. — Чтобы сменить тему: — Вы хорошо здесь питаетесь?

— Прекрасно, по этому поводу даже не беспокойся.

— Но меня волнует твое здоровье.

— У нас в общине восемь монахов старше восьмидесяти лет.

— Ты что, всю жизнь собираешься прожить в этих стенах? До восьмидесяти лет? Пока не умрешь? — Понимая, что использует запрещенный прием: — А как же мир? Изобретения, прогресс, природа, фильмы, нужды бедняков, твое личное развитие? — После злорадной паузы: — А женщины?

Арнау снова взял ее за руку и сказал мама, это не жертва, я счастлив, я спокоен, и мне бы хотелось, чтобы ты не переживала так из-за меня: твой сын счастлив, черт возьми, а это далеко не все матери могут сказать.

— Я не вовремя приехала?

— Да нет, что ты, еще чего не хватало. Через три недели у нас будет праздник… Если хочешь приехать…

— А что за праздник?

— Ну… праздник Евхаристии, посвященный братству монахов нашей общины. Я знаю, что…

Через три недели я буду в больнице; меня будут пытаться вырвать из когтей смерти с помощью химиотерапии или чего-то подобного.

— Мы получим приглашение, или что там положено?

— Если вы не хотите приезжать, не…

Тина снова взглянула на висевшую на стене пародию на Мира. Потом сказала, не отрывая взгляда от картины:

— А кто сказал, что мы не хотим?

— Ну, мы же будем служить мессу и все такое…

Мне страшно, Арнау. Я боюсь смерти.

— Мы умеем вести себя прилично. Не беспокойся.

— Почему ты такая грустная?

Моральная власть сына. Теперь сын повелевает тобой и хочет знать, почему ты так печальна. А ты, как все дети, не говоришь ему, что у тебя проблема в семейной жизни и еще одна — с грудью, хотя неизвестно, в таком ли порядке значимости следует их расставлять. А еще судьба учителя-маки, окутанная ложью, которую ты хочешь разоблачить, сама толком не ведая зачем, видимо для того, чтобы спастись самой, чтобы не чувствовать себя виноватой. Жизнь необыкновенно сложна, потому что я очень хочу сказать тебе, что я больна и моя болезнь внушает мне животный страх. Но одновременно я не хочу тебе этого говорить, потому что не хочу, чтобы ты обо мне молился, не хочу, чтобы молитвы смешивались с химиотерапией; чтобы быть последовательной, не утратить цельности, Арнау, понимаешь меня? А вот Жорди вдруг утратил всю свою цельность, которую я в нем видела. Молчание убивает меня, потому что я умираю от желания снова и снова повторять тебе, что я тяжело больна, что мне должны удалить правую грудь и я очень надеюсь, что осложнений не будет; доктор говорит, что осложнений быть не должно, что мне повезло, но я спрашиваю себя, какое же это везение, когда тебе должны удалить грудь.

— Да так, ерунда.

Тина подошла к Арнау и погладила его по голове. Оглядела его. Ей не доставляло никакого удовольствия видеть его во всем черном, в этом мрачном монашеском облачении. Никакого удовольствия. Как бы там ни было, у нее было явственное ощущение поражения, но она ничего не сказала, не желая причинять ему боль.

Когда, приехав в монастырь, Тина попросила привратника вызвать Арнау, монах высказал ей от имени общины свое недоумение, поскольку время для приема гостей совсем не подходящее, но она настаивала, говоря, что приехала издалека (какая глупость, в Монтсеррат все приезжают издалека). И что ей надо сообщить ему срочное известие, ну пожалуйста, и брат привратник скромно удалился, и вскоре еще более скромно вернулся, и, не говоря ни слова, провел ее в безликую комнатку, в убранстве которой сквозило тщетное намерение придать ей некую индивидуальность. На стене — изображение незнакомого уголка величественной горной цепи в зеленых и охровых тонах, подражание Миру, но подписанное неким Куско или Куссо. Атмосфера в помещении была пропитана специфическим, не поддающимся определению запахом. Тина прождала в одиночестве минут пять, думая интересно, куда это они пошли его искать, монастырь-то огромный. В сад, в ризницу, в библиотеку, на кухню… все на расстоянии тысячи километров. В этот момент дверь, ведущая в приемную для посетителей, отворилась, и она услышала шаги, приближавшиеся к комнатенке, где она сидела. Какой-то монах… Нет, Арнау. Арнау в черном одеянии, с коротко подстриженными волосами, здоровыми, густыми, но очень короткими. Без бородки. Беглец, нашедший приют в монастыре. Арнау, переодетый монахом. Боже мой. И удивительно-белые руки, скрывающиеся, словно пугливые рассветные голубки, в черных одеждах, и безмятежная улыбка… Мама, сказал он, что такое, у вас что-то случилось? Тогда она молча обняла его, потому что вид Арнау в монашеском облачении лишил ее дара речи. И ведь она не могла рассказать об этом Жорди. Хранить столько всего в себе невыносимо, это очень больно, в конце концов.

— Я не грустная. Скорее усталая. Ты знаешь, что я заканчиваю книгу?

— О чем она?

Разочарование. Он не помнит. Он совсем не живет моей жизнью.

— О домах, селениях и кладбищах Пальярса.

— О, как я рад. Ты подаришь мне один экземпляр для монастыря?

— Я его подарю тебе. Эта книга потребовала от меня больше усилий, чем я предполагала. Тексты, подписи под фотографиями… и вещи, которые я обнаруживаю по ходу работы. Но я быстро продвигаюсь вперед.

В это время где-то в дальних помещениях прозвенел колокольчик, звук которого едва достигал зала для приема посетителей. Тина заметила, что Арнау напрягся, и уже через двадцать секунд ему очень ловко и будто ненароком удалось заставить ее подняться со стула и перейти в помещение, где пребывали брат привратник, его компьютер, секреты, очки и улыбка, так похожая на улыбку Арнау. Когда она, не отдавая себе толком отчета, в полной растерянности оказалась уже на лестнице, то услышала, что Арнау спрашивает, как там Юрий Андреевич, тем же тоном, каким прежде спрашивал о Жорди. И в этот момент она поняла, что уже никогда не сможет вновь обрести прежнего Арнау и что она разом теряет сына, мужа, кота, а если очень не повезет, то и грудь, и жизнь. Серая лестница, холод площадки перед входом в монастырь, вечерний свет и отчаяние. Она сделала фото с этим призрачным светом, чтобы хоть где-то запечатлеть печаль, которая не вмещалась в слова.

Поезд в Сарагосу отправлялся лишь в десять часов вечера. У нее было полно времени, чтобы пойти куда угодно и выплакаться, сочтя себя самой несчастной женщиной на свете. Она уже столько лет не заходила в церковь, что удивилась, оказавшись перед купелью со святой водой. Запах расплавленного воска, легкий аромат ладана, сохранившийся после службы, полумрак и тишина. Она скромно присела на краешек одной из передних скамей. Несколько любознательных посетителей увлеченно разглядывали боковые капеллы. Какая-то темная тень вешала объявление, уведомлявшее о том, что посещение заалтарной капеллы Пресвятой Богородицы прекращено, и вдруг неожиданно алтарная часть храма стала заполняться служками, которые, не уповая на Бога, принялись распевать «Виролай». Несмотря на усталость, Тина обратила внимание, что поют они звучно, выразительно, чисто, хотя и немного монотонно, без изъянов, уверенно и без каких-либо колебаний, не то что она. И она вспомнила, как после долгих лет полного игнорирования церкви в какой-то момент стала довольно регулярно посещать церковные концерты и вновь открыла для себя знаки, символы, воззвания, образы и запахи, которые призывали ее к себе откуда-то издалека и на которые она, к своему удивлению, откликалась, правда с достаточным безразличием. Но сегодня она не испытывала никакого безразличия, потому что церковь вновь превратилась для нее во врага, который украл у нее сына. И на этот раз она вошла в нее как враг. Боже, мы с Тобой поссорились. А посему я не разговариваю с Тобой, как и мать семейства Вентура.

Когда она проснулась, базилика была погружена в темноту, и Тина содрогнулась от холода. Она испуганно огляделась вокруг. Никого. Получается, она заснула здесь, в уголке, и… Тина резко поднялась и направилась к двери. Она была закрыта. Паника. Что нужно делать, если ты оказалась запертой в церкви? Она могла закричать, чтобы ее страх отдавался эхом и многократно множился в сводах, чтобы Арнау оказался в нелепом положении, когда ему скажут, что его мать, подумать только, вот уж недотепа, Боже правый, позволила запереть себя в церкви… Она взглянула на часы. Девять часов вечера, и во всем огромном пространстве собора никаких признаков жизни. Тогда она взяла мобильный телефон и машинально набрала домашний номер. Однако, услышав голос Жорди, говорившего слушаю, говорите, Тина? Это ты? нажала на отбой. Она не хотела, чтобы Жорди знал, что она поехала навестить Арнау. Не хотела, чтобы ее голос раздавался под темными сводами; ей стало бы еще страшнее. Не хотела, чтобы Жорди узнал, что она оказалась запертой в церкви, не хотела, чтобы Жорди узнал, что она вообще вошла в церковь. Не хотела, чтобы Жорди помог ей. Она не хотела Жорди ни для чего.

От нескольких горящих лампочек, источавших тусклый свет, тени казались еще более густыми. Она снова уселась на скамью, угнетенная окутывавшим ее сзади мраком, но готовая ждать, правда неизвестно чего. Через какое-то время она вдруг осознала, что плачет, но не потому, что у нее возникло жжение в глазах, а из-за заполнившего все ее существо отчаяния. Подумала было помолиться, попросить помощи у Бога, но тут же поняла, что обращение к Господу лишь в трудный жизненный момент непристойно. Естественно, что верующие люди живут лучше, чем она. И верить при этом можно во что угодно, пусть даже в политическую идею. Она же всего-навсего вела уроки и делала фотографии и верила лишь в то, что можно запечатлеть на пленке, будь то материальные предметы, воспоминания или чувства. Да, пожалуй, ни во что другое она не верила. Разве что, может быть, в образование как абстрактное понятие. Уже несколько месяцев она не верила даже в Жорди, свою большую любовь, которая за одну ночь превратилась в ее большую ненависть. Вернее, в большое безразличие. Нет, не безразличие, в ее большое презрение. Осознание того, что ты утратила веру в человека, которого безоговорочно любила, — это как если бы этот человек решил вдруг умереть у тебя на руках. В общем, молитве предаться она не могла, не могла воспользоваться неожиданным пребыванием в этой базилике, которая была полностью в ее распоряжении. Разбитая горем, она лишь могла признать, что и ее сын, и муж выбрали для себя другую любовь и отвергли ее собственную.

Уже много месяцев Тина не пребывала так долго в полной тишине, раздумывая о своей жизни. Много месяцев. А именно с того момента, как Реном сообщила ей, что видела Жорди в Лериде, в то время как он должен был находиться в Сеу, на собрании учителей, поглощенный работой. С того дня, как она узнала, что Жорди ее обманывает, она уже не могла сколько-нибудь длительное время пребывать в спокойном состоянии, поскольку ее буквально разрывало на части от ярости. К счастью, ей надо было заканчивать книгу и докапываться до правды о жизни Ориола Фонтельеса. К счастью, благодаря этому у нее была возможность максимально избегать моментов рефлексии. До того торжественного дня, когда она, как дура, позволила запереть себя в базилике монастыря Монтсеррат, и ей волей-неволей пришлось наблюдать за парадом обрушившихся на нее невзгод и несчастий, что проходили сейчас перед ее глазами, словно манекенщицы на ироничном и жестоком показе нескладных моделей.

Около половины десятого вечера, когда она должна была находиться на вокзале Сантс, Тина услышала какой-то шум позади и увидела, что зажегся неяркий свет. Она обернулась. Это происходило наверху, на хорах. Там наблюдалось какое-то движение. А что, если закричать? В каком-то безотчетном порыве она спряталась за колонной и стала наблюдать за хорами. Вскоре там стали появляться монахи, и, как ей показалось, каждый занимал строго определенное место.

Впервые в жизни Тина Брос присутствовала на вечернем богослужении. Хор исполнил короткий и строгий, незнакомый ей псалом, и ей почудилось, что один из голосов принадлежит Арнау. Все, что происходило, показалось необыкновенно красивым, и она ни за что на свете не разрушила бы магию момента, обнаружив себя. По завершении богослужения хоры меньше чем за минуту опустели, и у нее в памяти поселилось приятное ощущение от только что пережитого. Только тогда она вспомнила про поезд, но было уже поздно. «Как вор в ночи войду я в Твой дом, о Яхве, и, как вор, покину его на рассвете», — прочла она в книге псалмов, которую обнаружила на столике возле одной из колонн. Подобно вору пройду я по своей жизни и по жизни других людей, если мне будет дозволено.

Ночь была студеной, но ей удалось забыться тревожным сном, несмотря на весь свой страх и неудобство скамьи. Когда, совершенно разбитая, Тина проскользнула в дверь между первыми посетителями собора и агрессивный свет снаружи заставил ее долго моргать припухшими веками, она увидела, что пасмурный день окутан холодной туманной дымкой начала марта: прекрасный фон для грез, ибо туман благочестиво скрывает детали, нелепости, изъяны, и оставляет лишь образ и мечту. Когда я вернусь из Сарагосы, сказала она себе, застыв перед туманной бездной, непременно вновь заеду в Монтсеррат и скажу ему сынок, мы расстались, хоть твой отец об этом и не догадывается, и не спрашивай меня о подробностях, потому что я не собираюсь тебе о них рассказывать.

Тина бросила взгляд назад, на монастырь. Она ненавидела мелодрамы, но сейчас ей вдруг пришло в голову, что, возможно, она никогда больше не увидит сына. Я люблю тебя, Арнау. И я не обязана понимать тебя, но принимать должна всегда. Монастырь ее сына. Тина сделала печальный снимок. Увы, она не только упустила поезд в Сарагосу, но и не обрела ни капли веры.

56

Фелиу Бринге из дома Фелисо впервые в жизни пересек порог главного входа в дом Грават в тридцать восемь лет. О доме Грават говорили все, и любой человек из долины Ассуа мог безошибочно назвать расположение мебели, текстуру дерева, оттенок штор, портрет сеньоры, который навсегда сохранил ее молодой и лучезарной, безмятежность поглощающего все звуки толстого ковра, нежный аромат лаванды или яблока, пропитавший атмосферу дома, утробный бой великолепных настенных часов, лестницу из благородного дерева, уходящую наверх, в мир неведомых тайн, многочисленные фотографии, выставленные в просторной гостиной, мягкое потрескивание дров в камине… казалось, такого дома в Торене быть не может. О, каким же восхитительным ароматом наполнилась комната, когда в нее вошла сеньора.

— Ты молод, и у тебя есть будущее и необходимые амбиции.

— Я баллотируюсь, чтобы служить деревне, а не личным амбициям.

Забыв на время о том, что этот юноша — сын одного из тех, кого она смертельно ненавидела, и что она долго сомневалась, прежде чем пригласить его в дом, Элизенда улыбнулась.

— Разумеется, — сказала она. — И судя по всему, ты выиграешь выборы.

— Я на это надеюсь.

— Альтернативный список — полная ерунда.

— Альтернативный список, — Бринге не сразу сообразил, что сейчас совсем не тот момент, чтобы говорить как на митингах, — включает в себя ностальгирующих франкистов, которые не желают расставаться с властью.

— Я уверена, что они совершенно некомпетентны.

Он посмотрел ей в глаза, словно наконец поверив, что он действительно находится в доме Грават, поскольку сия элегантная дама попросила его прийти и изложить свое видение ситуации и все такое.

— Но что вы хотите от меня? — наконец спросил он.

— Ты очень молод, и есть вещи, которые… — Она наполнила чашку будущего алькальда.

Вместо того чтобы взять чашку, молодой человек взглянул на часы.

— Для меня особенно важно, — начал он, — что у меня есть реальная возможность быть первым демократически избранным алькальдом. — Он снова посмотрел ей в глаза. — Я принимаю эстафету от своего отца.

Что делать? Отложить разговор до следующего раза? Бросить ему в лицо чайник?

— Я знаю, как все функционирует в Торене и в долине. Да и в стране в целом. Впрочем, тебе это известно.

— И что?

— Ты правильно сделал, что пришел проконсультироваться со мной.

— Простите, но…

— Богатство долины — вовсе не коровы, а снег. Это я приношу богатство сюда. Сахар или мед?

— Сеньора, я… При всем своем уважении я не могу…

— Я тебя прекрасно понимаю, — мягко прервала она его, — но ты же можешь просто советоваться со мной. Так мы все только выиграем.

— Полагаю, мне следует вам напомнить, — с оскорбленным видом, — что снег у нас идет далеко не круглый год.

Именно благодаря этим словам Бринге у нее в голове возникла новая, весьма плодотворная идея. Марсел, сынок, обдумай это хорошенько, надо найти способ сделать так, чтобы сезон никогда не заканчивался. Поезжай в Колорадо, или где там эти бурные реки, и понаблюдай, возьми на заметку, как там все организовано, а потом мы поговорим.

— «Адидас» интересуется нашими спортивными тапочками.

— Хорошо. Не упусти эту возможность. Даже если речь пойдет об одних только подошвах. Так ты подумаешь о том, что я тебе сказала?

Она заранее знала, что вначале ей будет непросто. Бринге из дома Фелисо, сын ненавистного Бринге, был провозглашен первым демократическим алькальдом Торены после диктатуры, и люди вышли на улицу, чтобы отпраздновать это; все они в тот или иной момент украдкой поглядывали на дом Грават, который притворялся безразличным к происходившему и стойко переносил поток неприязни в свой адрес. На следующий день после выборов Фелиу Бринге вошел в здание мэрии, велел открыть все окна и лично занялся тем, что под аплодисменты членов муниципального совета, проходивших по его списку, снял портреты Франко и Хосе Антонио, а также (да простит его Бог) распятие, которое до этого момента с незапамятных времен висело перед кабинетом алькальда. Так же энергично он распрощался и с портретом маслом Валенти Тарги, торенского палача, который по непонятным причинам прежде никто не удосужился снять со стены зала заседаний. Хороший портрет. Какие глаза. Кто, черт возьми, его написал? Потом он пригласил всех членов совета и единственного представителя оппозиции, Шави Буреса из дома Савина, занять свои места за столом для заседаний, дабы обдумать будущее Торены.

Что ж, в конце концов, это всего лишь вопрос терпения, подумала сеньора Элизенда. Однако ей пришлось пережить еще один удар, когда совет отказался внести поправку в принятое решение, несмотря на ее в высшей степени аргументированное требование, и дождливым днем, на пустынных улицах (хотя о мероприятии всех настойчиво оповещали), Фелиу Бринге из дома Фелисо выполнил обещание, данное во время предвыборной кампании, — вернуть все исторические названия — и пригласил всех жителей Торены на торжественный акт по смене уличных табличек. Укрывшись от дождя на террасе второго этажа дома Грават, закутанная в шаль сеньора Элизенда Вилабру смотрела на Главную площадь, которая пока еще называлась площадью Испании. На церемонию собралась весьма немногочисленная группа людей, среди которых, разумеется, затесалась и эта паршивая овца Сесилия Басконес, которая в каждой бочке затычка, а теперь еще и демократка до мозга костей; она как раз говорила юноше, только что ставшему советником по благоустройству, что микродрепаноцитоз — это вид хронической анемии, приводящий к разрушению эритроцитов.

— Зайдите в дом, мама, вы же простудитесь.

Элизенда взглянула на Мерче, но не удостоила ее ответа и продолжала наблюдать за происходящим. Рассердившись, Мерче закрыла дверь.

Пусть меняют все, что хотят, улицу Франко и улицу Хосе Антонио, но, бога ради, не трогайте моего Ориола.

Между тем на площади Жауме Серральяк, сын каменотеса, уже снял старую табличку и представил собравшимся новую, тоже мраморную. Потом прикрепил ее к стене буквально за минуту. Немногочисленная публика зааплодировала, сын своей матери Бринге произнес несколько слов, которых Элизенда не расслышала, но, однако, пожелала ему самой ужасной на свете смерти.

Она с грустью наблюдала, как Серральяк вдребезги разбивает старую табличку и складывает осколки в корзину. Взгляд у нее затуманился, как случалось всякий раз, когда она испытывала неудовольствие. Она сняла очки и осторожно потерла глаза кончиками пальцев. Нет, она не плакала. Скорее она навсегда переедет в Барселону, чем позволит, чтобы это отребье видело, как она плачет.

— Твоя мать не обращает на меня никакого внимания.

— Но что плохого в том, что она вышла посмотреть?

— Но она уже три часа стоит там. Словно часовой, с восьми часов утра. И не хочет выпить чего-нибудь горячего. Впрочем, и холодного тоже. А кроме того, сердится, если я напоминаю ей, что нужно себя беречь.

— Черт. Наверняка плачет из-за того, что убирают имя этого долбаного Фонтельеса.

— Думаю, да. Иногда мне кажется, что она немного…

— Скажи ей, чтобы вошла в дом.

— Но она и слушать не хочет!

— Черт побери, скажи ей немедленно.

— Я же тебе говорю, что она не хочет входить. Не обращает на меня никакого внимания.

— Ну хорошо, попробуй вынести телефон на террасу. Насколько хватит шнура. Как там малыш?

— Хорошо… Но увидишь, она не захочет…

— Ладно, дай ей трубку. Только этого мне сегодня не хватало.

Всего-то и надо было, что снять одну табличку и повесить другую. И конечно, нельзя было сделать так, чтобы муниципальные рабочие (то есть тот же самый Жауме Серральяк) незаметно сменили таблички накануне, а сегодня устроили бы торжественное открытие, выступили бы с речами, и дело сделано. Нет. В соответствии с извращенным сознанием Фелиу из дома Фелисо необходимо было превратить мероприятие в акт изъятия страниц из истории страны, в акт мести, выдрать из уличных стен таблички с именами Франко, Хосе Антонио и Ориола и заменить их другими, с безликими названиями. Словно зубы коренные вырвать. И они называют это гражданским актом, хотя на самом деле это акт мести. И Сесилия Басконес в первых рядах, за одну ночь полностью сменила личину. В ее-то годы могла бы вести себя достойнее, ведь сигареты и пачки макарон она одинаково легко продаст как маврам, так и христианам. Элизенда немного переместилась под навесом, чтобы лучше видеть процессию, остановившуюся теперь под табличкой улицы Хосе Антонио. Дождь лил по-прежнему, и зонты представителей власти и немногих пришедших на церемонию походили на черные грибы. Отдельный цветной штрих составляли незнакомцы в ярких дождевиках, которые делали фотоснимки. Может быть, представители какого-то журнала.

— Мама, Марсел.

— Нет. Позже.

— Мама, это срочно. Подойдите сюда, а то шнур не достает.

— Ну давай. В чем дело?

— Мама, что с тобой?

— Ничего. Ты где?

— В Париже. Подписываю договор с «Адидас».

— По поводу какого продукта?

— Контракт на поставку шнурков для кроссовок.

— Гора родила мышь.

— Да что ты… Это же здорово!

— Мог бы добиться контракта на тапочки целиком.

— Ну да. Но и шнурки — тоже неплохо, не занудствуй. А что там с этими названиями улиц?

— Ничего, что представляло бы какой-то интерес для тебя.

— Но почему ты тогда не вернешься в дом? Мерче говорит, что…

— Мерче лучше помолчать. Пока, у меня много работы.

— Но мама! Черт возьми, у тебя же диабет! Помни, что тебе…

Элизенда вернула телефон невестке, потому что в этот момент черные грибы уже подходили к улице Фалангиста Ориола Фонтельеса (1915–1944) и остановились у таблички, которую было видно с террасы. Это была единственная табличка, которую Серральяк (да проклянет его Бог) разбил прямо на стене, даже не сняв ее предварительно. Словно хотел распять имя. А потом уже на земле с помощью долота окончательно превратил ее в мелкие осколки. А на стену прикрепили табличку с названием Средняя улица.

— Видите ли, это имя я бы как раз не меняла, потому что его скоро собираются причислить к лику святых и тогда снова придется менять табличку.

— Откуда вы знаете, что его собираются сделать святым? Если он был…

— Ну конечно, вы же, молодые, на службу не ходите… — Сесилия Басконес с сожалением взглянула на собеседника. — Чудесные исцеления, — добавила она с таинственным видом.

— В это сам Господь Бог не верит.

После завершения торжественного акта люди моментально разошлись, словно где-то бесплатно раздавали еду и надо было спешить. Незнакомцы в ярких дождевиках еще немного побродили по деревне, а Жауме Серральяк опорожнил свою корзину, полную осколков истории, в мусорный контейнер на улице Фонтельеса. В этот момент Элизенда различила два силуэта в верхней части улицы. Глаза у нее устали, и она не слишком хорошо видела, но это были две идущие под руку женщины. Наверняка это мать и дочь Вентура. Женщины молча стали спускаться по склону, глядя по сторонам, словно не просто шли вперед, а ощупывали весь путь. Подойдя к контейнеру, одна из них заглянула в него, чтобы в чем-то убедиться. После чего дамы продолжили свой путь вниз по улице Фонтельеса. По Средней улице.

57

Он родился в Уэске второго мая тысяча девятьсот девятнадцатого года в семье торговцев. У его отца была продуктовая лавка, благодаря которой он содержал семью, состоявшую из его жены, двоюродной бабки Соледад, Хасинто и Ньевес. На протяжении долгого времени малыш Хасинто мечтал о том, чтобы взять латунную рифленую лопаточку — золоченую, отшлифованную до блеска — и засунуть ее в коробку с макаронами, чтобы наполнить кулек. А потом то же самое проделать с рисом и сахаром. А если еще удастся с помощью засаленной помпы скачать четвертушку оливкового масла, то он окажется на самом верху блаженства, он это твердо знал. Четырнадцатое апреля тысяча девятьсот тридцать первого года оставило неизгладимый след в его душе не потому, что в этот день в Барселоне и Мадриде была провозглашена Вторая республика, а потому, что накануне дон Розендо принял решение положить конец его школьному обучению и объявил, что начиная с завтрашнего дня Хасинто будет помогать ему в лавке, расположенной на улице Десенганьо, прямо на углу с улицей Кабальеро. Он до изнеможения заряжал сифоны и наполнял вином бутылки. Но одновременно познал и счастье: рис, макароны, вермишель, тончайшая вермишель-паутинка (которая набирается в кулек с применением совсем другого способа фасовки), чечевица, бобы, турецкий горох и оливковое масло; да, Хасинто разливал масло и почти достиг верха блаженства, когда, продав первый в своей жизни литр Пилар из прачечной Сан-Висенте, вытирал руки сомнительного вида тряпкой. В двенадцать лет он был совершенно счастливым ребенком. Но потом, во времена Республики, все стало гораздо сложнее. А с началом войны и того хуже, потому что для него стало настоящей пыткой без конца заполнять кулек за кульком макаронами и рисом и пачкать руки жирным маслом, особенно если приходила красивая клиентка, а я стою тут такой засаленный и грязный; в общем, ему так все надоело, что как только подошел возраст, он тут же записался в солдаты, чтобы свалить из этой проклятой, омерзительной лавки на углу Десенганьо и Кабальеро, посмотреть мир и найти свое счастье. Ему пришлось в составе республиканских войск оказаться в самой гуще того, что впоследствии было названо битвой на Эбро. Он пересек реку в районе Винебре, весьма довольный тем, что познакомился там с потрясающей девушкой, которая подарила ему розовую розу, хотя он даже не успел узнать ее имя, поскольку это произошло как раз в тот момент, когда его рота приступила к спуску к реке. Он потерял розовую розу, едва достигнув противоположного берега, но зато сохранил себе жизнь и добрался до горных районов Фатарельи. Стрелял наугад во все стороны, несколько раз обмочился, потому что их взвод никак не мог выйти из пулеметного гнезда, откуда они вели наблюдение за полем, имевшим, судя по всему, какое-то особое значение для операции, выдержал жестокий рукопашный бой, в процессе которого фашистский штык навсегда оставил зловещую отметину на его правой щеке. К счастью, рана не загноилась. Через восемьдесят дней жестокого выживания среди убитых товарищей он отступил, также через Винебре. Сколько ни искал взглядом безымянную девушку, державшую в руке розовую розу для шедших на смерть, так и не нашел ее. Когда закончилась война и прошли месяцы заключения, он вернулся в Уэску с заметно извращенной моралью, решил, что больше не будет расфасовывать макароны этой долбаной латунной лопаточкой, и, ничего не сказав семейству, вступил в Фалангу и записался в ее боевой отряд; наверняка он тосковал по военной форме, заставившей трепетать безымянную девушку из Винебре. Именно тогда он решил, что шрам ему нанес красный сепаратист, который, разумеется, не смог выжить и объяснить, зачем он это сделал, поскольку Хасинто самолично штыком выколол ему оба глаза. И командир боевого отряда говорил очень хорошо, Хасинто, ты все делаешь очень хорошо. Это праведный гнев, который всегда должен быть у нас в душе; очень хорошо. Понимаете, товарищи? Понимаете, чего я от вас хочу? Хасинто Мас, который прекрасно понимал его, отрастил жиденькие темные усики по границе верхней губы. Научился смотреть твердым, жестким взглядом, и, когда потребовались добровольцы в эскадрон для службы вдали от дома, в Каталонии, службы, которая должна была продлиться несколько месяцев и состояла в том, чтобы избавляться от нежелательных элементов, он подал заявление, но его не взяли. Вместо этого его направили в Сан-Себастьян, и там он был приставлен в качестве личной охраны к некой недавно вышедшей замуж богатой даме, которая хотела вернуться домой, в Каталонию. Конечно, гораздо достойнее было бы служить в эскадроне убийц, но жалованье, которое ему предложили, чтобы он исполнял обязанности охранника, шофера и делал все, что поручат, было поистине впечатляющим, поэтому он принял предложение без колебаний. Так Хасинто Мас впервые прибыл в Торену за рулем автомобиля сеньоры Элизенды Вилабру. Он был деловитым, энергичным, суровым, молчаливым, смелым, верным, и она сказала ему очень хорошо, Хасинто, ты все делаешь очень хорошо, и время от времени подкидывала ему весьма щедрые дополнительные выплаты, особенно когда происходили всякие неоднозначные вещи, а он при этом сохранял полную невозмутимость.

— Когда он вышел на пенсию, то сказал, что не вернется в Уэску даже в пьяном угаре. Поэтому он спросил меня, не может ли он переехать ко мне, в Суэру, и я ответила ему, что конечно, само собой разумеется. Здесь он и умер, да.

— Нет. Он стал работать садовником. На деньги, которые нам дали, мы открыли садоводческое хозяйство. Мне грех жаловаться.

— Послушайте, мы же были брат и сестра…

— Вы что, из полиции?

— Тогда почему вы задаете такие вопросы? Зачем вы спрашиваете о вещах, которые давно уже погребены под спудом лет?

— Нет-нет, какие еще фотографии, о чем вы?

— Нет, мой брат умер в тысяча девятьсот семьдесят шестом году. Двадцать пять лет назад, сеньора!

— От сердечного приступа в одном из баров Суэры. Вроде бы.

— Почему я говорю так неопределенно? Да потому, что полиция не пожелала ничего разузнавать о типе, который долго с ним беседовал и ушел за минуту до того, как он умер. Так рассказывал Каррета, хозяин бара.

— Да, всего пятьдесят семь лет.

— Сначала да. Но потом я подумала, кто знает, может, он обзавелся кучей врагов, особенно когда вступил в Фалангу в Уэске, да и потом, когда служил уж не знаю кем там, у сеньоры.

— Ну… Этого я не знаю. Об этом он не говорил, но у меня такое впечатление, что он не раз видел смерть вблизи.

— Потому что он разговаривал во сне. Не знаю, о ком-то, кого вздернули на смоковнице. Время было такое… Но толком я ничего не знаю.

— Да. Может, так и лучше, ни к чему прошлое ворошить. Когда я забрала заявление и отказалась от того, чтобы выясняли обстоятельства его смерти, то получила чек от неизвестного дарителя.

— Ну конечно, я его приняла. Это такие же деньги, как и любые другие.

— Нет, я не собираюсь возвращаться в Уэску. Я уже пустила корни здесь, в Суэре.

— Сорт? Нет, никогда в жизни.

— Нет. Если он что-то плохое когда и сделал… то только там. Здесь он только выращивал тропические растения и разводил герань и бегонию, они у него получались отменными. Да здесь, в Суэре, где же еще.

— Так сложились обстоятельства. Чтобы спасти Отечество.

— Молодежь… вы же знаете, они ни во что не верят. А я верю. И мой Хасинто тоже верил, еще больше, чем я.

— Теперь уже ничего нельзя доказать. Умер от сердечного приступа, и все тут.

— Нет. Время от времени он впадал в депрессию. И мне приходилось говорить ему очень хорошо, Хасинто, ты все делаешь очень хорошо, и было заметно, что это его ободряет.

— Нет, когда он впадал в депрессию, то всегда говорил, что душой и телом верно служил сеньоре Элизенде, что она была настоящей гранд-дамой. Что ради нее ему приходилось постоянно приглядывать за сеньорито Марселом — сущая беда, а не парень. Что он исколесил на машине тысячи километров, возя сеньору туда-сюда, что он защищал ее от всех напастей, и при всем при этом она выкинула его на улицу, как навозного жука.

— Не знаю почему. Он не хотел об этом говорить.

— Конечно. Гранд-дама. А потом из сеньоры Элизенды она превратилась в Элизенду-шлюху. Прошу прощения. Мне кажется, Хасинто был в нее влюблен.

— Он мне этого не объяснял. Думаю, неблагодарность в ответ на такое беззаветное служение.

— Честно? Я знать не желаю, жива она или нет; мне это неинтересно.

— Еще бы! Он не хотел об этом говорить, но ему было известно много секретов этой сеньоры…

— Ну… А зачем вам это знать?

— Ну что вам сказать… Любовники. Много. Пока в один прекрасный день она вдруг не заделалась святошей и не начала проводить все дни напролет в церкви, ведя беседы со священниками. Так говорил Хасинто.

— Ну, видите ли… есть у меня подозрение, что Хасинто был одним из ее любовников… Он мне этого никогда не говорил, но…

— Есть вещи, которые совсем не обязательно говорить.

— Нет. Она была бесплодной. Сеньора Элизенда была бесплодной. У нее не могло быть детей.

— Потому что шофер ведь живет в машине, он может поднять стекло, а может оставить зазор, он открывает двери, слышит телефонные разговоры, развозит конверты, выполняет деликатные поручения, привозит и развозит людей… и получает жалованье за то, что управляет автомобилем и держит язык за зубами.

— С какой стати ему, бедняжке, рассказывать мне небылицы. Если он приехал сюда с одним желанием — умереть.

— Ну, это-то ясно как божий день: сеньорито Марсел ей не сын.

— Да, его зовут Марсел.

— Да откуда мне знать! Уж точно не мой.

— Просто богатые всегда делают то, что им заблагорассудится. Вот они и крестили малыша заново.

— Ну да, чтобы сменить ему имя, данное при крещении.

— Потому что он слышал это, когда сидел за рулем. Я не хочу, чтобы моего сына звали, как одного из убийц моих отца и брата. Рома, реши мне эту проблему.

— Мне придется пойти в бюро записи актов гражданского состояния и в церковь. Надеюсь, у меня не возникнет…

— Ты уж постарайся, это твоя работа. Моего сына зовут Марсел, как моего деда.

— Я все решу, Элизенда.

— Так что он перестал носить прежнее имя и стал сеньорито Марселом. Вы видели, какие чудесные у меня глицинии?

58

Я верю в сбалансированную, сильную и здоровую природу, а также в Гринпис, который оберегает и сохраняет ее, и во все человеческие существа, которые осуждают ненависть между народами и индивидуумами. Верю в равенство людей и ненавижу войны и различия по признаку пола, расы…

— Но различия по признаку пола существуют. И различные расы тоже. Послушай, не стоит так передергивать.

Я верю в равенство людей и презираю половое неравенство.

— Вот теперь верно. Именно так: неравенство.

Любое неравенство по половому, расовому, религиозному и национальному признаку. И не верю во все, что наносит ущерб свободному духу человека.

— Личности.

Свободному духу личности.

С балкона новой квартиры Жорди и Тина смотрели на реку, несущую воды другой реки, Памано, и часть горы, карабкавшейся вверх в направлении Торены, о существовании которой они тогда не подозревали. Какой целебный воздух, какой целебный воздух! И как это мы раньше не догадались переехать жить в горы, где, как говорят, живут люди чистые и благородные, культурные, богатые, свободные, умелые и счастливые!

— Я люблю тебя, Жорди.

— А я тебя. Ну-ка, поторапливайся, пошли, мы же договорились на час дня.

Тина с Жорди отметили свой первый день в Сорте блюдом отменного вязкого риса с овощами в таверне Ренде, где за соседним столиком Фелиу Бринге обедал с клиентом после завершения гражданского акта по смене уличных вывесок в деревне Торена, рассуждая об ощущении внутренней чистоты, которое он испытал, видя, как низвергаются наземь имена эпохи фашизма, проявившего в этой зоне необыкновенную жестокость.

— Как и повсюду в стране.

— В маленьких деревнях он был жестче. Потому что злоба и затаенная вражда крепко-накрепко прилепились к стенам здешних домов. Здесь все друг друга знают и всем известно, кто что совершил. Мне известно, где находится пара-другая общих могил.

— Об этом многие знают, но молчат.

— Все еще испытывают страх.

— Я знаю, кто убил моего отца.

— Тарга. Но он уже мертв.

— И знаю также тех, кто аплодировал ему, когда он приказал расстрелять его. — Направление, которое приняла беседа, могло повредить надлежащему удовольствию от вкушения знаменитого вязкого риса заведения Ренде. Поэтому Бринге решил сменить тему: — Все-таки жизнь в деревне очень жестока.

— Если только у тебя нет луга, который можно превратить в черную горнолыжную трассу.

— Отлично. Ведь для этого мы и пришли сюда, а вовсе не для того, чтобы беседовать о грустных вещах. Я открыт для ваших предложений, но предупреждаю тебя, что хочу получить немалые деньги. Не зря же я алькальд.

— В деревне жизнь гораздо более аутентичная.

— Мне тоже так кажется… Я так устала от города. Устала быть винтиком…

— Почему бы нам не попробовать? — сказали они друг другу четыре месяца назад.

И попробовали. Подали документы на два места в школе Сорта и для ознакомления с местом будущей работы открыли энциклопедию.

— Смотри: муниципалитет в составе комарки Верхний Пальярс, расположен в долине реки Ногера. На неорошаемых землях выращивается пшеница и другие зерновые культуры; на поливных расположены искусственные луга, сады и картофельные поля. Площадь пастбищ составляет девятьсот семнадцать гектаров. Развитое животноводство.

— Как чудесно, коровы.

— Да. И молочное и сыроваренное производство. Городок Сорт, центр комарки, расположен в глубине долины, на правом берегу реки Ногера. Впервые Сорт упоминается в тысяча шестьдесят девятом году…

— Вот это да! Представляешь себе? Тысяча шестьдесят девятый год!

— Да, судя по всему, он принадлежал уржельской церкви.

— Если мы получим место, то непременно поселимся в центре города.

— Исторический центр, образованный узкими улочками и старинными домами, сосредоточен у подножия горного отрога, на котором расположены сохранившиеся от замка Сорт, древней резиденции графов Пальярс, две большие круглые башни (одиннадцатого — двенадцатого веков), готический фасад (пятнадцатого века) и крепостные стены (за которыми с тысяча восемьсот сорок второго года располагается кладбище). Городок раскинулся у подножия этого ансамбля вдоль дороги, окаймляющей реку; центром старинной части является Главная площадь, на которой возвышается приходская церковь Сант-Фелиу.

— В общем, тихая заводь, уголок мира и покоя, — закрыв энциклопедию, подвел итог Жорди без тени иронии в голосе, ибо ему не дано было угадывать будущее и знать прошлое.

— Не думаю, чтобы там было слишком много желающих на место учителя. А что, если попробовать подыскать там какой-нибудь старинный домик?

— Да, или просто квартиру.

— Думаешь, они там есть?

— Можем в эти выходные съездить посмотреть, доставим себе удовольствие.

И вот теперь они отмечали свой переезд. Пусть не в старинный дом, но зато в почти новую съемную квартиру, которая им очень понравилась, поскольку располагалась она прямо у реки, так что, если открыть окно, слышен шум воды. И из нее открывался изумительный вид. Квартирка была небольшой, но более чем достаточной для двоих, а цену за аренду никак не сравнить с барселонской. Совсем другой мир, люди здесь живут… не знаю, они совсем иначе воспринимают жизнь, играют в бутифарру и все такое, ты меня понимаешь?

— Как чудно.

— А если у нас родятся дети, они будут пальярсцами.

— Надо поинтересоваться местной кухней.

— Жить в пяти минутах ходьбы от школы — это просто фантастика.

— Да, жизнь в маленьком городке — настоящая роскошь.

— Когда начнется учебный год, я брошу курить.

— Мы можем стать вегетарианцами.

— Я люблю тебя, Тина.

— А я тебя.

Изысканный рис таверны Ренде превзошел ожидания, которые они на него возлагали. А Бог, которому, вопреки приписываемой ему славе, очень даже нравится иногда поразвлечься, поместил через два столика от Тины и Жорди новоиспеченного первого демократического алькальда Торены Фелиу Бринге (сына безвременно ушедшего из жизни члена партии «Левые республиканцы», бывшего для одних алькальдом-мучеником, а для других — убийцей Жоаном Бринге из дома Фелисо), который вел деловую беседу с неким скупщиком земель и представителем компании, занимающейся зимними видами спорта. А еще немного дальше адвокат Газуль и молодой, динамичный Марсел Вилабру из «Вилабру Спортс», владелец, совладелец или главный акционер горнолыжной станции Тука-Негра, расположенной в Торенском муниципалитете, обсуждали потрясающее блюдо из телятины, сочное и нежное, как лепестки роз, глядя прямо перед собой и не обращая никакого внимания на посетителей за соседними столиками.

Ренде, хозяин заведения, замерев за стойкой возле кассового аппарата, рассеянно смотрел на улицу, погруженный в свои бесцветные мысли, и не догадывался о том, сколько исторических персонажей Торены собралось сегодня в его таверне. И в довершение к этому он только что подал кофе с ликером мужчине с голубыми глазами, руки и одежда которого были пропитаны пылью; он припарковал свой грузовик, забитый черепицей для крыш и плитами для надгробий, прямо у дверей заведения. Жауме Серральяк и Ренде ничего не сказали друг другу, ибо привычка губит желание заводить беседу. Вновь пришедший положил на стойку монетку в один дуро и, доставая сигарету из потрепанной пачки «Сельтас», рассеянно оглядел посетителей, обратив внимание на парочку хиппи за одним из столиков, хотя, разумеется, не мог себе представить, что произойдет через двадцать с лишним лет. Потом одним глотком выпил свой кофе, пощелкал языком, закурил сигарету и кивнул на прощание Ренде. И головы даже не повернул. У него пока не было никакого повода оборачиваться.

— Твоя мать совсем о себе не заботится. С каждым днем она видит все хуже.

— По правде говоря, больше всего меня беспокоит то, что она превратилась в ярую святошу. Раньше она такой не была.

— Да нет, она всегда к этому тяготела. По-своему, но всегда была религиозной. — Газуль сделал глоток вина. — Твоя мать всегда делает то, что считает наиболее целесообразным. Оставь ее в покое. — Он поставил бокал на стол и посмотрел на собеседника. — К тому же она никому не делает ничего плохого.

— Ну да, как же! Тратит целое состояние на священников и на эту долбаную сантификацию, или как там это называется, Фонтельеса. — Он взглянул на Газуля. — Она проявляет такой интерес к этому делу, что я иногда думаю, не было ли чего между ними.

— Никогда не говори так о матери.

— Да я понимаю, это я так, к слову. Но к тому же она переводит целую кучу денег в Опус.

— Перевод денег в Опус — это признак зрелости и ума.

— Но если мы решительно движемся в сторону светского общества! А Опус по уши скомпрометировал себя сотрудничеством с режимом.

— Как я и ты.

— Ну, я-то был еще совсем молод.

— Имей в виду, что деньги, которые она дает Опусу, — это долгосрочные вложения. Опус никогда не утратит своей власти. Эта власть составляет неотъемлемую часть данной организации, как лобби европейских королей или как влияние крупных нефтяных компаний. У твоей матери на все это непревзойденный нюх. Она всегда знала, в каком месте и когда следует оказаться, и именно там и оказывалась; и кому следует позвонить, и в каком тоне вести разговор. И знала она об этом, по меньшей мере, годом раньше, чем любой другой смертный. Кстати, она весьма довольна твоими переговорами в Европе.

— Могла бы мне это сказать, не так ли?

— Ну ты же знаешь, какая она.

— Моя мать считает себя исключительной.

— Элизенда и есть исключительная женщина. — Безнадежно влюбленный адвокат подцепил вилкой кусочек с тарелки и задумался о своем, о далеких и близких вещах и о таком милом сердцу аромате нарда, которого он подчас даже не ощущал, так им надышался за эти годы.

— Я тут подумываю об одной вещи, Тина.

— О какой? О детях?

— Ой, нет. Может быть, я вступлю в СПК.

— А, отлично. А как же ОСПК? Выйдешь из нее?

— Ну… я думаю об этом.

— Никакой спешки нет. Обдумай все как следует. Посмотри, что тебе лучше подходит.

— А ты?

— Не знаю. Я хочу читать.

— Что?

— Что слышал. Хочу читать. Мне уже двадцать два года, я переехала жить в рай вместе с мужчиной, которого люблю и за которого недавно вышла замуж, начинаю новую жизнь и хочу ко всему подходить осознанно.

— Но все это не имеет ничего общего с тем, что…

— Очень даже имеет, — перебила его Тина. — Впервые здесь, в Сорте, я осязаю все шестеренки этой жизни, гул времени, которое плавно струится у меня между пальцев, наслаждаюсь естественным существованием в такт солнечному и лунному ритмам. В Барселоне я ничего этого не ощущала.

— Да ты поэт, Тина.

— Нет. Я не знаю, кто я. Мне хотелось бы научиться писать картины, выражать то, что я испытываю внутри своего существа. Впервые в моем уже не юном возрасте я отдаю себе отчет в том, что жизнь занимает двадцать четыре часа в сутки.

Сам Ренде убрал со стола тарелки и принес им ванильное мороженое. Кофе? Два? Какой-нибудь ликер? Нет? Тогда Жорди с горящими от нетерпения глазами открыл сумку и извлек из нее объемный пакет, обернутый зеленой подарочной бумагой. Положил его на стол.

— Жизнь в деревне не идет маме на пользу.

— Элизенда не хочет никуда уезжать из Торены без острой необходимости.

— В Барселоне у нее под рукой были бы все врачи, рядом внук, и я мог бы… И ты, Газуль…

— Я всегда полагал, что значительную часть щедрого жалованья, которое я получаю, я уже много лет зарабатываю, наматывая километры между Барселоной и Тореной. Когда-нибудь, не знаю как, но наверняка, появится способ управлять миром, не покидая своего угла.

— Глупости. Послушай, ты должен убедить ее: с наступлением демократии и появлением новых муниципальных округов спортивные комплексы будут очень востребованы.

— Теперь хочешь превратить нас в строителей?

— Нет, в специалистов по спортивным сооружениям. Это будет настоящая бомба. Особенно если мы окажемся первыми на линии старта. Имей в виду, что новые муниципальные советы нуждаются в формировании нового образа и в преобразовании местной панорамы, если только они не хотят проиграть на следующих выборах.

— Иногда я начинаю бояться тебя не меньше, чем твоей матери.

— Почему?

— Вы все время шагаете на два шага впереди всех остальных.

— Видимо, во всем виноваты хромосомы. Кстати, почему бы и не заделаться строителями? Так мы диверсифицируем риски.

— Желаете еще что-то, сеньор Вилабру?

Марсел взглянул на Газуля и, не давая адвокату возможности высказать свое мнение, принял решение за обоих:

— Перейдем непосредственно к кофе. И два виски.

Когда Ренде отошел от столика, юноша заметил:

— Эта таверна очень аутентичная, не правда ли?

— Я уже тысячу лет здесь не был.

Тина с интересом взяла пакет. Нетерпеливо разорвала бумагу, говоря но ведь сегодня не день моего рождения и не день ангела, что же это?

— Ровно тридцать шесть дней назад мы с тобой поженились.

— Уже столько прошло?

— Да, именно столько.

Боже мой, как летит время, тридцать шесть дней. Да, tempus fugit. Ох, как же трудно это разворачивается, черт возьми. Под бумагой оказалась черная коробка, немного меньше обувной. Вполовину. Нет, три четверти от коробки для обуви. Тина поставила коробку на стол и с интересом посмотрела на нее. Она сдержала струившееся из глаз любопытство, потому что в этот момент подошел Ренде с кофе. Когда они снова остались одни, она открыла коробку почти литургическим жестом, словно предаваясь молитве о целых тридцати шести днях со дня свадьбы, а Жорди задержал дыхание, отрывая лепестки у ромашки: понравится, не понравится.

Это был превосходный зеркальный «Никон», который, наверное, стоил тебе целое состояние, Жорди. Но тебе нравится? Еще бы, я в восторге; только понятия не имею, как им пользоваться. Но ты же можешь научиться. И он поможет тебе выразить то, что кипит у тебя внутри.

Тина с любопытством взяла «Никон».

— Он заряжен, — предупредил ее Жорди.

С удовольствием дегустируя «Карду» в обществе Газуля, Марсел краем глаза заметил, что девушка из парочки хиппи, сидевшей за столиком в центре зала, фотографирует своего друга, лохматого бородача, у которого, похоже, куча тараканов в голове.

— Ты знаешь, кто сидит за столом в глубине зала?

— Нет.

— Фелиу Бринге. Новый алькальд Торены.

— А, это вон тот мужчина?

— Его отец был алькальдом во время войны. Он ненавидит мою мать.

— Почему ты думаешь, что он ее ненавидит?

— Да всякие там деревенские делишки.

— Да нет, дело в другом. — Газуль всегда хорошо информирован. — Бринге хочет открыть горнолыжный центр.

— Да ты что? И где?

— Рядом с Тука-Негрой.

— Вот сукин сын; надо срочно действовать.

— Ты обрабатывай шведов, о Туке позаботится твоя мать.

— Первая фотография, которую я сделала этим фотоаппаратом, — это портрет моей любви.

— Спасибо. Мне бы хотелось, чтобы эта любовь с годами становилась все больше и сильнее.

— Это зависит только от нас, Жорди. Я знаю, что ты благородный и верный человек, и хочу быть достойной твоей любви.

Аминь.

В течение трех или четырех следующих лет Бог, которого, согласно старой Вентуре, не существует, не пожелал больше играть и не сводил этих людей в одном месте. Так что они свободно разбрелись, стремясь осуществить свои надежды и чаяния. Той суровой зимой Марсел Вилабру, с каждым разом игравший все более заметную роль в управлении АО «Вилабру Спортс» и ставший совладельцем Тука-Негры, находился в Страсбурге.

— …Это не одно и то же, совсем не одно и то же. Это, как тебе сказать, это… В общем, понимаешь, я очень люблю свою жену, но это совсем другое. Это разрядка, которая никому не приносит вреда и которую я вполне заслужил, если принять во внимание самые разные вещи. Уже два, да что там, уже больше…

— Послушай, курносик, я только спросила, женат ли ты.

— Но, видишь ли, я просто хотел объяснить тебе…

— Я просто так спросила.

— Ага.

— Увидишь, тебе понравится.

Девушка подошла к Марселу, который на этот раз, вопреки своей привычке, не проявил инициативы. Она начала раздевать его, и он не возражал, но время от времени бросал взгляд на телефон. Он ждал звонка от Мерче, которая была больна, и это вызывало у него необычные угрызения совести, что очень его беспокоило, поскольку могло затруднить эрекцию.

Обслуживание было, разумеется, фантастическим, и Марсел на короткое время почти забыл о неудаче с закупкой спортивных костюмов по баснословно низкой цене, случившейся из-за того, что компания «Лаксис» всего на несколько часов опередила его. Ему даже удалось отвлечься от неприятного чувства, которое вызывало у него завтрашнее совещание в Страсбурге с представителями двух горнолыжных центров из Саппоро, желающими приобрести Тука-Негру.

— Ни под каким видом, Марсел, — сказала ему мать. — Если они хотят ее купить, то лишь потому, что она принесет им больше прибыли, чем приносит сейчас; закажем исследование рентабельности курорта, но продавать ни в коем случае не будем.

Десять лет назад, в год рождения внука Сержи, Элизенда превратилась в мажоритарного акционера Тука-Негры, и с того момента станция неуклонно развивалась. Деятельность ее сына в качестве нового акционера, введенного в совет директоров в ущерб шведским партнерам из корпорации «Фролунд-Пиренеерна», вылилась в резкое увеличение черных и экстремальных кольцевых трасс, представлявших собой совершенно исключительное предложение в сфере горнолыжного спорта, да еще и в таком красивом месте, куда все, кто хоть раз там побывал, стремились вернуться. Помимо этого, горнолыжный курорт располагал обширнейшей семейной зоной с пологими трассами и прекрасным обслуживанием. Владельцам оставалось лишь следить за погодой и вовремя ставить свечки соответствующим святым, и люди валом валили на Тука-Негру, в результате чего продажи спортивного инвентаря «Бруспорт» взлетели до небес, а вместе с ними рос престиж дизайна марки, эталона элегантности в сфере спорта. Одежда «Бруспорт» стала престижным мировым брендом. Янник Ноа носит «Бруспорт». Стефан Эдберг и «Бруспорт» — непревзойденная парочка. (Разработчики долгие часы размышляли о том, не лучше ли подойдет эпитет «неразлучный», намекающий на кольца логотипа «Бруспорт», но в конечном счете остановились на «непревзойденный». И действительно, «неразлучный» заключает в себе момент личной воли, который может привести к мысли о том, что Эдберг объединился с «Бруспортом» и они делают все, что им заблагорассудится. А «непревзойденный» наводит на мысль о том, что всякий, кто купит рубашку «Бруспорт» с двумя магическими кольцами, станет победителем во всем: в спорте, в жизни, в третьем, определяющем сете. И поскольку сеньора Элизенда сказала да, вы меня убедили, победило прилагательное «непревзойденный».)

— Я бы заехал в Валь-де-Прудом, — бросил Марсел уже на выходе.

— Как поживает Мерче?

— Да что-то неважно. Женские проблемы, а тут еще и грипп подхватила.

— Почему именно Валь-де-Прудом?

— Ходят слухи о продаже.

— Что ж, съезди, но ничего не предпринимай, не посоветовавшись со мной.

— Да, мама.

Он взял плащ и бесшумно прикрыл дверь, не дожидаясь, пока подойдет Сьо, которая с каждым днем заметно дряхлела. Он забыл поцеловать мать, поскольку ему хотелось как можно быстрее одолеть этот чертов путь в Барселону. Когда она наконец решится оставить этот проклятый дом в Торене, я, наверное, уже буду на пенсии.

Итак, Марсел находился в Страсбурге, в отеле, демонстрируя свой пенис проститутке, которая была похожа на королеву из волшебной сказки, но при этом в совершенстве владела техникой непревзойденных отсосов, непревзойденных, как парочка «Бруспорт» и Эдберг, и он знал, что сейчас произойдет, потому что по-другому быть не могло. И действительно, в самый разгар фелляции зазвонил телефон.

— Слушаю.

— Это я. Ты где?

— Я? Как ты, девочка моя?

— Ох! Мне тоскливо. Звоню тебе, потому что хотела услышать твой голос и…

Пенис стал увядать, и королева из Страсбурга прореагировала на это с присущим ей профессионализмом, в то время как Марсел говорил в трубку, что совещание продлилось гораздо дольше запланированного. Позвони маме и скажи ей, чтобы она не беспокоилась по поводу Валь-де-Прудом. Нам это неинтересно.

— А как ты, Марсел?

— Я хорошо. Почему ты спрашиваешь?

— Не знаю, у тебя голос дрожит. Что с тобой?

— Со мной?

Движением руки он отстранил королеву Эльзаса. Возможно, он сделал это слишком резко. Во всяком случае, она сказала эй, дружок, нельзя поосторожнее? Раздраженным тоном и по-французски с немецким акцентом.

— Что происходит? Кто это?

— Кого ты имеешь в виду?

— Того, кто сказал не знаю что.

— Я ничего не слышал. Видимо, это помехи на линии.

Мерче бросила трубку. Не дала ему возможности хоть как-то приукрасить свое вранье. Он аккуратно положил трубку на аппарат, думая, что в последнее время он что-то слишком часто попадает впросак. Между тем помеха на линии снова взялась за его член, и он, не контролируя себя, неожиданно залепил ей пощечину, от которой она в полном ошеломлении застыла с открытым ртом.

— Tu est un con.

— Et toi une conne.

Помеха поднялась, красная от гнева и пощечины, быстро оделась и схватила сумочку. Но Марсел встал между ней и дверью.

— Если ты до меня дотронешься, я вызову полицию. — По-французски.

— Если ты кого-нибудь позовешь, я переломаю тебе ноги. Déshabille-toi. Давай!

Марсел вел себя как дикарь. Даже хуже. Пару раз он ее ударил и ни разу не проявил никакой нежности, даже не пытался притворяться. Когда все закончилось, он знал, что самое трудное — это не завтрашнее совещание, а возвращение домой с повинной головой; он долго размышлял над тем, какую стратегию избрать, однако так и не пришел ни к какому конкретному решению; вернувшись домой, он обнаружил на столе записку, в которой говорилось мы с Сержи у мамы. Не звони мне. У меня уже нет температуры. Наверняка это ты вызывал ее у меня.

«Вот чертова баба, — подумал он. — Двенадцать лет брака, сын восьми или десяти лет, множество приключений без всяких последствий, и вот на тебе, эта злосчастная бабенка заявляет стоп, чувак, конец браку. Это уже слишком».

Восстановление отношений потребовало поистине филигранной работы лично сеньоры Элизенды. Она сумела избежать скандала, пересудов, сумела избежать, чтобы об этом узнала Мамен Велес де Тена, добилась того, чтобы ее сватья (из Сентельес-Англезола, состоящих в родстве с Кардона-Англезола по линии Англезола, и из Эриль де Сентменат, поскольку мать матери — дочь Эдуардо Эриля де Сентмената, с третьей годовщиной самоубийства которого, спровоцированного — теперь уже точно известно — в равной степени денежными и сердечными причинами, совпала вспышка матримониального кризиса Мерче) вмешалась в ситуацию и убедила дочь вернуться с ребенком к супружескому очагу. Начиная с этого времени, с февраля тысяча девятьсот восемьдесят второго года, Мерче перестала улыбаться, установила в доме отдельные кровати и вознамерилась никогда больше не разговаривать ни с мужем, ни со свекровью. Характер Марсела совсем испортился, прокис, как йогурт, и он взял за привычку обвинять во всем всех вокруг, даже когда просто выпадало мало снега или порывистый западный ветер разрушал черные трассы высокогорья. И все по вине неверно истолкованной помехи на телефонной линии, просто невероятно!

Когда все вернулось в привычное русло, Элизенда Вилабру вызвала сына в Торену и дала ему инструкции по организации супружеской жизни. После долгой беседы, во время которой она изложила правила поведения, а он не посмел вставить ни одного возражения, после того, как она многократно повторила скучные азбучные истины, Марсел Вилабру не выдержал, перешел в атаку и хриплым от гнева голосом заявил что ж, пользуясь благоприятным моментом, хотел бы поговорить с тобой о той одержимости, с какой ты добиваешься канонизации этого твоего всезнайки.

— Не лезь, куда тебя не просят.

— Но ведь ты весь вечер занимаешься тем, что лезешь туда, куда тебя никто не звал. И потом, ты потратила на всю эту тягомотину с обращением в святые целое состояние.

Тогда сеньора Элизенда Вилабру открыла ящик стола, вытащила цветную папку, извлекла оттуда листок бумаги и положила его на стол.

— Что это?

— То, что ты потратил на своих шлюх только с тех пор, как женился.

59

У Кассьи было плохо с головой. Слюна, вытекавшая у него изо рта, когда он улыбался, была его каперским свидетельством. Поэтому в таверне Мареса ему всегда бесплатно выдавали стаканчик вина. Даже Басконес, которая хмурила лоб при виде некоторых клиентов, с полным безразличием отпускала Кассье товар, когда тот заходил купить табачка, чтобы свернуть себе самокрутку, и иногда, если у него не хватало мелочи, говорила потом заплатишь, Кассья, а если у нее было желание поразвлечься, говорила ему скажи симфизиотомия, Кассья, на что тот отвечал ты же прекрасно знаешь, что моей головы на такие слова не хватает, и тогда она удовлетворенно повторяла пару раз симфизиотомия, а потом добродушно говорила ладно, Кассья, ступай домой, словно забыв, что Кассья был из дома Марии дель Нази, того самого, откуда вышел один из самых отъявленных республиканцев, ничтожеств, масонов, сепаратистов, красных, атеистов, самых ярых каталанистов деревни, младший брат Кассьи Жозеп Маури, который в этот момент в который раз пересчитывал балки на чердаке, стараясь не заглядывать сквозь дырочку во времени ни в прошлое, ни в настоящее, ни в будущее, которого у него не было. Он всеми силами старался не вглядываться в ту ночь восьмилетней давности, когда через несколько дней после фашистского мятежа, в конце июля, взвод ФАИ прибыл на деревенскую площадь в грузовике, буквально обернутом знаменами. Ими командовал учитель из Тремпа, Максимо Сид, который, едва ступив ногой на землю, начал указывать ты, ты, ты и ты найдите мне здешнего начальника, и ты, ты, ты и ты отправились в мэрию, но алькальда там не обнаружили, поскольку Жоан Бринге в это время занимался выкосом травы, и Максимо Сиду пришлось лично идти на луг Музик, карабкаться на эту чертову верхотуру и разыскивать Жоана; вернувшись в деревню, он заставил алькальда послать за Маури и Рафаэлом из дома Миссерет, членами муниципального совета, и привести их на площадь; Бринге говорил ему постой, дружище, остановись, мы же республиканцы, что вы хотите с нами сделать, черт побери, и Сид сказал ничего, с вами — ничего, я только хочу свершить правосудие. И, возвысив голос, крайне трагичным тоном уточнил хочу, чтобы История свершила Правосудие. И Бринге, Маури и Гассья уже видели себя погибшими от рук ФАИ, потому что так пожелала левая нога учителя Сида; но в этот момент тот спросил их, какой дом в этой деревне самый роскошный, и Жозеп Маури понял, что Максимо Сид самый настоящий идиот, ведь он задавал этот вопрос, стоя спиной к пышному фасаду дома Грават с его сграффито, верхними этажами которого Жозеп Маури уже давно устал любоваться из своего нынешнего убежища на чердаке. Взвод ФАИ в сопровождении Бринге, Гассьи и Маури направились к дому Грават и, изо всех сил колотя в дверь, вынудили Бибиану открыть ее. Оттолкнув служанку, они ворвались в дом и на глазах у до смерти напуганной Элизенды увели ее отца, Анселма Вилабру Брагулата, бывшего армейского капитана, героя Эль-Хосеймы и участника нескольких военных переворотов, и ее брата Жозепа Вилабру-и-Рамиса (из семейства Вилабру из Торены и Пилар Рамис из Тирвии, той еще шлюхи, но лучше я помолчу из уважения к бедному Анселму), который был всего на четыре или пять лет старше ее. Учитель Максимо Сид сплюнул на пол и сказал мы скоро вернемся, чтобы вступить во владение домом, ибо он конфискован народом. И при свете дня, с верой в правое дело на твердокаменном лице, не обращая внимания на искаженные ужасом или, наоборот, торжествующие лица, которые наблюдали за происходящим из-за стекол своих домов, взвод ФАИ, Максимо Сид, Жоан Бринге из дома Фелисо, Рафаэл Гассья из дома Миссерет и Жозеп Маури из дома Марии дель Нази, увели обоих мужчин дома Грават со связанными веревкой и заведенными за спину руками на террасы Себастья, что рядом с кладбищем. Просто террасы Себастья располагают такими удобными уступами, словно они специально были созданы с прицелом на будущие политические нужды комарки, и это, Бибиана, точно все делишки Бринге и двоих других, как их там… Да как бы их ни звали, это точно они донесли на нас, Бибиана. И я клянусь тебе, они заплатят за эти смерти. Молчи, девочка, ты же совсем ребенок. Я не собираюсь молчать, Бибиана, ну же, скажи мне, как звать тех двоих. И Бибиана, хорошо зная свою девочку и понимая, к какой беде может все это привести, все же сказала Рафаэл из дома Миссерет и Жозеп из дома Марии дель Нази.

Учитель Максимо Сид поставил обоих Вилабру лицом к уступам, и Анселм Вилабру, видя, что Жозеп упал на колени, сказал оставьте его в покое, ведь он совсем мальчишка. Но учитель Сид заставил юношу подняться и вручил один пистолет Бринге, другой — Маури, а третий — Гассье и сказал им цельтесь в затылок и разом кончайте их; трое мужчин с сомнением переглянулись. Сзади остаток взвода нетерпеливо переминался с ноги на ногу в ожидании момента, когда трое буржуа-республиканцев решатся начать революцию в долине Ассуа, и тогда Маури из дома Марии дель Нази пожал плечами и прицелился в затылок Анселма, в то время как учитель Сид менторским тоном объяснял, как важно, чтобы каждая деревня вершила правосудие самостоятельно, нечего таскать каштаны из огня чужими руками. Тогда Гассья под воздействием всеобщего единодушия тоже поднял пистолет, в то время как Бринге, который был бледнее старого сеньора Анселма Вилабру, с трудом удерживал оружие в дрожащей руке. Маури выстрелил, издав при этом пронзительный крик в надежде спугнуть свой страх, и застывшая под портиком дома Грават Элизенда услышала скорее этот жалобный вопль, чем звук выстрела. Анселм Вилабру, экс-капитан испанской армии, упал на полсекунды раньше, чем смог произнести слова, которые придали бы более эпический характер его кончине. Он не успел их произнести, потому что был слишком озабочен судьбой своего сына. Но зато успел посвятить последнюю мрачную мысль шлюхе Пилар; в тот самый момент, когда пуля начала пробивать себе путь в его мозгу, он подумал проклятая потаскуха, ты воспользовалась тем, что я рисковал жизнью во имя Отечества, чтобы наставить мне рога в моем же собственном доме, в моей постели, когда в доме были мои дети, и с кем, с несчастным денежным мешком (ведь театральное дело приносит хорошую прибыль), полным ничтожеством, который, надеюсь, сделал тебя несчастной до конца твоей гребаной жизни, шлюха, да будет так. Тут Гассья издал рев, напоминающий вопль своего товарища, и расплющил аккуратный затылок Жозепу Вилабру-и-Рамису из дома Грават, который упал на землю без всяких заявлений, без единого стона, лишь с образом Хулии де Сорре в голове и нелепой мыслью я рад, что умираю, потому что теперь мне не придется говорить папе, что я хочу жениться на красавице-крестьянке, милой и бедной, потому что она из дома Пона де Сорре, а отец никогда не сможет ответить мне если ты еще хоть раз скажешь подобную глупость, я тебя убью.

— Вы все свидетели, — объявил учитель Сид, забирая пистолеты и выдавая канистру бензина трусу Бринге, — что акт правосудия был свершен народом Алтрона.

— Торены.

— Что?

— Это Торена, а не Алтрон.

— А, да? Вы уверены?

Он посмотрел на своих людей взглядом, в котором сквозила тень страха, а может быть, тревоги. Потом сухим тоном сказал облейте их как следует, и Бринге молча вылил содержимое канистры на тела; тогда учитель протянул ему зажженную спичку, и Бринге словно случайно выронил ее на влюбленного в простую крестьянку Жозепа, который тут же превратился в полыхающий факел; однако на его отца, лежавшего немного в стороне, огонь не перекинулся. Но процессия убийц не обратила на это внимания, поскольку уже направлялась к деревне, а спустя минуту грузовик уже двигался в сторону Сорре, Алтрона и Риалба. На площади Торены остались лишь Рафаэл Гассья из дома Миссерет, Жоан Бринге из дома Фелисо и Жозеп Маури из дома Марии дель Нази, которым с этого момента придется делать хорошую мину при плохой игре, продолжая изображать из себя революционеров. Из окна дома Грават их увидела Элизенда, которая тут же бросилась бежать вниз по лестнице, чтобы понять, что произошло, теша безумную надежду, что не произошло ничего. А тем временем парочка, а может, и больше обитателей деревни прошептали поделом им, этим богачам и фашистам.

В тот день, несколько раз тихонько произнеся про себя симфизиотомия, вслух Басконес сказала слишком много ты куришь, Кассья, у тебя в конце концов все трубы засорятся, на что тот, потряхивая пакетиком табака, ответил ой-ой, не волнуйся, это ведь Жозеп почти все выкуривает. Лавочница ничего не сказала, только вена на шее у нее задрожала (стерно-клейдо-мастоидеус). Она дала Кассье сдачу и, когда парень с его вечным туманом в голове исчез, выскочила из лавки, прикрыла ставни и побежала сообщить алькальду (алькальд Тарга как раз находился в здании мэрии), что Кассья только что сказал ей ой-ой, не волнуйся, почти весь табак выкуривает Жозеп. И Валенти Тарга заорал мать твою, бляха-муха, черт бы побрал их всех. А Басконес он сказал я твой должник, та ответила ему фашистским приветствием и сказала я лишь исполняю свой долг, да здравствует Франко, и Валенти Тарга в сопровождении трех или четырех своих парней ворвался вечером в дом Марии дель Нази, до смерти напугал стариков, что сидели в кухне, предаваясь созерцанию огня, вспоминая приятные эпизоды своей жизни и тоскуя о прошедшей любви, и перевернул вверх дном весь дом, все, абсолютно все, и погреб, и сеновал, и чердак, и там, на чердаке, в дальнем закутке, который они не заметили во время двух предыдущих обысков, поскольку он был очень хорошо замаскирован кирпичной стенкой, обнаружили мертвенно-белого Жозепа Маури; он уже четыре года и одиннадцать с половиной месяцев жил затворником на этом чердаке, мечтая о том дне, когда выйдет покосить траву или притронуться к коровьему вымени; пока же он мог лишь целыми днями смотреть в дырку, сквозь которую на чердак влетали голуби, на крышу и верхний этаж дома Грават и думать настанет день, когда Тарга навсегда исчезнет и я снова выйду на улицу; впрочем, он совсем не был в этом уверен, потому как Рафаэлу Гассье и Жоану Бринге сейчас еще хуже, чем мне, хотя это как посмотреть, может, им больше повезло, потому как кому нужна эта паршивая крысиная жизнь в своем собственном доме, где я скоро окочурюсь от этого чертова холода, от которого никакие одеяла не спасают. Он спускался с чердака лишь по ночам, чтобы хоть немного размять ноги, лапал за задницу Фелизу и все время просил еще журналов и еще воздуха, еще и еще, я больше не выдержу этого заточения. Фелиза, что там слышно о войне в Европе?

Когда Жозепа Маури вытащили на улицу, он напоминал призрак, такой был белый от долгого заточения и страха; слабый свет убывающей луны ослепил его, и он судорожно заморгал. И подумал про себя ну вот и кончились мои мучения.

На следующий день по деревне прошел слух, что Маури, ну тот, что сбежал, да, вернулся домой и покончил с собой. Да ты что? Как это? Где? На уступах Себастья, повесился на смоковнице. Боже мой, какой ужас. Да, какой ужас. Как Иуда, тот ведь тоже повесился на смоковнице из-за каких-то там тридцати сребреников. За то, что был убийцей, революционером, анархистом, каталанистом. Бедный Жозеп, сколько же ему было лет. Когда же это все закончится. А Ориол написал записку, адресованную лейтенанту Марко, вчера, когда я был на холме Триадор, Тарга и его приспешники совершили еще одно убийство. Я не могу этого доказать, но это очевидно. Некий Жозеп из дома Марии дель Нази, с которым я не был знаком, потому что он был в бегах, по их версии, вернулся домой, чтобы покончить с собой.

— Это третий, — сказал лейтенант Марко, как, впрочем, и вся деревня, ибо у всех те события еще были живы в памяти. — Первым был Бринге, как только вошли войска. Он, дурак, не убежал и превратился в алькальда-мученика. Потом Гассья, с этим им не так просто было справиться, но и он погиб. И вот теперь Маури. Трое. Три сообщника учителя Сида. — Он раздавил окурок о камень. — Именно эти трое, как говорят, покончили с мужчинами из дома Грават.

Желая скрыть неловкость, Ориол устремил взгляд на висевший на стене школьный календарь, словно соизмеряя ход времени. Лейтенант Марко долго хранил напряженное молчание, пока оно наконец не лопнуло, словно от натуги.

— Бросает камень и прячет руку, — сказал он.

— Кто?

Жоан Вентура встал и огляделся: ничего съестного, даже прогорклых орешков.

— Будь начеку и не прикидывайся дураком, — заметил он, прежде чем открыть дверь и исчезнуть тихо и проворно, будто дым из школьной печки.

Ориол остался один в темном классе, глядя сквозь оконное стекло на площадь и на окутанную сумерками деревню, в которой люди спокойно спали или притворялись, что спят, и подумал это невозможно, она такая милая и цельная женщина, это невозможно.

Его нашли повешенным на верхней ветке большой смоковницы террасы Себастья, и Фелиза завопила от горя, не осмеливаясь рассказать, что произошло накануне ночью. Она вопила, стонала, выла. Услышав вопли Фелизы с балкона своего дома и поняв, что ее Гоэль наконец завершил свою миссию, для выполнения которой она его наняла, сеньора Элизенда Вилабру впервые за восемь лет разрыдалась, а Бибиана подумала если бы я не назвала ей имен, она бы все равно узнала о них на любом углу; потом она закрыла глаза и сказала ну вот, наконец, наконец-то бедная девчушка может плакать, как все нормальные женщины.

60

Сперва она сделала глубокий вдох, словно погружаясь в бассейн, а потом, не раздумывая, вошла в гостиничный ресторан, где Жорди с Жоаной совершали акт адюльтера перед блюдом с улитками. Глядя прямо в глаза Жорди, пододвинула стул и села между ними, словно присоединяясь к их игре. На Жоану она даже не взглянула, но при этом сказала скатерти Жоана Роза Кандас Бел, лучше тебе исчезнуть на какое-то время. Потом снова взглянула в глаза Жорди, и он выдержал ее пристальный взгляд. Тину ужасно раздражало, что единственное чувство, которое она испытала сейчас при виде мужа, было вовсе не презрение, ненависть, отвращение, жажда мести или что-то в этом роде, а лишь сожаление — сожаление о потерянных годах, об Арнау, о нас с тобой, которые собирались жить честно и благородно, о наших поездках на поезде, о давай поедем жить в Сорт, в горы, о долгих днях счастья, покоя, взаимопонимания. Ей пришлось сделать над собой усилие, дабы не позволить собственной жизненной истории увлечь ее в счастливое прошлое. Поскольку Жоана, побледнев и утратив дар речи, вскочила из-за стола, схватила сумочку и ушла, Тина воспользовалась этим обстоятельством и уселась напротив Жорди на стул, который еще хранил тепло Жоаниной попы. С неким нездоровым удовлетворением она краем глаза заметила, что сидевшие за соседними столиками явно поняли, что происходит нечто необычное. Хозяин за стойкой тоже осознал это, подумав ага, это же та женщина, что недавно приходила сюда; из кухни вышла хозяйка и, увидев Тину, сказала посмотри-ка, это же та самая женщина, после чего украдкой улыбнулась от восхищения ее смелостью.

— Самое ужасное для меня — это то, что ты мне врешь.

Жорди, красный, белый, зеленый, не знал, то ли встать и уйти, то ли смиренно стерпеть неизбежный нагоняй.

— Это…

Она открыто смотрела ему в глаза, не моргая, положив подбородок на сцепленные ладони; интересно, как он собирается выкручиваться. Жорди по-прежнему сидел с разинутым ртом, не произнося ни слова, и она решила его подколоть:

— Собрание педагогического коллектива оказалось, как я вижу, мини-собранием.

— Да, в общем… Дело в том… В последнюю минуту его… Да, его отменили.

— Так.

— Но какая муха тебя укусила? — Смотри-ка, этот несчастный решил контратаковать. — Что за номера ты откалываешь? Что ты себе напридумывала?

— Хочешь, чтобы я сказала?

— Нет-нет; ты что, обвиняешь меня в… — Он постучал двумя пальцами по лбу. — Пожалуйста, хватит нам всякого скудоумия и провинциализма, мы ведь в двадцать первом веке живем. — Он взглянул на нее, желая увидеть, какое впечатление произвели его слова. И завершил: — Представить не могу, что ты такого себе нафантазировала.

— Как ты жалок.

А я думала, ты будешь вести себя более элегантно, Жорди, клянусь своим раком.

Какое-то время оба молчали. Жорди не поднимал глаз от стола, боясь смотреть вокруг, чтобы не испытывать еще больше стыда. Когда молчание стало совсем невыносимым, Жорди отважился нарушить его:

— Ну что ты морочишь себе голову? — Учительским тоном: — Ты что же, думаешь, мы с Жоаной?.. Правда думаешь? Неужели ты так мало мне доверяешь? — Глубоко оскорбленным тоном: — Так мало?

— Если сегодня вечером, когда я вернусь домой, я увижу хоть одну твою вещь, я выкину ее в окно. Как Софи Лорен.

— Может быть, нам стоит поговорить?

— Ты все сказал. А мне ты не дал высказаться. — Она выпрямила спину и повысила голос, чтобы Жорди испытал неловкость: — Разве мы не договаривались быть честными по отношению друг к другу, Жорди?

Жорди поднял вверх палец, видимо в надежде придумать какую-нибудь очередную глупость. Однако после нескольких мгновений раздумья убрал его и опустил голову. Он отступал с поля боя. Наверняка потому, что она застала его врасплох. У него еще хватило смелости взглянуть ей в глаза:

— Что тебе сказал врач?

Тина встала и посмотрела на часы:

— Я вернусь домой около одиннадцати. И не вздумай забирать Юрия.

Она собиралась сказать ему ты сукин сын, но не сделала этого. Собралась сказать даю тебе вторую, третью, четвертую возможность, но и этого не сделала. Просто встала и ушла с суровым, стальным, потухшим взглядом, потому что не хотела, чтобы слезы хлынули у нее из глаз до того, как она доберется до своего «ситроена». Что ее разозлило больше всего, так это что Жоана так никуда и не ушла. Сидела в своей новенькой зеленой машине невнятной модели. А она ведь решила, что Жоана отправилась к себе домой рыдать от злости, но оказалось — нет: никуда она не уехала, сидела себе преспокойненько и ждала, пока Тина исчезнет, освободив ей путь и жизнь — освободив окончательно и бесповоротно.

Тина завела мотор. Старенький «ситроен» завелся с первого раза, словно торопясь покинуть эту мерзкую дешевую гостиницу, которую Жорди превратил в свой второй дом.

Чтобы убить время до одиннадцати часов вечера, она отправилась в мастерскую Серральяка узнать, прочел ли он записи Ориола, и спросить, не пьет ли он в это время кофе. Она обнаружила его в чистом, аккуратном кабинетике пыльной мастерской. Рабочие прибирались в помещении, готовясь уйти, а он о чем-то спорил со своей дочерью, которую так и не удосужился представить Тине. Когда дочь вышла из кабинета, Серральяк жестом пригласил женщину войти. Да, он в это время тоже обычно пьет кофе. Каменотес предложил ей сесть, открыл ящик стола и вынул оттуда папку с записями Ориола.

— Это все, что есть? — спросил он о бумагах.

— Нет, это только часть.

— Я хотел бы прочесть все.

— Теперь ты веришь?

— Не знаю. Может быть. Но дело не в том, чтобы верить или не верить, а в том, правда это или нет.

Они помолчали. Через какое-то время Жауме, по-видимому, вернулся из мысленных странствий по тетрадям Ориола и сказал так ты думаешь, эту мою-доченьку-не знаю-как тебя зовут, на самом деле зовут Жоаном.

— Ну да. Его звали Жоаном. А теперь его зовут Марсел, и я знаю, кто это.

Жауме Серральяк не мог поверить, что Марсел Вилабру, который рос у него на глазах и постепенно становился столь же загадочным, столь же неприкасаемым и столь же надменным, как его мать, вовсе не сын сей загадочной, неприкасаемой и надменной матери, а ребенок чахоточной, как и моя Роза, женщины, которую тоже звали Роза, и учителя, который, возможно, был предателем, а возможно, героем. И с изумлением услышал, как Тина в конце своих объяснений говорит ему не знаю уж, по какой причине, но сеньора Элизенда тайно усыновила его.

— Ты можешь это доказать?

— Мне известно лишь то, что я тебе рассказала. А где сейчас этот самый Марсел? Ты знаешь?

— Живет в Барселоне. Я тебе… — И внезапно испуганно: — Слушай, ты что, плакала?

Серральяк неожиданно для себя провел двумя шершавыми, но мягкими пальцами по ее щеке почти с той же нежностью, с какой он обычно поглаживал камни. Осознав, что он сделал, каменотес резко отдернул руку с той же поспешностью, с какой прячет свои рожки улитка.

— Прости, это не мое дело.

Тина взяла бумаги Ориола. Уставилась на них, чтобы не отвечать на бесцеремонный вопрос, и прочла доченька, сегодня ночью я пишу только для тебя. Некоторые страницы я написал с надеждой, что их прочтет и твоя мама, но если она прочтет сегодняшние мои строки, то сразу поймет, что они для тебя. Сегодня я грущу. Тебе нравится моя собака? Как мне сказали, это спрингер-спаниель. Он верный и смышленый, прибежал сюда издалека и, думаю, когда немного окрепнет, уйдет обратно, поскольку, по всей видимости, полагает, что в расколотой на части Европе еще живет надежда.

Я знаю, у меня мало времени. Безумство последних месяцев на днях выльется в акцию, которая, будет она удачной или нет, скорее всего, раскроет мою истинную роль, и тогда мне придется бежать во Францию. Впрочем, я знаю, что, если все пойдет наперекосяк, мне не удастся даже бежать. А посему вполне вероятно, милая моя доченька, не знаю, как тебя зовут, что я так никогда тебя и не увижу. Хотя я должен уточнить: мы не знакомы, но я однажды тебя видел. Видел твою ручонку. И с тех пор каждую ночь, если мне выпадает хоть немного времени для сна, я думаю о твоей ручке и засыпаю довольный. Или, если быть точнее, менее грустный.

Я верю, что рано или поздно ты прочтешь эти страницы. Верю, что твоя мать, узнав о том, что я погиб, сотрудничая с маки, захочет приехать сюда, чтобы забрать мои вещи, и заглянет в наш тайник. Я верю в это, потому что это единственный путь, которым в твои руки может попасть то, что я тебе пишу. Если ты сейчас читаешь это, значит я не выжил и не уничтожил тетради до того, как они к тебе попали. Знаешь что? Некоторые звезды располагаются так далеко от нас, что проходят долгие годы, прежде чем до нас доходит их свет. Настолько долгие, доченька, что свет, который мы видим сегодня, возможно, был излучен еще до того, как на Земле появился человек. И подобно свету из далеких галактик, мой голос, если повезет, достигнет тебя через многие годы после моей смерти. Мы как звезды, дочка. Расстояние превращает нас в колючие, как иглы, звезды в вышине темного неба.

— Как красиво то, что он говорит о звездах.

— Ты немного поэт, не так ли, Серральяк?

Мужчина сделал последний глоток кофе и пожал плечами. Тина смотрела на изображение собаки, идеальное, с прорисованной в мельчайших деталях шерстью… и все это простым школьным карандашом. Потом она взглянула на автопортрет. Было заметно, что он старался как можно точнее передать глаза, по всей видимости неотрывно глядя на себя в зеркало.

Видишь? Это я. Я рисую себя перед зеркалом в школьной уборной, чтобы ты знала, каким был твой отец. Не думай, что я жульничаю: я именно такой красивый и ладный. Я в точности такой, потому что если у меня и получается что-то по-настоящему хорошо, так это рисование и живопись. Если бы у меня была возможность полностью посвятить себя живописи, я бы не приехал сюда, и мне не пришлось бы выставлять себя трусом перед твоей матерью, а потом, когда уже поздно, проявлять отвагу. И мы бы сейчас жили счастливо, я бы отводил тебя в школу и учил бросать хлебные крошки голубям. И мне не доставляло бы никаких усилий каждый день бриться перед зеркалом и спокойно смотреться в него. А сейчас я даже не знаю, каково мое истинное лицо. Вчера предполагалось, что я лежу в постели с температурой, а на самом деле, когда стемнело, я отправился на холм Триадор устанавливать антенну. Мы создали целую систему связи под самым носом у франкистов… я до сих пор не могу поверить, что они так ничего и не заподозрили. Возвращаясь в деревню, я услышал голоса и крики. Горестные стенания Фелизы из дома Марии дель Нази и вздохи облегчения тех, кто полагал, что ее семье давно пора заплатить за содеянное. Я подумал, что благоразумнее всего вернуться домой и притвориться больным, а на следующий день сделать вид, что только что узнал об этом новом несчастье, и проявить к нему полное безразличие. Вот так все непросто, доченька. Но одно дело — мои расчеты, и совсем другое — намерения Валенти Тарги. Он приказал Баланзо, одному из своих приспешников, вытащить меня из постели и в час ночи пустился перед нами в разглагольствования о жизни, смерти и справедливости, и пусть все знают, что этот несчастный Маури неожиданно вернулся из тех мест, где он все это время находился, чтобы, черт его знает с какой стати, покончить с собой на въезде в деревню. И ежели кто посмеет сказать что-то другое, то станет моим смертельным врагом. Вы меня хорошо поняли?

— А Фелиза?

— Она ничего не скажет. Никто из дома Марии дель Нази не скажет ни слова, если они не хотят, чтобы я арестовал их как соучастников. — Глубоко оскорбленным тоном: — Подумать только, целых пять лет прятался прямо у нас под носом! — Непонятно зачем повысив голос: — Все всё поняли?

Да, конечно, очень хорошо, и так далее… И все начали расходиться.

— Мне сказали, у тебя температура.

— Тридцать восемь. Могу я вернуться в постель?

Тарга подошел к Ориолу и жестом, который вполне мог сойти за нежный, приложил ему ко лбу руку:

— Да ты просто пылаешь. Ладно, иди домой.

Не знаю уж, доченька, что там пылало, мой лоб или его рука. Или же он просто насмехался надо мной. Как бы то ни было, он сказал да ты просто пылаешь, посмотрел на меня в упор этими своими пугающими глазами, которые я навсегда заморозил на его портрете, и в полной тишине наблюдал, как я возвращаюсь в постель, где официально находился последние несколько часов.

Хочу дать тебе парочку советов, коль скоро мне не довелось ни одной минутки из твоей жизни выполнять обязанности отца. Доверься своей матери: она великолепная, сильная женщина, и сердце у нее радостное и мужественное. Люби ее и никогда не оставляй одну. Доченька, никогда не делай ничего, что может унизить другого человека или причинить ему зло. Будь свободной и отважной, чтобы делать то, что необходимо в каждый конкретный момент. Твой отец умрет, возможно, потому, что он научился не мириться с политической ситуацией, в которой нет свободы. Помни об этом и будь всегда достойной идей, за которые я отдаю жизнь. Не думай, что я герой. Может быть, я умираю просто от усталости, представь себе. Я хочу, чтобы ты знала, что мне стоило больших усилий, огромных усилий, доченька моя, принять как должное необходимость борьбы за свободу. В какой-то момент послушная марионетка взбунтовалась. Это не было продуманным решением. Просто я стал сам себе противен. К теперешней ситуации меня подтолкнули обстоятельства, они вынудили меня действовать так, а не иначе. До этого я был еще трусливее, чем сейчас. Но так получилось, что, живя в постоянной опасности, я научился ценить то, за что каждую ночь рискую жизнью, принимая у себя беженцев, передавая донесения по рации или лично относя их по назначению, карабкаясь по склону Тука-Негры, горы, на которой я гораздо лучше ориентируюсь ночью, нежели днем, и которая расположена на достаточном расстоянии от границы, чтобы армия не обращала на нее внимания, направляя свои усилия совсем в другую сторону. Знаешь что? Вот уже два месяца я сплю не больше двух-трех часов в сутки. И этого никто не должен заметить. А скрывать это очень непросто… Хорошо бы тебе никогда не пришлось ничего скрывать и притворяться и ты всегда могла быть тем, что ты есть.

Разгром фашизма и нацизма, происходящий сейчас по всей Европе, стал возможен ценой многочисленных жертв. Скоро останется лишь режим Франко. Будем надеяться, что нам удастся его свергнуть своими собственными силами, хотя их у нас не так уж много. А если не получится, дождемся, пока Европа нам поможет.

Я понимаю, что я не самый хороший отец и что говорю тебе вещи, которые, возможно, сейчас тебе совершенно безразличны. Но я не хотел рисовать тебе какой-то нереальный мир; я бы просто не смог. Через несколько лет, когда немного подрастешь, ты поймешь меня. Как бы мне хотелось увидеть тебя лет в пятнадцать, может быть, с косичками, прогуливающейся по какой-нибудь улице, украдкой поглядывающей на мальчишек, прячущей робкую улыбку и что-то шепчущей на ухо подружке. Как бы мне хотелось, чтобы…

Здесь на бумаге пятно, из-за которого не разобрать, что же хотелось Ориолу Фонтельесу. Ниже, уже в конце страницы, текст становится более понятным: не думай, что у твоего отца такой плохой почерк, просто сейчас очень холодно и пальцы у меня закоченели. В конце сентября в Торене ночи такие студеные, что даже печка не помогает. Через час мне надо отправляться на Тука-Негру, чтобы встретить группу, которая сегодня переночует в школе. Они будут здесь спать. Спать.

Лучшее, что ты сейчас можешь делать, доченька моя, — это играть, хорошо кушать, слушаться маму и набираться сил. Мне бы хотелось, чтобы, когда ты вырастешь, у тебя осталось хоть крохотное воспоминание о твоем трусливом отце, да, трусливом, но одновременно непокорном, который сделал все, что смог, для нашей свободы, хоть, на взгляд твоей мамы, и слишком поздно. Позволь мне сказать тебе еще кое-что, что обычно говорят отцы: когда вырастешь, доченька, избегай лицемерия; не суди других, не причиняй им зла, не стремись к почестям и славе, а стремись занять в этой жизни такое место, чтобы твой вклад в любое дело был не показным, а по-настоящему эффективным. И позаботься о том, чтобы между людьми, которых ты любишь, и тобой было как можно меньше секретов. Между твоей мамой и мною есть секрет, который разбил нам сердца. Секрет? Скорее некоторые расхождения. И еще я недостаточно любил ее. Так или иначе, сердца у нас разбиты, и я не хочу, чтобы с тобой произошло что-то подобное. Не знаю, что сказать тебе на прощание: я уже давно ищу слова, чтобы сказать последнее прости своей дочери. И так и не нашел их. А сейчас я должен уходить. Если бы у меня под рукой была карамелька, я бы оставил ее тебе вместе с тетрадями. Прощай, доченька. Сделай все возможное для того, чтобы всю жизнь чтить память и идеи, за которые я отдаю свою жизнь. Твой отец, который очень любит тебя. Внизу стояла подпись Ориол, и чернила были размазаны, словно Ориол Фонтельес расплакался, когда заканчивал письмо, адресованное его несуществующей дочери.

— Теперь ты понимаешь, почему я воспринимаю это как что-то глубоко личное? Понимаешь?

— Похоже, да.

— Я не хочу, чтобы свет этой мертвой звезды так и не достиг своей истинной цели.

— Точно. Именно так, Тина.

Он немного помолчал, а потом указал на бумаги:

— Сеньор учитель похож на соборных скульпторов.

— Что?

— Да, именно так. Они прекрасно знают, что работают неизвестно для кого. Делают скульптуры, горгульи, балюстрады, архивольты, геометрические узоры, флероны, розетки, понимая, что после того, как их установят наверху, их уже больше никто не увидит. — Он серьезно взглянул на Тину. — Ну, разумеется, кроме голубей, которые вдобавок ко всему еще и какают на них.

Они помолчали. Серральяк повертел в руке пустой стакан и сказал однажды отец Льебарья провел нас на самый верх Сеу. Он меня впечатлил.

— Кто такой отец Льебарья?

— Префект семинарии. Не знаю, жив ли он еще.

— Он наверняка говорил вам, что скульпторы трудятся для Бога.

— Наверное, я не помню. Но все равно они как сеньор учитель. Если бы ты не нашла и не прочла эти тетради…

Он покачал головой под впечатлением от многоточия. Тина убрала бумаги в папку и закрыла ее, щелкнув застежкой-резинкой и давая тем самым понять, что ее визит завершен. Она не рассказала Серральяку, что выгнала из дома мужа и теперь убивает время, оставшееся до одиннадцати часов. Лишь сказала до свидания, а Серральяк ответил я хочу увидеть и другие страницы.

Выйдя из мастерской мраморщика, она отправилась на долгую прогулку, продлившуюся до одиннадцати часов. В одиннадцать часов шесть минут она вошла в квартиру и обнаружила ее почти пустой. Отсутствовали половина книг из столовой, музыкальный центр высококачественного воспроизведения звука, принадлежавший некачественному мужу, вся его одежда из шкафа и обувь из обувницы, но при этом не было никакой записки со словами прощания, оправдания или извинения. Фотомастерская в маленькой ванной не тронута. Хотя нет. Не хватало фотографии Арнау, которую она прикрепила кнопками на пробковую панель. Впрочем, это не важно, у нее сохранился негатив. Она прошла в столовую и села на стул, на самый краешек, словно была гостьей в собственном доме. Доктор Живаго, чинно восседая на столе, почти не обращал внимания на хозяйку, поскольку был слишком сосредоточен на вылизывании лапы.

61

— Сеньора Вилабру, медицинская наука больше ничем не в состоянии вам помочь.

— Но я скрупулезно следовала всем вашим указаниям и выполняла все предписания….

— Сеньора… Наука имеет свои пределы. На настоящий момент этот вид глазных болезней в той стадии, которую мы наблюдаем у вас, — доктор Комбалья понизил голос, словно ему было стыдно произнести то, что он собирался сказать, — неизлечим.

Услышав эти слова, Элизенда ощутила себя глубоко обманутой. Наукой и Богом, с которым вела ожесточенную битву с того дня, когда банда ФАИ из Тремпа ворвалась в ее жизнь. Но она не желала доставлять Богу такого удовольствия, и, хотя вечный мрак ее, несомненно, угнетал, она не стала жаловаться на судьбу даже врачу. И, готовая стойко принять надвигавшуюся темноту, не опускаясь до жеманного кривлянья, она никак не прореагировала на приговор. В конце концов, в мире живет множество слепых.

В день, когда ей исполнилось семьдесят пять лет, она встала с очень странным ощущением в глазах, словно заранее объявленная болезнь наметила себе конкретную дату, чтобы заявить о себе. Несколько часов она занималась тем, что вела телефонные переговоры, как будто ничего не произошло. Пока наконец в середине дня не решила, что пора бить тревогу.

— Нет-нет; я же сказала, я хочу поговорить лично с доктором Комбальей.

— Сеньора, но доктор Комбалья не может…

— Скажите ему, что звонит сеньора Элизенда Вилабру.

На другом конце провода послышалось уважительное молчание и отзвуки колебания. Через двадцать две секунды доктор Комбалья уже говорил дорогая сеньора, чем я могу помочь вам? Она хотела сказать темнота страшит меня, внушает мне ужас, потому что остаться во мраке означает навсегда остаться наедине с собой, постоянно думая о себе, словно ты — свое собственное отражение, и я не знаю, гуманно ли это, доктор. Она хотела сказать я ненавижу мрак, поскольку он лишает меня контроля над окружающим миром, ибо теперь любой может незаметно приблизиться ко мне со спины; поскольку в темноте воспоминания обретают особую ясность и четкость и я не смогу вынести эту боль, ибо у меня не будет глаз, которые можно закрыть, чтобы не видеть.

— Я слепну.

— Что вы чувствуете?

— Не знаю. У меня все расплывается, я не могу ни на чем сфокусировать взгляд даже в очках, вижу одни пятна…

Доктор Комбалья впервые замечал у сеньоры Вилабру некоторую потерю самообладания.

— Что, вот так вдруг?

— Да. Могу я приехать к вам сейчас?

— Ну… гм… А который час?

— Дело в том, что я не в Барселоне. Мне понадобятся три часа, чтобы добраться до вас.

— В таком случае, может быть, лучше завтра…

— На мой счет можете не беспокоиться, доктор. Через три часа я буду в клинике.

Она повесила трубку, испортив доктору Комбалье ужин, приказала Микелу гнать по шоссе во весь опор и впервые в жизни забыла взять с собой несессер.

В половине девятого вечера она уже сидела в кресле для пациентов, и доктор Комбалья обследовал ее левый глаз, предпочитая не диктовать Ванессе, что именно он там обнаружил, потому что в таком случае он напугал бы пациентку так же, как был напуган сам. Ну какого черта именно мне выпала эта хреновая обязанность объявить Элизенде Вилабру, что все кончено, о чем, впрочем, он знал заранее, но ведь именно сегодня настал сей чертов момент, хотя в любом случае это был вопрос нескольких недель, ну, может, пары месяцев… Только теперь он перестал думать о своих коллегах, с которыми собирался встретиться за ужином (двадцать пять лет со дня выпуска; ему так хотелось снова увидеть Амуру и Пужола), и, когда она спросила сколько времени мне придется пребывать в темноте, он прочистил горло и сказал нууу, полгодика-год, а потом собрался с духом и добавил сеньора Вилабру, медицинская наука больше ничем не в состоянии вам помочь.

Собака или служанка? Трость? А как же счета? А путешествовать? А есть? Они что, не понимают, что я могу испачкаться и не заметить этого?

— Это правда, наука ничем не может помочь.

Она поняла, что должна принять сие как данность: шофер, который всего десять или двенадцать лет состоит у нее на службе, одолжит ей свои глаза на дороге; в какой-то степени болезнь заставила ее пожалеть об отсутствии Хасинто. Она поняла, что Сьо, несмотря на свой ревматизм, будет ее опорой в доме. Что Газуль превратится в ее рабочее бюро и будет иметь полный доступ ко всем счетам и именно от него она будет узнавать, поступил ли денежный перевод от немцев. И она больше никогда не увидит жалобного выражения лица влюбленного в нее до потери пульса человека, который всегда мечтал, что однажды она скажет ему Газуль, ты интересуешь меня не потому, что ты лучший на свете адвокат и умеешь творчески подходить к решению любой проблемы, а потому, что я люблю тебя. Однако этого так и не произошло, и Газуль безропотно продолжал выполнять все ее распоряжения. Почему люди намертво запечатлевают прошлое в своей памяти?

В полночь доктор Комбалья закончил обследование и сказал пока мы ждем результатов, на что уйдет по меньшей мере пять или шесть дней, постарайтесь не накручивать себя, сеньора Вилабру. Все в жизни имеет свое решение, и даже в самом худшем из возможных случаев мы должны благодарить Бога, поскольку существуют гораздо более агрессивные формы этой болезни.

Идиот. Что может быть более агрессивным, чем мрак? И потом, человек, который так легко сдается, не настоящий врач, он вообще ничто.

— Я хочу проконсультироваться у другого… Я хочу услышать другие мнения.

— Разумеется, сеньора Вилабру.

Мнений было три. Но они расходились только в сроках. Вилка от пяти недель до двенадцати месяцев, предоставляющая ей некий запас времени до того, как она начнет спотыкаться о собственную тень. Когда был вынесен окончательный приговор, она тоже не жаловалась. Трезво размышляла над тем, что ее ожидает: как утверждали врачи, вначале ослабление зрения будет не очень заметным, пока внезапно, в пределах нескольких недель, она не начнет ежедневно и вполне явственно ощущать зрительную деградацию, в результате которой зрение сузится до темных пятен. И в конечном итоге последний лучик света погаснет, как жизнь. И зеркало превратится в холодное и бесполезное прикосновение, как смерть.

— Говорят, золотистый ретривер — лучший на свете поводырь.

— Если ты купишь мне собаку, я вышвырну тебя из фирмы и из своей жизни.

Газуль взглянул на нее с полным отчаянием. Несмотря на то что в свои семьдесят два года он уже давно должен был осознать, что в его сентиментальной жизни (вернее, в ее полном отсутствии) уже не произойдет никаких изменений, он тем не менее все еще продолжал мечтать о том, что однажды Элизенда возьмет его за руку и скажет Рома, обними меня, мне холодно, или что-то в этом роде. Но Элизенда доверяла ему лишь секреты предприятия, личных финансов, сложных отношений с некоторыми людьми, а он верно и преданно служил ей, получая взамен хорошее жалованье, но не более того. Да, конечно, он мог обращаться к ней на «ты» почти с самых первых дней их сотрудничества, но только когда они оставались наедине. При этом для нее он всегда был просто Газуль. И если сейчас она вызвала его в тихую гостиную дома Грават, то лишь для того, чтобы сказать Газуль, даже лучший адвокат в мире, то есть ты, не сможет сделать так, чтобы я увидела Олимпийские игры в Альбервилле и тем более в Барселоне. И юрист испугался, потому что решил, что она хочет сообщить ему, что умирает, и когда она сказала нет, это из-за глаз, на почве диабета, понимаешь? он с облегчением вздохнул про себя, не зная, что сказать, а посему так и застыл с открытым ртом. Лучик эгоистичной надежды подсказывал ему, что, возможно, впервые Элизенда позвала его, чтобы сообщить что-то личное, и, может быть, она рассчитывает, что в ответ он предложит ей человеческое участие и тепло. Однако, когда он уже собирался сделать это, она резко взяла управление ситуацией в свои руки, и Газулю пришлось принять как данность, что сеньора Элизенда вовсе не нуждается в человеческом тепле, а просто превратила неотвратимо надвигающуюся на нее слепоту в очередную запись в графе помех и издержек амбарной книги фирмы. В конечном итоге вопрос, который ее заботил, сводился к следующему: как мы все теперь организуем, чтобы я смогла сохранить контроль над всеми делами предприятия. А он жаждал услышать что-то вроде Рома, ты любишь меня? И тогда бы он ответил да, моя любовь, Элизенда, я люблю тебя, несмотря на три странные и необъяснимые для меня вещи, которые, насколько мне известно, ты сделала в своей жизни. Первая: брак с этим никчемным человеком, ничтожеством и бабником Сантьяго Вилабру, который никогда не любил тебя. Почему, Элизенда? Наверняка между этим несчастным и тобой не было никакой эмоциональной привязанности. Вторая: Элизенда, слепенькая моя, я никак не могу понять твоего навязчивого стремления добиться беатификации учителя из Торены. Хорошо, возможно, он заслуживает этого, если ты так говоришь: я ведь не был с ним знаком. Но, дорогая моя, это тянется уже много лет, ты потратила на это дело целое состояние, и всякий раз, когда я намекаю, что тебе следовало бы пересмотреть свое решение, ты меняешь тему беседы. Если бы я не знал, как холодно твое сердце, милая моя, я бы подумал, что ты была влюблена в него. И наконец, третья: ходят слухи, что у тебя был любовник гораздо моложе тебя и ты поддерживала с ним весьма долгую связь. Как ты умудряешься так хорошо скрывать от меня то, что не хочешь, чтобы я знал. Говорят, он был лыжным инструктором. Но я не верю: ты слишком изысканна для такой связи. Хотя иногда, особенно в мечтах, какой-то голосок говорит мне Рома, эта женщина не может всю жизнь проводить в одиночестве, думая лишь о работе. Не знаю. Но она так и не спросила его Рома, ты любишь меня? Она лишь велела сесть напротив нее и сказала ну же, расскажи мне, что сделал Марсел.

И Рома Газуль, верный и преданный на веки вечные, поведал ей о предательстве ее сына, о государственном перевороте, который тот попытался совершить под предлогом того, что мама с каждым днем становится все больше ку-ку…

— Что, он так и сказал? Все больше ку-ку?

— Но послушай, Элизенда, не знаю, действительно ли он…

— Так он сказал это или не сказал?

— Ну хорошо, да, сказал… Но это не имеет никакого значения…

— Я прекрасно знаю, — перебила она его, — что имеет значение, а что нет. Это мой сын.

— Просто он хотел сказать, что тебе уже семьдесят пять лет и пора на заслуженный отдых. А ему уже больше сорока, и с каждым днем меня все больше раздражает, что я должен по каждому поводу просить разрешения у мамы, словно не я хозяин фирмы.

— Но ты действительно не хозяин, Марсел. — Газуль был крайне озабочен: он находился меж двух огней, меж двух противостоящих друг другу и взаимоисключающих объектов его всепоглощающей преданности.

В общем, Марсел подготовил правовые документы и хотел окончательно оформить их, дополнив безупречными нотариальными обоснованиями, основанными на отказе сеньоры Элизенды от претензий в имущественной, предпринимательской и семейной областях в пользу своего законного наследника.

— Но почему?

— Потому что она впадает в маразм, ни черта ни в чем не смыслит и уже совсем ку-ку. А скоро еще и ослепнет. И я не хочу, чтобы Церковь высосала всю собственность, которая у нас еще остается.

— Но вы безмерно богаты, Марсел.

— Да, а сколько миллионов она потратила на процесс беатификации этого долбаного учителя?

— Уйму.

— Вот видишь.

— Но твоя мать не утратила чувства меры. Она прекрасно отдает себе отчет, до какого предела может доходить и настаивать на своем. Во всем. Это самый расчетливый человек, какого я…

— Так ты со мной или против меня, Газуль? — Прямо как Иисус Христос, только в джинсах, с джином-тоником в руке на террасе барселонского офиса, напротив Педреры, осаждаемой толпой японцев.

— Я не хочу этого подписывать. Я не могу подложить такую свинью твоей матери.

— Значит, ты против меня. — Библейский жест, по-прежнему с джином-тоником в руке.

— Нет, это не так. Но я не могу…

— Ты против меня. Что ж, прощай. — И когда Газуль уже покидал террасу, он остановил его: — Ах да, и если ты скажешь ей хоть слово, я тебя убью.

Первой прореагировала мать. Прежде чем полностью окунуться в мир теней и после того как она узнала от расстроенного Газуля о деталях попытки государственного переворота, она провела два дня, непрестанно повторяя как же плохо я все сделала, не сумела воспитать твоего сына так, как ты этого заслуживаешь, Ориол. Все так сложно, у меня не получалось уделять ему достаточно внимания. Она дотронулась до крестика и цепочки, чтобы успокоиться. У Марсела такие же глаза и нос, как у тебя. Но у его сына лицо полностью твое. Сержи — точная копия тебя в молодости. Иногда, когда я смотрю на него, у меня перехватывает дыхание, и, чтобы скрыть это, я даю ему сложенную банкноту, и он улыбается в точности так же, как улыбался ты, когда писал мой портрет. Я не знаю, как правильно воспитывать твоих сына и внука, но я люблю их, потому что они часть тебя. Не обижайся на то, что мне сейчас придется сделать, Ориол, потому что это закон жизни. Мне следовало бы снять цепочку, но я поклялась, что никогда этого не сделаю, а посему я ее не снимаю. Я люблю тебя, Ориол. Завершив сию своеобразную молитву, она позвала Мерче, представила ей отчет о похождениях Марсела, намекнула, что, похоже, он и с трансвеститами тоже водится, и вручила ей визитку великолепного адвоката, который вытащит ее из любой передряги. Когда тени стали окутывать ее даже днем (на третьей неделе ее персонального крестного пути), она вызвала Марсела и сказала ему я полностью тебе доверилась, сынок, а ты меня предаешь; тебе следует знать, что с этого момента я не позволю тебе притронуться ни к единому сантиму из семейного капитала и тебе придется довольствоваться тем, что ты имеешь: жалованьем, которое ты назначишь себе в «Бруспорте», и моими ассигнованиями, как ты знаешь, весьма щедрыми. Что касается Тука-Негры, то извещаю тебя, что не позволю тебе ни на что наложить там свою лапу, сосредоточься исключительно на «Бруспорте» в полном соответствии с тем, как мы договорились несколько лет назад. Кроме того, ты по-прежнему должен консультироваться со мной по поводу любого решения, риски от которого могут превысить двадцать миллионов. И чтоб ты знал, весьма вероятно, что Мерче тебя бросит. Или ты думаешь, что если я перестала видеть, то стала полной дурой? И если ты еще посмеешь хоть раз высказаться против моей заинтересованности в беатификации Досточтимого Ориола Фонтельеса, я лишу тебя наследства. Ты меня понял?

В жизни любого человека есть поворотные моменты, отмеченные жаждой мятежа, характерного для авантюрных и бунтарских натур. Мятежа против материнской тирании. Марсел, считавший себя закаленным мятежником, на протяжении своей жизни неоднократно переживал моменты неповиновения матери — например, когда он имел дерзость влюбиться в будущую писательницу Рамону. Или когда без предварительного обсуждения решил производить носки для Бедоньи, к тому же изготавливать их в Сингапуре; эта стратегия принесла им просто неприличную прибыль и была удостоена первой прямой похвалы со стороны матери. Или когда, обеспокоенный достаточно слабыми и неявными признаками опасности, он, вопреки указаниям матери, в одностороннем порядке прервал переговоры с «Нишизаки»; правда, тогда, задав сыну изрядную головомойку, она вынуждена была переступить через свое самолюбие и, вывернувшись наизнанку подобно носку Бедоньи, произведенному в Сингапуре, публично признать, что Марсел был прав, устроив скандал с «Нишизаки-груп». Перечить ей совершенно невозможно. А тут еще вдобавок ко всему этот педик Газуль. Что ж, настал момент великого акта непослушания. Сейчас или никогда.

— Да, мама.

В жизни Марсела ничего не изменилось, только вот Мерче ушла, и ни эрили, ни сентельесы, ни англезолы, ни сентменаты, ни черт знает кто там еще так и не пригодились; скандала никакого не было, ведь теперь все подряд разводятся, подумаешь! Скорее, странно встретить человека, который ни разу не разводился, можешь мне поверить! Ну а потом, я зато теперь, как видишь, свободный мужчина. Мерче покинула семейство Вилабру с высоко поднятой головой и полным кошельком, но без Сержи, который остался с бабушкой, хотя не непосредственно в Торене, самом настоящем неврологическом центре, где можно умереть от скуки, а под ее опекой, но в Барселоне; его матери был великодушно предоставлен режим наибольшего благоприятствования для свиданий с сыном, несмотря на то что это она покинула семейный очаг. В это время в характере Сержи уже начинали зреть зачатки будущего непреклонного бунтаря. Сержи настоящий мятежник, не то что я, потому что зимой он ездил на Туку только по обязанности, но зато имел уже в своем багаже шесть досок для серфинга из титана и углеродного волокна («Бруспорт-Марина» третьего поколения, чудо что за доски) и два блюда с гравировкой с других соревнований, удостоверяющих, что он занял одно из первых пяти мест на чемпионате в Гибралтаре и в Сан-Диего, в Тихом океане. И это в шестнадцать лет, чтоб ты знал. Правда, у него сложности с первым курсом бакалавриата, он уже трижды не смог сдать экзамен. С этим парнем надо что-то делать, Газуль, ты что думаешь по этому поводу? И не смотри на меня так, я тебя давно простил, а убить тебя, как я грозился, я бы все равно не смог, кишка тонка. Ты мне нужен. Я предпочитаю вести беседы с тобой, хоть ты и предатель, а не с мамой, потому что такая уж у меня мама.

В ту среду на излете августа Элизенда Вилабру встала, как обычно, в половине седьмого утра, и ей показалось странным, что рассветные лучи солнца все еще не окрасили занавески. Она зажгла стоявший на тумбочке ночник и сначала подумала, что отключили электричество. Потрогала лампочку и убедилась, что она нагревается. Уже несколько недель она не читала, не могла сосредоточить взгляд ни на каком предмете, все время спрашивала, сколько человек в комнате, ощупывала вещи и решения и не отказывалась от руки Сьо. Но она еще видела; расплывчато и с пятнами, но видела. А в ту августовскую среду в половине седьмого утра она вынуждена была выключить бесполезный теперь свет и снова лечь, упорно глядя в потолок, которого не видела. Всевластная сеньора глубоко вздохнула и приготовилась хладнокровно вступить в мир вечных теней.

62

Семейства Вилабру Рамис-и-Вилабру-Кабестань, то есть, соответственно, семья Элизенды и семья Сантьяго, ее мужа, были двумя франкистскими ветвями рода Вилабру. Со стороны Элизенды это были Вилабру из Торены, Вилабру Брагулат, а со стороны ее мужа — Вилабру-Комельес, уже три поколения которых проживали в Барселоне и с начала двадцатого столетия имели тесные связи с консервативными монархическими кругами страны, особенно по линии Комельесов, состоявших в родстве с семейством Арансо из Наварры, о которых говорили, что они были карлистами еще до того, как возник карлизм. Да. Да. Нет, как раз со стороны Роуре, да. Что касается Кабестаней, то, насколько я понимаю, они не принимали ничьей стороны, но всегда держали нос по ветру. Кстати, эти Роуре были кровными родственниками других Роуре. Представь себе. Одни — из СЕДА, а другие — из левых республиканцев, а на Рождество вместе ели эскуделью.

— Богатые не убивают друг друга из-за таких вещей.

— Пока не разразится война. Тогда богатые люди исчезают, а их злоба и вражда остаются. Так что, может, друг друга они и не убивают, но других-то убивают.

— Ты имеешь в виду сеньору Вилабру?

— Вся деревня знает, что те трое, что принимали участие в казни отца и сына Вилабру из Торены, погибли от рук алькальда Тарги.

— И что?

— Это была ее месть.

— Ты можешь это доказать?

— Нет, хотя совпадений слишком много. При этом, похоже, они с Таргой смертельно ненавидели друг друга. Не знаю… я тогда был слишком молод… и у меня были другие заботы. Но в деревне об этом поговаривают. И знаешь… — Жауме Серральяк неожиданно умолк. Потом резко, словно под напором нахлынувших воспоминаний, прервал молчание: — А ведь я был одним из последних, кто видел учителя живым.

— Как это?

— А вот так. Вечером, перед ужином, меня послали за ним в школу.

— Кто?

— Тарга. Эй, парнишка, подойди-ка сюда, как тебя зовут?

— Жаумет.

— Ты из какого дома?

— Из дома Льизет.

— А, из дома каменотеса?

— Да, сеньор.

— Беги в школу и скажи учителю, чтобы он немедленно пришел сюда. И чтобы поторопился.

— А дальше? А?

— Не помню. Потом были выстрелы. Судя по всему, деревню атаковал взвод маки. Люди заперлись по домам. Не знаю. Понимаешь, я был совсем… А когда можно было обо всем разузнать, я думал совсем о другом, о…

Тине показалось, что он думает о чем-то грустном. Но тут Серральяк, видимо, решил больше не предаваться своим воспоминаниям.

— Видишь ли, молодость настигла меня, когда я был слишком юн.

Хотя Тина старалась внимательно слушать Серральяка, она невольно все время следила за каждым движением Жорди, сидевшего через три столика от них. Жорди промокнул салфеткой губы, встал и вместо того, чтобы сказать Тина, давай поговорим, я раскаиваюсь, я… и так далее и тому подобное, прошел к стойке, заплатил и вышел из заведения Ренде, даже не повернув головы, словно никогда и не был ее мужем. Ей пришлось сдерживать себя, чтобы не выбежать вслед за ним и не крикнуть Жорди где ты живешь, ты нашел место, тебе хватает одежды, хочешь немного сыра, обязательно ешь овощи, через две недели ты должен пойти к гомеопату, запиши себе…

Утром она отправилась к Жауме Серральяку, чтобы забрать последние записи Ориола и чтобы он высказал ей свое мнение о них. Но в глубине души ей хотелось, чтобы он рассказал ей о затаенной вражде, что по-прежнему обитает в Торене.

Серральяк пригласил ее в свой кабинетик. Где-то в глубине мастерской кто-то надсадно высекал на каменной плите чью-то жизнь. Упорный размеренный стук не давал им возможности спокойно все обсудить, и тогда каменщик внезапно встал и вышел из кабинетика.

— Сеск, я вернусь к вечеру! — И, заглянув в бумажку, которую вытащил из кармана, снова крикнул: — В три часа приедут за брусчаткой для площади в Тирвии!

Потом сунул голову в кабинет и сказал Тине приглашаю тебя на обед. Когда машина Серральяка въехала в долину Кардос, Тина спросила его куда мы едем, и он ответил в один пансион в Айнете, там очень вкусно можно поесть. В общем, в маленькую гостиницу в Айнете. Тут она подскочила на месте, сказав послушай, Жауме, поедем куда угодно, только не в придорожную гостиницу Айнета.

Серральяк припарковал машину на обочине и взглянул на нее. Было совершенно очевидно, что она не собирается ничего ему объяснять.

— А против заведения Ренде ты не возражаешь?

— Прекрасно.

Серральяк развернулся, и они направились в Сорт. Похоже, таверна Ренде имела какое-то отношение к Господу Богу, потому что первым человеком, которого она там увидела, едва войдя в заведение, был Жорди, еще сутки назад бывший ее мужем. Он сидел в одиночестве за столиком в центре зала, и она тут же вспомнила об их первом обеде в этом же самом месте, за тем же столом, но только двадцать лет назад, когда мы с тобой были так счастливы. Вот незадача! И для этого надо было гонять туда-сюда… уж лучше бы остались в Айнете.

— Что-то случилось? — Серральяк уже готов был снова сменить ресторан.

Да нет, все в порядке. Они прошли к столику в глубине зала. Когда она проходила мимо Жорди, они даже не поздоровались, и у Тины сложилось впечатление, что все вокруг заметили, что они не разговаривают, так же как двадцать три года назад все вокруг на улице заметили, как они впервые взялись за руки. Тут ей пришло в голову, что Жорди, должно быть, думает, что Серральяк — мой любовник, потому что он, по всей видимости, всегда подозревал меня в чем-то таком, и взглянула на Серральяка критическим взглядом, но нашла его явно старым для себя. А потом Жорди ушел, так и не взглянув на нее. Ну что ты за идиотка, что ты так о нем беспокоишься? Если у него есть постель, то как может не быть крыши над головой? Что? Прости, что ты сказал?

— Что ты очень грустная…

— Я?

Серральяк посмотрел на блюдо, которое им принесли. Потом, не спросив разрешения, укрыл Тинину ладонь от непогоды своей большой шершавой ручищей и замер в таком положении на несколько секунд, словно зная, что Тине необходимо как раз что-то в этом роде. Прежде чем она проявила инициативу, он неторопливо убрал руку.

— Эта жирелья выглядит очень аппетитно, — заявил он, указывая на блюдо.

Да, я, конечно, очень грустная, но печаль никогда не лишала меня аппетита, потому-то, наверное, я такая пышнотелая.

— Здесь только что был мой муж.

— Блин, и почему ты не…

— Сутки назад мы расстались.

— Мне очень жаль. — Глядя на нее: — Так вот почему ты такая грустная.

— Не знаю. Откуда ты знаешь столько всего о Вилабру?

— Благодаря моей работе… Мы много всего знаем о семействах, но мало о людях.

Тина принялась поглощать жирелью, а в это время официант поставил перед ними чудовищно огромный салат.

— Расскажи мне еще что-нибудь о Вилабру.

Серральяк щедро налил себе в стакан вина и продолжил рассказывать я имею в виду Вилабру-франкистов, их было три брата, и эмигрировавшую Вилабру, их младшую сестру, унаследовавшую кровь Роуре и вышедшую замуж за Вилу Абадала, родственника Триасов, но не из фашистов, а из нормальных. Я их знаю, потому что все они время от времени заезжали в Торену. Кто разбогател, так это три брата-франкиста. И из них троих, как говорят, самым никчемным был Сантьяго. Он только тем и занимался, что трахался со всеми подряд. Поэтому когда они вернулись из Сан-Себастьяна, то он с трудом выдержал несколько недель смертельной скуки в Торене, а потом удрал в Барселону, под бочок к своим любимым шлюшкам и всем замужним и одиноким дамам, которым нравилось раздвигать ноги перед этим кобелем, чтобы он оросил их истомленные тела.

Смешок Тины с набитым ртом имел катастрофические последствия.

— Я тебе говорила, что ты немного поэт, — сказала она, вытираясь салфеткой.

— Мы, ваятели надгробий, унаследовали от могильщиков тягу к дешевой философии, но что до поэзии… я знаю только те стихи, которые иногда выбиваю на плитах.

Он атаковал салат, словно тот был его злейшим врагом. Когда рот его снова освободился, он заключил:

— Так что денег у этого семейства немерено. А состояние сеньоры Вилабру — одно из самых солидных в стране.

— И при этом она постоянно живет в доме Грават.

— Ну, по миру-то она поездила больше, чем ты и вся деревня, вместе взятые.

— Да нет, я имею в виду, что она живет в деревне.

— А что здесь плохого? Я тоже живу в деревне.

Он вытащил из мятой пачки сигарету и серьезно взглянул на Тину. Потом расстегнул молнию на папке и извлек из нее толстый конверт. Протянул его Тине.

— Это и правда записи учителя?

Тина никогда не видела, чтобы ели так быстро.

— Даже не сомневайся.

— Вот уж дерьмовая жизнь. Извини.

— Да, жизнь дерьмовая.

— Прошло много времени. Уже никому до этого дела нет.

— Мне есть дело.

— Да тебе-то от этого ни тепло ни холодно.

— Дело в том, что именно в мои руки попало письмо, которое человек написал пятьдесят лет тому назад.

— Ну так отдай его сыну учителя, и дело сделано.

Серральяк порылся в портфеле и достал карточку с надписью «Марбрес Серральяк, ООО». На ее обратной стороне было что-то написано от руки.

— Адрес Марсела Вилабру.

Тина взяла карточку. Ее немного покоробил тон Серральяка, когда тот сказал и что? Поедешь к нему, чтобы сказать послушайте, сеньор Вилабру, вы сын не своей матери, а своей матери? А он ответит как замечательно. Так что? Намерена поехать? Вот так запросто, без всяких доказательств?

— Ну, как-то так. Придумаю что-нибудь.

— Мне хотелось бы, чтобы кто-нибудь любил меня с той же убежденностью, с какой ты делаешь все это.

— Любить — это сейчас не про меня.

— Тогда почему ты все это делаешь?

— Не знаю. Возможно, для того, чтобы последнее слово оставалось не за смертью.

Серральяк сделал глубокую затяжку и улыбнулся, покачивая головой. Тина наблюдала за ним озадаченно, почти с обидой.

— А что такого произошло? Ты что, никогда не грустишь?

В последний раз Серральяк грустил пару лет назад, когда смотрел телевизионный репортаж о Генуэзском и Центральном венском кладбищах, а также о кладбище Пер-Лашез в Париже. И сказал себе все, хватит. Потому что он был уже хорошо знаком с погостами в Сорте, в Риалбе, во всем Батльиу, в долине Ассуа, в Тирвии, он работал на них и на кладбищах в других долинах, но ни одно, ни одно из них не могло сравниться с Торенским. Но почему-то, увидев то, что я увидел по телевизору, я впал в депрессию. И подумал, что это ужасно — зарабатывать на жизнь, высекая на камне имя и точную продолжительность человеческой жизни.

— Но ты же занимаешься и другими вещами.

— Да, конечно, я много чего делаю. Но все-таки больше всего мне нравится работать с надгробиями.

— Ты знаешь, в своей книге я пишу о том, что граница Жерри в каком-то смысле обозначает водораздел между домами с черепичными крышами и с крышами из плитняка.

— Это не совсем точно. Но я не понимаю, какое отношение это имеет к моим проблемам.

— Просто это одновременно и граница между кладбищами с нишами и кладбищами с могилами, вырытыми в земле.

— Ниши больше распространены на севере. Я ведь и для ниш тоже изготавливаю плиты. Они делаются из более качественного материала: шлифованный черный мрамор… — Пауза. — А когда выйдет твоя книга?

— Мне бы хотелось, чтобы это случилось до… В общем, до.

— Да, ты полна тайн.

Я одинока, потому что мне не с кем поговорить о том, что я боюсь снова ехать к врачу, о вежливом, но решительном отдалении от меня Арнау, о предательстве Жорди. У меня нет ни одной подруги. Вот так все просто. А напротив меня — единственный человек, проявляющий интерес к потаенным сторонам моей жизни: каменотес почти пенсионного возраста, который облицевал плиткой дома и покрыл шифером кровли половины домов в комарке и который изваял в камне великое множество сертификатов о жизни и смерти.

— У всех есть свои секреты, так что не надо волноваться.

— Но у меня действительно это вызывает беспокойство. Такая молодая женщина, как ты… должна… Не знаю. Ну… В общем, понимаешь?

Тина перебила его до того, как он изрек нечто неподобающее, тем самым поставив их обоих в неловкое положение.

— Как только книга выйдет, я подарю тебе экземпляр.

— Ну тогда я подарю тебе надгробный камень, — живо прореагировал Серральяк.

И они принялись от души хохотать, я просто умирала от смеха от этой его шуточки, а Ренде, стоя за барной стойкой, подумал ох уж этот Жауме… надо же, клеит эту пухленькую училку, да уж, парень не промах…

63

Когда История начинает углубляться в детали, она утрачивает свой эпический полет, но поскольку доставшийся мне фрагмент истории я наблюдаю изнутри и вблизи, то не могу обойти стороной эти детали. Это смешно, доченька, но я не перестаю думать о том, что мне суждено умереть из-за кофе с ликером. Сегодня утром, как я делаю всегда, когда устанавливается холодная погода, прежде чем открыть школу, я зашел в таверну Мареса. Забавно, а возможно, печально, что сначала я колебался, стоит ли мне туда идти, исключительно по причине своей лени. Было холодно, и сильный ветер, беспрестанно завывавший всю ночь, призывал остаться дома. Но я стряхнул с себя лень (что советую всегда делать и тебе) и пошел в дом Мареса.

— Черт бы побрал этот ветер с проклятых гор, ядрена мать, — воскликнул Модест, ставя кофе с ликером на стойку.

Ориол ничего не ответил. Он смотрел на улицу. Увидел, как двое детишек с ранцами за спиной и печальным, как сам день, взглядом мужественно сражаются с ветром, и подумал, что ему не следует тут рассиживаться, поскольку он очень не любил, когда малыши остаются в школе одни. Он сделал первый глоток, ощутил живительную силу кофе, и когда уже собирался сделать второй, и последний глоток, во входном проеме возникла чья-то тень. Ориол краем глаза посмотрел на дверь. Алькальд Тарга с чемоданом, непривычно довольным лицом и какой-то женщиной. Держа в руке стаканчик с недопитым кофе, учитель инстинктивно прикрыл лицо ладонью и отвернулся от входа, уставившись вглубь кафе.

— Модест, сеньора проведет здесь несколько дней. — И обращаясь к сеньоре: — Вот товарищ, о котором я тебе говорил.

Тарга подошел к Ориолу, который уже допил свой кофе и поставил стаканчик на мраморную столешницу.

— Товарищ Фонтельес, позволь представить тебе Изабел.

Ориолу пришлось повернуться и изобразить любезную улыбку, несмотря на безумную панику, которую, должно быть, заметили даже коровы, возвращавшиеся в этот момент с пастбищ Эугеса в свое зимнее стойло; он взглянул в лицо Букетику, которую не видел с того памятного дня в ресторане «Станция Виланова», когда она посмотрела ему в глаза, а он не смог сдержать неодолимую дрожь в руке, потому что убивать совсем не так просто, как он думал, особенно когда ты знаешь имя жертвы; особенно когда ты ненавидишь человека, которого собираешься убить, но еще не научился презирать его. Рука дрожала у него так смешно и нелепо, что привлекла внимание посетителя, сидевшего за одним из соседних столиков, и Ориолу пришлось схватить пистолет обеими руками, в то время как сеньор Валенти склонился над столом, идеально подставив под дуло свой затылок, и собирался бархатным голосом произнести ты такая фантастическая женщина, что после обеда мы непременно снова займемся… однако он не успел даже начать фразу, поскольку увидел, что Букетик, застыв с раскрытым ртом, напряженно смотрит куда-то поверх его плеча.

Изабел Букетик подарила ему очаровательную улыбку, но в то мгновение, когда они пожимали друг другу руки, по тому, как она застыла с раскрытым ртом, по тому, как у нее слегка раздулись ноздри, по тому, как она резко убрала руку и украдкой бросила взгляд на Валенти, он понял, что она его узнала или, во всяком случае, скоро узнает.

— Очень приятно, сеньора.

— Я хочу убедить ее, — тихо, чтобы не услышали другие посетители заведения, сказал Валенти, — переехать сюда.

— Это очень спокойное место, — солгал Ориол, чтобы что-то сказать.

Дама была так растеряна, что не прореагировала на их комментарии. Ориолу даже показалось, что она в замешательстве оглядывается по сторонам, словно просчитывая возможности бегства от этого ужасного убийцы. Поэтому с еще более чарующей улыбкой на лице он извинился, говоря, что ему пора приступать к занятиям, и исчез из таверны Мареса, отчетливо осознавая, что все кончено. Однако, вопреки всем моим страхам, доченька, никто за целый день так и не пришел за мной. Я время от времени украдкой бросал взгляд в окно. Ничего. Все так же, как всегда. Почему я не убегаю? Потому что мне предстоит очередная бессонная ночь, я должен буду передавать сообщения по рации, которую установили на школьном чердаке десять дней тому назад: я ведь осуществляю связь между третьей и четыреста семьдесят первой бригадами, которые завтра, в день Большой Операции, должны будут триумфально подойти с обеих сторон от Монтсента к Тремпу, предварительно отогнав охваченные ужасом франкистские войска в долины. Поэтому, дочка, я не могу бежать, хотя умираю от желания сделать это.

Когда дети покидали школу, нестерпимый ветер с гор уже канул в историю. Одна из девочек, Вальдефлорс из дома Рути, с черными как уголь глазами, которая научилась читать еще в прошлом году, а теперь, в середине октября, уже умножала на три, прежде чем выйти, взяла его ладонь в свои ручки и пронзила его своим черным взглядом, так похожим на взгляд лейтенанта Марко, словно понимая, что нужно сказать последнее прости учителю, которого так ненавидят взрослые. Прощай, учитель, и доброй тебе смерти. Это твоя последняя ночь в этой деревне. И в жизни. Мы будем тебя помнить; думаю, мы хорошо тебя запомним, потому что ты хоть и мог, но даже пальцем не пошевелил, чтобы помешать алькальду Тарге, торенскому палачу, совершенно безнаказанно убивать и грабить, погружая деревню в состояние ненависти и вечной подозрительности, так что в конце двадцатого столетия понадобятся упорство и настойчивость другой учительницы, полненькой и неуверенной в себе, дабы извлечь из царства теней мгновения твоей жизни, твои вздохи и муки и попытаться сделать так, чтобы учитель-фалангист был оправдан в глазах потомков и имя его было достойно запечатлено на одной из могильных плит, которые искусная рука превращает в камни памяти.

— До завтра, Вальдефлорс.

Он остался один, с перепачканными мелом руками. В надвигающихся вечерних сумерках он еще успел увидеть, как по дороге домой в предвкушении вкусной еды какой-то мальчуган гоняет по земле камешек. Он не стал ничего стирать с доски. Закрыл дверь на ключ, поднялся на чердак, сдвинул матрасы и настроил радиопередатчик. Должен ли он сообщить, что, по всей видимости, у него возникли некоторые осложнения? Или следует лишь прилежно следовать инструкциям радистов обеих бригад, которые должны вступить с ним в контакт? Он вышел на связь, но ничего не сообщил о том, что не собирается убегать, несмотря на то что этой ночью его убьют по вине одного чудесного Букетика или, если посмотреть на это с другой стороны, из-за кофе с ликером. Он лишь сказал хота-пять, здесь хота-пять, ты меня слышишь, прием и все такое. Да, все было в порядке, и антенна, которую он установил на вершине Тоссал-де-Триадор, хоть и промерзла насквозь, но была довольна, потому что могла передавать хота-пять, здесь хота-пять, ты меня слышишь, прием. Невидимых радистов пробный сеанс тоже вполне удовлетворил, и они договорились вновь выйти на связь через два часа, хота-пять, в двадцать один час, хота-пять, когда совсем стемнеет, именно тогда и начнется самая заварушка. Впереди бессонная снежная ночь, полная грез.

Когда рация была отключена, он окончательно отбросил мысль о побеге и принял как неизбежность грядущую смерть, которая, к его удивлению, не слишком торопилась. Если его участие в спектакле будет иметь хоть какой-то смысл, то он не хотел провалить его, молча покинув сцену и оставив без поддержки по рации две из пяти бригад, которые должны были войти в Пальярс. Как раз в этот самый момент в более чем тридцати различных точках Пиренеев, от Атлантики до мыса Креус, началось наступление сотен партизан, которые должны были быть в курсе того, что происходило в Валь-д’Аран. Но Ориол этого не знал. Он знал лишь о том, что должен был делать он. И сейчас он думал, что если Валенти Тарга решит донести на него или прикончить его на месте, то он наконец избавится от невыносимого бремени своей тайны, потому что тогда все в Торене, все, включая Розу и тебя, доченька, не знаю, как тебя зовут, узнают, что я боролся за свободу, а вовсе не был фалангистом, предателем и приспешником убийц.

Ровно в тот час, когда пятнадцатая бригада вступала на пустынные, пребывавшие в полном запустении земли Тора, неотвратимо продвигаясь к своему поражению в Валь-Феррера, Ориола Фонтельеса Грау вдруг осенило. Коль скоро все равно надо ждать два часа, сказал он себе, то где наша не пропадала, семь бед — один ответ; он спустился с чердака и оделся, приготовившись выйти на улицу. У него было полтора часа, ну самое большее — час сорок пять минут, чтобы успеть вовремя вернуться к сеансу радиосвязи хота-пять. Трусливые герои тоже могут проявлять безрассудство. Двадцать два человека, составлявшие передовой отряд пятнадцатой бригады, которые продвигались из Андорры через Порт-Негре и уже вступили в воды Ногера-де-Тор, не подозревали, что неподалеку от Алинса, прямо посреди долины, они попадут под смертельный обстрел семи пулеметов, перманентно направленных против Истории.

Ориол вошел в окутанную полумраком классную комнату. Снаружи настойчиво надвигалась темнота, спеша скрыть под своим покровом торопливые шаги сотни мужчин пятьсот двадцать шестой бригады, которые, намереваясь атаковать Эстерри, уже преодолели перевал Салау, тот самый, что на протяжении трех или четырех лет десятки раз проходил лейтенант Марко, а Ориол знал лишь по описаниям останавливавшихся в школе проводников, которые постоянно пересекали это место в обоих направлениях, подвергая себя немалой опасности. Он не стал зажигать свет. На доске по-прежнему были записаны так и не стертые упражнения по умножению на шесть, которые он задавал на дом ученикам среднего класса. Стирать он тоже ничего не стал. Этим утром в правом углу он написал рукой, дрожавшей то ли от холода, то ли от неожиданной встречи с Букетиком, восемнадцатое октября тысяча девятьсот сорок четвертого года. Это была последняя дата, которую ему суждено было записать в своей жизни, но в тот момент он не придал этому никакого значения. Он отодвинул доску, которая, как выяснилось, закрывала кусок стены, в которой открывалась пещера с пиратскими сокровищами, а проще говоря, ниша. Ориол взял коробку из-под сигар, осмотрелся вокруг и заметил черный шнурок, который уже несколько дней валялся в аудитории. Ему хватило духа открыть последнюю тетрадь и взглянуть на последние слова, которые он совсем недавно написал своей дочери, поведав ей о том, что, похоже, он погибнет из-за кофе с ликером, и добавив обращение к ее матери: дорогая Роза, не держи на меня зла. Он поцеловал тетрадь, положил ее вместе с остальными в коробку из-под сигар, перевязал ее черным шнурком и поместил в тайную нишу. Рядом с коробкой лежал завернутый в тряпки предмет. Он взял его и развернул. Это была девятимиллиметровая «астра» с полной обоймой, имевшая весьма оптимистичный вид хорошо смазанного оружия. Он положил пистолет в карман, несколько раз напутственно похлопал коробку из-под сигар, своего верного сообщника, вновь замуровал пещеру с пиратскими сокровищами с помощью классной доски и подумал ну что ж, пора, осталось полтора часа.

Если А является подмножеством евклидова пространства Rn, функции, заданные на А, называются функциями n вещественных переменных, а если А является комплексно значимым пространством, то речь идет о функциях комплексной переменной. Функциональный анализ изучает функции в конечномерных топологических пространствах, в топологических векторных пространствах, в метрических пространствах и так далее.

— Сеньора.

Отец Аугуст поднял голову и снял очки. Посмотрел на племянницу. Размеренное тиканье часов; чудный портрет Элизенды на стене справа, а по другую сторону оконных стекол — тишина студеной торенской ночи. Они неподвижно, словно замороженные, сидели в изысканной гостиной перед потрескивающим камином, распространявшим то же тепло, что и спустя двадцать лет, когда Марсел и Лиза Монельс решили поразвлечься, срывая друг с друга одежды на том самом ковре, на котором сейчас покоились почтенные ноги Аугуста Вилабру, чья голова сосредоточенно раздумывала над формулой (f + g)(x) = f(x) + g(x), (f · g)(x) = f(x) · g(x), (λf)(x) = λ · f(x), глаза были устремлены на племянницу и Бибиану, а сердце понимало, что между двумя женщинами возникло странное и несколько затянувшееся молчание.

— Да, что такое, Бибиана?

Элизенда поднялась и вышла, не дожидаясь объяснений. Слышатся голоса, хлопает входная дверь, и в комнату входит Ориол Фонтельес с перекинутым через руку пальто, который тут же понимает причину недомолвок Бибианы и Элизенды. В дом Грават пожаловал дородный каноник. Учитель подошел к нему и сердечно поприветствовал, а Элизенда сообщила своему дядюшке, что это местный учитель и автор ее портрета. Отец Аугуст восторженно поздравил художника с великолепной работой и учтиво поинтересовался у него, может ли он быть ему чем-то полезен.

Нет, спасибо. Потому что я пришел поцеловать Элизенду и заняться с ней любовью, борясь с желанием сказать ей прощай навсегда, потому что, скорее всего, мы больше никогда не увидимся.

— Так вот… — обратился он к Элизенде, — я пришел за книгами, которые давал тебе почитать. Которые давал вам.

Элизенда на секунду замерла в растерянности, но потом любезно улыбнулась своему возлюбленному, указала на кресло и сказала присядьте, присядьте, сеньор Фонтельес, взяла его пальто и вышла из комнаты.

Сеньор Фонтельес сел в кресло и сказал дородному канонику этот проклятый ветер с гор дул весь божий день, а отец Аугуст ответил и не говорите, у меня так голова разболелась, что я бы с удовольствием уже отправился в постель.

После чего отец Аугуст замолчал, и Ориол тоже. Священник нацепил очки и рассеянно убедился в том, что множество вещественных функций имеет структуру коммутативного кольца с единицей, а Ориол взглянул на портрет и подумал я пришел повидаться с тобой, потому что не думаю, что доживу до утра. Это слишком долго объяснять, потому что я — твой любовник втайне от всех, но одновременно я еще много чего втайне от всех и от тебя тоже. Я устал, мне страшно надоело вести жизнь, полную тайн, и я мечтаю о смертном покое.

— А какие книги вы давали моей племяннице? — Отец Аугуст закрыл свою книгу, с любопытством приготовившись скоротать славный часок с приятным юношей.

— Да ничего особенного… так, кое-какие книги, которые я дал ей почитать… Сеньора — прекрасный читатель. И поскольку здесь так мало ценят культуру…

— Крестьяне, — фыркнул отец Аугуст. — От них нельзя требовать слишком многого. Коровы, сенные луга, барашки, прыгающие по крутым горам козы, центнеры пшеницы для дома, да чтобы теленок рос без проблем… Вот и все их амбиции.

Тик-так. Дежурная улыбка Ориола. Снаружи — холодное безмолвие, а в гостиной — уютное потрескивание искрящихся дров в камине. Элизенда все не возвращалась, и у Ориола возникло желание ответить вашему семейству следовало бы поблагодарить крестьян за коров, барашков и бессчетное количество трудодней на сенных лугах, разбросанных по всему миру.

— Полагаю, вы думаете, что дом Грават живет за счет того же самого, — вдруг сказал ясновидящий каноник. — Но обладание тысячью, а не двумя десятками овец открывает перед тобой весь мир. Не правда ли, юноша?

В этот момент появилась Элизенда с двумя книжечками, которые она положила на журнальный столик, но ее дядюшка тут же с любопытством потребовал дай-ка мне их, интересно, что тебе давал почитать сеньор учитель, и Элизенда неохотно протянула ему две книжки, маленькие, в потемневших от времени обложках. Отец Аугуст вновь надел очки, которые тут же слезли у него на кончик носа; открыл первую книгу и ничего не сказал. Достаточно бегло пролистал ее и бросил поверх очков взгляд на учителя; потом с некоторым удивлением изучил вторую книгу.

— Надо же! — только и сказал он, кладя книги на столик.

С натянутой улыбкой на лице Элизенда вручила их Ориолу, в то время как отец Аугуст, вновь сняв очки и держа их в руке, пристально разглядывал учителя.

Они вновь обсудили назойливый ветер с гор и количество барашков. Отец Аугуст поведал, что завтра, в крайнем случае послезавтра он должен по требованию епископа вернуться в Сеу, и молился о том, чтобы не перекрыли проезд через перевал Канто. Чтобы не молчать, Ориол рассказал о том, что, по слухам, вполне возможно, что на следующий учебный год в Торену направят еще одного учителя, потому что с каждым днем здесь все больше детей. Элизенда проинформировала Ориола о том, что уже не будет иметь для него никакого значения, ибо к этому времени он уже будет мертв, а именно что на следующей неделе сюда на несколько дней приедет мой муж. Впрочем, она сказала это, чтобы досадить своему дяде, который в последнее время не прекращал настаивать на том, что место женщины — подле своего мужа, а она на это непременно отвечала, что подле Сантьяго постоянно находятся другие женщины, к тому же в немалом количестве, и отец Аугуст говорил Пресвятая Богородица и осенял себя крестом, после чего Элизенда решительно пресекала дальнейшую дискуссию и заявляла мое пожизненное место — дом Грават, и больше я об этом ничего не хочу слышать.

— Будет очень приятно с ним познакомиться, — сказал Ориол.

Потом посмотрел Элизенде в глаза. Она ответила ему столь же выразительным взглядом, и тогда Ориол встал, поскольку не было никакого смысла продолжать неудавшийся визит; он простился с каноником и направился к двери.

— Книги.

Священник очками указал на книги. Книги. Элизенда взяла их и протянула Ориолу, говоря вы пришли за книгами, а уходите с пустыми руками. Поскольку каноник тоже встал и, судя по всему, имел намерение выйти в прихожую, Ориол навсегда простился со своей возлюбленной прямо в гостиной, вежливо пожав ей руку и бормоча что-то вроде вы же знаете, если вам еще что-то понадобится… а также всего вам доброго, сеньора, спокойной ночи. Закрыв за собой входную дверь, он взглянул на книги при свете фонаря, висевшего у входа в дом Грават. «О подражании Христу», приписываемое Фоме Кемпийскому, и каноническая биография отца Альфонсо Родригеса, написанная его единоверцем, иезуитом по имени Л. Жакоби.

Когда отец Аугуст наконец уединился в своей комнате, Элизенда встала, посмотрела на уютные языки пламени в камине и пошла за пальто. Она не удосужилась известить о своем уходе Бибиану, чтобы той не вздумалось останавливать ее или советовать проявлять благоразумие; ведь Бибиана прекрасно понимала, что для ее девчушки все это может выйти боком, и уже несколько дней взглядом предупреждала ее об этом.

Элизенда вышла через заднюю дверь, ту самую, сквозь которую когда-то сбежала ее мать. В лицо ударила волна ледяного холода. Всего десять дней назад в Торене выпал первый снег, но накануне температура резко упала, очевидно желая продемонстрировать, что она на стороне зимы. Пасмурное, словно нахохлившееся небо и новолуние. Снежная белизна придавала мертвенно-бледный оттенок пустынным улицам и лицу Элизенды. Когда она уже направлялась к одиноко стоящему зданию школы, ей показалось, что вдали раздались какие-то завывания или что-то в этом роде, словно волки вновь сбились в стаю в районе Тоссала или возле утеса Аркер. Она постучала в классное окно совсем тихонько, но ей показалось, что этот звук отдается эхом во всех уголках Торены. Вновь послышался далекий вой волков. Никакого ответа. В школе никого нет. Где же Ориол, подумала она. Она только хотела спросить его, что означал его взгляд, что происходит, чего ты боишься, что ты хотел сказать мне, но не смог по вине моего дяди. Она вновь постучала в стекло, а потом прислонила лицо к окну, чтобы рассмотреть внутренние помещения здания. Никого. Ориол, что означал твой взгляд. Именно в тот момент я навсегда утратила ощущение счастья, да, я перестала быть счастливой раз и навсегда. Сейчас, сидя со слегка склоненной головой на скамье для почетных гостей, Элизенда Вилабру не услышала, как Газуль сказал святой отец удаляется; вернее, его уносят отсюда, поскольку сам он не может и шагу ступить, и, думаю, сейчас нам скажут, что торжественный акт завершен; ты должна радоваться, потому что в целом церемония получилась очень прочувствованной. Правда? Эли! Ты слышишь меня? Ты хорошо себя чувствуешь?

Элизенда не чувствовала себя ни хорошо ни плохо; она вернулась во времени на шестьдесят лет назад, в ту холодную ночь, когда настойчиво барабанила в стекло школьного окна, не зная, что вот-вот навсегда утратит свое счастье, потому что в недобрый час мне вновь послышались завывания, и на этот раз мне показалось, что они исходят изнутри, и тогда я испугалась и открыла входную дверь, и меня почему-то совсем не удивило, что она легко поддалась мне, и я вступила в темноту школьного коридора и позвала Ориол, Ориол. Завывания теперь были слышны гораздо лучше, но все равно оставались далекими. Они доносились из-за левой двери; как раз в этот момент я снял наушники, чтобы немного передохнуть, и отдал себе отчет в том, что дверь чердака бесшумно открывается; вот болван, подумал я, ты же не запер как следует дверь, сейчас из нее покажется черное дуло пистолета Тарги. Он даже успел подумать а ведь об этом я уже не успею рассказать своей дорогой доченьке, не знаю, как тебя зовут. Дверь распахнулась. Это был не Тарга, а Элизенда, чей силуэт смутно обозначился в слабом свете керосиновой лампы, наводнявшей чердак едким запахом и слегка разгонявшей тени. Мирный деревенский учитель наставил на вошедшую женщину пистолет. И в этот момент изобличительная рация издала некое подобие завывания, и оба услышали голос радиста из третьей бригады, говорившего готов к сеансу связи, хота-пять.

— Что это? — в ужасе спросила она.

Вот тогда-то я и обнаружила этот страшный, немыслимый обман: койки или что-то в этом роде, рваные одеяла, бензиновая горелка, рация, которая шипела, и издавала звуки, напоминавшие далекий вой волков, и настойчиво повторяла хота-пять, хота-пять, и мой жалкий возлюбленный с запятнанными красным коммунизмом и анархизмом руками, наставивший на меня пистолет и глядевший на меня испуганно и, как мне показалось, пристыженно; он только и смог произнести как ты вошла.

Это были последние слова, с которыми он обратился ко мне в этой жизни. Как ты вошла, кто позволил тебе вмешиваться в мою жизнь и в мое предательство. Испуганная и возмущенная, я ответила ему, что вошла благодаря любви, что движет солнце и светила, а то, что я увидела здесь, было осквернением тех прекрасных слов и чувств, которыми так любовно окутывал меня он, его глаза, его руки, бог мой. Ну, что ж ты не стреляешь? Только тогда Ориол осознал, что она все еще находится под прицелом его пистолета. Он опустил оружие и положил его на стол, где стояла рация. Элизенда была так ошеломлена, что ей пришло в голову лишь одно: ведь я так люблю тебя, как ты можешь так поступать со мной, Ориол. Тогда он поднялся со скамеечки, на которой сидел, а я исчезла из его жизни, возмущенная, униженная, оскорбленная, растерянная, и, безмолвно заливаясь слезами, вышла из школы и направилась к дому, откуда мне, конечно же, не следовало выходить в поисках немедленной разгадки его немого взора.

Это была ночь горя и тоски. Обман мужчины, которому она безоглядно доверила самые сокровенные мысли и чувства, глубоко ранил ее. Этой ночью сердце ее было окончательно разбито подлостью человека, который предал память о моем отце и брате, который коварно проник в мой дом, позволив мне позировать для портрета и безумно влюбиться в него. За всю свою долгую жизнь Элизенде Вилабру никогда больше не суждено будет пережить столь глубокий и всепоглощающий приступ мучительных сомнений, как тот, что я испытала в самую страшную ночь своего крестного пути. О, какая немыслимая боль!

64

Всякий раз, когда Марсел Вилабру собирался провести выходные на пляже, он выводил из гаража на улице Пау-Кларис свой шикарный внедорожник и, включив автопилот, вылетал на автостраду, одновременно обсуждая с Карминой по телефону требующие немедленного решения вопросы. Однако никогда еще не случалось, чтобы незнакомая женщина, решительно распахнув дверцу его автомобиля, бесцеремонно уселась на пассажирское место. Когда он это увидел, то о чем только не подумал. Сначала об ЭТА и ГРАПО, однако эти мысли он тут же отбросил, потому что в таком случае он уже лежал бы скрючившись в багажнике какой-нибудь машины с мешком на голове, трясясь на выбоинах, чтобы потом поведать о своем приключении полиции и знакомым, произнося тост за благополучное освобождение или жалуясь на то, что пришлось платить выкуп. Но самой сильной эмоцией, охватившей его при виде незнакомки, было профессиональное раздражение, ибо он ежемесячно выкладывал немалую сумму для обеспечения своей личной безопасности, и вот на тебе, в твоей личной машине чудесным образом спокойно располагается какая-то женщина. А два его телохранителя, по всей видимости, в этот момент пытаются отыскать его в офисе, вооружившись переговорными устройствами, дабы придать себе значительности и заодно содрать с него дополнительные пятьсот евро в качестве прибавки к месячному жалованью. Все это вихрем пронеслось у него в голове, хотя к машине он подходил с размышлениями о том, как вынудить «Барсу» предоставить им эксклюзивное право на полную экипировку первого состава команды; он сделает им предложение, от которого они не смогут отказаться, и тогда они пошлют куда подальше этот долбаный «Найк», черт бы его побрал.

— Что вы здесь делаете?

Женщина была полненькая, с живыми, приветливыми глазами. Наверняка неплохо трахается. Несколько необычная манера поведения, нечто среднее между фатализмом и покорностью, это обычно свойственно упорным людям.

— Я должна вам кое-что сообщить.

— Немедленно выйдите из моей машины, или я позову охрану.

— Ваши телохранители в данный момент, должно быть, спускаются по пандусу; похоже, они потеряли вас из виду.

— Откуда вы знаете, что…

— Пять часов ожидания в приемной «Бруспорта» помогают многое понять.

Уволенная служащая. Жена уволенного работника. Представитель этих проклятых профсоюзов. Бывшая сотрудница, которая желает предъявить претензии по поводу резонансной истории со смолой, вызывающей астму.

— Если вы хотите со мной о чем-то поговорить, то вам следовало записаться на прием по личным вопросам.

— Это невозможно. У вас очень эффективные фильтры, сеньор Вилабру.

— Что вы хотите? — Поведение, тон и жесты, свидетельствующие о нетерпении и власти.

Оба телохранителя с озабоченными лицами наконец добрались до автомобиля. Один из них наклонился и заглянул в окошко:

— Нам сказали, что… — Он посмотрел на незнакомку профессиональным вопрошающим взглядом. И обращаясь к сеньору Вилабру: — Все в порядке?

Что не на шутку обеспокоило Марсела Вилабру-и-Вилабру, так это что оба его телохранителя могли поверить, будто он заводит шашни с такими невзрачными женщинами, как эта упрямая незнакомка, да еще и вздумал болтать об этом в офисе. В этот момент негромко зазвучала мелодия увертюры «Светлый праздник» Римского-Корсакова, и он, изобразив на лице смирение, как это случалось всякий раз, когда звучала тема увертюры «Светлый праздник» Римского-Корсакова и рядом с ним находилась женщина, сказал слушаю, Кармина.

— «ИКЕА» согласна.

— А Бедоньи? — словно внезапно проснувшись.

— Он летит в Стокгольм.

— Аннулируй мою бронь в Антибы. Я хочу сегодня же вечером быть в Стокгольме.

— Напоминаю вам, что в понедельник у вас встреча в Ватикане.

— Я помню. Если будет нужно, я отправлюсь из Стокгольма прямо туда. Ах да, и передай мои извинения Натали. — Краем глаза он заметил, что охранники отошли от машины, чтобы не слушать разговор. Бывшая же сотрудница, жаждавшая компенсации, упорно и спокойно продолжала занимать место штурмана. — Скажи ей, что я позвоню. Пошли ей букет цветов, ну таких… Впрочем, не знаю, на твое усмотрение. Ах да! Те цветы, как их… георгины. Они ей очень нравятся. Пусть будут георгины.

Он нажал кнопку отбоя, даже не простившись с Карминой, и вздохнул. Потом, обращаясь к одному из телохранителей:

— Я еду в аэропорт.

Не глядя на незнакомку, сказал сеньора, у меня очень много дел. Будьте добры, сделайте одолжение, выйдите из машины. Вместо ответа женщина протянула ему большой, довольно увесистый конверт. Марсел с любопытством и одновременно с опаской взял его. Шантаж. Шантаж прямо под носом у службы безопасности. Застать его с такой женщиной… Как это могло произойти?

— Это копия письма, которое вам отправил ваш отец, когда вы родились, пятьдесят семь лет назад. Оригинал у меня. — Она открыла дверь. — Внутри вы найдете мою визитку. С телефонами и другими моими данными.

— Это что, шутка?

— Пожалуйста, прочтите письмо и отнеситесь к написанному там со всей серьезностью. Если позволите, мы потом поговорим.

Заинтригованный Марсел Вилабру разорвал конверт. Внутри были листы с набранным на компьютере текстом. «Милая моя доченька, не знаю, как тебя зовут», — прочел он верхнюю строчку, не вынимая листы из конверта. И взглянул на женщину:

— Мне кажется, вы ошибаетесь. У моего отца не было дочери.

— Нет. Это ваш отец, и он пишет вам, хоть и называет вас доченькой. Думаю, позже вы все поймете.

Она вышла из машины. Прежде чем захлопнуть дверь, сказала позвоните мне, когда прочтете.

Полет в Копенгаген прошел на одном дыхании. Он не стал есть, не воспользовался возможностью выпить бокал шампанского, ничего такого. Вместо того чтобы вновь пройтись по материалу и документации «ИКЕА» (в конце концов, он знал все это наизусть), он дважды перечитал письмо знаменитого учителя Фонтельеса к дочери, которой на самом деле, если верить полубезумной незнакомке, был он. Потом неотрывно смотрел в иллюминатор. В ВИП-зале копенгагенского аэропорта он рассеянно попробовал орешки, которые поставили перед ним на столик, и вновь перечитал, на этот раз по диагонали, многочисленные листы странного письма. Потом снова посмотрел на визитную карточку женщины: имя, электронная почта и телефон. И еще адрес в Сорте.

Внезапно очнулся, взял кипу листов и направился к измельчителю бумаги. Засовывал один за другим листы в шредер, извлекая стоны боли из воспоминаний Ориола; в последний момент оставил себе карточку женщины. Решительно, резким движением схватил папку с документацией по Саверио Бедоньи и «ИКЕА» и вышел из ВИП-зала как раз в тот момент, когда мягкий, завораживающий голос объявлял рейс в Стокгольм.

Рим, особенно после Стокгольма, являл собой хаос, шум, беспорядок, рискованное, феерически безрассудное вождение, крики и десять тысяч церквей на семи холмах. Его мать проявила такт, забронировав номера в разных отелях, поэтому Марселу Вилабру пришлось звонить Элизенде, чтобы известить ее о том, что он зайдет в ее апартаменты перед ужином. Судя по всему, синьора Вилабру заказала столик в том же отеле, синьор, и собиралась поужинать одна или с Газулем, что, собственно, было одно и то же. Таксист-самоубийца доставил его в отель матери, расположенный рядом с Ватиканом. Начинало темнеть, и купол собора уже был освещен.

Неподвижно застыв на диване в своем шикарном номере, положив руки на колени и погрузившись в воспоминания, Элизенда долго молчала, после чего наконец произнесла Рома, будь добр, прочти мне эти записи.

— Мама, я их уничтожил.

— Идиот.

— Нет. Так тебе придется поверить мне на слово. — К Газулю: — Ты не мог бы ненадолго оставить нас наедине?

— Не уходи, Рома.

Газуль, как обычно, оказавшись между двумя объектами его преданности, взглянул на Марсела как загнанный зверь. Он уже был слишком стар для таких игр. Жестом Марсел дал ему понять, что он может поступать, как ему заблагорассудится, и Газуль вновь сел со вздохом, но не облегчения, а муки, поскольку, помимо страданий от артрита, терзавшего его правое колено, он знал, что сейчас разразится буря.

— Согласно этому письму, твой святой Ориол Фонтельес был маки, коммунистом, и нетрудно догадаться, что к тому же и твоим любовником.

— Это все гнусные измышления. И желание уязвить меня.

— Я не очень-то разбираюсь в святых, — продолжил Марсел, не обращая внимания на этот комментарий, — но если Фонтельес не тот, кем его официально признали, завтра нельзя совершать обряд беатификации, разве не так?

Две секунды на обдумывания новой оборонной стратегии.

— Ты спрашиваешь о подробностях жизни человека, принявшего мученическую смерть, и не хочешь даже узнать, действительно ли он был твоим отцом или нет.

— Мне все равно.

— Что? — уязвленная, негодующая.

— Да, именно так, мама, мне на это наплевать. — Еще более решительным тоном, не давая Элизенде времени на ответ: — Я готов устроить скандал в память о том, что ты устроила мне двенадцать лет назад.

— Пожалуйста, Марсел, имей…

— Тебе вообще не следовало бы здесь находиться, — сухо перебил он Газуля, — так что помалкивай. — Элизенде: — В общем, завтра твоего святого не причислят к лику Блаженных.

— Так, прекрасно. Что ты хочешь взамен?

— Все.

Молчание. Рома Газуль был на грани инфаркта, а Элизенда второй раз в своей жизни подумала Ориол, как же плохо я все делала; твой собственный сын хочет, чтобы я умерла от горя, так же как ты, когда испуганно наставил на меня пистолет, раскрыв все свои секреты; а ведь у него твои глаза и твой профиль. Или вы оба принадлежите к той проклятой породе, что явилась на свет, чтобы умножить мои несчастья? Она в ошеломлении распахнула незрячие глаза, словно они все видели.

— Что значит «все»?

— Ты прекрасно знаешь. Все. И если хочешь, уезжай в свою Торену и молись там сколько угодно за святого Фонтельеса.

Если бы она не была слепой, если бы ей было меньше лет, если бы здесь не было Рома, она бы влепила своему сыну пощечину.

— Ты хочешь убить меня, да?

— Нет, мама, ради бога! Просто пойми, мне уже пятьдесят семь лет и я хочу распоряжаться тем, что по праву принадлежит мне, не спрашивая у тебя разрешения. Ни о чем! Только и всего. Это ведь так просто, разве нет?

— Хорошо. После процедуры беатификации я подпишу документ об отречении от прав на компанию. — Повернувшись к Газулю: — Подготовь его к завтрашнему дню.

— Это ошибка, Элизенда.

Мать и сын разом сказали замолчи, не вмешивайся; и это было единственное, в чем они проявили согласие. Ах да, еще они договорились о том, чтобы Мерче села на самолет в Барселоне и прилетела в Ватикан в длинном темном платье (необходимые расходы ей, разумеется, будут компенсированы). Да, Мерче, исключительно для участия в церемонии, это действительно так. Выслушав аргументы Газуля, Мерче Сентельес-Англезола-и-Эриль, бывшая Вилабру, сказала ну хорошо, договорились, но только на церемонию, и продиктовала семейному адвокату номер своего текущего счета, на который он должен был перевести свои аргументы.

— Что там с «ИКЕА»? — спросила сеньора Элизенда, когда все было улажено.

— Мама, ты же только что вышла на пенсию.

— Нет; до завтрашнего дня и окончания церемонии беатификации я не на пенсии.

Марсел покачал головой, восхищенный характером своей матери, и сказал ей, что Бедоньи и «Бруспорт» приобретают сорок пять процентов трех дочерних компаний, поскольку кооперация — стержень развития.

— Это стоит того?

— И в краткосрочной, и в среднесрочной, и в долгосрочной перспективе. Это большая операция. — И с некоторой долей иронии доченька моя, не знаю, как тебя зовут, подытожил: Большая Операция.

— Ты действительно не хочешь знать, был ли Ориол твоим отцом?

— Нет. До свидания, до завтра.

— До свидания, сын. И да проклянет тебя Бог.

Она вошла в кабинет алькальда с провалившимися от бессонной ночи глазами, тихонько прикрыла дверь и села на стул. Помещение провоняло табачным дымом, смешанным с алкогольными парами. Устремив взгляд куда-то вдаль, постучала пальцами по столу в такт своим мыслям и приготовилась терпеливо ждать, поскольку решение было принято заранее.

Валенти Тарга пришел меньше чем через пять минут, думая с тех пор как мой Букетик приехала сюда, она ведет себя просто несносно, о, женщины, женщины, какого хрена я всякий раз впускаю их в свой дом, если прекрасно знаю, что они только усложнят мне жизнь. Алькальд был одет явно наспех, не успел побриться, и все лицо его вопрошало: ну, что с тобой приключилось на этот раз?

— Учитель.

Не снимая пальто, Валенти Тарга уселся на свой начальнический стул. Было очень заметно, что его извлекли из теплой постели.

— И что не так с товарищем Фонтельесом?

— Обыщи школьный чердак, и все поймешь. — Элизенда Вилабру с силой вдохнула затхлый воздух кабинета, подвинула стул поближе к столу и облокотилась на него. Ее слова были пронизаны ненавистью и болью.

— Он обманул всех нас, а я никому не позволяю так поступать со мной.

— О чем ты?

— Убей его.

— Разве вы… Разве вы с ним не…

— Убей его.

65

«Евромед» постепенно сбавлял скорость, словно давая пассажирам последнюю возможность полюбоваться ослепительными видами Средиземного моря. Когда он остановился, раздалось нечто похожее на вздох облегчения, и открылись некоторые двери. Тина вышла из вагона, и на нее тут же накатила волна тепла, которого ей не хватало в поезде. А ведь был март.

Как и предполагалось, группа пенсионеров ровно в назначенный час завершила экскурсию по замку Пенискола; кто-то рассматривал купленные открытки, кто-то убирал в чехол камеру, и все пребывали в ожидании риса с рыбой, который обещали подать в два часа. Среди отставших от группы она разглядела Баланзо с гармошкой открыток, изображающих различные виды замка. Он вышагивал уверенно и невозмутимо, не обращая ни на кого внимания; у него по-прежнему были тонкие усики, впрочем изрядно побелевшие, и такой живой взгляд, что невозможно было поверить, что ему уже за восемьдесят. Когда она сказала, что ее зовут Тина Брос, что она делает репортаж о церквях и кладбищах Пальярса и уверена, что он сможет ей помочь, то заметила, что мужчина насторожился; он свернул гармошку открыток, словно это была необходимая предосторожность, и сказал вы ошибаетесь, сеньорита.

— Андреу Баланзо, родом из Поблы, помощник алькальда Валенти Тарги. Вы замешаны в пяти убийствах, которые так и не были подвергнуты судебному разбирательству. Я ошибаюсь?

Она сглотнула слюну. Момент был критический: или Баланзо пошлет ее куда подальше, или произойдет то, что в конце концов и произошло. Мужчина явно испугался, почувствовал, что земля уходит у него из-под ног, и предложил незнакомой сеньорите встретиться после обеда и выпить кофе. Однако она не попалась на эту удочку и сказала ему после обеда вы уезжаете на автобусе. Так что я приглашаю вас пообедать отдельно от группы.

Она взяла его под руку, словно помогая идти своему дорогому дедушке.

— Они нас хватятся.

— Что ж, пусть плачут. Не беспокойтесь, на автобус вы не опоздаете.

Вместо риса с рыбой они съели рис с овощами в ресторанчике, сиротливо стоящем за пределами зоны массового скопления туристов. Тина солгала (чего обычно никогда не делала), что ей обо всем поведал один выживший в тех событиях коллега, который и назвал имя Баланзо, и заверила его, что ему нечего бояться, потому что с наступлением нового века все преступные деяния политического толка утратили свою силу за давностью лет, и даже продемонстрировала ему страницу из правительственного вестника, где речь, правда, шла о субсидиях на литературную, художественную и музыкальную продукцию.

— Я не обязан вам ничего рассказывать.

— Да нет, обязаны, потому что в противном случае я вымараю ваше имя в грязи, сеньор Баланзо. — Она улыбнулась, поднося ко рту полную ложку риса, слишком хорошего для подобной ситуации. — И никто вам не поможет.

— Разве вы не сказали, что в моем случае действует срок давности?

— Да, это так, но я вас вымараю в дерьме. Я журналистка. — Изобретая на ходу: — Вы же прекрасно знаете, как это делается: ваша фотография, передача на телевидении, ведущая, горящая желанием вызвать полемику…

— Я лишь подчинялся приказам, и все делалось исключительно в силу необходимости.

— Не сомневаюсь. Как умер Ориол Фонтельес?

— Кто?

— Учитель торенской школы.

Прошло уже пять минут, как сеньора покинула кабинет, но аромат ее духов по-прежнему витал в воздухе. Между тем Тарга застыл на стуле, думая вот уж не повезло ей с трахальщиком; думая а ведь я за тобой следил, думая вот сукин сын, если это правда, что ты меня предал, я тебя раздавлю, как блоху, пусть потом у меня и будут проблемы. Он поднял растрепанную голову и спросил что еще?

Телеграмма. Незнакомый солдат лично доставил ему телеграмму. Из штаба генерал-капитана. Секретно. Угостите его кофе в таверне Мареса, сказал он. Потом жадно вскрыл телеграмму, надеясь на премию, похвалу, ласку, ятебялюблю, черт возьми, пусть всего одно-единственное ятебялюблю от кого угодно.

КОНФИДЕНЦИАЛЬНО ТЧК

ОТНОСИТЕЛЬНО ЗАПРОСА ИНДИВИДУУМЕ ОССИАН ЕДИНСТВЕННЫЙ СЛЕД ВОСХОДИТ ШЕСТОМУ ВЕКУ ШОТЛАНДИЯ ТЧК ПОЭТ ТЧК НЕПОСРЕДСТВЕННОЙ ОПАСНОСТИ НЕТ ТЧК ОБНИМАЮ ТЧК ДА ЗДРАВСТВУЕТ ФРАНКО ТЧК ВЕНАНСИО ТЧК

Непосредственной опасности нет. Баланзо, Аркадио, крикнул он. И приказал обоим парням идти в школу и основательно обыскать всю ее снизу доверху, включая чердак, не упустив ни одного прилагательного и ни одного притока, и чтобы немедленно доложили ему обо всем, что обнаружат. Его помощники не успели еще отправиться выполнять приказ, когда телефон в приемной начал фырчать и испускать дым, Торена, это Сорт, Торена, детка, ты меня слышишь? Слушаю, Сорт, дорогуша, я слушаю. Передай алькальду, что по горам перемещаются сотни маки, они в Эстерри, Валенсии, Изиле, Алинсе, Эскало и даже, говорят, в Байяске. Пресвятая Богородица. Ты уверена? Сорт! Ты меня слышишь, дорогуша? Я спрашиваю, ты уверена? Сорт! Да, Торена, сейчас все линии… ой! Здесь все вокруг на нервах. Мне говорят, чтобы ты сказала алькальду даздравствуетиспания. Представляешь, а у нас все спокойно. Подожди минуточку, Сорт. Да, Эстерри, слушаю тебя, красотка, говори. Нет. Правда? Вот напасть, Эстерри. Сорт, Эстерри сообщает, что вся зона заполнена солдатами-коммунистами. И у нас тоже. Пресвятая Дева Мария. А у вас, Торена? Здесь пока все спокойно. Я должна повесить трубку, Торена. Пока, Сорт. Пока, Торена.

— Да, сеньор алькальд, так мне сказали. И еще даздравствуетиспания.

— Мать твою, бляха-муха! Если они сюда заявятся, мы им покажем кузькину мать, даздравствуетиспания, Синтета. Не отходи от телефона.

— Да, сеньор алькальд.

Баланзо и Гомес Пье. И еще этот, с топорщащимися бровями, как там его… не помню, и еще три молчаливых парня. Школа может подождать. Все следят за телефонными сообщениями, все в фалангистской форме и с пистолетом в кобуре, все с нетерпением ждут, когда какой-нибудь бандит решится войти в Торену.

— В общем, сами знаете. Я на минутку домой, побриться. Каждый остается на своем месте, и оденьтесь потеплее.

— Откуда они явятся?

— Возможно, из Эспота. Нам остается только ждать.

— А если сообщить жандармерии, что…

— Гражданской гвардии и так хватает работы… А мы сами с усами, бляха-муха.

В этот день взвод фалангистов провел утро между мэрией и наблюдательными постами, а Тарга донимал телефонистку Синтету, приказывая ей беспрестанно звонить в Сорт, обозревал окрестные горы, курил и ждал наступления врага, который все никак не показывал носа; во время большой перемены он все же прошелся мимо школы, но даже не задержался возле нее. Дети в этот день не вышли играть на улицу, потому что было холодно, и учитель рассказывал им сказку. Не может быть, подумал Тарга. Прежде чем товарищ Фонтельес поднял голову и увидел его, алькальд бросил окурок и направился к дому Мареса, где собирался пообедать вместе со своим Букетиком, которая была немного грустной и очень странной.

Ориол же весь день думал о прошедшей ночи и о той, что ему предстояла сегодня; он машинально продолжал помечать красным карандашом орфографические ошибки в диктанте Карме, младшей девочки из дома Кульерес, которая уже несколько дней была в высшей степени невнимательна, поскольку была озабочена лишь поступлением в швейную мастерскую Сорта и только об этом все время и твердила. Впрочем, может быть, она была влюблена. Он целый день ждал решающего визита Тарги, который почему-то все никак не приходил, и с трудом сдерживал желание сбежать в горы, чего ему никак нельзя было делать, потому что после семи часов вечера хота-пять должен был выйти на связь, и ему было сказано, что этот сеанс связи имел существеннейшее значение для установления контакта между двумя бригадами, располагавшимися по обе стороны от Монтсента. Он пребывал в полуобморочном состоянии, и не только из-за страха, но и потому, что всю ночь напролет осуществлял связь между двумя бригадами, которые в потемках двигались в сторону соответственно Валенсия-д’Анеу и Эстерри, в то время как основной костяк сил сосредоточился в Валь-д’Аран. Теперь же, утром, когда рация молчала, он, борясь со сном, продолжал отмечать орфографические ошибки, на этот раз Жауме Серральяка, хотя этот ученик ошибался редко; несмотря на плохо скрываемую отстраненность, которую этот мальчик демонстрировал по отношению к учителю, он испытывал такую жгучую потребность знать все и вся, что в поисках знаний все же вынужден был к нему обращаться. Пока Ориол вылавливал в диктанте лишние знаки ударения, бригада номер четыреста десять в условиях сильнейшего холода и небывало морозного воздуха подходила к Бордесу, а бригаде номер одиннадцать не удалось занять северный вход в Вьельский туннель, ибо мы, о господи, прибыли сюда сражаться не со стихией, а с франкистской армией. Зато пятьсот пятнадцатая бригада, подошедшая со стороны Канежана, заняла долину Торан и, следуя вдоль русла Гароны, устремилась к свободе.

— В этом слове буква «h» — лишняя, Жаумет.

— Ну да, конечно.

В обед алькальд объяснил ситуацию всем молчаливым посетителям таверны Мареса, сказав, что если явится хоть один партизан, он тут же подвесит этого сукина сына за яйца, а Букетик, дождавшись, пока Тарга завершит свою пламенную речь и сосредоточится на чечевице, тихонько поведала ему о своих страхах и полной уверенности в своей правоте. Поэтому-то она так и нервничала.

— Ты уверена?

— Если это не он, то его брат-близнец. Клянусь тебе.

О женщины, вы даже ягненка от барана отличить не можете, бляха-муха.

— Это ведь очень серьезно.

— Неужели ты думаешь, я могла бы все это выдумать, милый?

До семи часов вечера ему не надо было выходить на связь. Если только вечер для него вообще настанет. Лейтенант Марко со своими людьми, подвергаясь смертельной опасности на гребнях гор или в вековых лесах Жердар-де-Сорпе, имели целью спровоцировать различные инциденты в пяти или шести населенных пунктах, расположенных вдали от границы, дабы создать хаос и не позволить франкистской армии подойти к перевалу Бонайгуа. А он проверяет тетрадку Жаумета Серральяка из дома Льизет. Он знал, что Вентура рано или поздно непременно появится в Торене. Поэтому он совершил безумство и, воспользовавшись тем, что холод немного отступил и ученики как старших, так и средних и младших классов вышли на большую перемену во двор, где бегали за тряпичным мячом, поднялся на чердак, включил рацию и, настроившись на волну лейтенанта, сказал хота-пять вызывает Марко, хота-пять вызывает Марко; и вдруг совершенно отчетливо услышал их позывные, поскольку, по всей видимости, они уже находились не в зоне Сорпе, а гораздо ближе. Тогда он сказал волк и пять гиен не вылезают из норы, они все сидят в норе, и тут же прервал сеанс, выключил рацию, спустился с чердака и успел еще разнять Нандо и Алберта из дома Баталья, не на жизнь, а на смерть сражавшихся из-за сомнительного гола.

— Эй, парнишка, подойди сюда, как тебя зовут?

— Жаумет.

— Из какого ты дома?

— Из дома Льизет.

— Из дома каменотеса?

— Да, сеньор.

В кухне Бибиана выстраивала на полке банки с вареньем, надраивала до блеска кухонную плиту и говорила что же с ней такое, что с ней такое, ах, похоже, все слишком серьезно; боль каменной глыбой давит на ее нежную душу, она убьет ее; это ведь не плач, это чистый вой, она словно объявила войну самому Богу. Ах, и ведь у меня нет никакого снадобья против такого безмерного горя! А в это время в гостиной, перед своим портретом, Элизенда изливалась безмолвным и горьким потоком слез, борясь с искушением пойти в школу, крепко обнять Ориола и спрятать его от врагов. Которых она же сама и натравила на него. Тогда она брала в руки фотографию с изображением своего улыбающегося брата и сердитого отца и вновь ощущала у себя внутри гневное кипение, сметавшее все на своем пути, ибо никому нельзя обманывать и предавать меня. А через минуту на нее снова водопадом накатывала река слез, и она говорила Ориол, Ориол, как ты мог оказаться таким вероломным, и это после того, как добился того, чтобы весь мой мир сузился до тебя единственного.

— Девочка… Выпей этот отвар.

— Я же просила не беспокоить меня.

Бедняжка моя. Что же мне делать, что сказать ей? Если бы я могла убаюкать ее и спеть ей песенку о дурочке из Байяски или о тучной корове из Арестуи, но она уже давно не дает себя укачивать на руках, ах, как же нестерпимо болит эта боль.

Настал час холодных полутеней, и дети выбежали из школы, весело визжа, радуясь скорому возвращению домой, где их ждал хлеб с маслом на полдник, а в это время в Валь-д’Аран наступавшие укрепили свои позиции и четко обозначили линию фронта, а франкистские телефоны лопались от натуги, требуя подкрепления. Тайная вечеря, которую он приготовил в тиши пустынной школы, состояла из остатков тушеного мяса, которое ему дала два дня назад Басконес, стремящаяся подкормить патриотов, и которое он с помощью вареной картошки, хлеба и глотка вина растянул на несколько дней; он неизбежно возвращался мыслями к своим женщинам: Розе, своей безымянной доченьке и Элизенде, впавшей в оцепенение при виде его пистолета; а ведь, судя по всему, она на него не донесла. Он вдруг осознал, что безмолвие за окном было более густым, чем обычно. Но еще более странным было молчание Тарги, который так и не явился, чтобы бросить ему в лицо tu quoque, ты хотел убить меня, это ведь был ты, негодяй, убийца, мой Букетик мне все рассказала, она же видела страх в зрачках твоих глаз. Почему ты это сделал, ведь ты мой товарищ? А как же Клаудио Асин? И уроки анатомии доктора Тарги? И каудильо, бляха-муха?

Он услышал торопливые, но нерешительные шаги, и перед ним предстал Жаумет, который всегда передвигался бегом, словно спеша поскорее прожить день; уставившись на мясо, чтобы не смотреть в глаза учителю, он, прерывисто дыша, молча застыл на месте.

— Что случилось, Жаумет?

— Он говорит, что какой-то Оссиан ждет вас в церкви.

— Кто?

— Оссиан.

— Кто тебе это сказал?

— Он говорит, что не может этого сказать. Что это просто друг.

До возобновления связи оставалось полчаса, и если ему суждено сегодня умереть, то он не хотел покидать школу.

— А где святой отец?

— Святой отец в Сеу. Этот человек говорит, чтобы я сказал, что вы с ним друзья.

— Никому об этом не рассказывай. Никогда.

— Нет, что вы, сеньор.

— Хочешь поесть немного?

Жауме Серральяк жадно посмотрел на тарелку учителя, но ответил нет, спасибо, после чего бросился бежать домой, не подозревая, что оказался эмиссаром смерти.

Оставшись один, Ориол подумал о Вентуре; может быть, он задумал налет на мэрию. Бог мой, если это так, то я еще могу спастись. Он отодвинул тарелку и на какое-то мгновение испытал некоторое облегчение; у него даже не возникло мысли о том, что об Оссиане он не говорил ни с кем, кроме Валенти. Он оделся и, проходя через классную комнату, взглянул на доску и подумал доченька моя, будь достойным человеком. Выходя из школы, он что-то нащупал в карманах пальто: там все еще лежали книжечки, которые якобы ему вернула Элизенда. Вопреки всему, он улыбнулся.

— Вот теперь я выпью твоего отвара, Бибиана.

Ориол оглянулся на здание школы, и его охватила внутренняя дрожь, потому что он смотрел на школу с того самого места, с которого они с Розой увидели ее в первый раз и с которого на него потом смотрел Ахилл, когда, залечив раны на лапах и набравшись сил, пес решил возобновить свой немыслимый путь на север по невидимым следам Ива и Фабриса, оставив учителя с разбитым сердцем. Ориол постарался обойти здание мэрии стороной.

— И рюмочку коньяка.

— Но, девочка, если ты…

— Коньяк, Бибиана.

Дверь торенской церкви Сант-Пере была приоткрыта. Он осторожно толкнул ее. Внутри — полная темнота. Он ощутил струю свежего воздуха и сырость и услышал еле уловимый металлический звук. Неожиданно вспыхнул электрический свет: зажглась лампочка над алтарем. Когда он понял, что Вентурой, человеком с черными как уголь глазами, и его людьми в масках оказались алькальд Тарга и его фалангисты, уже было поздно.

— Ну здравствуй, товарищ.

Прощай, подумал Ориол. Прощай, дочка. Прощайте, горы. И посмотрел на пятерых мужчин.

— Здравствуйте, товарищи. Что случилось?

Валенти Тарга сделал знак, и двое из мужчин стремительно вышли из церкви. Валенти сел на скамью и с любопытством смотрел на Ориола, в то время как Баланзо обыскивал его, извлекая на свет божий пистолет, «астру», из тех, что обычно использовали маки, сеньорита, говорю вам как есть.

— Но что происходит?

— Надо немного подождать. Почему ты не пришел помочь нам?

— Помочь в чем?

— Только что началось вторжение коммунистов. — Легкий кивок головой: — С каких это пор ты носишь пистолет?

— Да что с тобой? Что мы здесь делаем?

— Ждем. Мы должны убедиться кое в чем; впрочем, сегодня нам предстоит убедиться во многом.

Он сделал знак Баланзо, и тот тоже вышел из церкви, гремя сапогами, поэтому я не знаю, что там на самом деле произошло, пока меня не было, это правда, сеньорита.

Из исповедальни вышла тень, которая по мере приближения к кругу света постепенно превращалась в угрюмого и молчаливого шофера Элизенды. Он расположился рядом с Таргой, который обвиняющим жестом указал на Ориола.

— Ты спишь с сеньорой Элизендой, — бросил он ему.

— К чему это сейчас?

— Я тоже с ней трахался, — продолжал Тарга. — Она очень хороша в постели, не так ли?

— Еще как! Я ведь тоже ее трахал. — Ориол впервые услышал голос Хасинто Маса. — Ах, какая она горячая. Но вы, сеньор учитель, не должны были к ней прикасаться.

— Ничего не понимаю.

— Только не говорите, что не понимаете, о чем мы говорим… — угрожающим тоном заявил Хасинто, засовывая руку в карман и извлекая оттуда мятый блокнот.

— Подай мне пальто, Бибиана.

— Ох! Куда ты идешь, девочка, когда на улице так неспокойно?

— Не занудствуй. Пальто.

Хасинто открыл блокнот и пролистал страницы, мусоля большой палец:

— Ну что, перечислить вам ваши свидания с сеньорой?

— Я действительно не… — Ориол в замешательстве взглянул на Таргу. — Я не понимаю, в какие игры ты играешь?

Тарга натужно рассмеялся и сказал ни в какие игры я не играю; потом внезапно перестал смеяться, встал перед Ориолом и пробормотал надо еще немного подождать. Суматоха у входа в церковь. Люди Тарги вернулись, неся какой-то предмет, который поставили у ног Валенти. Это был радиопередатчик. Что ж, пробил час, прощай, дочь, прощайте, горы, хота-пять отправляется прямиком в ад. Тарга внимательно осмотрел аппарат; у него вырвался восхищенный свист. Один из его людей что-то доверительно шептал ему на ухо, и он согласно кивал, не переставая рассматривать кнопки и переключатели. Потом взял пистолет Ориола и так же внимательно осмотрел его.

— Это ведь модель, которую…

— Которую используют маки, — подтвердил Аркадио Гомес Пье.

Тарга встал перед Ориолом и заговорил тихим голосом, удивляясь своим собственным словам, казавшимся ему неправдоподобными: ты хотел убить меня, ведь это был ты, подлый убийца, ты, как трус, подкрался сзади; почему, если ты мой товарищ? Почему ты хотел выстрелить мне в затылок, если я дал тебе все? С каких пор ты ведешь игру против меня? В какие игры ты играешь? Кто ты?

Свет лампочки отражался в исступленных глазах Валенти и в немом алчном взоре Хасинто.

— Так ты сказал, что располагаешь сведениями о передвижении войск?

Валенти Тарга, совершенно выбитый из колеи столь немыслимым вероломством, взирал на учителя озадаченно и оторопело.

— Ты понимаешь, о чем я тебе толкую? — Он указал на рацию. — Ты видел, что мы нашли у тебя дома?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. С какой стати мне тебя убивать?

Валенти Тарга взял пистолет маки, взвел курок и нацелил его на Ориола. Однако в тот момент, когда он уже готов был выстрелить, раздался удар о стену резко распахнувшейся двери и крик:

— Хватит! Нет! Не делай этого!

В церковь вбежала Элизенда. Она решительно преодолела три ступеньки, ведущие в пространство храма, и бросилась наперерез алькальду. Хасинто, обладавший, судя по всему, хорошими рефлексами, моментально отступил в тень и скрылся в исповедальне, а на лице Ориола прорезалась улыбка; он начал поворачивать голову, чтобы в последний раз взглянуть на свою возлюбленную, как раз в то мгновение, когда палец Тарги нажал на курок. Выстрел оглушительно прогремел под узкими сводами церкви и разорвался в голове у Ориола Фонтельеса, который застыл с улыбкой на лице, так и не успев подтвердить свое ошибочное мнение, что да, он действительно умирает по вине кофе с ликером… а ведь у него осталось столько недоделанных дел.

— Что ты сделал?

— Выполнил приказ.

— Но я тебе сказала, что…

— Слишком поздно.

Тарга протер платком рукоятку пистолета и презрительно бросил его возле тела. Когда я вошел, на церковном полу рядышком лежали учитель и убившее его оружие. Клянусь вам, я был на улице, курил папиросу и ничего не видел, так что вы не можете ни в чем меня обвинить.

— Разве я не сказала вам, что все обвинения утратили свою силу? — Тина вновь помахала перед его носом ксерокопией грантов на издание литературных, художественных и музыкальных произведений.

Когда колокол церкви Сант-Пере пробил половину часа, под ее сводами все еще эхом отдавался крик Элизенды и выстрел в голову Ориола. Далее события развивались стремительным образом, словно История спешила поскорее покончить с мелочами, не тратя на них слишком много времени. Выстрел Тарги словно послужил сигналом к дальнейшим действиям, поскольку вслед за ним со стороны Арбессе послышалась стрельба, и Тарга моментально отреагировал на нее, словно все еще работал на Кареге; вместе со своими людьми он выбежал из церкви, поняв, что партизаны атаковали мэрию с намерением схватить его. Несколько минут царила сумятица и неразбериха: маки проникли в здание мэрии, лейтенант Марко промчался по всем помещениям, яростно распахивая двери и говоря куда он делся, где эти долбаные волк и пять гиен; потом он начал кричать выходим отсюда, вон отсюда, они наверняка нас видели, это, скорее всего, ловушка, но выйти они уже не смогли, потому что взвод фалангистов встретил их градом выстрелов с улицы, и роли резко поменялись: теперь маки обороняли мэрию, а Фаланга атаковала ее.

Сидя на земле напротив алтаря, Элизенда Вилабру обняла Ориола, слегка приподняла безжизненное тело и прижала его продырявленную голову к груди, которая стала окрашиваться в алый цвет. Она взглянула на алтарь, потом вновь на Ориола, еще крепче обняла его и тяжело вздохнула, не в силах вымолвить ни слова. После долгих минут молчания, полагая, что пребывает в одиночестве, она сказала Ориол, я не хотела этого, Ориол, любовь моя, жизнь моя, душа моя… И вновь прижала его к груди. Не отрываясь, смотрела на его лицо, распахнутые глаза, на его холодный, остекленевший взгляд, вновь и вновь прижимая его к сердцу и думая отец, брат и возлюбленный, как много смертей в моей жизни, и к тому же эта — на моей совести. Клянусь, я возмещу тебе твою смерть. Бог мой, как же ты несправедлив, какое же ужасное наказание ты наложил на меня, меня, которая так верно служит Тебе и Твоей Церкви. Она вновь заключила Ориола в объятия и срывающимся голосом обратила к небу отчаянные слова: что ж, теперь, Бог, готовься…

— Сеньора, он скончался, — услышала она откуда-то сзади слова Хасинто, пораженного столь безграничной любовью; и в этот момент банда Тарги вновь ворвалась в церковь.

Андреу Баланзо налил себе полстакана белого вина, весьма довольный тем, что в маленьком уединенном ресторане не возбраняется поглощать вино в любом количестве: в конце концов, легкое вино никому еще не вредило.

— Когда мы вернулись в церковь после того, как решительно пресекли атаку маки, сеньора все еще находилась там. И ее шофер тоже. Вы знали, что они были любовниками?

— Кто?

— Шофер с сеньорой.

— Откуда вам это известно?

— Мы с Хасинто были друзьями. Он рассказывал мне все и со всеми подробностями. Она была страшно влюблена в него, и он жил как у Христа за пазухой. Хотя был всего лишь шофером. Кстати, мне сказали, что он как-то странно умер…

— Как странно?

— Ну, как это сказать…

— Что именно?

— Мне известно только то, что люди говорят.

Баланзо воспользовался неловкой паузой в разговоре, чтобы отпить еще глоточек вина. Точно так же сделал это и его коллега, мужчина с кудрявыми волосами (правда, теперь уже совсем седыми), когда молча сидел в обществе Хасинто Маса в одном сумрачном заведении Суэры, на берегу реки Гальего (правда, он и ведать не ведал, как она называется, но его это нисколько не волновало); это была одна из рек, названия которых заучивали наизусть ученики торенской школы, ныне уже почтенные отцы семейств; разумеется, все эти названия были ими впоследствии благополучно забыты, ибо знание того, что Гальего — это река, которая впадает в Эбро в районе Сарагосы, оказалось совершенно несущественным для их жизни… Так как называется река, которая впадает не в море, а в другую реку?

— Приток, — ответила Элвира Льюис за семь месяцев до того, как умерла от туберкулеза.

— Очень хорошо, Элвирета.

— Очень хорошо, Аркадио. Зачем ты приехал? Это она тебя послала?

Аркадио Гомес Пье оглядел помещение, потемневшее от копоти, исходившей из некоего подобия камина. Стоявший на высокой полке полуразвалившийся телевизор с погнутой и явно слабой антенной уже четвертый или пятый раз повторял самые блистательные моменты коронации нового короля Испании; просто немыслимо, как могло случиться, чтобы после того, как мы выиграли войну, замарав руки в борьбе за идеалы, после того, как клялись в вечной, до самой смерти, верности принципам движения и Фаланге, чтобы чуть ли не на следующий день после смерти каудильо, нашего вождя, нашего лидера, нашей путеводной звезды, страна вдруг превратилась в монархию. Поэтому оба бывших фалангиста, заказав по стаканчику вина, демонстративно отвернулись от телевизионного аппарата. Поскольку Гомес Пье ничего не ответил, Хасинто продолжил:

— Ты явился сюда, чтобы убить меня?

— Это ты сделал?

— Что ты имеешь в виду?

— Не знаю.

— Ты же всегда только выполнял приказы, и все.

— Как и ты. Мы всегда делали одно и то же.

— Да, но сеньора не может смириться с тем, что я ее бросил, потому что до чертиков устал от этой многолетней работы и хотел пожить для себя.

— Так что, это правда, что вы с ней…

— Я могу на память сантиметр за сантиметром пройтись по ее телу. Пылкая. Развратная, как шлюха. Та еще соска. Даже в машине.

— Ни хрена себе!

Хасинто улыбнулся. Он раздумывал, стоит ли ему бросаться на своего бывшего товарища или спокойно позволить убить себя, сохранив достоинство. И еще он думал о том, какой эффект произведет в Суэре его убийство здесь, в баре, да еще наемным убийцей. Кто бы мог такое себе представить, знаешь, как прикончили брата Ньевес, а ведь казался таким тихим и мирным со своим садом и глициниями.

— Пойдем в другое место.

— Не нужно, — сказал Гомес Пье, вставая. И Хасинто подумал ну вот и все, сейчас он вытащит пистолет, прицелится, как Тарга, мне в лоб — и бах, прощай. Аркадио Гомес Пье сунул руку в карман, достал оттуда мелочь и положил ее на стол. Потом сухим тоном сказал будь добр, перестань беспокоить ее и рассказывать небылицы, если не хочешь крупных неприятностей себе на голову. Потом спокойно вышел из бара в декабрьский холод и побрел вдоль берега реки, а Хасинто смотрел на него, не веря в свою удачу, все еще весь дрожа от страха и спрашивая себя неужели он приехал только затем, чтобы отчитать меня? довольный тем, что ему хватило мужества не выкинуть никакого номера; он опрокинул стаканчик вина и причмокнул от удовольствия, не переставая следить взглядом за ушедшим мужчиной. В тот момент, когда Аркадио дошел до фонаря, у Хасинто помутилось в глазах, онемели челюсти, ставшие вдруг совершенно неподвижными, и из легких вдруг разом испарился весь воздух, а его стакан с вином упал и весело зазвенел на полу, прежде чем рассыпаться под полкой для телевизора на тысячу осколков, подобно жизни Хасинто Маса.

— Так что говорят люди?

— Да ничего, просто прошел слух, что сеньора… В конце концов…

В конце концов. Что сеньора в конце концов… Слухи. Тина у которой уже слегка кружилась голова, сделала пометку в памяти и совершила над собой усилие, чтобы вернуться в день, когда погиб учитель; ей надо было разузнать все подробности, чтобы ничто не ускользнуло от ее внимания теперь, когда она могла поговорить с человеком, который почти присутствовал при кончине Ориола. Поэтому она сказала продолжайте, пожалуйста, я хочу знать все. Что еще произошло в тот день?

— Да ничего особенного… Ну, из-за штурма был разворочен фасад мэрии. Наверняка даже теперь там остаются выбоины, если только не сделали серьезного ремонта.

— И больше ничего?

— Ну… мне тоже задело ногу. Поэтому я хромаю.

— А что еще сделали маки?

— Разбежались, как крысы. Мы прикончили одного из них, а они убили учителя.

Пресвятая Богородица, Пресвятая Богородица, этого не может быть, не может быть, не может быть. Что произошло? Еще совсем недавно… Еще сегодня утром… Вчера вечером… Но как это возможно, чтобы…

— Не знаю, святой отец. Это маки. Осторожно, смотрите, куда вы ступаете.

Войдя в церковь Сант-Пере, отец Аугуст заморгал. Несмотря на слабый свет тусклых ламп, его ослепило какое-то сияние, не имевшее, как он понял позднее, никакого логического объяснения. Прежде всего он обратил внимание на алькальда, который, облаченный в фалангистскую форму, сидел на скамье с поникшей головой; он впервые видел Таргу со склоненной головой. Потом он увидел свою племянницу, стоявшую перед алтарем, окропленную кровью и тихим голосом читавшую молитву. И только тогда он заметил тело, распростертое на полу возле алтаря, словно приношение Божественной сути. Боже мой, это же учитель. Из кармана покойника торчал корешок книги: Фома Кемпийский. Маэстро Кемпийский. Учитель Кемпийский с дыркой в голове.

— Бог мой. Господи Боже мой, что здесь произошло?

Спокойным голосом алькальд Валенти Тарга поведал ему во всех подробностях об изумительных и, я бы даже сказал, чудесных вещах, которые только что произошли в сей церкви, и в завершение печальным и покорным тоном бросил обвинение:

— Стрелял Жоан из дома Вентура.

— Кто?

— Эспландиу, контрабандист.

— Это тот, что, как и вы, родом из Алтрона?

— Да. Сейчас он с маки. — Он закрыл ладонями лицо. — Это он убил его. А я… я не смог этому помешать. — Он показал священнику пустые ладони. — Ведь я был безоружен.

— Это правда, я все видела, — подтвердила Элизенда, не оборачиваясь, по-прежнему глядя на алтарь. — Сеньор учитель встал между убийцами и дарохранительницей.

— Бог мой, откуда столько ненависти, Боже мой… — удрученно повторял отец Аугуст.

Он упал на колени, посмотрел на дарохранительницу, посмотрел на вечную лампаду перед Святыми Дарами, и две, три, четыре крупные слезы скатились по его святым щекам.

— Учитель защищал дарохранительницу, — взволнованно промолвил он. Потом заметил золотую цепочку на шее убитого. Кончиком пальца отогнул ворот запачканной кровью рубашки и обнаружил нечто похожее на крест, вернее, половинку золотого креста. От его вида глаза его наполнились слезами. Продолжая стоять на коленях, он склонился над телом и истово запечатлел поцелуй на лбу мученика. Святой защитник дароносицы, почти шепотом провозгласил он. Бог, предупреждаю тебя, ты мне за все заплатишь, в полном отчаянии повторила Элизенда и вновь опустилась на колени перед безжизненным телом своей единственной, великой и неувядаемой любви.

Немного успокоившись, отец Аугуст с трудом встал с колен и обратился к алькальду:

— Вы никого не смогли задержать?

Ответом ему было молчание. А мы в это время, борясь с холодом, ждали на улице, как велел нам алькальд. Пока шофер сеньоры не сказал нам, чтобы мы вошли. Священник стоял на коленях возле трупа учителя, да, и нас проинформировали, как все произошло.

— Вот как все было, — вздохнул священник, закончив свой рассказ, бледный, с необычным блеском в глазах.

Алькальд поднялся и, подойдя к священнику, официально засвидетельствовал соответствие сказанного действительности. Сеньора стояла на коленях перед алтарем и молилась.

— Есть вопросы? — осведомился алькальд, внимательно оглядев каждого из нас.

В этот момент нас прервала Синтета, телефонистка. Несмотря на поздний час, кто-то срочно звонит учителю, а я не могу его нигде найти. И поскольку здесь горел свет… О боже мой!

— Кого спрашивают, учителя? — Элизенда Вилабру встала и взглянула на телефонистку.

— Да. Монахиня-клятвопреступница из какой-то больницы. Что здесь произошло, Пресвятая Дева Мария?

— Я поговорю с ней, Синтета, — сказала сеньора; потом склонилась над телом, запечатлела поцелуй на челе святого мученика, встала и приготовилась покинуть храм.

Не вытягивайте больше ничего из меня, потому что у меня в голове полная неразбериха… Клянусь Богом. Стоял жуткий холод, это я прекрасно помню. И еще мы получили приказ разойтись, потому что надо было преследовать партизанских крыс. На тот момент эти ублюдки еще не раздробили мне колено. А кто заплатит за обед, сеньорита?

— Вся лицевая сторона гранитного блока украшена мелкими насечками, выполненными долотом, получилось очень красиво; надпись выгравирована на пластине из серого мрамора, — в общем, это настоящее чудо, жаль, что ты не видишь… Представляешь, я нашел плиту с прожилками, она напоминает римские надгробия. Они будут довольны. Да-да, разумеется, пусть платят наличными. Но знаешь, когда они начали спорить, какую надпись сделать: «Ориол — защитник святыни, Ориол из Торены, Жозеп Ориол — защитник торенской святыни…»

— Да, когда люди оказываются в непривычной ситуации, они начинают нести околесицу и нередко впадают в патетику. Прежде чем лечь в больницу, я непременно подробно расскажу обо всем какому-нибудь журналисту.

— Что ты сказала, какая больница? Где ты сейчас?

— Да ничего особенного, ерунда.

— Но, черт побери, где ты?

— Потом тебе расскажу. Беспокоиться совершенно не о чем. Я ложусь в больницу на следующей неделе, но, поверь мне, это чепуха. Ты не мог бы позаботиться о моем коте… буквально несколько дней?

— Ну конечно. — Печальным тоном: — Сообщи, когда мне забрать котяру.

Жауме Серральяк внезапно разозлился. Переделал эскиз, лежавший у него на столе, интересно, понравится ли ей… Какого черта она не предупредила меня, что ложится в больницу, ёшкин кот.

— Что ты делаешь?

— Да так, пробую всякие варианты.

— Ты в своем уме? Они завтра придут смотреть его!

— Все будет готово, дочка. Дай мне помечтать немного.

— Вечно ты со своими странностями.

— Да, со своими странностями.

— А кто поедет за базальтом?

— В Тремп?

— Да.

Как же мне сказать ей, если только я решусь когда-нибудь ей это сказать, как мне повезло в жизни, потому что я всегда знал, что ее зовут Амелия, постоянно наблюдал, как она растет, сомневается, рожает и проявляет характер?

— Я сам съезжу, Амелия.

Часть седьмая

Песнь надгробия

…безмолвный дом, дом без тебя,

доченька моя.

Висент Андрес Эстельес

Чтобы побыстрее преодолеть длиннейший коридор папской резиденции, после того как все представители власти и почетные гости удалились, ее усаживают в кресло на колесиках, хотя она и пытается оказывать сопротивление. Мама, черт возьми, здесь никого, кроме нас, не осталось, не переживай ты так. Молчаливый ассистент-санитар из швейцарской гвардии берет на себя заботу о кресле, и они пускаются в переход через пустыню. Элизенда угадывает нерешительную поступь Газуля, поспешные и нервные шаги Марсела, раздраженный стук каблучков Мерче и по-кошачьи бесшумную походку Сержи, который вполне мог — с него станется — явиться на церемонию без носков. Ее дорогая семья, которой она пожертвовала во имя более благородных идеалов. Я всегда знаю, где предел того, что я могу делать или не делать, святейшество. Но, дочь моя, если я хорошо тебя расслышал и правильно понял, ты признаешь за собой право устанавливать моральные критерии. Да, ваше святейшество, ибо я знаю, что применяю их так, как полагается. Прости, я теперь слышу не так хорошо, как прежде: ты действительно сказала, что стоишь над моралью прочих людей? Не знаю, говорила ли я так, ваше святейшество, но я наверняка знаю, что у меня особые отношения с Богом. Это невозможно, дочь моя; умерь гордыню. Я хочу, чтобы вы отпустили мне грехи. То, что ты мне рассказываешь, дочь моя, требует более продолжительной беседы. Я согласна, ваше святейшество. Никогда не забывай, что наша Церковь — это Церковь простых людей. А Эскрива, ваше святейшество? Что? Эскрива действительно святой или всего лишь могущественный человек, за которым стоят еще более могущественные силы? Мы должны заканчивать, дочь моя, а то врачи будут меня бранить. Я хочу, чтобы вы лично, ваше святейшество, отпустили мне грехи.

Папский коридор длиннее, чем день без хлеба. Стук каблучков Мерче звучит почти гротескно, но она и бровью не ведет, такая уж она, эта Мерче. Такая же разумная и невозмутимая, как и прежде. Из-за того, что мужчина с гладко выбритым затылком и похожими на клещи руками бесцеремонно отстранил ее от папы, она так и не смогла сказать я творю добро, ваше святейшество, у меня евангельское чувство справедливости; за все надо платить, ваше святейшество, и если кто-то в этой жизни расплачивается за что-то, значит есть за что, вы же меня понимаете; я никогда не действую из материальных соображений или ради собственной выгоды, потому что я, слава богу, богата и у меня нет жажды обогащения. Я лишь жажду справедливости для своих близких и вечной памяти для мужчины, которого по-настоящему любила, и вот я добилась своего, вы причислили его к лику Блаженных и однажды канонизируете, и тогда все смогут убедиться в том, что я всегда избираю лучший путь. Ориол был хорошим человеком, но сейчас некоторые пытаются оклеветать его, рассказывая небылицы о его жизни. Прекрасно, что отныне Церковь обрела еще одного блаженного. И если я однажды поклялась, что добьюсь беатификации Ориола, то теперь моя клятва исполнилась. Отпустите мне все мои грехи, святейшество. Вы, лично вы. Вы, тот, кто служит мессу в храме Святого Петра. Вы, наместник Христа на Земле.

— Хватит! Нет! Не делай этого!

Каждый день Элизенда входила в церковь Сант-Пере в Торене, решительным шагом преодолевала три ступеньки, ведущие вниз, и каждый день она опаздывала на одну секунду, всего на одну секунду, и это был ее вечный ад, я никогда не прощу тебя за то, что ты не защищался и позволил себя убить. Никогда.

— Что ты сделал? — всякий раз кричала она Валенти Тарге, у которого в руке все еще дымился пистолет.

— Я выполнял приказ, — всякий раз отвечал ей Тарга, протирая рукоятку оружия и глядя на Элизенду с новой ненавистью в глазах.

На выходе, у портика Апостольского дворца, мирно пасясь на брусчатке, их поджидает лимузин. Семейная группа, сплотившаяся вокруг сидящей в инвалидном кресле сеньоры в черном, на несколько секунд замирает на верхней площадке лестницы, словно в ожидании группового снимка, который им вряд ли еще когда-нибудь доведется сделать в таком составе. Все это сеньора видит из своего вечного мрака. Приглашаю вас на обед, с некоторой опаской произносит она.

— У меня работа, мама. — Марсел склонился к матери и говорит полушепотом.

— Здесь, в Риме?

— Да.

— Что ж, передай привет Саверио Бедоньи. — К остальным фигурантам семейного фото: — А у вас какие планы, вы придете?

— Будьте добры, вы не могли бы вызвать мне такси? — практически первые ледяные слова, которые Мерче произнесла за весь день.

— Рома, пусть ей вызовут такси. — Повернув голову в другую сторону: — А ты, Сержи?

— У меня встреча, бабушка.

— Но в Риме нет волн.

— В Парамарибо. Меня ждут там через сутки, и я не могу обмануть их ожидания.

— Естественно.

— До свидания, мама.

— До свидания, бабушка.

— Сержи, знаешь что? Я, пожалуй, поеду в аэропорт с тобой.

— Да, мама.

— Отпусти такси, Газуль.

— Хорошо.

— А что ты, Рома? У тебя тоже работа?

— Я полностью в твоем распоряжении.

Сеньора без видимых усилий встает. Кто-то отодвигает кресло, и дрожащие руки Газуля поддерживают ее под руку. Она тихим голосом говорит:

— Итак, мы остались одни?

— Да.

— И никого больше?

— Нет. Только мы с тобой.

— Отмени обед.

— Мы не будем обедать?

— Я хочу прилечь. У меня пропал аппетит.

— Как пожелаешь, Элизенда.

66

Длинный, сверкающий, с тонированными стеклами бесшумный «мерседес» мягко притормозил возле офиса ООО «Марбрес Серральяк», в полуметре от стены, словно боялся запачкать пылью сияющий кузов. Водитель шикарной машины вышел из нее и почтительно открыл заднюю дверцу. Из «мерседеса» показались изящные ножки, обутые в безупречные черные туфли с серебряными пряжками, которые решительно ступили на землю.

Уже много лет он не встречался лицом к лицу с Элизендой из дома Грават. Он еще не видел ее ослепших глаз, которые она скрывала за дымчатыми стеклами очков, хотя жил прямо напротив нее, на противоположной стороне Главной площади, в двух шагах, но на расстоянии тысячи долгих историй. Она встала прямо перед ним, и по обе стороны от нее тут же разместились два мужчины: водитель и такой же худой и болезненный человек, как она, которого я видел много раз, но до сих пор так и не знаю, кто он, родственник или нет.

— Сеньора хочет посмотреть кенотаф, — сказал родственник, или кто он там.

— Это не кенотаф. Это мемориальный памятник.

— Это не важно.

Серральяк провел их внутрь мастерской. Жужжавшая где-то в глубине циркулярная пила надрывала барабанные перепонки. Каменщик вскинул руку, и пила дисциплинированно умолкла. Из освещенного кабинета вышла Амелия и, увидев, кто к ним пожаловал, расплылась в улыбке от уха до уха.

— Мы как раз сейчас грузим его в грузовик.

Дама склонила голову в сторону родственника, или кого там. Тот категоричным тоном произнес:

— Пусть его снимут с грузовика.

Есть интонации, которые не допускают возражений. Три тонны мемориального памятника были сняты с грузовика и вновь водружены в центре мастерской, и Сеск с трудом сдержал проклятие, поскольку они ко всему прочему потребовали снять весь крепеж и упаковку. Тогда Элизенда из дома Грават в сопровождении обоих мужчин подошла к плите и приложила руку к шероховатой поверхности гранита. Сначала одну, потом другую. И я знаю, в этот момент ей страстно захотелось вновь обрести зрение. Она уже давно смирилась со своей слепотой и приспособилась к вечной черноте взгляда, возможно, потому, что мысленно продолжала жить интенсивной, максимально насыщенной жизнью, не отвлекаясь на визуальные раздражители. Но в это мгновение она страстно желала прозреть, я хочу видеть, Ориол, чтобы понять, сделали ли они в точности так, как я распорядилась сделать этот памятник для тебя. Устремив взор в прошлое, она обошла вокруг монумента. Обойдя его со всех сторон, приблизилась к мраморной пластине и с помощью кончиков пальцев букву за буквой жадно прочла выгравированную надпись, которую родственник, или кто он там, нашептывал ей на ухо. Тщательно изучив ее сверху донизу, она повернула голову и спросила из своего мрака Серральяк? Серральяк здесь?

— Да, слушаю вас, — сказал Серральяк, злясь на самого себя, потому что обратился к ней на «вы».

— Большое спасибо. Это в точности то, что я хотела. Тебе дали инструкции относительно размещения памятника?

— Да-да. Напротив школы. Мы уже заложили фундамент.

— Спасибо, Пере.

— Жауме. Я — сын Пере.

Сеньора Элизенда Вилабру слегка растерялась, но только на несколько секунд.

— Значит, сын.

— Уже двадцать лет, как отец умер.

— Понятно. — К родственнику, или кто он там: — Поехали?

Когда они вышли из мастерской, Амелия продолжала улыбаться, а Сеск вновь закрепил веревки, чтобы поднять памятник святому учителю из Торены; Серральяк в задумчивости властно вскинул руку, и циркулярная пила с привычной энергией вновь принялась сверлить тимпаны.

67

Я какой-то поникший? Да нет, тебе кажется. А что такое с Арнау? Послушай, если мы с Тиной боролись за терпимость и открытость миру, то как раз для того, чтобы быть готовыми ко всему, и, на наш взгляд, просто замечательно, что Арнау решил какое-то время провести в монастыре Монтсеррат. Да нет, нет, речь идет о временном пребывании. Успокойся, мы ведь его даже не крестили. Поэтому я и говорю, что это всего лишь упражнение на толерантность, и не более того. Толерантность — это не только слово из политического дискурса, но и жизненная практика, ты прекрасно это знаешь. Если парень хочет познать другой образ жизни, замечательно. В этом он всегда может рассчитывать на мою поддержку. Послушай, пойми, я ведь целыми днями проповедую открытость мышления, потому что здесь это необходимо, крайне необходимо. Да-да, я действительно верю в концепцию универсального гражданства, а посему, если мой сын хочет провести какое-то время в монастыре, отлично, сынок, тебе нужны деньги — пожалуйста, счастливо тебе, потом нам расскажешь. Это ведь и есть трансверсальность, не так ли? Ну да, конечно, дружище. Послушай, он совершеннолетний. Да нет, никакой я не поникший, честное слово. Дело в том, что… просто у меня нет… Понимаешь, я располагал некоторой суммой, но теперь у меня ее нет. Да нет, мне по-прежнему все это кажется отличным и очень выгодным делом, потому что всегда найдутся придурки, которые просто мечтают сломать себе шею, спускаясь вниз по реке, но проблема в том, что сейчас у меня нет достаточной суммы для этого. Так что или отложим до лучших времен, или найди себе нового компаньона. Ну разумеется, мне очень жаль, дружище; это же была моя идея, не так ли? Что? А что Тина? Чтобы она поддержала меня? Ну, понимаешь, дело в том… Видишь ли, дело в том, что мы уже несколько дней… В общем, мы расстались, старик. Да, как слышишь. Послушай, я не хочу углубляться в детали, но… Да, в последнее время она какая-то нервная, очень… даже не знаю, как сказать. Любовник? Да нет, ничего такого. Абсолютно точно, старик. Черт возьми, да потому что я ее знаю. Ну, как ты понимаешь, я за ней не слежу, еще не хватало. Что ты говоришь? Нет, Жоана просто друг, она женщина чуткая, широкой души и очень меня поддерживает в эти трудные моменты моей жизни, но ничего больше. Да нет, куда там, я снял небольшую квартирку, наспех и первую попавшуюся, да. Естественно, мне одиноко, но лучше быть одному, чем жить в постоянной нервотрепке. Нет-нет, ты что, с ее стороны все было очень поспешно: в один прекрасный день вдруг приходит и говорит, что должна вновь обрести себя, что ей нужно пространство для маневра и прочую чушь в этом роде. Ой, я тебя умоляю, да она понятия не имеет, что такое культурная метисация; я никоим образом не собираюсь критиковать ее, но должен признать, что она все-таки несколько ограниченная, это так. Знаешь, если честно сказать, на меня ведь свалилась эта должность советника, знаешь, так вот у меня из-за этого столько работы, что времени на всякие рефлексии просто не остается. Арнау? Нет. Я же говорю, он сейчас… Нет, он не сказал нам, сколько дней он там пробудет, нет. Монах? Я что, похож на отца монаха? Нет, сейчас, на Пасху, когда в школе каникулы, возьму несколько дней отпуска и отправлюсь в Андорру. Ну да, с Жоаной, но это ничего не значит. Старик, детали мне не известны, но это книга фотографий, она о Пальярсе, горах, коровах и овцах… Нет-нет, я вовсе ее не осуждаю; наоборот, очень хорошо, что ей есть чем заняться. Особенно теперь, когда она пытается освоить так называемое пространство для маневра. Статью? Она? Нет, первый раз слышу. О маки?.. Нет, я ничего об этом не знал. Странно, она ни словом не обмолвилась, а ведь мы все всегда обсуждаем; ну да, я хотел сказать, мы всегда все обсуждали. И где эта статья вышла? А, понятно, что ж, куплю себе экземпляр. Думаю, она быстро сумеет прийти в себя. Знаешь, старик, по правде говоря, я здорово устал от всех этих коров и овец, но, боюсь, мне уже не сдвинуться с места, так здесь и останусь. Да нет, лыжи никогда меня особенно не привлекали. Пару раз был на Тука-Негре, еще парочку — в Порт-Айне, вот и все. Закавыка в том, что из-за этого проклятого развода я остаюсь на бобах, ну да, мы ведь произвели раздел имущества, денег, в общем, вся эта тягомотина. Нет-нет, все цивилизованно. Да, да. Ну да, старик, в последнее время она слегка истерила, но я не хочу ее осуждать и вытаскивать на свет божий ее грязное белье, нет-нет, знаешь, я хочу вести себя благородно. Нет-нет, здесь ты меня с толку не собьешь: благородство должно быть трансверсальным, оно должно присутствовать во всех сферах моей жизни, и если я говорю, например, что в последнее время она была слегка истеричной, что чистая правда, и с каждым разом все больше предавалась своим фантазиям, что также чистая правда, то это не что иное, как объективная констатация факта, и здесь нет никакого желания осуждать ее. Видишь ли, это произошло так недавно, что у меня даже не было возможности обсудить все с Арнау. Да и с котом тоже. Представляешь, эта дрянь без всяких разговоров забрала его себе. Да нет, нет, согласен, это не слишком удачное выражение, но это всего лишь оборот речи, не более того, блин, не морочь мне голову… Если хочешь знать, это я сказал ей послушай, Тина, не знаю уж, что там означает это твое долбаное пространство для маневра, но, поскольку я хочу, чтобы ты была счастлива, я принимаю все как есть. И ушел, оставив ей квартиру, в общем, все ей оставил. А ведь квартира у нас общая, купленная на совместные денежки, да, но что ты хочешь, чтобы я теперь потребовал у нее половину стоимости? Нет, я не такой; чего-чего, а злопамятства у меня нет и в помине. Хотя формально ведь это она захотела разойтись, но в трудный момент всегда лучше вести себя благоразумно и великодушно, чем сожалеть о недостойном поведении, когда будет уже поздно, я понятно выражаюсь? И даже хорошо, что Арнау больше не живет дома. Нет, когда у него закончится пребывание в монастыре… Ну, может быть, оно продлится несколько больше, чем предполагалось, да, вполне возможно. Да нет, старик, говорю же тебе, что он не станет монахом. Ну а если и станет, то не раньше чем через год. Что? Нет, завтра у меня пленум в мэрии. Нет, послезавтра тоже не получится. Ах да, в четверг — да. Нет, в таверне Ренде мне не хочется… Понимаешь, там… Отлично, в Эскало. В четверг в девять часов. Так что продолжим нашу беседу. Да, ты не представляешь, как меня бесит, что на данный момент у меня нет возможности пуститься в это увлекательное плавание; да-да, именно пуститься в плавание, лучше ведь и не скажешь. Говорю же тебе, четыре лодки, вездеход, временные договоры — и вперед, нагреем руки на придурках, которые толпами ринутся из Барселоны, чтобы совершить спуск по Ногере, да уж.

68

— В последнем номере «Арники».

— Мы ведь вложили в них деньги, не так ли?

— Да. И немало. Каждый год даем.

— Перекрой им кран раз и навсегда. Что там еще написано?

Колокола размеренно пробили одиннадцать часов утра, их перезвон звучал торжественно и немного жалобно: дувший с самого утра холодный ветер превратился в ледяной. Полярный фронт. С третьим ударом вдруг стали падать огромные, удивительные в разгар марта хлопья снега, которые таяли, едва коснувшись земли. Достоинство настенных часов, более древних, чем сама сеньора, явно было поколеблено столь внезапной сменой погоды, однако при этом им было совершенно наплевать на опубликованную в журнале «Арника» статью (сопровождаемую снимком памятника в мастерской Серральяка, фотографией этой дуры учительницы и неизвестным карандашным наброском лица Ориола — откуда он только взялся?), в которой излагалась столь невероятная история, что вряд ли она могла вызвать у кого бы то ни было хоть какой-то интерес, — о мнимой принадлежности торенского блаженного к банде маки-коммунистов.

— Странная смерть святого из Торены.

— Не понимаю, что у людей за интерес измышлять подобные небылицы. — Она потерла свои слепые глаза, словно надеясь посредством ловкости рук вернуть себе зрение. — Если бы мне не претило сквернословие, я бы сказала, что это шайка сволочей и несчастных ублюдков.

— Да, но не беспокойся, этот журнал читают два с половиной человека.

— Тем не менее я не намерена с этим мириться.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Не знаю.

— Но ты должна как-то отреагировать.

— Натрави на них трех или четырех адвокатов. Делай все, что сочтешь нужным. — И с явным раздражением: — В общем, реши этот вопрос всерьез, раз и навсегда.

— Говорю тебе, успокойся; все идет по плану, и мне совсем не хочется говорить об этом. В пятницу меня кладут в больницу.

— Вот как! Что ж, извини. Представляешь, в Торене неожиданно выпал снег.

— А здесь снега нет, но холод стоит жуткий.

— Тебя прооперируют прямо в пятницу?

— Да нет. Анализы, рентген и все такое. На следующий день — операционная, удаление опухоли и начало химиотерапии. И пошел этот чертов рак на хрен.

— Что?

— Да нет, просто хочу сказать, что как бы то ни было, но в статье не приводится никаких доказательств, в этом ты прав. Больше всего там рекламируется сборник фотографий, который она собирается опубликовать.

— Да, это так. Но почему тебя так беспокоит, что там размещен автопортрет Фонтельеса?

— Меня не беспокоит, просто я хотела бы его увидеть. Готова поспорить, что эта учительница извлекла его из рукава фокусника, что на самом деле его не было.

— Статья написана для того, чтобы сообщить, что Фонтельес принадлежал к маки. Что за навязчивая идея. Как и в случае с Марселом.

— Она приводит доказательства?

— Нет, я же говорю: она лишь утверждает, что сохранился дневник учителя.

— Знаменитый дневник. Она говорит, что он у нее, но никому его не показывает.

— Не понимаю, почему она так заинтересована в осквернении памяти Фонтельеса.

— Ты веришь в то, что она говорит, Рома?

— Я верю лишь тому, что говоришь ты.

— Сеньора учительница просто закидывает удочку — вдруг клюнет большая рыба.

— Если все так, как ты это видишь…

— Я уже много лет ничего не вижу, Рома.

— Извини. Это просто оборот речи…

— Да ладно, ладно. Просто я очень зла. Смерть вызывает у меня не столько страх, сколько злость, потому что я еще слишком молода.

— Но никто не говорит о смерти, Тина.

— Мне еще надо успеть очень многое сделать. Я хочу закончить книгу, взять ее в руки и полистать. Хочу вернуться в Торену и вновь услышать пение Памано.

— Из деревни реки не слышно. Она далеко.

— А я слышала. Просто ты так давно там живешь, что уже не замечаешь. И еще я хочу поговорить с сыном.

— Что ж, прекрасная программа. Знаешь что? Ты должна выздороветь как можно скорее, потому что мне совсем не нравится ухаживать за котами, особенно чужими. Сколько тебе лет?

— Сорок семь. Ты хотел бы умереть в сорок семь лет? Спорим, что нет!

— Я вообще не хочу умирать, потому что не знаю никого, кому можно было бы доверить изготовление моего надгробия. Я даже своей дочери не доверил бы, представляешь?

— Что за странные вещи тебя заботят.

— Все жизни заканчиваются в могиле. Ты этого не знала?

— Что ж, хорошо, что ты хочешь, чтобы было вырезано на твоем надгробии?

— Ничего. Один камень. Я сыт по горло выгравированными жизнями. Мраморная плита, если получится — с прожилками по диагонали. Пусть за меня скажет камень.

— Ты поэт.

— Не заблуждайся на мой счет, Тина…

— С тобой все в порядке, Элизенда?

— Почему ты спрашиваешь?

— У тебя такое лицо…

Элизенда вышла на крытую галерею, накинув на плечи зимнюю шаль и оставив в помещении трость, которую использовала только в доме. Она подумала, что Марсел, должно быть, прямо из Хельсинки, или где он там сейчас, отдал своим служащим распоряжение вновь открыть спортивные сооружения Туки. Идеальное время для снежных пушек. Она расположилась на террасе так, что ее незрячий взгляд был направлен на ту часть деревни, где раньше располагалась школа, и мысли ее обратились к Ориолу. Она представила его с пулеметом или бомбой в руках. Воспоминание о чердаке мучило ее, словно не переварившаяся в желудке пища: керосиновая лампа, рация, очевидность чудовищного обмана, который буквально ошарашил ее, страх Ориола, застывший в дуле пистолета, о, какое глубокое разочарование… Тогда она сделала над собой усилие, чтобы представить себе другого Ориола — утонченного мастера кисти, мужчину, который деликатно, кончиками пальцев поправлял положение ее головы, а потом брал самую тонкую кисть для растушевки или другую, более толстую, глядя на свою модель со смешанным чувством страстного желания, уважения и замешательства, которое ее завораживало и заставило влюбиться в него. Ни один мужчина не смотрел на нее так, как он. И она никогда не испытывала ни прежде, ни потом такое уважение и одновременно любопытство к столь культурному, образованному, воспитанному и нежному мужчине. Опыт общения с мужчинами в Бургосе и Сан-Себастьяне заставлял ее думать о них исключительно с презрением. Она уложила в сумку рядом с несессером две аккуратно сложенные ночные сорочки, розовую и белую. Тапочки? Пожалуй, да. И четыре книжки. И зарядка для мобильника. Если только в больнице им можно будет пользоваться.

— Не жди от жизни слишком многого. Тогда смерть не причинит такой уж сильной боли.

— Откуда тебе знать, Юрий Андреевич?

— Я провожу много часов в раздумьях.

На какие-то мгновения ей показалось, что ее красная сумка — это корзинка с приданым для новорожденного, пеленками, распашонками и флакончиком «Ненуко», та самая, что стояла в этой же самой комнате в тот день, когда у нее отошли воды и им пришлось срочно ехать в больницу, дабы произвести на свет монаха, ибо хоть тебе и известен точный срок родов, о котором тебя уведомили заранее, но схватки всегда застают врасплох, как и почти что объявленная смерть, что зреет у меня внутри. Арнау, я люблю тебя. Я всегда буду любить тебя, Ориол, всегда, и я знаю, что все сделала наилучшим образом, каким только могла, и не тебе меня судить; я добилась, чтобы тебя признали Блаженным, я победила, Ориол. Да, во имя твоей любви, Ориол, я добилась беатификации, и теперь все будут чтить твою память. Завтра великий день. Мы победили всю деревню, Ориол, — ты, я и наша тайная любовь.

69

Валенти Тарга один за другим вытащил ящики из учительского стола и бросил их на пол вместе с проверенными тетрадями, ручками, аккуратно разложенными цветными мелками, беспорядочными воспоминаниями, неиспользованным ластиком; где же еще хранил свои вещи этот паршивый пес, который хотел коварно убить меня из-за спины, а потом лизал мне задницу.

— На чердаке ничего не осталось.

— Никакой фальшстенки? Никакого лаза? Вспомните об этом говнюке Маури, который прятался за долбаной перегородкой.

— Нет, никаких стенок и лазов, товарищ.

Люди в фалангистской форме, словно хорьки, перерыли в школе все до последнего угла в поисках бумаг, военных карт, любой вещи, которая могла бы скомпрометировать чрезмерное доверие, которое проявлял Тарга к этому предателю учителю, а алькальд весь покрывался потом от ужаса, потому что теперь мне понятно, каким образом Главный штаб маки смог узнать о том, что Пардинес был внедренным агентом, и, если начальство прознает, что это я все рассказал Ориолу, мало мне точно не покажется.

— Товарищ.

Гомес Пье пришел из дома учителя с единственной добычей — пепельницей, наполненной окурками.

— И что?

— Разве учитель курил?

— Кажется, нет.

— Значит, кто-то приходил к нему.

— И это все?

Да, он черт знает что вытворял у меня за спиной, помимо того что спал с Элизендой. Сколько же секретов ты поведал коммунистам, говнюк ты этакий, мерзкая свинья. И как же я был прав, когда не доверял типу, который не хотел мочить врагов, мать твою.

Тарга уселся на учительский стул, словно готовился раскрыть тайны качественных прилагательных в специфицирующей функции или попросить Элвиру Льюис, чтобы она продолжила объяснять разницу между «я возражу» и «я бы возразил», мать твою, когда же пройдет эта чертова головная боль, бляха-муха, эта девчонка кашляет весь божий день, если бы это зависело от меня, я бы покончил с этим кашлем раз и навсегда. За его спиной — спрятанные за классной доской тетради жизни Ориола, адресованные его дочери, его единственная тайна. Ничего. Он был хитрым. Нет ничего, что могло бы кого-то скомпрометировать, ни в каком смысле. Тарга поднялся в тот момент, когда Баланзо (у которого с коленом тогда еще все было в порядке, потому что на самом деле он повредил его несколько лет спустя, в мотоциклетной аварии) подошел к нему, громко сопя, и вместо того, чтобы объяснить разницу между «я бы возразил» и «я возражу», сказал товарищ, товарищ Клаудио Асин приедет на похороны.

— Твою мать.

— Но это же большая честь, товарищ.

— Кто ему сказал, что…

— Это отец Аугуст Вилабру всем разболтал. Приедет много народу, даже товарищи из Тремпа.

— В самый разгар войны, — сказал Гомес Пье. — И приедут…

— У нас нет никакой войны, товарищ, — оборвал его Тарга. — Так, отдельные стычки.

Знаешь что, сынок? Погосты в маленьких деревнях всегда напоминают мне семейные фотографии: все друг друга хорошо знают и покоятся себе спокойненько рядышком, каждый видит свой сон, и вся ненависть куда-то улетучивается в этом неизбывном покое.

— Вот что ты должен вырезать, Серральяк.

— Отлично. Но павший пишется через «и».

— Ты уверен? — Тарга в замешательстве посмотрел на него.

— Это моя работа.

— Ну значит, напиши через «и». Но если я узнаю, что ты ошибся, голову тебе оторву. Понимаешь, приедут очень важные люди.

— Да, сеньор Валенти.

— Постарайся закончить вовремя, до начала похорон, чтобы все почетные гости смогли это увидеть.

— Да, сеньор Валенти.

— Жаумет, сегодня мы не домашнее задание выполняем. И знаешь, что до меня, так я бы и вовсе не стал высекать это надгробие, пусть он и был твоим учителем. Мне совсем не нравится запечатлевать воспоминания об убийцах. Но иногда нам приходится делать то, что нам совсем не нравится, и это как раз тот случай: павший за Бога и Испанию и соучастник преступления, которое никогда не будет стерто из нашей памяти. Я точно по центру расположил?

— Да.

— Видишь? А здесь поставим заклепку.

— По одной в каждом углу.

— Очень хорошо, сынок. Скоро ты полностью овладеешь мастерством. Учитель, конечно, не заслуживает наших стараний, но я не умею плохо делать свое дело. Вот так, да?

— Да. Дай мне отшлифовать плиту, отец.

Ублюдочный учитель, сотворивший больше зла, чем сам дон Валенти, тот-то, по крайней мере, не притворяется, добряка из себя не корчит.

— Серральяк, вот ярмо и стрелы, прикрепи их. Их прислали из самой Лериды, так что ты уж постарайся.

— Но это ярмо тут же покроется ржавчиной. Лучше уж его вырезать прямо на камне, дон Валенти.

— Мне плевать, как ты это сделаешь, важно, чтобы сегодня ярмо и стрелы были на плите в наилучшем виде.

Лучше тебе о нем добрым словом не вспоминать, Жаумет, он этого не заслужил. Но на всякий случай никому не говори, что я тебе сказал. Аминь. А я все-таки вспомню его иногда добрым словом, потому что, по правде говоря, кое-что хорошее в нем все же было, и потом, он давал мне полезные советы по поводу твоего дальнейшего обучения. Вот она какая, эта жизнь, невероятно, но факт.

В строгом черном платье, с черной печалью в душе и с одеревенелым взглядом, Элизенда вошла в кабинет и положила бумагу на стол Тарги, который, несмотря на то что до церемонии оставалось совсем немного времени, поглощал уже второй бокал коньяка из хранившейся в шкафу бутылки. Для поднятия духа.

— Что это?

— То, что ты должен говорить.

— Но ведь говорить будет только отец Аугуст.

— Это то, что ты должен отныне говорить всегда и везде; крепко-накрепко вбей это себе в голову.

— Но ты мне приказала, чтобы…

— Я приказала тебе остановиться. Прочти это.

С некоторым недоумением он прочел, что учитель Ориол Фонтельес, павший во время атаки…

— Павший пишется через «и», — возмущенно заявил Тарга.

— Читай, тебе говорят.

…которая со всей очевидностью была организована партизанскими ордами, наводнившими наши горы, проявил необыкновенный героизм, что могут засвидетельствовать очевидцы героической гибели покойного, и так далее. Тарга поднял голову и с любопытством взглянул на Элизенду.

— Запомни на всю оставшуюся жизнь: кто бы и где бы тебя об этом ни спросил, все было именно так.

Она открыла сумочку и вместо печати для скрепления договора вынула оттуда пачку купюр, положила ее на стол и испытала отвратительное чувство, словно совершила подлость, оплатив своему наемному убийце нежелательное убийство в обмен на вечное молчание.

Долгую, нескончаемую минуту они пристально смотрели друг другу в глаза, и сей пронзительный и откровенный взгляд не оставил никаких сомнений: он навсегда скрепил глубокую, неразрывную, но при этом откровенно враждебную связь между ними. Наконец Элизенда закрыла сумочку и, не произнеся ни слова, удалилась. Оставшись один, Валенти Тарга с некоторым удивлением кончиками пальцев произвел оценку весомых материальных обстоятельств новой фазы отношений.

Он едва успел спрятать купюры, когда в кабинет вторгся славный товарищ Клаудио Асин, не спросив, по своему обыкновению, разрешения (ибо оно по умолчанию давно было предоставлено ему раз и навсегда), высокопарно заявив уполномочиваю тебя, товарищ, от имени Отечества и всех людей доброй воли воздать почести нашему павшему товарищу и назвать одну из улиц сей чудной деревеньки именем товарища Фонтельеса, и алькальд Тарга воскликнул какая чудесная идея, как это раньше не пришло мне в голову, проклиная при этом своего наставника и учителя Клаудио Асина, который всегда с нами, потому что тот влез, куда его не звали, потому что последнее, что он хотел бы прикрепить на солнечной стороне здания мэрии, — это имя своей жертвы.

— На мой взгляд, это просто великолепная идея, — повторил он, давясь желчью, уже в присутствии всех товарищей, когда они направлялись к церкви Сант-Пере. — Удивительно, как это мне раньше в голову не пришло, а?

— Просто Клаудио Асин — это Клаудио Асин, — изрек один из сопровождавших его философов.

Похороны были роскошными. В церкви Сант-Пере яблоку негде было упасть. Мессу служил отец Аугуст Вилабру, а в качестве почетных служек выступили отец Бага и войсковой капеллан полковник Барнардо Асорин, которого известие застало в Сорте, когда он в составе одной из бригад направлялся в Валь-д’Аран для разгрома мятежников. Слева на скамьях разместилась истинная семья почившего героя, то есть его товарищи по Испанской фаланге во главе с выдающимся товарищем доном Клаудио Асином и алькальдом славного селения Торена высокочтимым сеньором Валенти Таргой Сау. Справа, на первой скамье, закрепленной за семейством Вилабру, восседала одинокая в своем тайном горе сеньора Элизенда Вилабру, а на некотором удалении от нее — Бибиана, которая прекрасно знала, что вся эта история только начинается. На задних скамьях расположились Сесилия Басконес и представители дома Савина, дома Бирулес, дома Нарсис, дома Мажалс и дома Баталья; все они сидели с каменными лицами и напряженно вслушивались в слова отца Аугуста, говорившего об учителе-мученике, который ценою своей жизни сумел защитить священную дарохранительницу: отважный, самоотверженный и, полагаю, очень набожный человек, который, отдав жизнь за целостность дарохранительницы, в каком-то смысле отдал ее за всех нас. Элизенда внимала заупокойной молитве, низко склонив голову, и глаза ее были полны неизбывной вины, а гроб ее любимого предателя располагался всего лишь на расстоянии вытянутой руки. Я никогда не смогу тебе этого простить, Ориол, потому что главная вина — на тебе; но я постараюсь ее компенсировать, ведь я опоздала на несколько секунд и не смогла предотвратить наказание, которого ты заслуживал, мерзкий предатель, мой любимый, как могло случиться, что ты тайно носил в себе такой черный секрет, если взгляд твой был так же ясен, как вода в источнике Вакер; а теперь мне ничего не остается, как научиться жить с этой болью. В глубине, возле дверей, Хасинто нес свою вахту, следя за тем, чтобы все было в порядке и никто не совершил противоправных действий, чтобы, не дай бог, сюда не проник еще какой-нибудь партизан и не испортил службу. Очень хорошо, Хасинто. В глубине души он был в высшей степени доволен, просто счастлив, ибо теперь, когда учителя больше нет, кто может встать между мной и сеньорой?

А я неподвижно застыла здесь, далеко от церкви, до меня только время от времени оттуда доносятся крики. (Даздравствуетиспания!) Мне не дают возложить цветы на твою могилку, Жоанет, сынок; но я все равно их как будто возлагаю. (Даздравствует!) Сегодня я принесла тебе огромный букет золотых шаров, они все для тебя. (Товарищ Фонтельес навсегда с нами!) Если бы я была Богом, я бы взяла бомбу и швырнула ее прямо сейчас внутрь церкви, чтоб она всех их разорвала на части. (Даздравствуетфранко!) Я так и не знаю, был мой Жоан с теми, кто сегодня ночью ворвался в деревню, или нет; домой он зайти не смог, но след-то оставил, ведь то, что произошло, так на него похоже. Как жаль, что он до сих пор так и не смог покончить с Таргой. Зато учитель-то, по крайней мере, сполна заплатил за то зло, что он нам сделал. (Вставайиспания!) Ах, Жоанет, я буду оплакивать тебя, сынок, всю оставшуюся жизнь, ведь самое большое горе для матери — это когда умирает ее сын, особенно если она успела и полюбить, и поругать его, много раз давала ему хлеб с оливковым маслом на полдник и каждый день, когда темнело, звала его из окна.

70

Жауме Серральяк вышел на улицу выкурить последнюю сигарету на скамейке перед домом. Небо было мрачным, словно нахохлившимся, а земля покрыта снегом. В расположенном напротив доме Грават горел лишь фонарь у входа. Ну что за декабрьский холод в разгар марта, подумал он. Лучше тебе о нем не вспоминать, Жаумет, говорил мне отец. Как же мы все ошибаемся. Но мой отец еще говорил, что он все же будет иногда вспоминать его добрым словом, словно знал, что у Фонтельеса было две личины. Мы сделали ему надгробие фалангиста, а теперь делаем памятник Блаженному. Марбрес Серральяк, всегда к услугам любой лжи. Хорошо еще, что Тина благодаря обнаруженным записям сможет воздвигнуть ему настоящее надгробие. Серральяка пробрала дрожь, и он посмотрел наверх. За пеленой туч невозможно разглядеть ни одной звезды. Видно, они все заледенели. Он вновь подумал о Тине и о том, как ей не повезло, ведь она такая молодая, всего сорок семь лет. Поскольку все вокруг было запорошено снегом, все ночные твари попрятались и хранили полное молчание. И тогда он вдруг внял тишине и впервые в своей жизни услышал далекое журчание воды. Вибрирование лежавшего в кармане мобильника отвлекло его от раздумий. Амелия. Ты когда-нибудь отдыхаешь, дочка? Делая последние затяжки и рассеянно глядя в сторону дома Грават, он выслушал указания дочери, потом нажал на отбой и набрал номер из памяти аппарата. Он услышал голос Тины, говоривший сейчас я не могу ответить, но вы можете оставить сообщение после сигнала. Как рано она отправилась спать, бедняжка.

— Послушай, рано утром я не смогу заехать. Понимаешь, у нас появился еще один заказ на плитняк в Тремпе, и дочка настаивает, чтобы я ехал. Но ты не беспокойся, я заеду ближе к полудню, до обеда. Пока. Удачи и целую тебя. Я обязательно заеду тебя навестить. Ах да! Ты права: журчание Памано действительно слышно.

Бип-бип. Пока. Мужской голос с горным пальярским выговором, охрипший от табака и кофе и самым обычным тоном говоривший о планах на завтрашний день. Незнакомец выждал несколько секунд: вдруг откроется какая-нибудь дверь. Нет. Никого. К счастью, Юрий решил не выдавать себя и продолжал неподвижно стоять в дверях. Когда отзвук телефонного звонка растаял в воздухе и шорох снежных хлопьев, мягко опускавшихся на окрестности, вновь стал различим, незнакомец позволил себе легкий вздох и снова включил компьютер.

Толком не понимая, что делать, Юрий отошел от двери и на какое-то время укрылся в гостиной, прислушиваясь к малейшим шорохам, доносившимся из кабинета.

Пришелец возобновил свою работу. Довольно быстро он заполнил пять дискет, переписав файлы из папок с инициалами О. Ф. и еще несколько на всякий случай. Потом отправил сами файлы в корзину компьютера и очистил ее, убедившись, что от электронных документов не осталось никакого следа. Наконец вставил в системный блок еще одну дискету, на этот раз с вирусом, затем извлек ее и выключил компьютер.

После этого пришелец зажег фонарик и зажал его во рту, чтобы освободить руки. Ему не доставило никакого труда опустошить три интересующие его папки из настольного лотка для бумаг. Там были документы, фотографии, пластиковые папки с бумагами. Он положил все в портфель и поставил лоток на место. На полу возле стены стоял красный чемоданчик. Он открыл его. Судя по всему, в нем лежали вещи, собранные для поездки. Пришелец тщательно исследовал содержимое: ничего интересного. Он закрыл чемоданчик и оставил в том виде, в каком обнаружил. Перед уходом он решил на всякий случай проверить все ящики стола. Чистые листы бумаги, блокноты, школьные тетради. И коробка. Едва он ее открыл, как лоб у него покрылся холодной испариной. И тут ему показалось, что на другом конце квартиры раздался тягостный вздох.

Гость закрыл входную дверь, твердо зная, что не оставил никаких следов своего пребывания в этом доме, что потратил на всю свою работу не более четверти часа, так что чем дальше отсюда его застанет рассвет, тем лучше.

Едва оставшись один, Доктор Живаго вошел в темный кабинет. Здесь все, казалось, было по-прежнему, но его не покидало чувство тревоги. Гнетущее ощущение, что он, похоже, оказался не на высоте положения.

71

Памятник, укрытый тканью неопределенно-серого цвета, выглядел очень неплохо. Ткань усиливала ощущение тайны, и Эваристо-полицейский, застыв на посту у подножия каменной громады и как будто уменьшившись в размере на ее фоне, с нетерпением ждал, когда люди выйдут из церкви, и думал сегодня меня наверняка увековечат на многих снимках. Наконец народ начал понемногу выходить и, ослепленный ярким майским светом, побрел, невольно образовав некое подобие религиозной процессии, в сторону бывшей школьной площадки и памятника на ней. Разодетая в пух и прах Сесилия Басконес еще несколько часов назад зарезервировала себе место в первом ряду, состоявшем из двадцати стульев, рядом с сеньорой Элизендой и Газулем. Перилимфаденит. Возле нее — вечный алькальд Бринге, с жиденькими волосами, но нарядный и раздающий всем улыбки, несмотря на мучительный прострел в пояснице, в сопровождении всех членов муниципального совета и новоиспеченного советника по образованию, культуре и спорту городского совета Сорта, который, в отличие от алькальда, не улыбался: это же полная чушь и дикость, какие-то святые и блаженные, боже мой, ведь на дворе двадцать первый век. Рядом с ним уселся какой-то юноша. Жорди собирался сказать ему, что эти места не для обычной публики, поэтому бросил на него взгляд. И остолбенел от удивления.

— Привет, — сказал юноша.

— Арнау, что ты здесь делаешь?

— Я здесь по поручению настоятеля. А вот тебя, по правде говоря, я никак не ожидал здесь встретить.

— Должностные обязанности. — Лицо страдальца. — Как поживаешь?

Перед ними отец Релья, с выражением удовлетворения по поводу выполненного долга, обхаживал сеньора епископа и сухо пощелкивал пальцами в сторону служек, раздавая им противоречивые распоряжения, поскольку очень уж ему хотелось, чтобы все прошло без сучка без задоринки и окончательное примирение всех семейств деревни наконец состоялось.

Разместившись на предназначенном для нее месте, Элизенда взяла телефон, который ей передал Газуль, и спросила ты где?

— В Брюсселе. Можно узнать, что такое ты рассказала Бедоньи?

— Послушай, не повышай на меня голос. Это все было сделано исключительно для того, чтобы напомнить тебе, что если я пожелаю, то по-прежнему смогу распоряжаться.

— Но ведь ты действовала от моего имени!

— Да, для того, чтобы ты понял, что если я захочу, то буду продолжать решать вопросы. Не забывай об этом. Почему ты не приехал?

— Святые и блаженные меня не интересуют. — Возмущенно: — Мама, но послушай! У меня столько работы!

— Он был твоим отцом, Марсел.

И она вернула телефон Газулю; тот выключил его и принялся рассказывать своей любимой о том, что сеньор епископ встал в центре и держит в руках эту штуку, наполненную водой.

— Кропильницу.

— Ну да. А другой священник открывает книгу.

— А сколько народу?

— Полным-полно, целая толпа, — солгал Газуль.

Помимо них двоих так называемую толпу составляли представители власти, Басконес и еще около тридцати человек, это было меньше, чем делегация, посетившая Ватикан. Пока все готовились к церемонии, Арнау прошептал на ухо своему отцу:

— Как поживает мама?

— Не знаю.

Молчание. Оба смотрели перед собой, на укрытый материей памятник и Эваристо на пороге славы.

— Что-то случилось?

— Нет, просто… Насколько я понимаю, сегодня она поехала в больницу по поводу…

— Что с ней?

— Опухоль в груди. Но она не хочет мне ничего рассказывать.

— Где она сейчас?

— Откуда мне знать?

— Ты не знаешь, где она?

— Ну, если верить сообщению, которое она изволила мне прислать, в данный момент она должна подъезжать к Тремпу.

— Ничего себе! Возможно, мы пересеклись на дороге.

— Мы с твоей мамой разошлись. Она даже не хочет, чтобы я навестил ее в больнице.

Арнау поднял голову и какое-то время сидел с открытым ртом.

— Надеюсь, это не по моей вине, не из-за моего решения…

— Нет, — резко ответил Жорди. — Судя по всему, ей необходимо пространство для маневра. — И глядя в сторону: — Все образуется, когда она придет в себя, вот увидишь.

Юноша хотел было сказать я буду за вас молиться, но вовремя осекся.

— Сейчас епископ просит алькальда подойти к памятнику и смачивает в кропильнице кисточку.

— Кропило.

— Да, точно. Думаю, сейчас они снимут покрывало.

— Пусть не вздумают звать меня…

— Им это известно, Элизенда, не волнуйся… Тебя не побеспокоят.

— А кто будет снимать покрывало?

— Думаю, эта сеньора, которая…

— Как она выглядит?

— Низенькая, болтливая, вся размалеванная.

— Басконес.

— Ты недовольна? — Газуль, готовый ради нее на все.

— Мне все равно. Что еще?

— Теперь сеньора берет покрывало за кончик и тянет его вниз. Похоже, не получается. Ей вынуждены помогать. Алькальд Бринге.

Элизенда Вилабру нахмурила лоб, услышав эту фамилию. Но сказала лишь что дальше, что там происходит?

Наконец материя была сброшена, и памятник Ориолу Фонтельесу-и-Грау во всем своем блеске предстал перед тридцаткой зевак, которые с удивлением увидели на граните выведенное по диагонали с помощью черной краски из баллончика послание, оставленное, по всей видимости, кем-то из вечно недовольных. Оно гласило: «Долой фашистов!» У Эваристо волосы встали дыбом, потому что теперь у него точно будут неприятности и он может забыть о почетных снимках.

— Почему так тихо?

— Просто люди… — Газуль не знал, куда глаза девать. — Памятник такой красивый… И так замечательно вписался в это место.

Сеньора Элизенда Вилабру принялась аплодировать своими немыми руками. Газуль поддержал ее. И Басконес. И священник. И еще два гражданина. Жорди не аплодировал: он с тревогой поглядывал то вправо, то влево и горько сетовал про себя какого черта я вляпался в эту историю, что это за тип, который, как теперь выясняется, был фашистом, а ведь я мог бы быть совсем в другом месте, а вместо этого торчу тут, как идиот, с попами и наркоманами, которые все заполняют своими граффити, словно это метро какое-нибудь; господи, только бы меня здесь не сфотографировали.

Послышались еще аплодисменты, теперь аплодировали почти все. Но овация при этом была такой жалкой, что Элизенда поняла: Газуль солгал ей относительно числа присутствующих. Но это не важно, много или мало тех, кто пришел тебя сегодня чествовать, это ведь только начало, Ориол, мой любимый, пребывающий ныне на небесах, да будет восстановлено твое доброе имя; это только начало, как в тот день, когда я аплодировала, стоя перед законченной картиной и говоря это истинное произведение искусства.

— Не знаю, — ответила моя любовь, то есть ты, — но она вышла у меня из самой глубины души.

Такое у нас было начало, и вначале я поцеловала тебя в лоб прямо перед картиной, после того как ты столько дней покрывал меня поцелуями с помощью кисти. Как могло случиться, что потом ты предал меня? Почему ты вынудил меня встать между стеной и шпагой, мой вероломный негодяй?

Она готова была разрыдаться, слушая, как люди отодвигают стулья, а священник что-то говорит о великом дне и охвативших всех нас эмоциях. Ты видишь это, Бог? Теперь он Блаженный: я победила. И могу умереть, когда ты пожелаешь этого. А пока сей час не настал, любовь моя, я посвящу все свои силы тому, чтобы возвеличить тебя в глазах людей даже вопреки воле Бога.

Элизенда Вилабру нежно прикоснулась к половинке крестика, что висела у нее на груди, и подумала любовь, что движет солнце и светила.

D. E. P.[1]

Никто не знает, когда придет конец несчастью. Ты ведь даже до больницы не доехала, бедняжка. Всякий раз, когда по ночам, в тиши бессонницы, я услышу далекие голоса Памано, я буду думать о тебе. Тебя долго искали и в конце концов нашли в болоте Сант-Антони: тебя, твои страхи и твой старенький «ситроен». Твоего кота я оставил у себя; кстати, ты так мне и не сказала, как его зовут. Тина Брос, тысяча девятьсот пятьдесят пятый — две тысячи второй. Я пришел слишком поздно, чтобы помочь заполнить пробел и придать смысл черточке между твоими двумя датами. Кота я назову Незнаюкактебязовут. Я так давно не плакал, Тина. А ты знаешь, я ведь уже начинал питать иллюзии?

Матадепера, 1996–2003

Примечания

1

Descanse en paz — покойся с миром.

Content

Жауме Кабре
Голоса Памано

Часть первая Полет зеленушки

Часть вторая Имена на плитах

Часть третья Звезды как иглы

Часть четвертая Нения по палачу

Часть пятая Kindertotenlieder

Часть шестая Память камней

Часть седьмая Песнь надгробия

Примечания