Котенко Олег

БЕГУЩИЙ ВО ТЬМЕ

ПРОЛОГ

Человек

Ко мне явился вновь ты, странное виденье, Бессонных дух ночей, владыка звёзд и тьмы, Ты князь ветров земных, что носятся как тени…

Самаэль

Довольно, Человек, забудь слова мольбы! Я здесь не для того, чтоб страх рождать и пламя!

Человек

Скажи, зачем твой путь проложен по земле? Покорен я тебе, властитель Мирозданья…

Самаэль

Ты нужен мне, слуга с печатью на челе. Мы видим кровь и скорбь, заполнившую мир, Вас ждёт финал.

Человек

Я знаю — смерть, забвенье, И лишь в конце — последний грозный пир Тех душ, что не познали вдохновенье.

Самаэль

Ты глупый, Человек, хоть знаешь слишком много Того, к чему боюсь касаться даже я. Так слушай же, творец поэтов одиноких, В чьих душах завелась сомнения змея. Настал твой час, ты выберешь меж смертью И жизнью в вечной тьме, что иногда страшней.

Человек

Согласен я на всё, владыка поднебесья…

Самаэль

Ну что ж, мой друг, нас ждут, пойдём, пойдём скорей.

I

Облака растянулись в две широкие дороги, сужающиеся к горизонту и сходящиеся там в одну точку. В этой самой точке догорало по вечернему жёлтое солнце. Дым из печных труб и дым от тлеющих лиственных куч смешался и повис над землёй тяжёлым слоистым одеялом. «Утром это было красивее», — подумалось мне. Действительно, по утрам последнюю неделю этот дым сжимается в один очень плотный слой, стоящий над землёй на высоте примерно пяти метров. Именно в это время наиболее остро ощущается тот самый запах, который у меня ассоциируется с осенью, такой вот осенью, с глубоким небом, голыми деревьями и солнцем, пронизывающим воздух. Именно пронизывающем, а не пропитывающем, как летом, и не наполняющем, как весной. Мой поезд через три часа, так что чувство скорой дороги заставляет меня содрогаться от внутреннего восторга. Уж не знаю почему, но с самого детства обожаю дальние поездки. Причём, транспорт не имеет абсолютно никакого значения.

Я в последний раз окинул взглядом квартиру, проверил, закрыты ли форточки, выключил компьютер, телевизор и натянул куртку. Последние полчаса я перебирал в уме вещи, которые должен взять с собой. Но это всё равно бесполезное занятие — что-нибудь да забудешь. Неспешно, думая о чём-то отвлечённом, я вышел из подъезда и направился к автобусной остановке. Я с наслаждением вдыхал осенний воздух. Кому-то не нравится эта пора, кто-то испытывает к ней отвращение — пусть. Он никогда не поймёт всей её прелести. Сейчас бы за город, хотя бы на пару часиков, и пусть будет полдень — вечер в лесу я переношу с трудом, убедился в этом летом, когда бродил по оставленным пожаром пустошам в сумерках.

Автобус подошёл на удивление скоро. Я уселся к окну, выбрав место поближе к выходу, — благо, выбор у меня был, автобус оказался почти пустым, как обычно бывает вечером. Я просто сидел и смотрел в окно, отдавшись воле радостного чувства, что распирало меня изнутри. И дорога будто пронеслась мимо меня. Я словно каким-то образом выпал из течения времени. Парадокс. Я давно заметил это. Если в дороге думаешь о времени — оно течёт гораздо быстрее, оно подобно воде сопротивляется тебе и отталкивает назад.

На конечной было немноголюдно. Автобусы вряд стояли далеко впереди, повернув морды к посадочным платформам. Продавцы всякой синтетической снеди уже сворачивали свои матерчатые палатки и запихивали непроданный товар в сумки. Вывески магазинов на стенах огромного здания рынка с крышей-куполом загорались неоновыми огнями. Закинув сумку на плечо, я пересёк площадь конечной и вышел на длинный поднимающийся кверху проспект. Опустевший тротуар на противоположной стороне дороги был завален грязной мятой бумагой и пластиковыми упаковками. Вниз, к автобусам, тянулись люди, возвращающиеся с работы. С некоторой брезгливостью я прошёл мимо группки негров, отлавливающих останавливающиеся возле магазина автомобили. Не могу назвать себя расистом, но тёмно-коричневый цвет у меня всегда ассоциировался с какой-то грязью, что ли…

На остановке троллейбуса я простоял не более пяти минут — подкатила небольшая мягкоходная «Газель». Я посмотрел на часы, пожал плечами и сел рядом с водителем на переднее сидение. Времени было ещё много, а «двойки» ходят раз в десять минут, но я решил, что будет лучше подождать на вокзале, чем за два километра от него. Выложив гривну и сунув данную на сдачу монету в карман, я совсем расслабился. На город опускались сумерки, ослепительно ярко горели вывески многочисленных магазинов, торговых центров и маркетов всех размеров. В некоторых открытых кафе сидели люди, хотя сезон этих заведений уже подошёл к концу. Приезжие всегда говорят, что у нас очень странно наступает вечер. И это так, просто мы, дончане, этого не замечаем. На самом же деле у нас практически нет сумерек. Пока солнце стоит в небе, пусть даже над самым горизонтом, — светло, почти как днём. Стоит ему опуститься ниже недостижимой линии — всё, как свет выключили. Темнеет буквально на глазах. А если посмотреть несколько минут на солнце, то можно заметить, как быстро оно падает в синюю полоску дымки.

На то, чтобы доехать до вокзала, шустрой газельке понадобилось минут двадцать. Часто приходилось останавливаться — светофоры, видя нас, упорно зажигали красные огни. Я вылез из машины и закурил. Громады жилых домов светились почти всеми окнами, хотя на часах было только пять часов. Очень любит наше правительство экспериментировать со временем, почти как я. Только вчера перешли на так называемое зимнее время, то есть, перевели стрелки часов на час назад. И вот итог — в пять часов вечера на улице ночь кромешная. А скоро так будет в четыре.

Оставшийся час я просидел на вокзале. Дышал сравнительно свежим воздухом — органически не переношу толкотни, а многие почему-то прутся именно в зал ожидания. Зачем?.. Поезд, как водится, опоздал. Спасибо хоть ненадолго, всего на десять минут. Я показал проводнице билет, взобрался в тамбур, протолкался по узкому коридорчику, глядя на двери купе. Ага… Открыв двери, я ощутил некоторое сожаление — на двух нижних полках сидело трое мужиков. Видимо, все втроём едут в командировку — и, как водится, празднуют пусть и кратковременное но всё же освобождение от тягот семейной жизни. На столике стояло две бутылки: полная и наполовину пустая. И три пластмассовых стаканчика. Оставшееся место было заставлено банками с салатом, огурцами, квашеной капустой, кабачками и баклажановой икрой. На газете лежали куски хлеба и варёные яйца. Типичный дорожный набор.

— Здорово, мужики, — я закрыл за собой дверь. — Принимайте соседа.

— Здорово, здорово, не стой, — во внезапно появившийся четвёртый стакан щедро полилась водка.

Наливал сидящий на нижней полке у окна, держа в одной руке надкушенный огурец. Скосив глаза вниз, я увидел у его ноги пустую бутылку с такой же этикеткой, как и стоящие на столе. Нормальные мужики. Другой бы и от такой символической дозы целоваться полез.

С двух сторон ко мне протянулись три руки: — Игорь, — назвал я своё имя. В освободившуюся руку мне тут же сунули стакан. «Нормальные мужики», — подумал я вторично, ставя пустой стакан на столик. Не керосин пьют.

Двое, Сергей, добродушного вида толстяк, и Дима, тот самый, который наливал мне, стали расспрашивать кто я да куда и откуда. Вообще я не особо люблю такие вот расспросы и часто обхожусь несколькими общими фразами, но с этими людьми почему-то хотелось говорить. Я объяснил, что сам из Донецка, что еду в Киев к знакомому. Они покивали и захрустели огурцами. Третий, Костя, внушительных размеров детина, всё больше молчал, только иногда вставляя пару слов. Из разговора я понял, что эти трое старые друзья и едут они на какой-то кон. Что такое кон мне они честно пытались объяснить, но в конце концов я махнул рукой, уяснив лишь, что это какая-то большая сходка.

Мы довольно быстро опустошили стоявшие на столе бутылки, но принятый внутрь напиток, казалось, там же превращался в воду. Действие его выразилось лишь в повысившейся разговорчивости. Ни в голове, ни в теле не было ни тяжести, ни ненормальной лёгкости. В общем, выпили мы ещё одну, — когда Костя доставал бутылку из своей сумки, я услышал красноречивое звякание. Но это было последнее. Ни еда, ни питьё в желудок уже не лезли, так что я решил лечь спать и попросил своих попутчиков разбудить меня в Киеве, если сам не проснусь. Уснул я быстро и легко…

II

Я вообще в поездах не сплю, так что даже принятая доза алкоголя не помогла мне спокойно проспать всю ночь. Я просыпался пару раз, смотрел на часы и снова погружался в неспокойную дрёму. Мои попутчики улеглись много позже меня и ещё долго вели малопонятные мне разговоры, но около часа ночи позасыпали и они. Третий раз я проснулся в двадцать мять минут седьмого — и сон моментально слетел с меня. Я в упор не помнил, во сколько поезд приезжает в Киев. Помню, что-то около семи… или восьми… Я потряс головой, посмотрел в окно — и обомлел. Как я только не заметил сразу, что в купе совершенно темно?.. За окном колыхалась ночь, чёрная, непроглядная, будто кусок бархата, которым закрыли окно. Я ещё раз посмотрел на часы, даже чуть не приложил их к уху — старая привычка, раньше-то я носил механические, это теперь перешёл на электронные. Две точечки исправно мигали между цифрами, обозначающими часы и минуты. 06:14. Но, чёрт подери, в это время уже должно всходить Солнце! Я свесился с полки, растолкал спящего внизу Костю. Он открыл один глаз и мне пришлось подождать несколько секунд, пока из его взгляда ушла пустота.

— Сколько времени? — спросил я тихо.

Костя пошарил левой рукой по столу, взял свои часы.

— Полвосьмого.

«Ну да, в России же на час вперёд…» Он собрался было повернуться к стене и снова заснуть, но я не дал.

— Может, у вас в России это и нормально, а у нас в это время на улице уже день. Тем более, часы позавчера перевели, — сообщил я уже нормальным голосом.

— Ой, ё… — выдохнул Костя и вылез из-под издевательского дорожного одеяла. Он посмотрел в окно, покрутил головой и озадаченно почесал затылок.

— Там вообще звёзды, — сообщил он растерянно. — И луна…

Мы почти синхронно посмотрели на часы — в очередной раз. Какого чёрта? Комичность и неправдовдобность ситуации пытались свести всё на шутливый лад — мол, часы, там, не перевели или ещё что. Но я-то отлично знал, что часы мои идут правильно!

— Вы чего это? — от наших голосов проснулись остальные.

Сергей поднёс к глазам руку с часами:

— Времени ж только…

— Во-во, — сказал я. — Никогда у нас в это время так темно не бывает.

За окном ничего не изменилось, там стояла такая же непробиваемая чернота, как и пятнадцать минут назад. А я только сейчас понял, что купе залито слабым, очень слабым синеватым цветом.

Я натянул штаны, футболку и вышел в коридор. Во-первых, не мешало бы наведаться в одиночную кабинку, а во-вторых — посмотреть, как отреагируют на происходящее пассажиры. Возле окон стояло несколько человек. У них у всех были совершенно ошеломлённые и даже испуганные лица. Я попытался вглядеться в темноту за окном, увидеть хотя бы столбы, опоры ЛЭП, но взгляд напоролся на стену из чёрного камня. В туалете мне удалось придти в себя. Я прислонился лбом к холодной стенке и так стоял минут десять, забыв о цели своего визита. Внутренний голос говорил, что ничего страшного не случилось, и рассудок повторял то же самое, но внутренний голос говорил: пока ничего страшного не случилось… Умом я понимал, что всё это — чертовщина, недостойная внимания, но она начинала пугать меня, как всё непонятное. Дайте мне понять — и мой страх растворится, только дайте мне понять, в чём дело… Часы испортились магнитная аномалия, как в Курске, у всего поезда испортились, на пять, шесть, десять часов назад перевелись. Хрен знает… Просто дайте мне понять — и всё!..

Я вернулся в купе. Все трое сидели уже одетые, смотрели в окно и перебрасывались словами. А за окном было всё так же темно. Только поезд, видимо, развернулся, так что стало видно звёздное небо. Землю, окутанную чёрным одеялом, нельзя было разглядеть из любой точки. На часах было уже двадцать минут восьмого.

— Ну что, у кого какие соображения? — спросил я и тут же осознал глупость своего вопроса.

Какие ж могут быть соображения, ёлкин дрын, что ты мелешь, идиот?! У меня возникло чувство, будто на меня со всех сторон смотрят. И я испугался. Раньше такого у меня никогда не было. И к психиатру я заходил только раза три-четыре в жизни — на осмотре в военкомате, при поступлении в институт да на работу.

Я вышел в коридор. Народу заметно прибавилось. В бледном голубом свете, окутавшем весь вагон, лица перестали быть лицами людей — скорее, неживые маски с прорезями, где вместо глаз — чёрные стекляшки. Они все говорили что-то — резиновые фиолетовые губы двигались совершенно не по человечески. Казалось, звуки рождаются только дрожащими кадыками…

Я тряхнул головой. Этого ещё не хватало, в истерику тут впадать! Рядом каким-то образом оказался Дмитрий, чьи почти чёрные усы в мёртвом свете превратились в размазанную по лицу полосу сажи. Он прижался лбом к оконному стеклу, прищурил глаза, вглядываясь во мрак.

— Давайте откроем окно, вылезем и посмотрим, — предложил я.

Дмитрий пожал плечами, взялся за ручку и легко опустил раму. Внутрь ворвался очень холодный и сухой ветер. Дима полез было в окно, но я остановил его и высунулся сам — я выше, так что мне удобнее. Нихрена. Будто ныряешь в смолу. Только далеко в вышине — серебряные точечки звёзд, а так — только тьма, полная и абсолютная. Мне стало неуютно и холодно, не только от ветра, так что я поспешил залезть обратно и закрыть окно.

— Дверей нет!!!

Крик пронёсся по вагону, подобно раскалённой, разогнанной до скорости звука игле. Я кинулся в конец вагона — и увидел гладкую, обитую пластиком стену. А с другой стороны?.. Как же я раньше не заметил?.. Туалета вообще не было. Это ввергло меня в многоминутный шок. Не было туалета, вообще! Такая же точно стенка, перерезающая вагон. Я почувствовал, что пол уходит из-под ног, и схватился за стекло. Господи… что же это?..

Я приплёлся в купе, кое-как протолкавшись по заполненному людьми коридору. В купе плакали дети, кое-где причитали женские голоса, царил хаос и всеобщее сумасшествие. Но меня будто отрезало от остального мира. Я залез на свою полку и повалился, совершенно обессиленный, на скомканный матрас. Мерно стучали колёса, поезд чуть покачивало. Я лежал и пялился в голубой потолок. Невозможно… невозможно… невозможно… невозможно… Мой внутренний стержень поддерживал сам себя. Раньше я думал, что могу многое выдержать. Я действительно всегда отличался пониженной чувствительностью ко всякого рода гримасам жизни. Но и мой стержень оказался далеко не таким прочным, как я думал…

Очнулся я оттого, что кто-то дёргал меня за руку. Оторвавшись от созерцания потолка, я свесил ноги с полки, глянул вниз и увидел широкое лицо Сергея. Искажённое мёртвым голубым светом…

— Что такое? — выдавил я. Губы не слушались, гортань тоже, мозг вообще отказывался обрабатывать мысли.

— Пойдём, сам увидишь.

Сергей исчез в дверном проёме, я остался один в страшном пустом купе. К окнам в коридоре подобраться было совершенно невозможно. Но Костя оттолкнул кого-то, чтобы я смог подойти поближе. Этот кто-то пытался было возмущаться, но увидев костины габариты, умолк. Я всмотрелся в темноту, надеясь увидеть там очертания деревьев или светлеющее небо. Ничего этого не было. Но я увидел нечто другое — фигуру бегущего человека. Немногим более светлая, чем окружающая тьма, она, казалось, скользила по воздуху, лишь имитируя движения бегуна. Человек бежал рядом с поездом, даже чуть быстрее, потому что он постоянно смещался вперёд. Я глубоко вдохнул и оторвался от окна, меня тут же отпихнули в сторону. Какой-то мужик в клетчатой рубашке, заправленной в дешёвые спортивные штаны с тяжёлой ненавистью посмотрел на меня перед тем, как занять моё место.

Мне было плохо. Я лежал в купе и старался ни о чём не думать. В принципе, это получалось, но в мыслях и не было необходимости. В груди бился такой страх, что они сами разбегались из головы. Я уже начинал осознавать, чего мне удалось добиться в жизни, что я сделал и чего не сделал. Странно… Никогда, в нормальной ситуации — никогда бы не смог взглянуть на себя вот так, со стороны, рассмотреть себя во всех подробностях. И увидеть много такого, чего никогда не замечал ни я сам, ни окружающие. В коридоре послышались громкие голоса. Я слез с полки, высунул голову. Чуть в стороне поперёк прохода стоял Сергей, сложив руки на груди, а перед ним буровил что-то человечишка ростом так около метра шестидесяти, одетый в сильно потёртые спортивные штаны и растянутую футболку неопределённого цвета. На ногах у него были только носки. Человечишка тыкал Сергею в грудь пальцем, постоянно посмеивался и мямлил что-то на тему «интеллигенты хреновы». Он был сильно пьян. Сергей раза два пытался пройти, но «пролетарий» раскорячивался поперёк коридора и мотал головой. В конце концов, Сергей широко махнул рукой, треснув алкаша по уху, а так как тот держался на ногах крайне непрочно, то свалился на пол. Началось… Сейчас начнут уничтожать запасы спиртного, впадать в панику или в депрессию — у кого к чему душа лежит. Началось, блин. Что за люди такие?.. Я снова ощутил себя в каком-то коконе — исчезли, растворились в равномерном постукивании колёс звуки голосов, мир свернулся до размеров чёрного окна, за которым бежал человек.

III

13:00. Поезд ни разу не останавливался. Кажется, народ впал в странное состояние, смесь апатии и меланхолии. Первое время все липли к окнам, разглядывали бегущего, потом это занятие им наскучило и все разошлись по купе. Иногда, очень редко, слышались громкие голоса. Я несколько раз прошёл из одного конца вагона в другой. Стены всё так же перегораживали вагон. Как ни странно, никто не страдал из-за отсутствия туалета, будто процессы в организмах замедлились до максимума. Я сам уснул, довольно надолго, так что проснулся уже в шесть часов вечера — по моим часам. Мои попутчики куда-то подевались, только два раза сквозь сон я слышал, как открывалась дверь. Я вышел в коридор — немного пройтись. Казалось, вагон вымер. Ни единого звука, кроме стука колёс, ни шороха, ни шума — ничего. Бегущий человек теперь бежал совсем близко к вагону. Наверное, если открыть окно и протянуть руку — можно дотянуться, притронуться… — …знаете, кто это? Я вздрогнул. Окно оказалось открытым, в лицо мне бил ледяной ветер, сухой, как пыль. Человек с той стороны был совсем реальным. Он иногда поворачивал на бегу голову и смотрел на меня и показывал рукой куда-то вперёди себя. Рядом со мной стоял старичок в синем пиджачке, таких же брюках и серой рубашке. — Простите, не расслышал, — извинился я. Старичок смешно дёрнул носом.

— Спрашиваю, знаете, кто это там бежит?

— Нет, — я пожал плечами. — Откуда мне знать?

Старичок снова пошевелил носом.

— Мне кажется, он хочет что-то показать. Видите?

Бегущий Человек снова протянул вперёд руку и его губы зашевелились, будто он говорил.

— Может быть…

Я настолько привык к бледному голубому свечению, которым был наполнен воздух, что превратившиеся в резиновые маски лица уже не удивляли меня. Да и сама обстановка перестала давить на меня.

— Может, попробовать поговорить с ним? — предложил старичок. — Давайте откроем окно и попытаемся?

— Открывайте, — безразлично ответил я.

Честно говоря, я ожидал, что старичок почешет в затылке и откажется, но он совершенно спокойно опустил раму и по пояс высунулся наружу. У меня сердце чуть не остановилось — старика мотало из стороны в сторону. Надо было, наверное, придержать его, но я стоял, остолбенев, и смотрел, как старик лезет в окно. Он каким-то образом встал на колени на раму и почти полностью вылез в окно. До меня долетали отдельные слова. Старик обернулся, посмотрел на меня — и тут поезд тряхнуло. Старик падал медленно, словно воздух внезапно загустел и держал его. Я кинулся к окну — и успел поймать руку. Я видел белые от ужаса глаза и почерневшие губы. Какая-то сила пыталась оторвать старика от меня — и ей это, в конце концов, удалось. Я не смог больше держать его руку. Тело упало в черноту, не издав ни звука.

Только через несколько секунд поезд тряхнуло вторично. Я посмотрел на Бегущего и увидел, что его голова повёрнута назад. Клянусь, в глазах его читалось сожаление! Я отскочил от окна и прижался спиной к двери купе. Внутри меня клокотало ледяное пламя. Я с ужасом смотрел на чёрный проём окна, за которым свистал ветер, бился о стенки вагона, врывался внутрь — и иссякал в тщётной попытке и здесь уничтожить всё живое. Меня трясло. Волны крупной дрожи носились по всему телу, от макушки до пяток. Стук колёс стал гулким и ужасно громким, да к тому же опустился куда-то к инфразвуковому барьеру, так что ритмичное биение отдавалось в моём мозгу невидимым колоколом. Через некоторое время картинка перед глазами стала размываться, а в самих глазах появилось неприятное колющее ощущение. Это и привело меня в чувство — покалывание мгновенно превратилось в щиплющую боль. Оказывается, пот залил мне глаза. Липкий холодный пот, похожий на загустевший от холода сироп, сколько я ни стирал его ладонями со лба — он только размазывался по коже. Впервые за часы, проведённые в проклятом вагоне, мною овладела настоящая паника. Я сел на пол, сжался в комок. Мне хотелось спрятать голову между коленями, но они уже были охвачены руками, так что максимум, что мне удалось сделать, это прижаться лбом к бёдрам. Дрожь не унялась, наоборот переросла в настоящую лихорадку. Если бы я хоть немного расслабился, то, наверное, растянулся бы на полу и забился в припадке. Через какое-то время, я почувствовал, что меня подняли и понесли. Веки стали тяжёлыми и, кажется, склеились друг с другом, так что как я ни пытался разлепить их, все мои усилия принесли нулевой результат. Меня положили на ровную твёрдую поверхность — скорее всего, на полку в купе. Чья-то широкая ладонь врезалась мне в щёку, заставив голову мотнуться. Потом я почувствовал, как разжимают мои челюсти. В рот полилась обжигающе горькая жидкость. Водка. Я глотнул — и водка будто растворилась в гортани. Я выцедил весь стакан и действительно почувствовал некоторое облегчение. Чуть утихла боль в теле, мышцы расслабились. Правда, лихорадка осталась. Я с превеликим трудом перевернулся на бок и приоткрыл глаза. Это Костя принёс меня и уложил на полку. Я никогда бы не подумал, что его лицо может принимать такое выражение — подкрашенный бледностью страх вперемешку с осознанием чего-то неизбежного…

— Этот… сумасшедший… — захрипел я, чувствуя, как неприятно напрягается с каждым словом живот. — Вылез в окно… хотел поговорить — и упал.

Открылась дверь, вошёл Дмитрий. Этот вообще выглядел растерянным подростком. Впрочем, в глазах светилось что-то иное — и это не были блики от невидимых ламп.

— Совсем худо, — прокомментировал Костя.

Я был полностью с ним согласен. Мало того, что меня лихорадило, в районе печени родилась тошнота и, уверенно набирая скорость, шествовала по всему кишечнику, подбиралась к горлу.

— Тошнит… — прохрипел я из последних сил и зажал рот рукой. Меня быстро высунули головой в открытое окно — и я запачкал первозданную черноту ночи. После этого я, наверное, отключился.

IV

…и пребольно ударился головой. Поезд мотало из стороны в сторону, в коридоре кто-то истошно орал. Ещё ничего не соображая, я выскочил из купе. Там толпились люди, над их головами свистел ветер. Я увидел, что одно из окон разбито, причём, как-то странно разбито… А в следующую секунду я увидел человека с пистолетом в руке. Вояка явно был не в себе, но стоял на ногах довольно прочно. Или нанюхался чего-то, или просто очумел от всего происходящего — глаза у него были совершенно стеклянные, два выпученных шара, испещрённые красноватыми морщинками сосудов. Он дико вращал этими своими страшными глазами и водил пистолетом перед собой. Я понял, что это не цирк. Сумасшедший действительно сейчас начнёт палить, не разбирая. Он же уже на грани — достаточно посмотреть ему в лицо, чтобы понять это… чтобы понять, что в нём от человека не осталось ни-че-го. И он выстрелил. Пока что — в потолок. Пуля с треском врезалась в пластик. Подняв голову, я увидел маленькую дырочку с сеткой расходящихся трещин. Скорее всего, это был уже второй выстрел — первый был сделан в окно. Я отвернулся и отошёл в сторону. Бегущий Человек мчался вплотную к вагону. Для призрака он был слишком материален, для человека — слишком нереален. Обитатель Тьмы, существо, недоступное понимаю человека. Он стоит посередине — между миром живых и миром мёртвых… Интересно, действительно интересно, к какому из миров он ведёт нас? Вагон снова сильно встряхнуло — меня бросило на стену. Послышались частые выстрелы, истошно закричала женщина. Вероятно, её убило пулей — или просто задело, неважно. Во мне отключился блок, отвечающий за желание жить. Когда вагон швырнуло в сторону в третий раз и он начал заваливаться набок, голубой воздух наполнился густым нечеловеческим воплем. Мир перевернулся и покатился. Рядом мелькали стены, окна, стены, окна, снова окна, снова стены… Завертелся мёртвый голубой свет. На миг я увидел перед собой чьи-то белые глаза. В точности такие же, как у старика, который вывалился из окна. И ещё — чёрный ствол револьвера. Сумасшедший тщётно пытался приставить его к своему виску, но ему никак не удавалось зафиксировать руку. И когда ему почти удалось это — он выстрелил, но промахнулся, а пуля разнесла ещё одно окно. Последнее, что я видел, была ощерившаяся стеклянными клыками дыра. Я летел к ней долго, очень долго. Тысячи самых разных мыслей пронеслись в голове за это время. И за каждую мне было так стыдно, что… лучше сгореть мне в Аду, чем жить с такими мыслями. Ад предоставит мне такую возможность. Я провалился в ледяную тьму.

* * *

Бегущий Человек остановился и упал на колени. Над ним чёрным крылом мелькнула тень Самаэля, пронёсся ветер. Вагон бесформенной громадой лежал перед ним, мёртвый, обездвиженный, погасший. Человек поднял лицо к звёздному небу и закрыл глаза. Один Бог знает, что он чувствовал в тот момент.

* * *

«…крушение поезда. Нам пока неизвестно, каким образом вагон мог отцепиться. Будет проведено расследование. Мы выражаем глубокое сожаление по поводу смерти…»

Из газеты

Content

Котенко Олег
БЕГУЩИЙ ВО ТЬМЕ

ПРОЛОГ

I

II

III

IV