Котенко Олег

БОЖЕСТВЕННАЯ ИГРА

ОТ АВТОРА

Сразу хочу сказать: моей целью не являлось объяснение сути вещей и даже построение гипотез на этот счет. Их уже понастроили и без меня более чем достаточно. Я просто попытался показать мир со своей точки зрения — строгий баланс между стремлением человека казаться пупом Вселенной и рождаемой нашим воображением действительностью. Эта книга — размышление…

КНИГА ПЕРВАЯ: БАГРОВЫЙ ТУМАН

Мне пришло одно желанье,

Я одну задумал думу,

Быть готовым к песнопенью

И скорее начать слово…

Калевала, Руна Первая

В последнее время многие говорят о конце света. Моментально вспоминаются предсказания и прогнозы — от Нострадамуса до, порой, выдуманных прорицателей. Каждый даже самый незначительный катаклизм воспринимается как начало Армагеддона.

Но вот интересно — из человеческого сознания до сих пор не стерлась идея о том, что их Земля является центром Вселенной! И это спустя многие века научного и, в принципе, духовного прогресса. Люди все так же боятся, что на их головы могут обрушиться небеса.

Никто не способен — или не желает — поверить, что он и есть Вселенная.

И вот — три жизни…

Мы порой и робки, и завистливы,

И опасны своей суетой.

Удостой меня встречи с Немыслимым,

Не затронутым общей мечтой!

Удостой меня встречи с неведомым,

Приведи на скрещенье дорог,

Чтоб ни бедами и ни победами

Оправдаться я больше не мог!

Кто-то тратит всю жизнь, все возможности

На решенье задачи простой.

Удостой меня высшею Сложностью…

Может быть, я пойму. Удостой!

Лев Куклин

ДОТРОНЬСЯ ДО НЕБА. ВСТУПЛЕНИЕ

Вот странно — бывает, опустится ночь, а ты стоишь и смотришь, как постепенно, одна за одной разгораются звезды. Чарующая магия, высшая мудрость — та самая красота, которая призвана спасти мир.

А ты стоишь и смотришь — безучастный, привороженный серебряной улыбкой. И не знаешь сам: человек ли ты или еще один зверь. Только в этот миг понимаешь, насколько ты ничтожен — и отходит все, что еще несколько часов назад казалось непостижимо важным.

Пусть — пусть будут войны, это всего лишь склоки, драка в стае за кусок мяса. Пусть — пусть человечество губит само себя, это будет ему уроком, если Звезды примут решение…

Звезды — вот наши Отцы и Матери, вот наши Хозяева и Надсмотрщики.

И красота — она может спасти мир, только не видит никто.

То, чего ждут поколениями, проходит мимо, с легкой улыбкой оглядывается на детишек, треплет их рукой по льняной макушке. И уходит…

1: ДОРОГА НАЧИНАЕТСЯ ЗДЕСЬ

Мой путь пролегал вне их мира…

Ф.Кафка

Чудесное время — ночь!

Бархатно-черная высь, наполненная мерцанием звезд. Где-то там, среди серебряных колокольчиков, наверное, родился первый человек. Каким он был? Наверное, глупым. Скорее всего, он не умел разговаривать — потому что не было с кем. И человек был нем. Но зато он был чист. Потому что не умел плюнуть в душу. Человек был слаб — но он был чист. Потому что не умел облить грязью. Человек был наивен — но он был чист. Потому что не умел солгать.

Волне, наверное, приснился плохой сон — ни с того, ни с сего она выплеснулась на берег, пробралась в туфель. Там ей будет теплее и спокойнее. Волна осталась досыпать ночь у меня в туфле, а море вернулось в свою постель. Нет, в мой туфель ему точно не уместиться.

Вода была теплой. Такой теплой она бывает только ночью ведь ночью даже море успокаивается и засыпает, сворачивается калачиком, зарывается поглубже в пушистую перину. Я разделся, сложил одежду на песке, ступил в прозрачную воду. Ну, волна, я впустил тебя в туфель, теперь ты впусти меня.

Волна не противилась.

Как приятно нырнуть в такую воду — с которой ты в согласии! Это уже не та перебаламученная жижа, в которую превращают море днем. Это действительно Колыбель. Я готов поверить, что первый Человек вышел из моря — вот почему он был чист в своей первозданности.

Наполнив легкие воздухом, я нырнул — там, в черной глубине, блестели крохотные серебряные точки. Наверное, отражения небесных звезд. А вот огромный тусклый шар — это, должно быть, Луна. Странная Луна. Будто вся дымкой окутана, будто уже тысячу лет лежит на дне, а ночное небесное светило всего лишь ее отражение.

Тусклый шар дрожал в паутине бурых водорослей. Я протянул руку, с силой выпрямил ноги — и моя ладонь пробила поверхность воды. Надо мной сияло ночное небо.

Еще несколько секунд лунный диск хранил на себе тонкие линии — черты чьего-то лица. Потом они рассыпались.

А я сидел на остывших скалах, смотрел, как волнуется море, потревоженное дурным сновидением. Смотрел, как плывут по небу прозрачные облака. И слушал тишину.

Утро наступило неожиданно. Наверное, я уснул, хотя никогда раньше мне не удавалось заснуть с открытыми глазами. Но еще мгновение назад я видел усыпанную звездами бесконечность, а вот уже горизонт наливается светом и заполняется розовой краской.

И встает Солнце.

Наверное, первое Солнце тоже родилось среди звезд, там же, где и Человек. Значит, мы родственники! Эй, Солнце, к то ты брат? сестра? Ну же, ответь!

* * *

— Влад!

Нет, Марина попросту не может быть серьезной — ее лицо никогда не оставляет шутливо-беспечное выражение, а серьезность она деланная.

— Что?

И взгляд ее серых глаз не способен обретать твердость. Дар?

— Ты где был?

— Я… так, гулял.

— Что за прогулки среди ночи? Ну сколько раз просить? Сколько раз говорить? Я же волнуюсь, как ты не поймешь? Что мне думать — ночью просыпаюсь, а тебя нет! Что мне думать?

В этот момент я ощущал себя эгоистом, себялюбцем. Просьба прощения вертелась в мозгу, но почему-то не могла найти выражения. Вот так всегда — и потом Марина скажет, что ни разу в жизни не слышала от меня простейшего «извини». Прости, Марина! Прости мне мою эгоистичность! Прости мне мою глупость, мое ребячество — что угодно, только прости!

Ты говоришь, я дурак. Ты права — да, я дурак, потому что верю в сказку. Да, я глупец, потому что разговариваю с морем и скалами, с деревьями, Солнцем и Луной. Да, я идиот, потому что тешусь иллюзиями. Только прости мне мою молчаливость.

Ты бросаешь упреки. Да, каждый из них справедлив. И я не отрицаю этого — да, я впадаю в детство, да, в моей голове туман да, да, да! Сто, тысячу раз — да! Только не плачь и прости меня…

Но почему бы и тебе не окунуться в этот чарующий мир где Звезды, где Море, где Солнце, где Жизнь; и все это живое, все это дышит и поет, и хочет говорить с тобой? Почему бы нам вместе не бежать босиком по росистым лугами, раскинувшимся среди Звезд? Почему бы нам — тебе и мне — не кружиться в хороводе, оплетая руками далекие светила? Ведь они такие теплые — Звезды! Они вовсе не холодные; они рождаются, растут и умирают — надо только видеть. И это величайшее торжество — рождение новой Звезды, и, наверное, так же когда-то родился Человек. И вся Вселенная ликовала, и бесконечные галактики кружились в замысловатом танце, и космические ветры трепали светлые кудри новорожденного.

Почему ты не хочешь видеть этого?

Наверное, тебе мешают слезы.

— Прости…

— Влад, ну почему, почему ты такой… несмышленыш?

Слава Богам, она улыбнулась! Она улыбнулась — и слезы тотчас же обернулись драгоценными жемчужинами!

— Рядом с тобой я — наивный ребенок. Прости…

* * *

День как всегда пролетел быстро.

День был полон зноя, забот — и ожидания ночи, когда я вновь смогу сойти к морю.

Солнце, наконец, опустилось к горизонту; на востоке замерцали первые звезды. Я сел у окна — смотреть, как солнечный диск погружается в море. И рядом села Марина.

— Сегодня опять пойдешь?.. — спросила она и мне не понравился тон ее голоса. Не могу объяснить, он был просто другим, необычным.

— Да.

— А можно мне с тобой?

Этого я не ожидал. Чего угодно, только не этого. Мариночка, неужели ты говоришь серьезно!? Или, может быть, я сплю?

— Конечно! Пойдем скорее — я покажу тебе НАСТОЯЩИЙ закат. То, что ты видишь из окна — это все равно, что смотреть на радугу в солнцезащитных очках. Пойдем, надо только попросить и ты увидишь всю яркость мира!

Мы встали на краю обрыва — именно обрыва, пологий участок, где можно сойти, находится за пляжем. Уже разошлись отдыхающие, уже успокоились волны. Только легкий прибой лизал прибрежный песок и камни.

Солнце, наполовину зашедшее за горизонт, отбрасывало на водной глади длинную ребристую полосу. Иногда поздняя чайка, взмахнув острым крылом, садилась на воду — и тогда красная дорожка кривилась и колыхалась.

Ветер.

Несущий терпкую соленую свежесть — такая витает в воздухе только вечером. Утро — море и земля просыпаются: глубокий шумный вдох, потом дыхание выравнивается. Я называю это «утренний ветер» или «дневной ветер». Вечером же море дышит спокойно, вдохи неглубокие, поэтому только легкий ветерок носится над берегом.

Сейчас не нужны слова, они только мешают. Не дают ветру пройти сквозь тебя, не дают душе отделиться от тела и погрузиться в темную воду, взлететь к небесам, любоваться звездами. Что только ни пожелаешь, все твое. Теперь, Марина, все это — твое! Никто никогда не делал тебе таких подарков. Это дороже всего золота мира, дороже всего, что способен придумать человек. Нужно только понять…

Мы спустились на берег, сели на песок, прислонившись к еще теплому валуну. Уже стемнело и отражение звездного неба упало на воду. Вот и соединились небо и земля — только внизу оно было окутано прозрачной дымкой.

Нет, не нужно говорить! Мысли парят вокруг нас — ты когда-нибудь видела северное сияние?

Использовать собственное тело для того, чтобы слушать, видеть и говорить — это грубо и примитивно. Ты пойми, Марина зачем? Зачем? Ведь мир становится гораздо красочнее, если воспринимать его своей сущностью. Зачем же ограничивать себя ужасающе узкими рамками?

Ты только посмотри на это небо, на это море! Что ты видишь? Мерцающие точки на черном фоне? Воду? Вот именно. Ты видишь воду, ты везде видишь воду — и все видят только воду, к сожалению. А посмотри на эти скалы. Камень? Чешуйчатые корни деревьев? Пожухлая трава? Да…

«Грустно, что мы в нашей слепоте собираем шипы вместо цветов…»

(c) My Dying Bride

А теперь закрой глаза. Прислушайся к своим ощущениям. Скалы, море, небо — видишь, и сияющие шары, и призрачные фигуры. А вот — звезды, слышишь их голоса? Вон, переливается белым и желтым. Она радуется, скоро у нее родится сын. И она уже придумала ему имя но назовет его позже. А вон, далекая, темно-красная. Она устала, скоро она умрет, но боли нет. Наверное, даже звезды устают от жизни.

Давай, Марина, пойдем — все в наших руках, все в нашей власти. Мы помчимся по лугам, полетим над лесами, над туманами. Хочешь, мы войдем в самое сердце Земли? Там тоже кипит жизнь.

Там живут камни. Вполне серьезно — кто сказал, что камень не способен двигаться и мыслить? У некоторых народов существует поверье: после смерти душа неправедного человека вселяется в камень, чтобы каждый, проходя мимо, мог пнуть его ногой — таково его наказание. Может быть, это и есть Ад — он здесь, мы живем в нем, мы — Дьяволы?

А хочешь, мы вообще покинем этот мир? Мы пойдем туда, где живут духи, бестелесные создания. Хочешь? Я был там однажды это удивительно! Пожалуй, нет ничего более странного, чем тот Тонкий Мир. Мысли там обретают форму, чувства — цвет, эмоции звук.

Все, что хочешь…

Все, что хочешь…

Пусть эхо Тонкого и Грубого миров вечно повторяет мои слова: «Все, что хочешь…»

Свет звезд побледнел; черный бархат небес сменился на перламутровый шелк. Вот и пролетела ночь, вот и вновь встает над горизонтом Солнце.

Марина выдохнула и открыла глаза. В них сияло счастье.

— Это был сон, да? — она поводила рукой по холодному песку.

Но что-то черное шевельнулось у меня в сердце солнечный диск был окутан клочьями багрового тумана.

* * *

Туман, туман… Откуда-то из глубины плывут плотные клубы, попеременно меняя цвет с темно-оранжевого на бардовый или пурпурный. Туман… Плывет туман — и несет с собой волны шепота. Или это просто шелест ветра? Ведь слов не разобрать и не уловить интонаций… Туман — будто облака в летний полдень, наползает…

Темно? Не знаю, не могу понять. Вижу только пустоту да тянущийся туман, полный чуть слышного шепота — на ветер это все же не очень похоже.

Ослепительная вспышка — почему-то сознание вернулось в тело неожиданно. Такого раньше никогда не было… Впрочем, нет, было. Но было давно и тогда я еще не мог контролировать свою внутреннюю сущность — ведь сейчас у меня есть опыт. Тогда, почему?..

Ну-ка, еще раз…

Несколько мгновений темноты, именно темноты как мы ее знаем. Потом — открываются глаза. Вокруг моего тела плавают фиолетовые круги…

И снова пустота.

Да, темнота расступается, я вижу контуры — не знаю чего, но оно очень большое. Громадное. Стена, черная стена с рельефным рисунком и в ней — круглое отверстие. Но оттуда веет холодом, я не могу приблизиться. Вижу только туман, клубящийся там, в глубине…

Назад… назад…

Солнце ярко, будто и не было никакого тумана, не было багровых пятен на нем. Но ведь он был — и пришел он оттуда, из глубин. Всего, что приходит из глубин, нужно опасаться…

Удивительно — лицо человека показывает все мысли из чувства! Глаза Марины до сих пор таят в себе искру удивления. Наверное, ночное путешествие было для нее подобием урагана для ветхого бунгало. Ничего… Погоди, сядет Солнце, разгорятся на небе звезды — и мы снова уйдем туда, где чистая вода и синее небо.

* * *

— Послушай, Влад, так нельзя.

— Что? — не понял я; оторвавшись от наполовину исписанного листка, я поднял голову — и увидел ее лицо. Глаза Марины были серыми.

— Это… Так нельзя, понимаешь? Так не бывает.

— Бывает.

— Нет! Ты что-то подсыпал мне в еду, да? Что, Влад?

— Что за глупости?

— Слава! — она впервые назвала меня так! — Скажи, зачем ты это сделал?

— Что сделал?

— Ничего…

Она упала в кресло и закрыла лицо руками. Сквозь сжатые пальцы проступили слезы…

Почему? Почему ты не веришь даже после того, как сама увидела все это — увидела мой мир?

«Грустно, что в нашей слепоте мы собираем шипы вместо цветов…» Но ничего, я докажу тебе — я покажу, что все это правда.

* * *

Два зеркала — друг против друга — и две свечи по бокам. Чуть-чуть наклонить одно из зеркал и вот он — бесконечный зеркальный коридор, освещенный огнями свечей.

Сядь рядом, вот так, просто сядь и расслабься. Смотри туда, где в серой дымке утопает противоположный конец коридора. Просто смотри…

Будто магнитом тянет — хочется пойти мимо огромных костров, но что-то внутри меня кричит: «Нет!» Ангел-хранитель? Внутренний голос? Может быть, какие-то древние инстинкты, приглушенные корнями цивилизации?

Хм, почему инстинкты? Разве наши предки не были дикими? Я имею в виду прародителей человеческого рода. Разве они не были полуразумными животными — ведь только животные руководствуются инстинктами? Но голос звучит явственно и настойчиво. А утопающий в свете свечей коридор зовет и манит…

Истина — там!

Нет! Стой, ты не сможешь вернуться!

Я знаю, там — истина, там — источник красного тумана, там там рождаются звезды… В зеркальном коридоре!

Нет! Подумай о ней — ее душа уже блуждает среди отражений, ты уже толкнул ее к яме; хочешь пойти следом?

Марина? Тебя нет здесь… В каких неведомых далях?.. Почему так легко думать о тебе? Почему?.. Почему?.. Там, в конце зеркального коридора, я найду тебя — и мы вместе вернемся, и вместе будет парить над морем… Я дурак! Зачем я позвал тебя с собой? Людям не нужно знать то, чего они не могут понять — ты не смогла.

Пусть никогда не гаснут свечи…

Пещера — целиком из горного хрусталя; свет далекой свечи никогда не погаснет здесь, он вечно будет скакать от стены к стене. Черт, идеальная ловушка — у нее просто нет выхода! У нее тысяча дверей, но нет ни одного выхода. Все они ведут внутрь, а изнутри они просто отражение противоположной стены. Куда ни глянь — везде только бесконечный зеркальный коридор…

Учитель?

Я слышу голос, называющий меня по имени, и почему-то уверен, что это — Учитель.

Но разве у меня когда-нибудь был учитель? Учителя в школе, преподаватели в институте — вот и все мои наставники. Он — старик или просто выглядит как старик, возможно, это стереотип — мудрый человек обязательно должен быть стариком. У него лысая голова и короткая бородка, он небольшого роста, вечно кутается в коричневое покрывало. Он когда-нибудь разговаривал со мной? Кажется, я просто знал, что он от меня хочет.

Вот он, стоит передо мной, на его плечах все то же ветхое покрывало. Только морщин на лице прибавилось. Учитель, вы ли это? Да, это он.

Пунцовые хвосты ползут по хрустальным стенам. Сначала почти прозрачные, они постепенно наливаются краской. Опять шепот оказывается, стены пещеры могут отражать и звук, не только свет. И даже мысли не в силах пробиться сквозь этот покров.

Учитель, зачем вы здесь?

Это было 237 лет назад, в горах Тибета. Там, среди снежных шапок и кристально-чистых ручьев, я познавал истину бытия и мой Учитель помогал мне — вел по узким тропам над пропастью.

«Мудрость — в тебе, позволь ей проснуться», — говорил он.

«Как?»

«Спроси у нее».

Учитель часто улыбался — он считал меня ребенком и несмотря на все мои старания я не смог разубедить его. «Я не ребенок!» — кричал я. Помнится, даже горы тихонько смеялись и забывали послать эхо. «Может быть, — отвечал Учитель, — может быть, внешне ты не ребенок, но внутри ты еще младенец».

И вот — Учитель здесь и я здесь, в зеркальной западне. Где-то, в такой же ловушке, бьется самый дорогой мне и самый любимый человек. По моей вине… Наверное, даже спустя две сотни лет я остался младенцем.

Учитель улыбнулся.

Следующие несколько секунд я был лишен способности видеть: из-за яркого света, залившего все вокруг. А потом — комната, окно, два зеркала и две свечи. Судорожным движением руки я опрокинул зеркала. Марина! Слава небесам, все обошлось.

Учитель, как я могу отблагодарить вас?..

* * *

Наверное, с севера наползает осень. Уже и воздух прозрачнее, и небо глубже. Да и по календарю — конец сентября. Ушло лето, закончился бархатный сезон.

Дивная пора — осень, как на юге, так и на севере. Какая-то легкая светлая грусть ощущается в самой природе — все замирает в ожидании следующего пробуждения.

«We are nothing but autumn leaf swirling in the circles of time…»

(c) Dismal Euphony

И мы подобно седым осенним листкам — пожелтевшим письмам от отца к матери — кружимся в водоворотах времени…

В раннем возрасте не замечаешь хода времени — оно течет медленно, растягивается до бесконечности, и год кажется вечностью. Но проходит время — и осень начинает приходить все чаще, все чаще опадает листва, и все дольше и холоднее становятся зимы.

Волна — нет, ты уже не та волна, ты не беззаботный и задорный гребешок, ты не плавный перекат. Ты выросла. Жаль… Жаль, что нет в мире ничего вечного — даже волны и те седеют. Помнишь ту ночь, что ты спала у меня в ботинке? Помнишь, как ты ласкала мои ладони? Ты помнишь, я знаю… Ты помнишь ту звезду — молоденькую, совсем еще несмышленную звездочку, что упала в тебя. Ты не погасила ее, волна, слышишь, ты не погасила ее. Гордись этим.

Солнце клонилось к горизонту. Оно тоже выросло и даже успело постареть — если присмотреться, можно увидеть на яблочно-красном лице морщинки. И глаза твои, Солнце, стали такие добрые… Только почему иногда в них дрожит слеза?

Марина ушла. Она сказала, что больше не сможет терпеть мои выходки и ушла. Слова ее были тяжелы, они падали будто старинные литые колокола с верхушек колоколен — и раскалывались на сотню острых осколков. Осколки — самое страшное, раз впившись в душу они уже не оставят тебя.

В тот день мои волосы впервые тронула седина.

И все чаще в моих снах меня преследует тяжелый багровый туман.

Каждая ночь — кошмар. Меня душит страх, наваливается тяжесть непонятной вины — за что? Тупые оскалы, обломанные клыки, смрадное дыхание, голоса — и непременно багровый туман. Он в каждом из моих кошмаров. Иногда он стелется по земле, иногда обретает форму сходную с человеческим телом. И тогда у него появляются глаза клянусь, нет в мире ничего более ужасного! Наверное, туман олицетворяет собой все зло и ненависть, накопленную человечеством за тысячи лет существования. Я знаю, туман полностью реален, он действительно существует. И ничто, ничто не может обладать ТАКИМ взглядом, только Абсолютное Зло.

Глубоко внутри себя я ищу святость,

Я бегу сквозь мои видения, но выхода нет,

И я тащу себя сквозь бесконечность…

(c) Dismal Euphony

Может быть, рассудок оставляет меня? Может быть, мое сознание осталось там, среди звезд или — что еще хуже — в хрустальной ловушке и только крохотная его частичка вернулась в положенное место? Но почему?

Учитель, мне так нужна ваша помощь!

И зачем вы напомнили о себе спустя двести лет? Если бы тогда вы не помогли мне, я бы вырвался — пусть сумасшедшим, пусть психом. Но мне не от кого было бы ждать помощи, и от этого страдания были бы не такими жестокими.

Помогите мне!

Если ваш дух до сих пор жив, если вы до сих пор живы отзовитесь! Горы многократно усилят ваш голос и донесут его куда угодно, я смогу услышать, но без вашей помощи мне не обойтись…

Мне снова нужен ответ. Однажды я уже задал вопрос, но прошло два века, прежде чем я нашел на него ответ. Теперь же я не могу ждать. Похоже, разум действительно оставляет меня — жестокий страх овладевает душой. Хуже всего то, что я не могу понять, чего боюсь.

Страх одно из древнейших чувств, он сопутствует человеку с начальных стадий развития, как и любому другому зверю. Наверное, только влечение к противоположному полу может соревноваться со страхом. Страх перед всем: за жизнь, за здоровье — за что угодно. Страх перед сильнейшим, перед неизвестностью…

Боже, как я устал… Дай мне хоть немного отдыха, и, клянусь, я поверю в твое существование. Хотя, сколько раз я возносился к высшим сферам Мироздания — и там не было никакого Бога. Духи — да, эгрегоры — да, но не более.

Может быть, это кара за посягательство на святыню? Я, в принципе, человек и тело мое смертно и даже то, что в прошлой жизни я был учеником тибетского старца не дает мне право проникать в тайны Вселенной. Потому что знай каждый те сокровенные секреты — человечество превратилось бы в скопище божков.

Я устал…

Туман. Коричневато-красного цвета он колышется над каменным полом подземелья. Подземелье замковое — на стенах я вижу потемневшие от времени щиты и мечи с булавами. Белесая плесень окутывает потолок тоже выложенный камнями. Туман сочится из щелей, льется по истертым многими сотнями ног ступеням, чтобы скопиться вокруг меня и дышать горьким холодом.

Неожиданно вспыхивают факелы и в их свете туман приобретает желтый оттенок. Или, пожалуй, даже оранжевый. Смрад — это от коптящих факелов, туман не имеет запаха, я давно это заметил. Какие-то силуэты мечутся в красной дымке и вдруг — взгляд! Большие выразительные глаза. Мне почему-то кажется… Марина?.. Это ее глаза! Да, то самое шутливо-печальное выражение, те же вечные искорки в глазах… Это она. Это ты. Что тебе нужно от меня? Что я должен прочесть в твоих глазах? Укор? Предостережение?

А не пойти бы тебе прочь? Что, неприятно? Прочь, говорю! Ты такая же, как и все остальные — все, все вы тупые, ограниченные ублюдки!..

Багровый язык, взметнувшись, тянется к моему горлу…

Что я говорю?! Нет, нет, Марина, подожди! Прости… Я несу чушь, я не знаю, что говорю. Это не мои слова — нет, я не оправдываюсь. Марина, дорогая, любимая, зачем ты ушла? Видишь, без тебя я схожу с ума.

Нет! Не смотри на меня! Я не могу больше выдерживать твой взгляд!

Ублюдки! Выродки! Скоты! Вы не способны понять ничего выше каменного топора! Вы — звери!

«А ты разве не такой же зверь, как мы? Кто говорил о том, что человек — еще одно животное? Разве в тебе не живет инстинкт хищника? Разве не хочешь ты отведать чужой жизни — почувствовать, как она становится твоей?»

Нет! Я не зверь, я человек — я смог вознестись, а вы до сих пор ползаете в грязи.

«Вознестись? Сумасбродные галлюцинации ты принимаешь за высшую благодать — да, ты не зверь, звери не сходят с ума… Такие, как ты — та самая грязь, в которой мы вынуждены ползать. Созданная вами жизнь вынуждает нас к этому. И мы пресмыкаемся перед вами, потому что в любой момент чье-нибудь воспаленное воображение может объявить нас чужими.

Говорят, вас, людей, создали по образу и подобию божьему. Разве это не попытка самооправдания? Видя собственную беспомощность, вы уповаете на волю Всевышнего. Да, вы не звери, звери не настолько глупы…

Вы, заковывали нас в колодки, заставляли работать в рудниках, хлестали плетьми, жгли на кострах, расстреливали — с самого начала истории вы пытались придушить Сознание и вам это почти удалось. Радуйся, человек, ты стал подобным богу — ты даже разум сумел загнать в клетку!»

Замолчите…

Градины холодного пота катятся по лбу, с гулким стуком падают на мокрую подушку. Скрип древесных ветвей на ветру отдается у меня в голове раскатами грома.

Песчаная сухость забралась в горло, я с трудом сглатываю, встаю. Кружится голова… И нет никакого тумана, нет багровых красок под ногами, нет глаз. Ничего нет, только комната, кровать и стакан воды на тумбочке. И Марины тоже нет…

* * *

Осень — ты тоже постарела, ты уже не тот золотистый листок, что гостеприимно лег мне на ладонь. И не пожухлая травинка, которой уже все равно — наступят на нее или нет. Старушка Осень… Не прячь лицо за тучами. Твои слезы так холодны… Из каких же древних веков приходит этот дождь? Не хочешь отвечать? И не надо… Я и так слишком много узнал на своем веку.

Знания должны приходить постепенно. Пройдет много тысяч жизней, прежде чем человек поймет, что он Человек. Сколько жизней прожил я?

Учитель, кем я был раньше? Человеком? Деревом? Камнем?

Ангелом или демоном?

Может быть, я был богом?

А, может быть, я был вами, Учитель?

Вот, сейчас вы снова скажете, что моя дерзость переходит все границы, но я уже не мальчишка. Седина укрыла не только мою голову, но и душу тоже. Вам знакомо это чувство — когда седеет душа? Наверное, нет, вы ведь вечно молоды. Наверное, одной жизни слишком мало, чтобы научиться жить. И вы ничему не научили меня ничему из того, чего хотели.

«Осеннее утро шутя разметало

Все то, что душило нас пыльною ночью…»

(c) Ю.Шевчук, «ДДТ»

Наверное, человек не так уж совершенен, как ему кажется. Оглянись вокруг — как полон мир! И все в нем движется, все в нем живет. Все восходит и нисходит по своей лестнице — у каждого своя, одна ведет на небеса, другая в могилу. Человек — низшая ступень эволюции! Да, человек рождает человека, и это всего лишь начало пути! Рождаемся — чтобы следовать за своей звездой и самим стать светилом.

…Духота, влага и духота вперемешку с испарениями, сочным ароматом цветов. Джунгли. С огромных листьев капает вода — или какая другая жидкость, не знаю. Под ногами проседает слой полуразложившихся листьев.

Духота — и страх!

Я — жертва!

Где мой охотник, кто следует за мной с винтовкой? Что ему нужно — шкура, как доказательство храбрости, или ожерелье из зубов на шею? Или ему нужны деньги? Кто охотник? Почему я не вижу его и не слышу его запаха?

Лес, он здесь?

Да.

Кто он? Он человек?

Да.

Зачем я ему?

Глупый вопрос, чтобы убить тебя.

Зачем?

Потому что он человек. Он думает, что он сильнее, но в сердце его живет страх. Он боится тебя, ведь ты хищник. Ты зверь?

Да…

Тогда пойди и убей его прежде, чем он убьет тебя. Или убегай только убежав раз, никогда больше не избавишься от погони. Ты убьешь его?

Да…

Тебе нужна помощь?

Да… нужна…

…Бледное тело, укрытое кусками ткани желтовато-зеленого цвета. Оно барахтается среди липких лиан, окутавших его с ног до головы. Оно издает звуки — странные, не похожие на нормальные голоса. Пытается освободиться, но ветви опутывают его еще плотнее.

Длинный предмет лежит среди корней…

Опасность! Чуждый, резкий, очень холодный запах смертельной опасности исходит от этого предмета.

«Вот этой штукой он убьет тебя, если ты не поторопишься! Быстрее, он режет и рвет меня, мне больно…»

Хоть он человек, но все равно зверь — ТАКОЙ крик может испустить только животное…

…Клочья багрового тумана закрывают небо; тупая боль бьется в груди; надменное выражение на лице человека — это неправда! Я убил его!..

Учитель, я был тигром!

Холодный горный ветер способен пробиться сквозь кожу и плоть какая уж тут одежда? Странно, как стены хибарки Учителя выдерживают его напор — ведь по ночам ветер так страшно завывает в ущельях! Учитель говорит, что я боюсь, потому что не вступил с горами в согласие. И поэтому мне нужно спать на улице — горы увидят, что я не прячусь от них и оставят меня в покое. Но мне как-то не верится, что ветер дует только для меня. Просто в домике нет место для еще одного человека…

Однажды ночью ветер утих. От неожиданности я проснулся, ощутив что-то странное, открыл глаза. Все вокруг было залито лунным светом. Тогда Луна впервые улыбнулась мне.

А Учитель стоял в дверях своего домика и смотрел на меня удивленного до глубины души.

«Вот, где начинается дорога, — сказал он, — тебе еще повезло, что ты начал ее в такой близости к небесам…»

«Учитель, я не помню, как оборвалась ТА моя жизнь…»

«А ты хочешь вспомнить?»

«Хочу».

«Зачем? Жизнь ушла ее не вернуть, зачем к ней возвращаться? У тебя впереди еще немало периодов, думай о них…»

«Я хочу!»

«Мальчишка! Ну, хорошо…»

* * *

Учитель послал меня в какое-то дальнее ущелье, я должен был принести ему каких-то цветов для благовоний. Я искал их два дня и, наконец, нашел. На невысоком холмике росла целая шапка. Я потянулся, но камень под моей ногой оказался непрочным…

Пропасть оказалась ужасающе глубокой. Тысячу раз я умирал и рождался, секунды растянулись на целые столетия. Но это было только начало. Острые, как бритвы, камни впились в мое тело. Боль волнами хлестала по лицу.

Темные ручейки устремились по камням…

Багровый туман! Тогда я тоже видел его! Еще в воздухе красные его клочья плавали вокруг меня. А потом там, наверху, на краю обрыва, я увидел Учителя… Вы все видели и не помогли мне!

* * *

Сорвал с календаря последний листок октября, и показалось облетевшее дерево со скамеечкой под ним — и надпись «1 ноября» с перечислением лунных фаз, времени рассвета и заката. Два месяца осталось до конца года. Правду говорили наши предки, Солнце и впрямь умирает, а потом рождается вновь. Где оно сейчас, Солнце-то? Спит? Больше двух недель не видно, не показывается из-за туч. Видно, разлюбило оно меня. А, солнышко ясное, свет в окошке?

Сегодня получил письмо от Марины: «Прости, все еще люблю, но…» Вечное Но! Всегда это Но — будто бревно поперек дороги. Она уже во Владивостоке… Далеко забралась. Живет у какого-то друга, таких «одноклассников» у каждого — не счесть. Можно подумать, полстраны в одном классе учились. Ну конечно, тут тебе и утешения: «Да какой он тебе муж — чокнутый ведь?»

Хотя, я сам виноват — преподнес, не подготовив.

На улицу, к морю…

Да, тоскливое зрелище — море поздней осенью. Уже ничего не осталось от той сиреневой глади с зелеными разводами. Так, серая масса…

Зато холод ветра освежил, проветрил застоявшиеся мозги. Сдул пыль, так сказать. А пыли, наверное, порядочно накопилось от долгих раздумий.

В мыслях постоянно возвращаюсь то в горы, то в сны. Только высшие сферы почему-то не грезятся. Может, хватит? Хватит летать? Странно… я уже и не представляю себе жизни без этих полетов — что они? Полет мысли или материализовавшиеся фантазии? Бред? Галлюцинации?

Темнеет… Стоп! Как темнеет — утро ведь! А, черт, стою на самом краю обрыва, наверное, голова закружилась. Но ведь никогда раньше… я не…

Я спустился, подошел к кромке прибоя. Волны с силой бьют в мокрый песок; осколки раковин, щепки, рыбешки — чего только не вынесет за ночь. Эй, волна, помнишь меня? Помнишь, как мы вместе лежали и смотрели на небо, выискивая звезды — каждый свою, счастливую, под которой родился? Помнишь…

Волна окатила мои ноги, мокрый холод забрался в ботинки.

А ты и впрямь мертва… Или я чем обидел тебя, волна? Чем? И в мыслях не было. Нет, ты меня не слышишь, ты всего лишь мертвая вода… Ну что ж, будем ждать весны.

Волна ударила в камни; что-то звякнуло и упало на песок. Браслет — тусклый белый металл, немного похоже на серебро, но скорее какой-то легкий сплав. Да и камешки ненастоящие — вон, даже трещинка на одном. На внутренней стороне, той, что прилегает к руке, несколько бурых пятен. Что это?

Это кровь.

Кровь?.. Убрав ладонью слизкий налет, я вижу выгравированные на браслете слова: «Дорога начинается здесь». Здесь? Но передо мной только море…

Да, дорога началась только сейчас. Не тогда, в джунглях, и не тогда, в горном ущелье — а только сейчас. Сколько же времени прошло даром? И все для того, чтобы подготовить к началу пути…

И я шагнул вперед.

Я шел все дальше; холодная, серая вода дошла до колен, до пояса, до шеи… Захлестнула меня с головой, наверное, сыто чавкнув. Преодолев страх и внутреннее оцепенение я открыл глаза — вокруг плавала сизая дымка — и с силой втянул воду…

Сизая дымка стала багровым туманом…

2: ТАНЕЦ ПЛОТИ И ДУШИ

…Не имеет значения, что кто-либо говорит или делает… Ты сам должен быть безупречным человеком… Нам требуются все наши силы и вся наша энергия, чтобы победить идиотизм в себе. Это и есть то, что имеет значение. Остальное не имеет никакой важности…

Дон Хуан (К.Кастанеда, Второе кольцо силы)

Мы нуждаемся в проклятых…

Пирс Энтони

ГЛАВА I

Что-то родилось во мне.

Я спал, но ведь сон — состояние тела, а не сознания. Я почувствовал, я понял, что это случилось. Стены в темных глубинах личности покачнулись и пошли трещинами, грозя рухнуть в любой момент.

Что-то родилось во мне.

И это что-то было дьявольски ярким, ослепительно ярким и прекрасным! Я, опять же, чувствовал это, потому что видеть не было никакой возможности.

Да и нечего видеть!

Разве обязательно видеть бога? Достаточно верить в его существование.

Я верил, более того, я знал, что теперь я не один, что-то отныне живет внутри меня. Дух.

Оно проснулось, открыло глаза и засияло…

* * *

Тело прикрыли белой простыней — как всегда, неаккуратно и неряшливо. Но хорошо, что накрыли, спрятали лицо; иначе и не оторвешь взгляда от стеклянных, полных ужаса глаз мертвеца.

Разве Небеса так уж чисты? Разве они не замараны кровью? Где хрустальные дворцы и потоки света, в которых купаются ангелы — их нет; стоит только посмотреть на этих людей, бесцельно бродящих по коридорам.

Если бы Бог существовал на свете, он бы знал, какие мысли роятся в их безумных головах.

Двое подняли носилки и унесли тело.

Тишина отступила. Из палат опять понеслись звуки голосов и шуршание больничных тапочек.

Почему вид крови и смерти так сильно будоражит меня? Сейчас в моей душе борятся отвращение и страх — одинаковые как по силе, так и по яркости.

Редко, очень редко какое-либо событие так сильно западает…

И опять накатывается волна воспоминаний. Душная и тяжелая, но в то же время холодная, как лед или металл. В этих воспоминаниях непременно присутствуют море, осень и женщина. Реже — горы, снега, маленький сморщенный старец. Что-то очень хорошее, теплое, радостное связано с морем… Образ женщины — волнистые темно-русые волосы, шутливое выражение, никогда не покидающее ее глаз — причиняет мне боль. Все остальное — безразлично: и горы, и старик в выцветшей накидке.

Стук в дверь… Зачем? Неужели я не могу побыть в одиночестве, неужели они не понимают?..

— Что?

— Андрей Михайлович, можно войти?

Ах, да, это Галя — медсестра, я ведь сам вызывал…

— Да.

Входит, осторожно прикрывает за собой дверь, садится. Прячет глаза, то опуская их, то рыская взглядом по кабинету. Ей неловко понимаю. Совсем еще девушка, еще даже не закончила институт — а тут такое. Вот, кому, наверное, по-настоящему не по себе — щеки горят, в глазах колышутся маленькие озерца, готовые в любой момент рвануть наружу потоками слез…

— Ночь была тяжелой… — мне не с чего начать, я не знаю, для чего позвал сюда эту девушку — чтобы отчитывать? Это по меньшей мере глупо. Чтобы расспрашивать? Нет — это значит заставить ее заново пережить все… — Что случилось ночью?

— Я не знаю. Не знаю… Я услышала шум… из… по-моему, двадцать третьей. Пошла посмотреть, а там… там…

Галя уронила голову на ладони — то, что было там, лучше не описывать.

— Хорошо, идите домой, вам нужно отдохнуть… и мне тоже…

До позднего вечера я сидел в кабинете, оперевшись локтями о стол, и не было ни малейшего желания двигаться, думать и вообще существовать. Мною овладела полная апатия и равнодушие.

Я сидел, рассматривая портрет Фрейда, повешенный на стену моим предшественником — наверное, он был фанатом своей профессии. Долго не выдержал… А ведь мне так и не сказали, что с ним случилось! Знаю только имя — Михаил Валерьевич Вершаков. Помню, примерно через неделю после моего вселения в кабинет, я нашел в столе толстую записную книжку — дневник. Совесть шевельнулась, но затихла после первых же страниц — видимо, ей тоже было интересно. Но как ни пытался я разобрать прыгающий почерк, как ни пробовал связать воедино разрозненные с первого (да и со второго тоже) взгляда записи удача повернулась спиной…

Пальцев коснулся жар, когда я раздавил в пепельнице окурок. Несколько хлопьев пепла упало на стол — пепельница была уже переполнена.

Шипели спички, падали искры с кончика сигареты — но напряжение не уходило. Будто тяжелая свинцовая капля засела в груди; комок в горле — как ни старайся, не проглотишь.

Да!..

Раздвинуть стулья, оттолкнуть к стене кресло, чтобы вырвать хоть чуточку свободы из рабочей атмосферы. Ограничить круг на полу невидимая, но очень прочная черта. За ней будут метаться призраки городской грязи, а внутри буду только я, защищенный и отделенный от остального мира. Теперь расслабиться… отдаться воле небесных течений…

* * *

У моего учителя не было имени — я всегда называл его просто Учитель. Он считал, что имя подобно клейму и вовсе не нужно человеку. Повреждать свое сознание еще одной печатью только для того, чтобы другие смогли звать тебя? Глупости…

«Мы все живем под Небом — куда скроешься от него?»

Луна… ветер… хижина Учителя… Она существует вне времен, как и он сам. Кажется, она стояла на той скале всегда и простоит еще целую вечность. И каждое утро старый Учитель будет выходить на порог, чтобы поприветствовать Солнце.

Учитель, этот человек умер давно — он лишился рассудка и физическая смерть его не лежит багровыми пятнами на моих руках. Но почему мне так тяжело?..

Он указывает куда-то в сторону… туда, в сторону ущелья. Я подхожу поближе к зубчатому краю. Стены ущелья покрыты темными лишайниками, среди которых проступают полосы льда и камня. А внизу… внизу колышется багровый туман!

Вот он где — источник моего страха! Вот, чего я боюсь всю жизнь — багрового тумана! Почему?..

Море… осень… Марина… каждое утро — Солнце, каждая ночь — полет к звездам. Море умерло… багровый туман — струится по свинцовой воде… я умер!

Наши голоса среди светил… века — как секунды. Какое значение имеет время во Вселенной? Ничто не имеет важности — в Абсолюте или в Хаосе. Само существование ничего не значит — оно было и будет всегда!..

Я — звезда! Я — пыль! Я — крохотная пылающая песчинка среди неисчислимых миллиардов галактик!

Воспоминания вспыхнули с поразительной яркостью. Возможно, позже я пожалею, но сейчас мне нужно ЧТО-ТО. Нечто, не дающее ответа на мои вопросы, но знающее обо мне — кто я такой.

* * *

…Да, дорога началась только сейчас…

Не сто лет назад в образе камня или зверя, или птицы — все это более, чем неважно; все это бессмысленно. Дорога началась только сейчас.

…И я шагнул вперед.

Я шел все дальше; холодная, серая вода дошла до колен, до пояса, до шеи… Захлестнула меня с головой, наверное, сыто чавкнув. Преодолев страх и внутреннее оцепенение я открыл глаза — вокруг плавала сизая дымка — и с силой втянул воду…

Сизая дымка стала багровым туманом…

* * *

Багровый туман сопровождал каждую мою смерть и даже являлся ее предвестником. Там, в горах, я видел его — когда холодный камень терзал мое тело, вокруг плавали клочья багрового тумана. Что это? Комплекс? Не похоже… Какой-то устойчивый образ, впечатавшийся в сознание.

Забавно глядеть, как нерадивые мотыльки порхают над самым костром, как пляшут души на тусклом лезвии. Все это — здесь и сейчас, вокруг меня. Это уже даже не люди — это призраки, у которых есть только эти коридоры, по которым они бродят день и ночь. Днем — в человеческом теле, в котором нет сознания. Сумасшедшие… Ночью — и это самое страшное — они стонут от боли. Мне кажется, я знаю, что они чувствуют — трудно ходить по пылающему песку или шипам и не кричать, потому что боль раскатывается по всему телу.

Это вина. Это нечто потрясающе сложное и ужасное, что нарушило природный противовес в их головах. Несчастные! Вы существуете в другом мире…

Уже близится утро…

* * *

Высокая дверь, выкрашенная белой эмалью, с табличкой — «23». Палату специально освободили, но я попросил оставить мебель — вдруг я увижу это загадочное «ЧТО-ТО» в чьем-нибудь шкафчике или кровати.

В коридорах полы просто укрытые линолеумом, но в каждой палате, за исключением «сектора для буйных», постелен паркет. Дерево все-таки не такое холодное, у больных меньше шансов заболеть — не скажу, что мы так уж печемся о физическом здоровье пациентов, просто чье-нибудь воспаление легких для нас оборачивается лишними затратами. В двадцать третьей паркет постелили недавно — буквально пару недель назад. В воскресенье. Завезли пахнущие сосновой смолой блоки, справились быстро, но за работу в выходной пришлось доплатить.

Небольшой красный шарик сидел на стыке стены и паркетного блока. Я протянул к нему руку и почувствовал, как по коже бежит озноб. Что за черт!

Холод просочился из-под двери, собрался на кончиках моих пальцев и — один четкий бросок, направленный в точку в основании стены. Острая ледяная стрела — ее силы вполне хватило бы, чтобы остановить самое горячее сердце.

Но она сломалась!.. Звякнула и сломалась, а отточенный наконечник рассыпался в пыль. Шарик дрогнул, дернулся возмущенно и разгорелся еще ярче. В его призрачном свете на паркете проступили размытые контуры — здесь лежало тело убитого.

Впервые — я прибегал к помощи этой необъяснимой силой только в моменты забытия — впервые за всю жизнь я почувствовал себя беспомощным. Маленький шарик, топорщащийся в стороны острыми лучиками, и тот оказался сильнее! Какой я после этого человек?

Небо, неужели ты отвернулось от меня?..

Еще раз — дикий колючий холод, идущий из самых глубин чего бы то ни было, собрался в моей ладони, сжался в подобие пули и ринулся навстречу новой, молодой силе.

Я ослеп и обезумел на целое мгновение. Такой мощью обладала вспышка… Меня просто отбросило назад — конечно, никто не видел ее, но для меня она была гигантским зарядом, разорвавшимся у самых ног. Жгучая волна прокатилась по палате. Шарик превратился в светло-розовые полосы и пятна, растянутые по всей комнате. Багровый… Нет!

Я просто не хочу верить в это! Сколько мне лет — тридцать с лишним; ну, почти сорок, ну и что? Это не тот срок, когда жизнь может оборваться, еще слишком рано…

Небо, помоги мне!..

Перед мысленным взором встал образ Учителя. «Разве ты раб, чтобы молить о пощаде? Разве ты гнусная тварь, чтобы пресмыкаться? Твоя задача — заслужить благосклонность, а не вымаливать ее!»

Ну что ж, начало положено… Первый удар нанесен — может быть, это и ошибка. Время покажет.

ГЛАВА II

С того момента я чувствую на себе неотрывный и очень внимательный взгляд. Кто-то следит за мной. Хотя я и не понимаю зачем. Имея дело с вселенскими силами — разве может речь идти о личностях? То, с чем я вступил в схватку, вокруг меня, внутри меня — везде.

День проходит в смятении. ТЕЛО боится, дух же просто ждет. Это трудно объяснить. Простейшие инстинкты заставляют сердце биться чаще, хотя я прекрасно понимаю всю бессмысленность этой боязни.

Иногда у меня случаются приступы боли — и тогда уже страдаю Я, истинный Я. Потому что боль идет изнутри, является продуктом поврежденного сознания.

Небо, дай мне сил, я не хочу умирать…

Приходит ночь, и я проваливаюсь в пучину бредовых галлюцинаций. Нет того мироощущения, что было раньше; я просто существую, бреду по галерее абстрактных картин, на которых агонизирует моя сущность. Я пытаюсь бороться, хочу вновь обрести контроль, но ничего не выходит. Мои руки и ноги скованы ватными цепями…

Иногда случаются проблески, точно вспышки молний, и тогда я слышу голос Учителя, внушающий мне элементарные истины. «Как ты не поймешь, никто не может никому помочь в этом деле! Вселенная у каждого своя, мы все живем в разных мирах. Строй свой.»

Небо, сделай меня достаточно сильным, чтобы выстоять…

Хотя — это глупость, действительно глупость просить о снисхождении.

Идти на работу не хочется, ох, как не хочется, но надо. Вчера уже звонил заведующий и мне не понравился его голос: «Ты, конечно, можешь еще поболеть, но очень недолго». Надо идти…

Раз пять собирался с силами — все никак не удавалось откинуть в сторону одеяло и встретить утренний холод ненагретой квартиры. Наконец, мне это удалось, дальше было легче — умыться, отогнав сон прохладной водой, соскоблить щетину, выпить положенный кофе.

За окнами поднималось золотое сентябрьское солнце.

Еще предстояло переговорить с заведующим. Вот переживу этот разговор, а потом все само станет на места…

Наверное, я был бледен, потому что лица знакомых вытягивались, когда я шел по коридору. Ничего, это будет доказательством болезни.

Тихонько нажать на ручку — обращаться с ней нужно аккуратно, чтобы избежать болезненного скрипа. Нажать — и толкнуть дверь. И встретиться взглядом… Никогда раньше ложь не была такой тягостной. Я врал легко и даже находил в этом удовольствие, чего иногда пугался. Теперь же слова были тяжелы, как гири.

— Андрей, — Григорьев нечасто обращался ко мне по имени, я вижу, с тобой что-то не так.

— Я просто не до конца выздоровел…

— Не надо! Врать психологу — что за бред? Никакой болезни и не было… Если хочешь, бери отпуск. Я понимаю, работа не из лучших, тут и сам психом станешь. Но что делать? Кому-то ведь надо. Шахтеры вон вообще углем дышат, а ведь без угля не обойдешься… Возьмешь?

— Нет, я лучше поработаю… Да и деньги надо…

— Ну, смотри сам, как хочешь. Я заставлять не буду. А премию какую-нибудь, пожалуй, дадим. Ладно, Иванычу привет передавай.

Дверь закрылась на удивление мягко.

Иваныч — это наш завхоз. Хороший мужик: и поговорить любит, и сплетню какую-нибудь «по секрету всему свету» выдаст. Хотя как раз этого он и не любит — сплетни распускает только о тех, с кем в ссоре. И нередко сам же их и сочиняет. Только с бутылкой дружит, выпить горазд. Частенько у них это происходит на пару с Григорьевым-заведующим, хотя это и негласно.

— Привет, Иваныч!

Завхоз оставил связку каких-то деревяшек, которую пытался засунуть подальше, в угол своей каморки, отряхнул пыль с головы, улыбнулся.

— Здорово…

— Тебе, как обычно, от Григорьева привет.

— Как обычно? — завхоз задумался. — Ну, как обычно, пожалуй, не получится…

— Ты о чем это?

— А? Да так, ни о чем. А ты как? Садись, чего стал!

Он пододвинул мне табурет, а сам уселся прямо на высокий порог. Подсобка, в которой Иваныч был полновластным хозяином, стояла на заднем дворе, окруженная зарослями одеревенелой травы и кустов. Сторона, которой больница была повернута к ней, была, наверное, самой мрачной и серой — никто ведь не заботится о внешнем виде. Да и кому оно надо? Сам двор был завален всевозможными ящиками, мотками проволоки, обрезками досок. Обычный мусор — на каждом заднем дворе такого полно. Несмотря на неприглядный внешний вид, двор обладал какой-то особой энергетикой, выражаясь языком современных «экстрасенсов»: здесь уютно, здесь приятно посидеть, выкурить с немолодым уже Иванычем по сигаретке, просто поговорить.

— Так, что там, привет, говоришь, от Лешки, да? Ну, это хорошо, конечно, хорошо… — Иваныч чиркнул спичкой, разбросав вокруг острые искры, — а сам-то ты как? Чего-то не показывался долго.

— Хреново мне, Иваныч… Не могу я больше работать здесь! Ну, не могу, хоть ты убей меня! Иду на работу — вроде, ничего. И солнышко светит как обычно, и ветерок такой же, а как приду — все! Как гляну в морду какому-нибудь… так аж дрожь по коже. Не могу…

— Да-а, — протянул завхоз, медленно выпуская облако сизого дыма, — понимаю я тебя; обходы бесконечные, наблюдения… И все с психами! Понимаю. А тут еще это… А ты — слышь, только никому! сам-то видел его? Которого убили? Его ж, вроде, прямо руками и… это самое! Без ножов всяких!

— Ножей…

— Что? Ну да, ножей… Так, правда, что ли?

…В первую секунду я даже не знал, что думать. Думать, по правде говоря, не хотелось вовсе — просто не укладывалась в голове картина, представшая передо мной. Бывает такое: видишь, а осмыслить не можешь.

Черная лужа доползла до самых дверей, но почему-то остановила свой ход перед порогом да там и застыла. Будто впечаталась в паркет. А чуть дальше…

Ну, глаза его приобрели безумное выражение задолго до смерти, но в сочетании с общим теперешним видом выглядели еще более жутко. Кожа ремнями висела на плечах, горло открывалось отвратительной бахромой… Меня тогда стошнило.

Потом к нам долго ходили «товарищи милиционеры» вместе в всевозможными экспертами.

— Правда.

— Во-о… — пепел упал Иванычу на штанину и остался там прожигать серую ткань; глаза завхоза стали круглыми, но страха в них я не увидел.

— Вот тебе и «во-о». А ты говоришь, понимаю. Что теперь будет? Теперь только особо тихих стали отпускать, остальные сидят на этой заразе… последние мозги сгниют от их лекарств! А кто его знает, что у него в башке? Может, он только прикидывается спокойным, чтоб погулять выпустили.

— Не прикидывается. Он ведь дурак, как же он прикидываться может?

— Может, Иваныч, дураки тоже разные бывают. Вон, был у нас, может, помнишь — ему везде жуки чудились, а так нормальный. Только тараканы у него двухметровые бегали кругом. Говорили, это от водки… Только не верится мне! Нормальный мужик, говорю ж, и читал много, и говорил осмысленно, а вот — жуки…

— Так, он не дурак, значит.

— А кто? Сейчас, Иваныч, сюда шлют, кого надо, кто больной. Нынче психушка перестала аналогом тюрьмы быть — раз прислали, значит, надо. А я что, не врач, психа не вижу? Я, Иваныч, психолог, ко мне такие приходили, что и не выдумаешь. Сразу видно — то ли в проблемах человек потонул, то ли с головой не то.

— Может, и видно… А вообще, прав ты, Андрюша, разные дураки бывают. Вроде и нормальный, а поближе глянешь — натуральный идиот.

— Ладно, Иваныч, пойду я, а то Григорьев и так на меня косо смотрит. Надо работой заняться. Тут еще двоих привезли, надо с ними разобраться. Бывай!

Оба — по экстренному вызову. Значит, буйные. Это не есть хорошо, ибо с такими разбираться — мороки не оберешься.

Два дюжих санитара завели извивающегося закутанного в смирительную рубашку, а потому похожего на гусеницу, человека. Так, Волошин Петр Семенович, год рождения… и тэ дэ и тэ пэ… Диагнозы всяческие…

Неважно! Достаточно посмотреть в глаза этому человеку, чтобы понять: он живет в собственном мире и ему нет дела до наших проблем. В своем роде он счастлив: его сумасшествие освободило его от грязи человечества. Но какие же боли терзают его рассудок — воспаленный и измученный! Что заставляет его рвать на себе кожу и прокусывать губы, его руки связаны? Надеюсь, что я никогда не узнаю этого…

Второй — вернее, вторая; это женщина. Воплощение разрушенной судьбы — молодая, лет двадцать, но разве это человек? Ни у одного из них — тех, кто попадает сюда, — нет шансов, все они живые мертвецы… По крайней мере, эта ведет себя смирно. Наверное, у нее какая-то стойкая мания. Да, клаустрофобия, переходящая в навязчивую идею — мать связала ей руки и ноги простыней, когда она пыталась выпрыгнуть из окна. Представляю, какие муки испытывает эта девушка…

Ничего нет хуже постоянного страха…

Внезапно всплывшее из подсознания имя — Марина! Кто она? Моя спутница из предыдущей жизни? При чем тут она?.. Да, она тоже боялась. Ее страх куда хуже… Марина боялась Новизны и Необычности.

…Кабинет пуст; как же тяжела бывает пустота!

Я сажусь за стол, обшариваю взглядом покрытую темным лаком крышку — листки разлинованной бумаги, что-то похожее на справки, огрызки карандашей. За окном льет дождь, расписывает окно свинцовым карандашом. Хм… удивительно, как преображается природа со сменой времен года! Осень — может быть, она и хороша в ранней поре, но сейчас является собой самое тоскливое зрелище, какое только можно представить, особенно под дождем. Буреющие листья, пожухлая трава, размокшая земля — вот и все; что отрадного для взгляда?

Что-то горячее поднялось в груди, накатило и ударило в голову. Ноги подогнулись сами собой, опуская меня на пол — сознание устало бороться с самим собой, оно хотело просто расслабиться и отдохнуть.

Выход был удивительно легким — так проваливается в сон уставший за день человек. Я закрыл глаза — и вот, вокруг меня уже парят звезды. Хвостатая комета, что-то недовольно пробурчав, пронеслась мимо, забив мне нос зеленой пылью.

Много раз я задавал себе вопрос — зачем мне ЭТО? Для чего я делаю ЭТО? Чтобы осуществить давнюю мечту человечества и прикоснуться к звездам? Вряд ли — это захватывало только сначала, потом… потом выход превратился в необходимость, день без полета — и сердце становится каменно-тяжелым.

Всю жизнь думал, что изумрудные или синие звезды — атрибут фантастических картин. Но нет — вот, передо мной висит громадный фиолетовый шар, источающий едкий жар. Кто скажет, что это не звезда? Там, внутри, кипит жизнь: мечутся какие-то струи, сплетаются в клубки и растягиваются длинными плетьми. Интересно, что если…

Трудно решиться, но я зажмуриваю глаза и каким-то внутренним усилием толкаю себя вперед. Черт, как горячо! Кожа горит, будто ошпаренная кипятком! Даже хуже — жар проникает глубже, глубже, к самому сердце; я весь наполняюсь сущностью пылающей звезды.

Зачем я это делаю?..

Эти штуки внутри — они тугие и скользкие. Угри, вот на что это похоже. Они находятся в постоянном движении, хаотическом, беспорядочном, но только вместе образуют единый организм.

Душевное смятение… Наверное, так и должно быть: достигнуть к звезд — это одно, прикоснуться к ним… Но оказаться внутри, стать одним целым со светилом! Не посягательство ли это на святыню?

Нет!

Жар медленно превращается в приятное тепло…

* * *

Все это время нечто во мне росло и развивалось. Вместе с ним рос и я — конечно, наша совместная эволюция проходила не на физическом уровне, нет. Мой спутник был существом далеко не материальным, хотя обладал всеми признаками мощного аппарата, именуемого людьми «разум».

У меня открылись глаза!

Я понял, насколько был глуп, наивен, но главное — я был слеп! Хотя и полагал себя видящим мир изнутри, в отличие от остальных… Да, они не видят его, мир, вовсе. Ну и что? На то они и люди — масса. Но я был глуп вдвойне — я считал себя гением, хотя почти ничем не отличался от остальных. И это угнетает меня…

Теперь же, да, только теперь мир начал раскрываться передо мной. Только начал, но происходило это быстро, иногда даже слишком стремительно — появлялись на небе новые созвездия, новых… нет, не людей, существ стал я замечать на улицах.

Оказывается, параллельно с нашей существует другая, гораздо более богатая и насыщенная жизнь. Там видовой состав не ограничивается одним разумным существом. Точнее, в той среде нет неразумных вовсе. Они следят за нами, говорят о нас, смеются над нами, осуждают. Они все видят и знают. Для них мы нечто вроде умных зверей…

Пришел день, когда я впервые заговорил с одним из них.

Мне даже не понадобились слова; я знал, что хочет сказать он, и наоборот.

— Долго же ты шел, — усмехнулся он, — все уже забыл, да? А как разговаривал с морем, с камнями тоже забыл? Забывчивые вы, люди… Даже с нами однажды заговорил. Ха! Это надо было видеть! Наверное, для тебя это было откровением, да?

Он расхохотался, но смех его быстро иссяк.

— Неужели ты ничего не помнишь? — теперь на его лице застыло изумление: чуть приподнялась левая бровь, а глаза расширились.

Осень… море… Марина… Ее звали Марина, точно, это она боялась всего странного… Я любил ее — очень сильно любил, но… не состоялась любовь.

Трудно копаться у себя в памяти. Особенно, когда не знаешь, где и что искать. Памяти прошлых жизней… Абсурд!

Но почему он так похож на правду?..

* * *

Сегодня впервые пошел снег. Первый, еще неуверенный, он сразу же таял, падая на землю, отчего идти было совершенно невозможно. А мне нравится! Мне нравится такая погода — будь то долгий дождь или слякоть, или морозный туман. Мне нравится! Почему? Потому что возникают ассоциации с теплым и уютным домом, где можно взять чашку чая, включить телевизор, забравшись под одеяло, и думать только о том, как тебе хорошо и тепло.

А еще мне нравится, промокнув под ледяным дождем, сбросить потяжелевшую одежду и забраться под горячий душ. Но самое большое удовольствие все же доставляет созерцание сыплющегося из туч снега.

Я вышел на два часа раньше, чем обычно, — просто хотел пройтись перед работой, дать отдых нервам. Шел, не торопясь, слегка помахивая портфелем, и не боялся опоздать, как это бывает обычно. Еще не рассвело, в воздухе висели сиреневые сумерки, только мелкий снежок серебрился в свете фонарей.

Как хорошо…

Безлюдные улицы… Почти безлюдные, иногда все же встретишь такого же, как сам, раннего пешехода. Пусто, спокойно, тихо чуть слышно шуршит снег. Стало холоднее и снежинки перестали превращаться в грязь. Даже сама грязь схватилась хрустящей коркой. Белизна растекалась по тротуарам…

Сумерки рассеялись, фонари потухли — будто что-то чужое ворвалось в мир. Улицы стали заполняться людьми, троллейбусами, суетой.

8:30 — через полчаса надо быть на работе. Вот, уже виден огороженный бетонными плитами двор и здание клиники. Никогда не смотрел на него снаружи — НАСТОЯЩИМ взглядом, видящим сущность. Какой он? Наверное, темно-фиолетовый или черный, этот двор. А здание? Лучше и не думать; в таких условиях работаем…

Минутная стрелка часов встала на цифру 12 как раз, когда я вошел в кабинет. Закрыть за собой дверь, повесить плащ в шкаф, приоткрыть форточку — привычные процедуры, совершаемые изо дня в день.

Я сел за стол и почувствовал какое-то неудобство: что-то было не так. Неправильно было. Вот, я пришел во время и что теперь? Что мне делать? Чем заниматься? Чем я вообще занимаюсь? Выслушиваю жалобы главврача на безалаберных медсестер? Надоело…

Сейчас придет Григорьев…

Хм, может, у меня развивается дар предвидения? Нет, все проще, стена эта почти прозрачная. Наверное, из гипса какого-нибудь, нет арматуры.

Дверь открывается, показывается седеющая голова Григорьева.

— Привет, Андрей Михалыч! Что-то ты сегодня рано. А как же твой принцип — лучше поздно, чем никогда?

Григорьев хохотнул — у него сегодня хорошее настроение. А я и не помню, чтобы опаздывал. Вообще не приду — да, но чтоб опоздать…

— Изменил я принципам своим.

— Нехорошо, — Григорьев вошел и сел напротив меня. — Плохо это, Андрей. — и внезапно помрачнел лицом; я уж подумал, что не такое уж хорошее у него расположение…

— Сам знаю, что плохо.

— Не то ты знаешь. Сегодня утром, рано, часов в пять… та же медсестра, Галя…

Голос Григорьева сорвался, он пытался выговорить еще что-то, но только беззвучно шевелил внезапно побелевшими губами. Внутри похолодело; даже мой горячий шарик, обитающий в душе, и тот потускнел. Я посмотрел Григорьеву в лицо — и не увидел ничего, только смертельную белизну и две серых дыры на месте глаз.

Сегодня, в пять с лишним часов утра, прямо под дверями кабинета Григорьева нашли труп пациента из семнадцатой палаты. Он был почти безнадежен — настолько глубоко замкнулся в себе…

«Не ходи туда!»

Что?

«Не ходи туда!»

Голос звучал внятно и отчетливо, совсем не походил на галлюцинацию, хотя кто знает, какими могут быть галлюцинации. Голос прозвучал впервые, никогда раньше я не ощущал ничего подобного — он был внутри.

То Нечто, что с недавних пор живет во мне, заговорило.

«Не ходи туда, не надо…»

Почему?

«Потому что, это не для твоих глаз! Какая разница? Говорю не ходи, значит, не ходи!»

Я вспомнил картину, которую видел несколько дней назад тугой, липкий комок сжался в груди — тошнота… Да, наверное, мне не обязательно смотреть в этот раз.

Кто ты?

«Меняешь тему разговора?» — я почувствовал, что оно усмехнулось.

Да.

«Ну, ты ведь идешь по своей дороге, а я, выходит, твой попутчик. Просто так, пристал по пути…» — еще одна усмешка.

Мне непонятно. Кто ты?

«Вот пристал! Ну какая тебе разница? Заладил, кто да кто… Дед Пихто!»

— О чем задумался? — я и забыл о присутствии Григорьева, увлекшись разговором с… с Ним.

— Задумался… да так… есть, о чем задуматься.

— Тут ты прав. Я как подумаю, так аж мороз по коже — ты представь, кто это? Кто это может быть? Ума не приложу… И эти, стражи порядка, в прошлый раз пару деньков пошмыгали да и утихли. Передали в контору, говорят. А какой тут толк от конторы?

— От конторы вообще толку мало…

— Точно! Ну, пусть в ихней конторе перебирают дела старые, а когда людей режут — какая уж тут контора?! Е-мое, еще и недели не прошло, а гляди ж — опять!..

Григорьев дополнил свой монолог несколькими выражениями, имеющими к народной словесности самое непосредственное отношение. Оно внутри меня сморщилось: «Ну и контингент у вас!»

А что делать? Когда такие эмоции переполняют — с отрицательным зарядом — и не удержишься и начнешь великий и могучий гадить…

— Ну и что теперь делать будем? — спросил я. Григорьев неопределенно пожал плечами.

— Даже и не знаю. Наверное, закроют нас или что-нибудь в этом роде. Да, скорее всего, так и будет. А за получку потом и не вспомнят!

Я сморщился — Его просто передернуло. Слушай, Алексей Владимирович, ты хоть выражайся поаккуратнее. А ты, как там тебя, реагируй потише…

«Не „как там тебя“, а Тим».

Ладно, Тим, угомонись, дай людям поговорить…

— Да что тебе та зарплата?! Ты о себе побеспокойся. В конце концов, наших пожалей — что в тебе уже и жалости не осталось? Они хоть и ненормальные, а, думаешь, не боятся? Так скажу тебе, Алексей Владимирович, боятся еще как!

— Осталась во мне жалость, осталась, не кричи. Кому как не мне о них думать? Ты — главврач, ты и должен думать, но почему-то все заботы на мою голову! Ладно, хватит, а то еще в седины друг другу вцепимся…

Тим облегченно вздохнул и расслабился. Что ж ты за существо такое, что любую ругань не переносишь?.. Насколько я знаю, все твои собраться и сами не прочь посквернословить да поизголяться словесно — что называется, мастера острого слова. Вам бы сатириками быть, высмеивать недостатки и пороки человеческого общества — вам ведь их виднее, вы ведь все просветленные и одухотворенные.

«Одухотворенные, конечно, а тебя что уже и зависть берет? Смотри, опять вниз скатишься…»

Не скачусь…

«Устал ты, смотрю, отдыхать тебе надо много и активно. Хочешь домой?»

Хочу. А можешь?

«Ну, смотри…»

Григорьев оторвал взгляд от далекого дерева за окном и перевел его на мое лицо. Секунду всматривался и, наконец, сказал:

— Что-то ты бледный, Андрей, все никак не отойдешь? Наверное, надо тебе на пенсию досрочно, а то сдавать стал.

Я тебе дам — на пенсию! Тормози!

«Тихо, тихо, все нормально… Это уже его слова, не мои». Не надо, не в обиду говорю, просто заметно… Ладно, поработаю сегодня за тебя, у меня настроение рабочее с утра. Иди домой.

Молодец. Спасибо…

* * *

Ну, что скажешь, брат Тим? Ведь ты мне теперь брат — соседом называть тебя… глупо звучит. Это, конечно, хорошо сидеть вот так на диване, укутавшись в плед, и пить попеременно чай и кофе с коньяком. Хорошо? Сам знаю, что хорошо. Когда мне тепло, и тебе приятно. Но запомни: от работы отлынивать не годится! Сегодня ладно, на первый раз можно, но чтоб больше — никогда! Иначе не за что будет нам чай пить.

«Да ладно тебе! Вот как вы умудряетесь настроение перебивать! Детство свое забыл что ли? Сам никогда от школы не косил?»

При чем тут школа? Я человек, а ты кто?

«А кто я? Ну, я… Ну и что?»

Да ничего…

К полудню все же потеплело и снежок превратился в дождь, который теперь уныло барабанил в оконные стекла.

Я уже свыкся с мыслью, что в моем сознании обитает иное, в принципе, чуждое мне существо. По крайней мере, эта мысль перестала казаться мне дикой. Забавно было вести внутренние диалоги с этим образованием, назвавшем себя Тим. Вполне человеческое имя…

Даже я, видевший сонмы обитателей тонких миров и не отрицающий возможность подобного сожительства, даже я иногда думал, а не сошел ли я с ума? Не сказалась ли работа в психиатрической лечебнице на собственном разуме? Но каждая такая мысль моментально придавливалась возмущением Тима:

«Иди ты! Настоящий я, настоящий! Спроси у кого хочешь, если сам увидеть меня не можешь!»

Ну что ж, настоящий, значит, настоящий…

Зажигалка чиркнула, издав странный звук, — наверное, истерся кремень. Чиркнула еще раз, я закурил. Выпустил в форточку струю сизого дыма. Там до сих пор шел дождь… Тим кашлянул: ему не нравится, когда я курю. Ну, раз уж живем вместе, надо друг к другу приспосабливаться. Иначе, какое это сожительство?

Окурок ткнулся в пепельницу.

Это квартиру давно не проветривали? Душно что-то…

«Не знаю, по-моему, нормально».

Нет… Я пойду прогуляюсь.

«Нет, я не хочу».

Ну и что? Я хочу пойти прогуляться, мне душно здесь. Я пойду.

«Нет!»

Ты мне приказываешь? Ты, кажется, забыл, кто я, а кто ты! Не будем ссориться, я пойду подышу свежим воздухом.

«Андрей, я не хочу, я хочу остаться дома!»

Детские нотки пропали из голоса Тима. Что такое? Угроза?

Мне не нравится твой тон. Я сказал, что пойду, значит, пойду.

«Андрей!»

Я почувствовал, как в груди поднимается горячая тяжелая волна. Сердце забилось часто, беспорядочно. «Как перед инфарктом…» Перед каким еще инфарктом?!

Почему-то мне кажется, что если волна поднимется к горлу, будет плохо… Мне уже плохо — легкие будто сжимает клещами, боль стреляет в плечных суставах.

Что ты делаешь?! Это ты делаешь?!

«Да, я. Ты останешься сегодня дома, ясно?»

Волна ползет все выше…

«Ясно?»

Если ты убьешь меня, то лишишься дома.

«Не беспокойся, дом я найду. Тебе ясно?»

Да, я останусь… Только к чему все это?

Свинцово-тяжелый жар отступает, рассеивается… Становится легче…

Тим сердится, я недоумеваю.

Зачем ты это сделал? Для чего?

«Если я прошу тебя, ты должен делать…»

Кому это я что должен? Никому я ничего не должен! В следующий раз я пересилю тебя, не сомневайся.

«Следующего раза не будет. Тебе нужно отдохнуть, ложись спать…»

Я не хочу…

«Андрей!»

Тим перешел на крик. Острая боль кольнула в груди.

На этот раз жара и удушья не было, я просто провалился в непроглядную тьму. По-настоящему непроглядную… Только клочья багрового тумана плавали вокруг…

* * *

Я — река, я — все воды мира, я теку по равнинам, по мягкому илу, растекаюсь по лугам, перепрыгиваю с камня на камень, со скалы на скалу. Мне не больно, острые каменные сколы не ранят меня, потому что я — вода…

Я — земля, я греюсь под жарким солнцем, впитываю в себя тропические ливни и холодные моросящие дожди, мерзну, сплю подо льдом, взлетаю в воздух мелким песком… И ничто не может причинить мне вред, потому что я — земля, всегда возвращаюсь к земле…

Нет…

Все исчезает, растворяется…

Ощущение объемности пространства, ограниченного стенами, — зал. Клубится темнота, словно дым от костра. Подо мной холодеет каменный на ощупь пол.

Свечи встали в круг, зажглись разом, будто по команде. Внутри кольца — одна свеча из черного воска, горит ярче остальных и… Ее пламя такое странное… Трескучее и дымное, словно настоящий костер из смолистых еловых лап, и — огромное, растет ввысь и вширь. Скоро оно поглотит саму свечу… Нет, восковой стержень удлиняется, становится толще.

Клубится темнота… клубится мрак…

Дым от пламени черной свечи, освещенной десятком других огоньков…

Темнота, дым…

Вот! Мрак, наполняющий зал, исходит от этой самой свечи! Она уже разрослась до немыслимых размеров: толщиной в человеческое тело, высотой метра два с половиной… И чадит, чадит удушливой мглой…

Вспышка в сознании — отдается болью!

Черт…

Такого ощущения «присутствия» у меня еще не было! Да, и в медитации, и во сне я контролировал себя, но всегда что-то на мне «висело», что-то ограничивало меня. Сейчас же все по другому: я здесь, я полностью здесь! Хотя и понимаю, что мое тело все еще там, за гранью, по ту сторону барьера…

Одного не пойму до сих пор: как и когда я «вышел»?

Не могу вспомнить, чтобы я собирался или хотя бы просто хотел сделать это. И чтобы инициировал выход тоже не помню. Но…

Момента перехода я тоже не помню…

К сердцу крадется тревога — и краски тут же меркнут, контуры смазываются, пламя свечей и разноцветные блики вокруг тускнеют. Вот это да! Никогда раньше это не происходило так быстро… Хотя, может быть, это я «вываливаюсь», а не мир реагирует на меня? Проверим…

Даже не потребовалась обычная сосредоточенность. Мимолетный образ в воображении — фигурные песочные часы, звякнув, падают на пол. Сквозь клубы мрака я вижу, как пересыпается песок внутри стеклянной колбы.

Пламя черной свечи гудит, будто печь, разбрасывает крупные искры. Те с шипением падают на пол. Меня обдает волнами жара. Что это? Что собой символизирует этот полуфакел-полусвеча? Что такое таится во мне, что рождает эту тьму и огонь?

Холодок в груди…

Тим! Тим? Тим, это ты?

Молчание… Гудит огонь, сыплются искры… Льются струи жидкого воска, растекаются по полу… А внутри — тишина… Только покалывает что-то.

Тим!

Крупинка льда возникла где-то в районе копчика, ползет, чертовски медленно ползет по позвоночнику… Невыносимая боль, не смягчаемая даже холодом… Гудит пламя, сыплются искры… Нет, нельзя потерять сознание здесь, это просто невозможно… Выше, в пояснице… О Боже, как же больно!.. Кажется, надо закричать и станет легче, но все звуки перебивает гул черной свечи… В затылке… Мозг рвется на части, голову заполняет холодное месиво… Все валится в бездну, заполненную багровым туманом…

Тим…

* * *

Я чувствовал себя совершенно разбитым, в горле стояла тошнота, болела голова, морозило. Короче, мне было очень плохо. Даже не хотелось открывать глаза. В груди шевельнулся Тим.

— Доброе утро, — пропищал он; я не ответил. — Что ты дуешься? Ну, извини, мне что-то нехорошо вчера было. Наверное, опять буря какая-нибудь.

Буря тебе…

— Ты где вчера был?

— Когда? — Тим казался удивленным и, надо сказать, если он притворялся, то получалось у него хорошо.

— Тогда, когда я чуть не задохся в том зале! У меня такого никогда не было, это ты сделал?

— Не знаю, я спал…

— Тим!

Наконец, я почувствовал, что ему страшно. Это были только зачатки страха — невольного, такой возникает очень часто и быстро исчезает. Но это было начало.

— Тим, нам лучше не ссорится. Ты понял меня?

— Да…

— Что?

— Да!

— Вот так. А теперь, собираемся и идем на работу.

На работе царил переполох: персонал сновал по коридорам с бледными лицами и широко раскрытыми глазами, пациентов развели по палатам. Григорьев вовсе походил на наркомана в ломке: синие круги под глазами, взъерошенные волосы, лицо и глаза без выражения. И еще — милицейские формы среди белых халатов…

Опять!

Сердце упало и тут же зажглось пламенем тревоги: все бросали на меня какие-то странные взгляды. Что такое?..

Тело лежало прямо посреди коридора, окруженное багрово-черным пятном. Тим дернулся и затих. Я же почувствовал подступающую тошноту.

О Господи, кто же мог сделать такое?!

Тело прикрыли простыней, но на ней тут же проступили красные пятна. Кровь свежая! Только-только начала сворачиваться! Что же это?!

Стало жарко… Будто в голову вливают горячее масло… Пятна крови на простыне растянулись, превратились в клочья тумана, поплыли по воздуху…

— Мирошин! — голос принадлежал Григорьеву, который стоял вот тут, прямо рядом со мной, но звучал где-то далеко. — Андрей!

Я дернул головой, отгоняя дурноту, повернулся — и встретил горящий взгляд заведующего.

— Андрей, нам надо поговорить.

Он сел за стол, сцепил пальцы рук. Его взгляд — тяжелее свинца — упал на меня, прижал к стулу, заставил сгорбиться и опустить глаза.

— Андрей… сколько мы работаем вместе? А?

— Не понял, ты о чем? О чем речь?

— Андрей… никогда бы не подумал… ладно, хватит! Хватит вранья! Тебя видели, три часа назад, здесь. Видел больной из седьмой палаты, но это неважно. Тебя видела дежурная медсестра! Ты — ты взял ключи от пятнадцатой? Взял, у нее же и взял. А утром нашли тело — он был в пятнадцатой палате, Андрей. И ты еще пришел на работу…

Несколько секунд сказанное усваивалось мозгом. Первым очнулся Тим — похолодел от ужаса, судорожно забился, словно пытаясь вырваться из моего сознания.

Нет! Не делай этого! Мне больно!!!

— Что кривишься? — Григорьев наклонился к столу. — Совесть зашевелилась?

Нет, не слушай его! Это не ты! Слышишь, Андрей, это не ты!

— Это не я… — послушно повторил я полушепотом.

— Что? А почему шепотом?

Это не ты!!

— Это не я.

— А кто? Видели-то тебя и ключи брал ты.

Тим? Тим?! Ти-им!!!

— Не знаю…

Скрипнула дверь, спиной я почувствовал человека…

— Ну что, любезный Андрей Михайлович, у нас есть все основания… Встать!

ГЛАВА III

— Позвонить мне хотя бы можно?

— Угу, три ха-ха. Тебе, может, еще права зачитать? Иди, дозвонился уже!

Меня втолкнули в камеру, сзади лязгнул замок — все, приехали. Хорошо еще, один пока… Тим!

Что? — голос у него расстроенный… или нет, разочарованный.

Что делать будем?

Не знаю…

Ну, придумай что-нибудь!

Сам придумай! Кто из нас человек — ты или я?

А где ж ваша высшая мудрость? Кончилась?

Молчит…

Что же делать? Наши органы хоть и зовутся правоохранительными, но своими обязанностями занимаются с излишним рвением, так сказать… Я осмотрел камеру — голые стены, засиженная мухами лампочка на проводе, металлическая дверь. КПЗ; интересно, сколько они меня продержат? У меня ж даже адвоката нет. Что делать, что делать?..

Я присел на краешек деревянного сооружения подозрительной внешности, закрыл глаза, попытался расслабиться. Может, там я найду ответ…

Учитель, я знаю, ваш дух жив! Где вы?

Горы, ледники, ущелья, хижина Учителя. Учитель, что мне делать?..

«Дорога жизни бесконечно широка. Идти ли по краю или посередине это твое дело. Как ты захочешь. Или петлять, огибая препятствия. Или грудью бросаться на каждую даже самую незначительную проблему, что, по моему мнению, глупо. Понял? Ты не обогнул камень, наступил на него и поранил ногу. Теперь — останови кровь и лечи свою плоть.»

— А ну двигайся! — меня отбросило к стене; от удара я пришел в себя, открыл глаза. Дверь камеры закрывалась, а рядом со мной сидел тип — бритый затылок, дермантиновая куртка долларов за пятьсот или больше. Ясно, обычная тупая «шестерка». Только вот почему-то опасение внушают ободранные кулаки.

Послав в адрес стражей порядка словесную очередь, он тряхнул головой и посмотрел на меня — выразительный взгляд, ничего не скажешь. Главное, осмысленный.

— Ты кто такой?

— Я?.. — Тим, сочини чего-нибудь.

— Ну ты, ты!

— Врач я… — Тим умолк и принимать участие в моей дальнейшей жизни не желал.

— Не понял. Органы продавал?

— Я врач-психиатр.

— А-а, в дурдоме работаешь? Ясно…

Интересно, что ему ясно?

— А меня прям с кабака вытащили, козлы! Ну, ниче, обломаются…

Помню, что-то вроде екнуло у меня в затылке, а дальше все в тумане. Только отдельные отрывки, будто кадры старого кинофильма. Знаю, меня допрашивали, долго, упорно выпытывали то, чего я, хоть убей, не знал. Лица, форма, руки, ноги… Стены, фонарь, лампа на столе, не потолке…

Очнулся я в той же камере. Лампочка не горела, было темно. Съежившись на досках, спал мой бритый сосед. «Наверное, — подумал я, — не обломались…» Ощупав себя, я обнаружил свежую шишку над виском и еще что-то стреляло в боку. Хм, если что — упал, ушибся…

Спать не хотелось, мысли беспорядочно вертелись в голове, не желая складываться в четкую картину. Я был совершенно разбит как физически, так и морально. Даже мой Тим тихонько постанывал в груди — эхо от боли физической во много крат сильнее, а, значит, болезненнее для него.

Похоже, не успев сойти с одного камня, я наступил на другой и поранил вторую ногу. Такова жизнь… И не надо мне говорить, что мы строим свою судьбу! Слышишь, Тим? Не вздумай читать мне морали!

Да иди ты знаешь куда! Нужен ты мне морали еще читать! Во, послало небо дурака! Неприятности лезут к тебе, как мухи на… на мед, ладно уж. Чем ты им так нравишься?

Не знаю, ты мне скажи. Кто тут существо высшего порядка?

Да ты просто завидуешь!

Еще чего! Будто ты человеком никогда не был!

Тим примолк, видно, я попал в яблочко. Конечно, и он, и его собратья начинали свой путь так же, как и я. И все они были предметами, потом животными, людьми. И только после всего этого тем, кем являются сейчас.

Я до сих пор не знаю, как назвать эту форму жизни.

Но это не значит, что эволюция на этом остановилась. Она никогда не остановится, но для дальнейшего продвижения сама Вселенная должна перейти на следующую ступень развития.

И тогда все, неспособные принять новый мир, погибнут…

Мир для Избранных, для Высшей Расы — мечта фанатиков. Законы природы бывают очень жестокими…

Серега — так звали моего соседа — пошевелился во сне, невнятно матернулся, натянул куртку на голову и затих. Ему все равно, ему не впервой ночевать в камере, его все равно отпустят. А я?..

Я прикрыл глаза, увидел светлую точку в темноте, потянулся к ней… и снова посмотрел на камеру — уже другим взглядом, настоящим, которым можно увидеть все.

Стены в черных пятнах, доски, на которых скрутился Серега, те вообще гнилые. На полу кишат змеи, с потолка свисают длинные плети чего-то похожего на паутину. В общем, все как в дешевых фильмах ужасов.

Любой нормальный нагваль (хотя это звучит, как анекдот) пришел бы в ужас при одном только виде этого места. Эволюция тщательно обходит подобные участки Вселенной: здесь ее просто не может быть, тут нечему развиваться.

За дверью раздались шаги; Тим сжался и задрожал — он-то был в себе, когда меня допрашивали, и чувствовал все, что обошло меня.

Опять?! — закричал он.

Тихо. Не знаю. Нет, наверное, шаги утихают.

Меня начало клонить в сон. «Спать будешь?» — изумился Тим. «Мне иногда надо спать», — напомнил я и, поджав ноги, улегся на доски. Сон пришел быстро.

* * *

Проснулся я от толчков в бока. Это Серега будил меня, заглядывая в лицо.

— Вставай, — говорил он и пихал ладонью в ушибленный бок. Пришли там к тебе.

— Пришли? Кто?

— Ну, я почем знаю? Иди вон с ментом.

— C кем?! — стоящий в дверях представитель органов взялся за дубинку.

— Ладно, дядя милиционер, тихо, — Серега примирительно поднял руки.

За столом сидела Оксана.

Черт подери, почти два года я не видел ее лица, оно уже начало стираться из памяти. И вот, я встречаю ее здесь!

Мы развелись — просто расстались, как нормальные люди без ссор, истерик и дележа шкафов и вазочек с обильными выделениями пены изо рта. Вежливо и степенно. Ну, не сложилось, что поделаешь.

Она подняла на меня глаза, чуть прищурилась, сложила руки перед собой. Она ждала, пока я поздороваюсь. Но слова прилипли к языку, и несколько секунд я просто смотрел в ее лицо.

— Здравствуй, — наконец, выдавил я из себя. Она кивнула, ответила. — Откуда ты узнала?

— Мне позвонили из… с твоей работы.

Наверное, Григорьев.

— И все рассказали?

Оксана замялась.

— Не знаю, может быть. Наверное, все.

— И ты веришь?

— Знаешь, Андрей, мне уже все равно. Это звучит ужасно, но… Мы даже не остались друзьями, как собирались. Да и как ты это себе представляешь? Никак? Я тоже. Так что…

Тим договорил за нее.

«Она просто баба, — сказал он, — не из самых умных. Да, ей все равно, а что ей вообще надо? Я говорю не вообще, а конкретно про нее. Что ей было нужно? Деньги! Разве не так? И ты еще ждешь от нее понимания…»

Я не жду, я хочу…

«Чтобы тебя пожалели? Ну, это, в общем, нормально, характерно для людей».

— Оксан, зачем ты пришла? Рассказать мне, какой я неудачник?

А вы разве не любите лесть? В жизни не поверю!

— Чего тебе рассказывать… Если бы ты слушал, я бы рассказала, а так только слова на ветер бросать.

Та-ак, слышу новую нотку в голосе; наверное, за два года мы изменились…

«Нет, мы не то, чтобы не любим лесть, мы просто не льстим».

— Насколько я помню, в прежние времена ты только этим и занималась.

А зря, иногда полезно.

— Вот как?! А ты совсем не изменился!

«Это когда же? Вот, попробуй, раз лесть полезна, угомони ее, она мне начинает надоедать…»

— Ну ладно, Оксана, прости. Ты забудь на минутку о развлечениях и подумай обо мне — как мне? Хорошо мне или плохо? Я счастлив по-твоему?

«Переходишь в нападение? Ну-ну… Гляди, она даже покраснела. Браво! Бис! Бис!»

Замолчи!

— Ох… ты прав. Дура я, дура…

Тим!

«Хе-хе… Ну, я же тебе помочь хочу!»

Обойдусь.

— Ты не дура, Оксана, ты просто неприспособленная. Все тебе чего-то надо, а о том, что есть, ты сразу забываешь. Но ведь всю жизнь так не проживешь.

— Андрей, я ведь помочь тебе пришла. Говорят, тебя пока отпустят на пару дней, пока они тут разберутся…

«Да, эти разберутся…»

— …а ты тем временем домой. Только подписку дашь. И присматривать за тобой будут, на честность не надеятся. Ну, и правильно делают, честные люди сейчас не в моде. И, естественно, не бесплатно.

— Спасибо, Оксана…

Видишь? А ты — деньги, баба…

— Андрюш, может, ты у меня поживешь? Тим расхохотался. Да так, что у меня внутри все затряслось. «Ну, деньги — не деньги, а баба точно!»

* * *

Тонко засвистел чайник. Оксана разлила кипяток по чашкам, добавила сахара.

— Тебе с молоком? — я отрицательно покачал головой.

Кофе был горький даже с сахаром. Пережаренный что ли?

Я поглядел в окно. Там, на мокрых крышах, нахохлившись, восседали голуби. Квартира Оксаны располагалась на пятнадцатом этаже, а вокруг были только девятиэтажки, поэтому крыши соседних домов лежали чуть ли не под окнами.

Два дня. У меня было два дня и первый из них уже подходит к концу.

— А ты так замуж и не вышла? — спросил я больше для того, чтобы оборвать затянувшуюся паузу.

— Вышла… да разошлась. Не везет мне с этим делом. Может, это родовое проклятье?

— Нет, это называется «характер».

— Да ладно…

— Ну, согласись, характер у тебя и правда не мармеладный.

— Характер как характер…

— Ладно, не будем торговаться. Расскажи, как у тебя дела? Два года не виделись все-таки.

— Никак. Жизнь как речка равнинная — течет себе и течет.

— А ты хотела бы быть речкой горной?

— Конечно. А так… Мы как разошлись, жила полгода сама. Хорошо квартира была. Потом вышла за одного… бизнесмена. Дурак попался. Дома никогда не было, вечно утром уйдет, ночью приходит. Я для него мебелью была. О супружеских обязанностях он даже не вспоминал — только из офиса, сразу к любовницам. Куда уж ему… Разошлись… Так и живу.

И мы сидели в сгущающихся сумерках, и почему-то — сам не знаю почему! — нам было хорошо вдвоем. Хорошо чисто по-человечески, когда спокойно дремлет душа, свернувшись калачиком.

Говорить и хотелось, и не хотелось — о чем говорить? О чем угодно, но лучше помолчать и послушать. Тим тоже почувствовал торжественность момента и притих, во всяком случае, старался воздерживаться от язвительных замечаний. Ну и хорошо, а то надоело его одергивать…

Давно был выпит кофе и съедено печенье, уже зажглись окна в соседних домах. Люди пришли с работы, поужинали и сели проводить обычный семейный вечер у телевизора.

Они не люди!

Им никогда не будет по-настоящему хорошо!

Потому что они обычные!

А мы не такие! Не такие, как они, не такие, как все!

Они видят спокойное и мирное существование в серости, однообразности в поведении, привычках, общении и даже сексе. Мы не такие!

Внизу прошуршала машина, свет фар дотянулся даже сюда скользнул по стене, упал на металлическую статуэтку на шкафу. Это Аполлон.

Часы пробили девять. На землю опустилась ночь. Тим шумно вздохнул, свернулся в комочек и уснул — сразу стало теплее и спокойнее. Оксана сидела, повернувшись к окну. То ли ей нравилось смотреть на ночной город — благо, он расстилался перед окнами во всей своей нищей красоте — то ли не хотела смотреть на меня.

Все реже стучали трамваи, пустели улицы, гасли окна в домах. На небо выплыла большая, совсем близкая Луна — открой форточку, протяни руку и дотронешься. Выплыла и осветила лицо Оксаны.

Наверное, тишина и умиротворенность сделали свое дело: в голове поплыл прозрачный туман, голова отяжелела, веки налились свинцом…

* * *

Душно. Жарко и душно! Влажный горячий воздух.

Я стою на краю бассейна, а бассейн заполнен кипятком. От него идет смрадный пар, пахнущий серой. На воде покачивается надувной матрац, рядом с ним плавали набухший клочки картона.

Голос…

Словно пар, поднимающийся из бассейна, шепчет что-то…

«Андрей… Андрей… Андрей…»

Поток холодного воздуха прорвался сквозь покров духоты, разогнал смутные силуэты. Поверхность воды дрогнула, ощетинилась мелкой рябью. Я почти услышал гневный возглас, но в последний момент звук оборвался и ушел куда-то…

Дна не видно!

Это не бассейн, это огромный колодец. Вот — серый камень покрытый мхом, вот — исполинский ворот и цепь, весящая, наверное, целую тонну. И старая прогнившая кадка. Что там на дней?..

О Боже! Нет!

Там человеческие кости — пожелтевшие, потемневшие, покрытые трещинами. Размолотые в порошок… Нетронутые… Человеческие… И длинные светлые волосы! Целая копна волос…

Ясные голубые глаза в широких глазницах!

Нет!!!

Меня лихорадило: бросало то в жар, то в холод. Голова раскалывалась от боли. Это Тим бился в конвульсиях, изнывал от бессильной злобы.

«Ну хватит же, хватит! Прекрати!» — кричал он, изо всех сил молотя по моим нервам.

Тело Оксаны лежало на столе. Одежда, порванная и покрытая бурыми пятнами, валялась рядом, на полу. А Оксана… Кровь доползла до самого порога и там остановилась, собравшись в лужу…

ГЛАВА IV

Суд был коротким и, в принципе, справедливым. Тим тихонько плакал, и слезы его копились у меня под сердцем. Мне было жаль его… Все, теперь никаких допросов. Но! Это вечное «но». Выжить в тюрьме очень трудно… Сомневаюсь, смогу ли я… вынести это.

Меня взяли под руки и вывели из зала суда. Я так ничего и не смог сказать в свое оправдание.

Эх, Тим, что ж ты ничего не сделал?..

Но Тим не слышал ничего за своим плачем.

До суда меня снова допрашивали. Хотя, нет, скорее — проверяли или обследовали. Неважно. Психиатры. Хорошо, что среди них не было Григорьева…

Мне надоело молчать, терять все равно было нечего.

И я рассказал им про себя и про Тима, про выходы и полеты. Я выложил перед вами свою жизнь — нате, режьте! Выбирайте куски получше! А ты, молоденький студент, третий-не-лишний, отложи что-нибудь для диссертации. И вы положите что-нибудь в свои папки, чтоб потом можно было… Эх, да что там!

Черт с вами со всеми!

Вы — люди…

А я — сумасшедший; по крайней мере, так записали в диагнозе. Шизофреник.

Радуйтесь, вы загубили еще одну жизнь!

* * *

«Предположительное время смерти 22:37. Самоубийство, повешение. Вскрытие не проводилось. У покойного замечены расстройства психики. По его словам, в его сознании живет Нечто, существо высшего порядка, не нуждающееся в физическом теле, оно и привело его к тюрьме и самоубийству. В последние часы был возбужден, бредил, крича о том, что видит багровый туман…»

* * *

Я лечу ввысь, очищаясь от тяжести и грязи. Внизу, в умирающем теле с остатками сознания, вопит Тим. Он доживает последние часы, его смерть должна быть долгой и мучительной. Пусть, это моя месть.

Я жил, чтобы собирать грязь! Я — новый Искупитель?! Ужасно…

И — мне не удалось стать совершеннее…

3: ГДЕ ЗЛО, КОТОРОЕ ТЫ ИЩЕШЬ?

Будь ты проклят, Мракобес. Люди будут ненавидеть тебя. Люди, в которых ты веришь…

Елена Хаецкая, «Мракобес»

ГЛАВА I. Вступительная

Я крепче сжал винтовку — абсолютно бесполезный рефлекс, но устранять его — это значит тратить силы. А как раз это я себе сейчас позволить не могу.

Где-то впереди, среди ветвей, мелькнула лоснящаяся спина локка.

Двигался он как всегда бесшумно, но зрение тоже инструмент сильный и точный, от него трудно ускользнуть.

По крайней мере, локку от моего зрения.

Совсем рядом, прямо возле лица, упал пятнистый стебель лианы джорго. Это всегда сопровождается громким треском. Я мысленно выругался: это добавляет локку шанс уйти подальше в джунгли. Стебель зашипел по-змеиному, пожелтел, набух и раскрылся слизкими лепестками. В центре этого цветка торчало острое, почти как металл, и прочное жало. Не увернись вовремя, путешественник, и через несколько минут лиана обовьет тебя, вонзится в тело сотнями таких жал и выпьет… полностью, оставив только кожу да кости.

Мы, переселенцы, вначале и не догадывались, что может такое сделать с человеком. Только находили изредка в джунглях высушенные оболочки — скелеты, обтянутые кожей, — и ужасались. Сетовали на негостеприимную планету, на неизвестных еще существ — возможно, разумных — и даже на ауру.

Среди нас было мало реалистов.

Романтики погибли, а те немногие, кто все-таки были реалистами, остались в живых.

Отточенным движением я выхватил из-за пояса нож, широкий взмах и — смертоносный цветок корчится на земле, все еще стараясь дотянуться до меня. С презрением топчу его.

Локк, мне хорошо заплатят за твою голову и твой Медальон. Мне уже дали крупный задаток, на него я могу безбедно жить по крайней мере неделю. Но одна из моих природных черт — жадность, я хочу еще. И я получу свое вознаграждение. Выполню работу и получу.

Вы, кажется, телепаты? Так слушай, я убью тебя обязательно, локк! Грязная тварь…

Волна страха окатила меня так внезапно, что я даже отскочил назад — настолько страх был густ. Ага, локк, ты боишься? Это хорошо! Страх — твой убийца, не я. Ты уже мертв, потому что боишься.

Мшистый ствол, огромный, просто гигантский. Двадцать человек, не меньше, а то и больше, понадобится, чтобы обхватить это дерево. И за этим стволом — залог моего богатства на полгода. И чем же ты так насолил, локк, местным фермерам? Воровал скотину, детей, женщин? Ничего, для меня это все равно не имеет никакого значения.

Длинный изящный прыжок — я имею все основания гордиться этим своим умением: я отлично прыгаю. Прыжок — вот он ты! Худое, но с рельефными мышцами, тело, большая голова, треугольное лицо: две овальные дыры-ноздри, подвижный рот и выразительные глаза.

Да, природа наделила вас почти человеческими глазами, тут я ничего не могу возразить. Я даже признаю, что они светятся разумом. Но тебя это не спасет, локк!

Как приятно чувствовать твой страх! Это невыразимое словами и совершенно особое наслаждение, ему нет аналогов в известном мне мире. Это мания — уничтожать вас, твари.

Мягкое нажатие на курок — винтовка, издав звук похожий на чихание, выплевывает заряд — ярко-голубой от температуры шарик. Эти пули делаются из какого-то местного металла — от нагревания он начинает светится то голубым, то фиолетовым.

Глухой звук удара и сразу же еще один — это пуля врезалась в древесный ствол, пронзив тебя, локк.

Теперь отдай-ка мне свой Медальон.

Я положил круглую металлическую пластину бронзово-желтого цвета на ладонь, полюбовался ею. В центре искусно-выполненный рисунок, изображающий крокодилоподобное существо, схватившееся с локком; по краю — надпись на языке этих уродов. Хотя, буквы у них красивые, похожи на наши руны. Четыре больших символа с одной стороны — «ЛОКК», и еще семь с другой — «АВОДЕРГ».

Это его имя.

* * *

Пол приоткрыл мешок, поморщился — жара все-таки, еще раз поглядел на Медальон. Довольно улыбнулся.

— Молодец, Кен! Истории о тебе слагаются не на пустом месте. Вот, обещанная награда.

Он насыпал в черный шелковый мешочек полтора десятка красных алмазов — нет на Центурионе ничего, ценнее этого камня.

— Если понадобятся услуги Охотника, — ответил я, кивнув в благодарность, — вы знаете, кто вам нужен.

— Конечно, Кен, я отлично знаю, кто мне нужен.

Так, теперь — отпраздновать удачную охоту. Городок, конечно, глухой и безнадежный, но один шанс на выживыние у него все-таки есть. Называется этот шанс «Русалка» и стоит прямо на берегу зеленоводной Терны.

Бармен, Джекоб Аннаэр, милейшей души человек, всегда наливает в долг, а иногда может пожертвовать и ради хорошего настроения. Люблю хороших людей. К тому же, с Джекобом мы давние друзья. Но сегодня мне не придется испытывать его добродушие, сегодня я богач.

Богач на один день — разве это не ирония судьбы? Сегодня я могу позволить себе все, что угодно, а остальное время до заказа перебиваться на хлебе и воде. Так уж я устроен и я не собираюсь меняться. Я нравлюсь себе именно таким — эгоистичным сентименталистом.

Джекоб приветливо кивнул мне, заметив на пороге.

Зал был заполнен обычной публикой — грязномордые ублюдки, сосущие самую дешевую дрянь, поганее которой и придумать нельзя. Это рабочие с рудников. На сцене извивалась какая-то девица. Видимо, прибывшая с последним транспортом, раньше я ее здесь не видел. Несколько типов в робе торчали у самой сцены, выпучив осоловелые глаза.

Обменявшись с Джекобом парой словечек, я взял целую кружку «Крови эльфов» — это, конечно, пойло, а не напиток, но мне сейчас именно такой суррогат и нужен. Хорошие напитки не предназначены для подобного времяпрепровождения, их нужно пить с красивой женщиной в номере дорогого отеля или за столом в шикарной квартире. А здесь нужно напиваться, чем я сейчас и собираюсь заняться.

Первый глоток прокатился в желудок, будто огненная колесница. Так и должно быть, первый глоток самый ответственный. Если пройдет хорошо, то и остальное питье усвоится нормально. А если не полезет в глотку — выливай и заказывай новое.

Этот прошел нормально и сулил мне одинокий, скучный и серый вечер в компании необразованной деревенщины.

Второй добавил резкости в глазах: краски стали яркими, контуры отчетливыми. Сердце радостно встрепенулось в груди. Наверное, вспомнило что-то хорошее.

Я тоже упер взгляд в потолок и отдался волне воспоминаний.

Припомнил день, когда, собрав весь этот безымянный городок на площади, призывал бить локков — накануне они серьезно ограбили здание городской казны. По сути дела, они лишили нас пищи на зиму. Ведь последний транспорт с Земли прибывает осенью, привозит запас пищи и в следующий раз показывается здесь только весной. Иногда, конечно, заглядывают на Центурион транспорты с Немезиды и Аваллы, но еды они не привозят. Яхты нас вообще стороной обходят, а крейсеры не слишком и нужны, ничего хорошего они не принесут. Так вот, пошли мы всем городом в джунгли, эдаким громовым походом. Хорошенько тогда поразгоняли местных локков и — самое главное вернули наши деньги и алмазы.

С тех пор локки опасаются близко подходить к городу.

Шестой или седьмой глоток натолкнул на философские мысли.

Я думал, почему локки, несмотря на нашу ненависть, продолжают приходит и воровать у нас имущество и даже иногда женщин и детей? И еще неизвестно, что они делают с похищенными. Почему? Они приходят, воруют — мы идем и вырезаем их десятками. Но они будто не понимают! А есть ли у них разум?..

В глазах зарябило.

Я вообще местный лидер, так сказать, по социальным вопросам. То есть, у города, конечно, есть официальное руководство, даже мэр есть и мэрия с кабинетом, пушистым ковром и кожаным креслом. Все вроде бы есть, только названия не хватает. Но руковожу людьми я и только я!

Потому что я — Охотник очень высокого ранга, до которого дойти может далеко не каждый. Военный аналог моего звания генерал-майор, но для Охотника эта ступень практически недостижима. Стаж, необходимый для присвоения этого звания, равняется двадцати пяти годам занятия Охотой и не менее десяти тысяч убитых.

Я занимаюсь этим с детства. В семь лет я впервые взял в руки винтовку и нож, в десять отец зарегистрировал меня как Охотника и я до сих пор считаюсь самым молодым вступившим в ряды Элитной Армии.

Кружка опустела.

Голова медленно наливалась тяжестью.

Но что-то заставило меня встрепенуться и вскинуть голову.

Что-то… что-то… странное, давно уже я такого не ощущал. Словно тиски сдавили сердце. Неужели…

На пороге выросла человеческая фигура — о том, что он близко, я знал еще три минуты назад, и сейчас у меня не осталось сомнений.

Это — Охотник.

ГЛАВА II

Я прибыл на Центурион шесть лет, не считая трех месяцев, назад. Прибыл по особому заданию. Центурион очень маленькая планета. Хотя, размер ее достаточен для обитания на ней человека. Начну с этого.

Теперь объясню, что такое Охотник.

Охотник — это представитель Элитной Армии, которая в свою очередь состоит из лучших бойцов, натасканных на разных планетах. Я в свое время был исключением. Мы предназначены для усмирения проявляющих агрессию по отношению к человеку рас. Будь то локки, Юпитерианские дагеры, Альвазонские шайети или кто-то еще.

Центурион — очень маленькая планета, исконно населенная локками, которые как раз-то являются агрессивной расой. Здесь, на этой планете, нужен только один Охотник.

Меня сюда послали потому, что старый Охотник состарился и не мог больше выполнять свои обязанности; локки стали грабить и даже убивать. Охотники на пенсию не уходят, нам говорят это в самом начале, еще до вступления в ряды Армии.

Я прибыл на специальном военном катере, старый Охотник все понял…

Неужели теперь пришли вместо меня?! Но почему так рано? Я вполне дееспособен и еще молод! Это ошибка!

Охотник, стоящий на пороге… Это была женщина! Такого раньше никогда не было.

Она окинула взглядом зал, ненадолго задержавшись на группке шахтеров, сидящих у сцены. Это фальшь: ей это делать было совершенно незачем. Меня искала? Смешно!

Охотница знала, в каком кабаке и за каким столиком я сижу, едва выйдя из своего транспорта. Или катера? Боги, хоть бы из транспорта…

У нее была по-кошачьи мягкая походка, пружинистая такая. Может быть, это осталось с другой планеты, где сила тяготения отличается от привычной нам. Если же походка природная, то можно сказать, что это странно.

Коричневая бирочка на ее костюме гласила: «Лайкли».

О, Боги, она ведь красавица!..

Нет, она не с Земли. То есть, ее предки, конечно, земляне, но сама она не с Земли. Скорее — какие-то колонии на Вербене, там солнце жаркое и не сходит с небосвода почти никогда. Отсюда и загар, и чуть-чуть прищуренные глаза.

— Добрый день… Охотник, — Лайкли села напротив меня и улыбнулась; нет, кажется, ничего экстремального у нее на уме нет. Хотя, может быть, она просто хорошая актриса. Я кивнул в ответ, нахально осматривая ее. Нет, не в том дело… Я уже несколько лет не видел Охотника, кроме себя.

Форма изменилась: теперь она черная с несколькими синими полосами на плечах и по одной красной с каждой стороны туловища. У нее зеленый воротничок — это значит одна тысяча убитых.

— Не ожидал… — промямлил я, разгоняя туман в голове, не ожидал так скоро.

Лайкли улыбнулась, но вместе с тем на ее лице мелькнула какая-то тень.

— Лайкли, — она протянула руку, — Дженн. Дженн Лайкли.

Маленькая теплая ладонь легла в мою руку. Даже не верилось, что такие руки могут с легкостью оторвать голову.

— Кен Рокхауз, — представился я.

— А что вы имели в виду, когда говорили «так скоро»?

Дженн снова улыбнулась. Издевается. Как будто не понимает, о чем я. Как будто ей не вдолбили голову историю этой планеты со всеми подробностями.

— Дженн, не надо притворяться!

Так, она опустила глаза. Обиделась? Нет.

История, рассказанная Лайкли, не предполагала моего устранения. По крайней мере, так казалось; я не мог убедиться в правдивости ее рассказа. Даже не знаю… Может, что-то со мной, но ее мысли оказались закрытыми от меня. Только несколько тонких морщинок пересекали лоб, после каждой моей попытки.

Она знает?! Откуда?!

Мое сознание буквально прокричало эти вопросы да так «громко», что я вынужден был с опаской оглядеться по сторонам. Возможно, в головах людей вокруг меня только что прозвучали непонятно откуда взявшиеся мысли. И… напоролся на улыбку Лайкли — она точно услышала…

«Глупыш!»

Это было будто вспышка молнии!

«Глупыш! Ты ничего не понимаешь…»

— Зачем вас… зачем… вы здесь? — выдавил я.

— Чтобы помочь.

— Кому? Я прекрасно справляюсь со своими обязанностями, вот, только сегодня убил одного локка-вора.

— Да? Вы уверены? Дайте руку…

Она схватила мою ладонь и сжала ее, впившись тонкими пальцами. Это было больно!

Но то, что я увидел в следующее мгновение, отбросило ничтожную боль куда-то на окраины подсознания. Зал «Русалки» был полон. Забит до отказа, но людей в нем было немного. Основную массу составляли… локки!

Локки!! Десятки локков! Но почему я не видел их, почему люди до сих пор не обращают на них внимания?

Я слышал их голоса: странные бурлящие звуки, необычные слова их языка. Одни разговаривали о чем-то своем, другие посмеивались, глядя на людей, третьи… Третьи — и их было большинство — с ненавистью смотрели на нас, Охотников…

Дженн отпустила мою руку и смахнула капельки пота со лба.

— Вы видели? — она достала из кармана пачку сигарет, взяла одну себе и предложила мне; я отказался.

— Что это было?..

— Вы — старый Охотник, многие думают, что опытный. Но вы так же наивны, как какие-нибудь первокурсники. Те, кого вы истребляете уже двадцать с лишним лет — это отбросы общества. Не только локки, другие расы живут так же.

Человечество — самая несовершенная раса из всех, по сравнению с теми же локками мы дикари. И не надо оскорбляться, это факт. Они стоят гораздо выше нас на лестнице эволюции и только что вы видели подтверждение этому. Им, в принципе, не нужно физическое тело, чтобы жить. То есть, существовать. Они — одно только сознание. Это возможно. А те, кого вы видите, — это провинившиеся перед обществом. Наказание для них — жизнь в физическом мире. Вы сейчас не в состоянии понять и усвоить что-либо. Поговорим завтра. Не ищите меня.

Лайкли встала и направилась к выходу, один раз взмахнув рукой я почти услышал тонкий крик, полный боли.

* * *

Всю ночь бушевала буря, но наутро стихии успокоились, небо расчистилось и наше розовое солнце вышло чистое и умытое. Земля, конечно, еще не успела высохнуть и только источала ароматный насыщенный пар, повисающий над высоте метра. Ветер дул ровный, восточный, с озер.

В общем, как всегда бывает после бури, утомленная природа дремала.

Мой дом стоял на отшибе. С самого начала я не хотел жить в городских многоэтажках и вообще проводить ночь среди улиц. Ночью там неуютно, а мой одноэтажный домик, отстоящий от города на полмили, меня вполне устраивал.

Я вспоминал вчерашний странный вечер. Казалось бы, это воспоминание должно мутить душу, но мне было хорошо и спокойно. Возможно, это из-за спокойствия в природе, из-за мягкого солнечного света, из-за шелеста, постанывания и похрапывания могучего леса рядом со мной.

Голова была легка и — нечто странное — как бы раскрыта, будто распустившийся цветок. Я отвлеченно наблюдал за ходом своих мыслей, иногда удивлялся им, иногда радовался. Мысли возникали сами по себе, без моего участия. И это было в высшей степени необычно.

«Ты видел солнце? Чем мы станем?..»

My Dying Bride

Чем стану я?

Видел ли я Солнце? Я видел звезду — нагретый газовый шар, вот что такое наши солнца! Они ничтожны! Они отвратительны! Я никогда не увижу Настоящее Солнце…

«Тяжесть познания давит на твои плечи. Это хорошо, ты идешь по своей Дороге, ты научился огибать камни, научился переступать через них, не раня ноги. Ты становишься Человеком…»

Учитель?

Яркий образ — маленький лысый старичок в изношенной накидке. Это было очень давно… Не знаю, столетие ли или больше. Он был мудр, мой Учитель.

«Да, сынок, это я. Ты думаешь, я могу оставить своего ученика? Как же, ведь я воспитывал, я растил тебя, хотя тогда ты был и немолод. Я воспитывал в тебе человека, ты уже готов был родиться. Ведь то была твоя первая человеческая форма! Зародыш. Сейчас ты повзрослел. Но ты еще не понял одного…»

Чего же?

«Не будет никакого смысла, если я скажу тебе это, ты сам должен дойти и понять».

Наверное, я стал засыпать, потому что в глазах вдруг заклубился багровый туман…

— Задумался, Кен?

Звонкий голос без всяких сомнений принадлежал Лайкли. Вот, она стоит передо мной. Сегодня — в обычном легком костюме из серой трикотажной ткани. Ношение формы кое к чему обязывает, поэтому следует надевать ее как можно реже…

— Доброе утро.

Они присела рядом со мной на скамейку, я ощутил легкий запах мяты, идущий от нее.

— Доброе…

— Интересные же у вас мысли, Кен.

Черт, мне совсем не хочется, чтобы каждый лез в мою голову! Вот так, Дженн Лайкли. Она смутилась.

— Извините.

— Ничего страшного, просто… мне это не очень нравится.

— Хорошо, Кен, я постараюсь. А теперь давайте поговорим о… Можно на ты?

— Можно.

— Отлично. Давай поговорим о деле. Хотя, и так понятно, для чего я здесь. Мыслительные процессы локков оставляют хорошо заметные следы…

Какие красивые у нее глаза — глубокие, выразительные, будто очерченные тонкой кистью-художника профессионала. И цвет необычный, наверное, только у этих такой бывает: зрачков почти не видно, настолько густ и насыщен коричневый цвет радужной оболочки.

Красиво… ничего не скажешь.

— Кен!

— А? — встрепенулся я.

— Ты меня слушай.

— Я слушаю…

— Мы только смотрим и слушаем, а потом докладываем. Действовать будут они.

Я не совсем понял, кто эти загадочные они, но по интонации можно догадаться: это не Командование. Скорее, какие-то «левые» силы. Черт, действительно, надо было слушать…

— Понятно, смотреть и слушать. А как?

Первый урок состоялся в тот же день.

Никто еще не измывался так надо мной. Точнее, над моим мозгом: Дженн, наверное, хотела порвать его на куски, чтобы посмотреть, что там внутри, и засунуть туда свои идеи. Ужасно… Несколько раз я терял сознание. Один раз отключился так, что даже сердце остановилось.

Я прекрасно помню, что почувствовал в этот момент: холодный ручеек взобрался мне на грудь и устремился внутрь, обвил сердце, сжал его, превратившись в стальную ленту. Ощущение не из приятных. А когда жизнь все же решила, что уходить рано, по телу растекся противный жар.

Но зато мои мучения не были безрезультатными.

Когда Лайкли, наконец, утомилась и опустила руки, я погрузился в состояние, напоминающее сон. Только ощущения были другие. Поразившись, я понял, что могу изменять окружающую меня в данный момент реальность по своему желанию.

Там были и горы, и холмы, и замки, увенчанные башнями и флагами. Там были и асфальтовые дороги, и ажурные металлические мосты, никак не увязывающиеся с общим средневековым фоном. И рыцари, конечно, скакали на боевых конях, укрытых стальными пластинами и яркими попонами, но в руках они держали не копья и мечи, а вполне современные (по отношению ко мне) винтовки.

Бесконечно долго я шел по тропкам и дорогам, переходил оживленные перекрестки, где постовые были одеты, как придворные кавалеры. Мимо меня проносились «Вольво» и «Мерседесы» самых разных годов выпуска, но следом гремели деревянные повозки и тачки.

Иногда я стоял где-нибудь в стороне, например, на высоком холме, и лепил пейзаж.

Так, вдали должны виднеться горы с заснеженными вершинами так всегда бывает на подобных картинах. И отступали моря, рвалась земля — росли горы. Лес, луг, озеро, река… И все это мгновенно появлялось перед моим взором.

Чувство непонятного азарта охватывало меня в такие моменты.

Потом я увидел город — большой, уродливый, точно растолстевший старик. Он стлался в круглой долине, со всех сторон окруженный горами, но даже скал — казалось бы, что может быть прочнее! — коснулось пагубное его дыхание. Они были испещрены шахтами и рудниками, склоны срезаны, по ним стекали железные реки, несущие на себе вагонетки с углем и рудой. Утром — я все так же, в качестве стороннего наблюдателя, созерцал жизнь, оторвавшись от времени, — целые колонны рабочих-шахтеров шли на работу; весь день скалы сотрясались и стонали под ударами машин. Только в полдень шум умолкал — перерыв. И вечером люди позволяли камням забыться в горячке.

Сам же город давно и надежно укрылся серой, почти непроницаемой для солнца пеленой дыма и копоти. Глядя в умирающую долину, я удивлялся, как люди вообще могут жить там. По идее, они давно должны были задохнуться.

Город я уничтожил, сравнял с землей вместе со всеми его зданиями и людьми. Все они погибли, я уверен в этом, но раскаяния не было. Я чувствовал, что поступил правильно, разрушив город. Горы же, надломившись, засыпали шахтеров в их шахтах — всех до одного. Пусть умирают! Люди, ставшие тварями, недостойны жизни.

Я бродил по холмам и лесам, был в пустынях, где до сих пор стоят каменные идолы, вдыхал смрадные болотные испарения. Я, думаю, видел все. Это, должно быть, заняло целую вечность. Я стал частью того мира — удивительного, вполне возможно, совершенного, полного загадок. Вот откуда брались мифические драконы и кентавры!

К сожалению, я не стал героем и не вошел в легендарные сказания. Или к счастью… Зато я принес новые истины, словно поток света в море мрака. Еще раз сыграл мой эгоизм. Люди не нуждались в моей правде, им было хорошо и без нее.

Короче говоря, я прожил новую, долгую и полноценную жизнь. Тем не менее, однажды ночь застала меня в дороге, пришлось ночевать под открытым небом. Потихоньку догорел костер и у меня не было желания оживлять его: место было хорошим, «светлым» — здесь попросту не может быть опасно. И я уснул…

Проснувшись, я увидел смуглое лицо Дженн Лайкли.

Наше солнце, налившись багрянцем, опускалось к горизонту.

ГЛАВА III

Джунгли, как обычно, были полны шумов и шорохов: то и голоса птиц, животных, то и шум листвы, то и голос самой земли. Задача Охотника — вычленить из общего фона один звук, голос жертвы. Или даже не голос, а хотя бы те импульсы, что неизменно сопутствуют живому существу.

У мертвого — свои, другие, их с живыми не спутаешь.

И именно Смерть сейчас волнами раскатывалась по лесу. Признаюсь, впервые за годы службы в рядах Охотников мне стало по-настоящему страшно. Дженн сказала, что это нормально, что причиной тому пульсации, что мое сознание воспринимает их как предупреждающий сигнал.

Но мне от этого легче не становилось.

Порой ощущение смерти становилось таким сильным, что страх буквально сковывал меня по рукам и ногам. Тогда Дженн, морща лоб, брала меня за руку и вела вперед. Я видел и понимал, сколько сил она тратит на меня, но помочь ничем не мог как ни старался.

Но самым удручающим было то, что мы не могли найти причину столь мощного излучения.

Вокруг привычно шумели джунгли.

Дорогу нам преградил ручеек — совсем узенький, странно, как он вообще до сих пор не ушел в землю. Тем не менее, вода в нем была чистой и прозрачной. Несколько улиток нашли прибежище на омываемых ручьем камнях.

Я занес ногу, чтобы переступить ручей.

И воздух наполнился пронзительным звоном.

Шокированный, я остановился, стараясь зажать уши ладонями природный защитный рефлекс. По гримасе на лице Лайкли было понятно, что она чувствует то же, что и я: вибрирующий визг, слишком оглушительный для звука.

Дженн закричала. По-моему, она что-то пыталась сказать мне. Я только увидел, как она оторвалась от земли и медленно поплыла по воздуху, и, спустя несколько секунд, приземлилась на той стороне ручья.

Это было удивительно, я даже отнял руки он висков — и только сейчас понял, что визга больше нет! Пульсирующий гул в ушах вот и все. Нет, еще что-то странное происходит с окружающей природой: лианы, длинные ветви качаются очень медленно, очень. Вода ручейка еле-еле движется, мелкие волны нехотя перекатываются с бочка на бочок. И Дженн — ее жесты вдруг приобрели какую-то гротескность, губы шевелятся, словно…

Гул стал еще ниже.

Красная голова ящерки показалась из-под палой листвы и миллиметр за миллиметром, по волоску стала выходит из панциря тлеющей листвы.

Гул… затихает…

Дженн… замирает, будто статуя…

Движения… исчезают… или наоборот — ускоряются до молниеносной быстроты и поэтому видеть их невозможно. Не поймешь. Зато багровые хвосты наползают со всех сторон с вполне нормальной скоростью.

Рывок, мгновение ослепительной боли — это невозможно пережить, но мне удается.

Я лежу на земле, по лицу моему ползет крупный муравей… Почему я уверен, что именно муравей? И откуда я знаю, что у него нет одной ноги и что он рыжего цвета с черным задом? Дженн сидит рядом, заглядывает в глаза.

— Ну как ты? — спрашивает она; я пытаюсь улыбнуться; она все понимает. — Разве ты не слышал, как я кричала? Нет? Нам вообще нельзя было останавливаться. Чувствуешь, здесь уже нет ничего. Все осталось там, по ту сторону ручья.

Мысли отягощены туманом, поэтому я не сразу понимаю, что такое «ничего» и что именно осталось на той стороне. Да, здесь не чувствуется Смерть.

Я привстаю, поворачиваю голову к ручью. Так, теперь надо вспомнить, что там Дженн вбивала мне в голову… Ага!

Надо только расслабиться, посмотреть в темноту перед собой; должна появиться светлая точка. «Смотри в нее, пока она не займет все поле твоего зрения, запомни ощущения и открывай глаза. Держи! Не выходи из этого состояния — ты понимаешь, о чем я. Теперь ты видишь».

Я вижу, по-настоящему вижу…

Над ручьем — воздушная рябь. Воздух стал пленкой и перегораживает пространство, тянет от одной стороны горизонта к другой? Нет. Он огораживает какую-то область в лесу. И мешает мне заглянуть дальше…

О, Боги!

Там трупы! Сотни трупов, груды мертвых тел — человеческих тел! Они мерцают светло-лиловым, зеленые точки блуждают внутри их. Они были убиты совсем недавно.

* * *

Успех — да, первая разведка оказалась успешной. Но что за абсурд?! Слово «успех» должно означать нечто светлое и радостное, к чему хочется тянуться. Мы нашли, хотя и не знали, что нужно искать. Но мы нашли.

Кому нужен такой успех?..

В город возвращались, тщательно обходя воздушный барьер. Обычным зрением его не увидишь, значит, поставлен не для обычных людей. Кем? Локками?

Для меня будет большим сюрпризом узнать о существовании на Центурионе некой третьей расы. Для Лайкли — не знаю, ее лицо давно перестало что-либо выражать, а прочесть мысли Охотницы для меня не представляется возможным.

Выходит, локки вовсе не беззащитные свиньи, какими я считал их раньше… Черт, как же погано на душе! Разум не хочет увязывать в единое целое слова «локк» и «способность к защите». Я просто не могу!

А они не только способны защищаться, они еще и могут нападать. И это уже предел всему.

В городе царил переполох: улицы были заполнены людьми. Все от мала до велика вышли из домов и куда-то бежали, потрясая кулаками над головой.

По-моему, Лайкли не удивилась. Черт подери, кто же она, эта женщина?!

— Вот он! Вот он!

Не менее сотни лиц разом повернулись ко мне и две сотни пальцев нацелились мне в грудь.

— Вот он! Держи его!

Спустя секунду мои руки были надежно скручены ремнями. И я, Охотник с огромным стажем и опытом, не смог противостоять обычным людям!..

Я кричал, но меня не слушали. Я пытался вырваться, но ремень только сильнее врезался в руки. Меня волокли по улицам, передавая из рук в руки, пока не притащили к дому мэра.

Мэр, Сэмьюэл Хаммет, стоял на своем крыльце, засунув руки в карманы брюк. Меня подтащили поближе к крыльцу и — слава Богам! поставили на ноги. Хотя, двое все же остались поддерживать меня за локти.

Сэм — я всегда называл мэра так, по приятельски — посмотрел на меня в упор. Всю жизнь думал, что «сверлящий взгляд» — это такой литературный оборот, теперь же убедился в правдивости этого выражения. Взгляд Сэма действительно вонзался в меня подобно алмазному буравчику.

— Подойди, Кен, я хочу поговорить. А вы, быстро, отпустите его!

Руки мне не развязали, но двое дышащих в затылок отошли к толпе. Я взошел на крыльцо. Сэм был на полголовы ниже меня, так что ему пришлось отойти чуть назад и приподнять лицо.

Он покачал головой.

— Кен… — начал мэр и замолк, потупив взгляд. — Ты ведь всегда был одним из нас. Конечно, публика в нашем городке слишком уж своеобразная, но мы живем в глубочайшей глуши. Мы ведь как родственники…

— Сэм! Что происходит? Еще утром я ушел с Охотником Лайкли, с Дженн, и только сейчас вернулся. Мы были в джунглях, Сэм. В чем дело?

— Я знаю, где ты был, — голос мэра внезапно стал жестким и колючим, — можешь не рассказывать. Ты шел во главе отряда локков сегодня утром. Все видели тебя. Скажи только, Кен, слышишь, одно: где вы взяли такое оружие?

Я почувствовал себя привязанным к позорному столбу. Сзади полумесяцем растянулась толпа — каждый стремился пронзить меня ненавидящим взглядом. Чувствовалось, что они действительно готовы разорвать меня на куски, спустить шкуру, а потом подраться за ее обладание — дай только волю. Ноги подкашивались, настолько сильным было влияние.

— Я… не знаю… я ничего… — дьявольски трудно выдавливать из себя слова. К тому же, они и сами не желали появляться на свет: прилипали к легким, становились поперек горла, растопыривая ноги и руки. Тогда появлялось ощущение, что я глотаю ежа.

— Не знаешь? — Сэм сжал кулак. — Зато я знаю. Вы убили по меньшей мере триста человек, разграбили дома. Кен, мы живем в глуши, люди здесь не привыкли разбираться цивилизованно…

О, нет!

Я уже видел один такой суд.

Провинившегося били долго и старательно, со знанием дела чтобы тот ни в коем случае не потерял сознания. Тогда расправа не была бы такой сладостной. Его били чем попало, в ход шли и руки-ноги, и обрезки шлангов и труб, и просто палки. Потом, когда это надоело, взяли в руки ножи…

Он был в сознании до самого последнего момента, пока кто-то, утомившись, не вонзил кинжал ему под лопатку.

Развяжите же мне руки, скоты!

Толпа подошли поближе, я посмотрел в горящие глаза и понял: все… И это те, кто клялись идти за мной в любую драку, в любое сражение. Это те, с кем я сидел за одним столом — в толпе то и дело мелькали лица тех, кого я считал друзьями…

Сэм занес кулак и с наслаждением — это читалось в его глазах — ударил меня по лицу. Не удержав равновесия, я упал прямо под ноги толпе…

Сапоги и кулаки были повсюду. Я старался согнуться, чтобы хоть как-то защитить лицо, но меня растягивали и били по ребрам, в живот… Через каждый несколько минут на лицо мне опрокидывалось ведро холодной воды.

Но багровый туман уже колыхался в уголках глаз.

Он всегда появляется, когда приходит время умирать…

— Стойте, дурачье! — звонкий молодой голос, он принадлежал Дженн. Неужели она решилась пойти против этих?.. Ее крик пронесся над головами, будто порыв ледяного ветра, и даже, кажется, немного отрезвил моих палачей. — Остановитесь, вы, дебилы!

Толпа расступилась, и я смог увидеть ее — Лайкли стояла посреди улицы с винтовкой в руках. Одним магазином всех не уложишь… Но я вспомнил, что она делала с моим сознанием. Да, возможно, обычное оружие ей не понадобится вовсе.

— Этот человек предал нас всех, — крикнул в ответ мэр, лучше бы ему и не возвращаться в город, но мы все равно нашли бы его!

Лайкли усмехнулась.

— Вы настолько тупы, что даже не в состоянии понять простых вещей. Какой смысл объяснять их вам? А ты, Сэмьюэл, разве никогда на приворовывал из казны? Разве никогда ты не приходил в «Русалку» с полными карманами, говоря, что провернул удачную сделку с бродячими торговцами? А? А знаешь, почему тебе верили? Потому что они целыми днями сидят в своих рудниках или работают на полях. Откуда им знать, что торговцы навещают эту планету не чаще двух раз в год?!

Сэм побледнел, открыл рот, чтобы ответить — но не смог. Медленно повернул голову, с опаской глядя на людей — он знал, сколько им нужно, чтобы… Тем более, что сказанное Лайкли было правдой. Он, кто неоднократно вешал и расстреливал взявших из казны самую малость, самый наглый вор из всех когда-либо существовавших.

Кто-то из крайних рядов закричал:

— Да кто ты такая, чтобы гнать на нашего мэра? Смотри, мы нечасто видим женщин!..

И повернулся, чтобы встретить одобрительный хохот, но услышал лишь ледяное молчание. Люди стояли и не знали, кому верить. Они все нутром чувствовали, что эта женщина говорит правду, но мэр…

Наконец-то! Мне удалось освободить руки, растянув узел. Забыв о боли в помятых боках, я вскочил, выхватил из сапога нож — хорошо, что его не заметили, — и всадил в ближайшую спину. Это тебе моя месть! И тебе, и тебе!

Сквозь красную пелену в глазах я видел только контуры человеческих фигур. Сейчас они были для меня манекенами, на которых можно потренироваться. И я бил ножом, вонзая его по самую рукоятку. А они стояли, лишенные возможности двигаться.

Мои силы иссякли внезапно. Будто повернули выключатель. Сколь долгим был этот страшный бред? Я не замечал времени. Но, пошатнувшись, я открыл глаза — и увидел вокруг себя только трупы. Чуть дальше стояла Лайкли, а на своем крыльце сидел мэр с лицом белее мела.

— Молодец, Кен, — улыбнулась Лайкли, — ты хорошо отомстил.

Меня стошнило…

ГЛАВА IV

Рядом чадила старая керосиновая лампа.

Я никогда еще не убивал людей…

Мэр Сэмьюэл Хаммет умер там же, перед своим домом. Инфаркт. Не удивительно. Наверное, он стал свидетелем одного из самых ужасных зрелищ в истории человечества.

Я забился в лихорадке, меня бросало то в жар, то в холод. Казалось, что кожа сползает, обнажая голую неприкрытую мою суть бешеное животное в человеческом облике.

Но я не хочу быть таким!

Что заставило меня совершить этот ужасный поступок?

Я вздрогнул: холодная тряпка легла мне на лоб. Что за идиотизм класть холодное на лоб? От этого только усиливается боль, сильнее горит кожа и ломит кости. Дженн присела рядом.

— Ну, как ты? — спросила она, и в голосе ее слышалось сочувствие. Я отвернулся и закрыл глаза. Нечто ужасное я увидел вчера в женщине по имени Дженнифер Лайкли. Нечто такое, что нельзя сравнить даже с первобытной яростью — холодная беспощадность.

Нет, и мысли мои не трогай!

Что мне теперь делать? Не сегодня — завтра люди придут и сожгут меня вместе с домом. Покажись я в городе, даже разговаривать не станут — всадят пулю в лоб и все. Куда бежать? В лес уподобляться локкам-изгоям? Одна только мысль об этом внушает мне отвращение.

Хотя, есть выход: вместе с Лайкли убить их всех — и прочь с этой планеты, пусть остывает под своим солнцем.

Мышцы вновь свело судорогой…

* * *

Прошла ночь, и мне стало легче.

Но легче чисто физически: исчезли озноб и лихорадка, тяжелейший же осадок в душе, думаю, растворится нескоро. Я поднялся с постели и вышел на улицу. Надо сказать, глоток свежего прохладного воздуха подействовал отрезвляюще. По крайней мере, в голове разъяснилось.

Лайкли нигде не было видно. Ну и черт с ней! Нет никакого желания видеть ее.

Город был необычно тих и спокоен: не доносилось с рудников грохота машин и рушащихся пород, не клубился дым над трубами завода. Почему?.. После недавнего происшествия сердце разгоралось тревогой по любому поводу. Даже шум ветра за стеной порой казался шагами идущих людей.

Я сел на скамейку возле двери и подставил лицо солнцу. Интересно, можно ли под нашим светилом загореть? Что-то я не замечал загара у местных жителей…

Звук приближающихся шагов заставил меня вздрогнуть. Хотя, это мягко сказано: все внутри меня подпрыгнуло. Черт, я превращаюсь в тряпку…

Но это всего лишь Лайкли. Она что, была в городе?.. Сумасшедшая! Зачем?!

— Доброе утро, Кен, — она улыбается так, будто ничего и не произошло! — Сегодня ты выглядишь гораздо лучше.

А почему бы и не попробовать… Неожиданно и быстро, так, чтобы она не успела…

Белая точка… приближается… растет… я — в ней… открыть глаза!

Но нет, ничего, только глянцевая скорлупа. Потрясающая концентрация! Наверное, она никогда не снимает это.

— Ты ходила в город?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы узнать обстановку, зачем же еще? Тишина показалась мне странной.

Да уж, куда страннее.

— Ну и как обстановка?

— Никак. В городе никого нет.

Вот это новость! Город с населением в шестьдесят пять тысяч человек с женщинами и детьми, хотя последних совсем немного, опустел в одну ночь!

— Кен, надо уходить, быстро.

— А, может быть, они просто сидят дома… — робко предположил я, хотя в следующую секунду абсурдность моих слов стала очевидной:

— Ты думаешь, я не смотрела? Их там нет, город пуст. И еще кое-что: барьер, который мы видели в джунглях, он подступил к самому городу, вон там.

Дженн показала на несколько жилых домов, расположенных тесной группой, с восточной стороны. Именно их окна сейчас полыхали под утренними лучами. Район, огороженный барьером, изогнулся рогом.

Уходить… куда? Мне кажется, на этой планете не осталось такого места, где можно спрятаться. А если вести о событиях каким-то немыслимым образом просочились за пределы атмосферы — мы здесь и згинем… Куда? На планете только один материк, весь покрыт джунглями, за исключением куска максимум шестьдесят миль в поперечнике. Здесь человек отвоевал немного этого мира. А дальше — океан и архипелаги мелких островов, на которых неизвестно что живет. Бежать некуда.

«Мальчишка… Послушай, я поражаюсь твоей непостоянности!»

Учитель?!

«Иногда твоя наивность вызывает умиление, иногда ты заслуживаешь похвалы — такое тоже бывает, но в основном… В основном ты похож на маленького щенка, попавшего под ливень. Ты мечешься между мечтой и реальностью. А для чего?»

Наверное, для… Учитель, но я ведь тоже человек и мне свойственно делать ошибки…

«Оправдание для неудачников! Ты еще скажи, что есть люди глупее тебя. Ну, есть, а тебе-то что? Ты ведь не Мессия и не пророк, чтобы нести мудрость. Ты сам должен стать совершенным! Твоя миссия — искать зло, чтобы понять, что это такое, а не для того, чтобы спасать мир. Ты дурак… Похоже, сам ты никогда не дойдешь, так что скажу сам. Ты живешь в своей Вселенной, она у тебя своя собственная. У других — другая; и думать, что все люди живут в одном мире по меньшей мере глупо. Ты просто переходишь из одного Мироздания в другое по мере развития или деградации. В твоем мире есть эти ваши локки, есть все, что ты узнал. В мирах других людей этого попросту нет! Зачем заставлять людей придумывать это?»

Пусть. Да катись оно все к чертям! Все эти ваши Вселенные, совершенства, пределы! На кой оно мне сейчас?! Меня могут убить; в любую минуту там, под холмом, могут появиться люди с оружием. И они придут, чтобы уничтожить меня! Все эти ваши таинства, к которым вы так настойчиво пытаетесь меня подтолкнуть, они мне не помогут!

«Ты окончательный дурак, Кен…»

— Кен!

Лайкли согнулась пополам, вскинув лицо кверху. Ее волосы, скрутившись в жгут, встали дыбом.

— Беги, Кен!!

Но я не двинулся с места — рядом с Дженн я увидел силуэт. То был чуть заметный контур, очерчивающий фигуру, но я видел его четко и ясно. Тонкая рука наматывала на кулак волосы, а колено упиралось в живот Дженн. Хриплый голос прошуршал в тишине:

— Где он? Покажи мне, где он?

— Кен, он тебя не видит! Беги!!!

Напористый ветер покачнул меня, в глазах засверкали сиреневые искры — и большая голова с треугольным лицом повернулась в мою сторону.

— Охотник… Мы даже благодарны тебе за то, что ты убивал наших Изгнанных, но теперь ты замахнулся на нас самих! Ты — человек, помни это. Лучше уходи…

— Но куда?

Вопрос ушел в пустоту, локка здесь уже не было.

Я помог Лайкли встать и усадил ее на скамью.

— Как это случилось? Я не заметил его…

— Конечно… не знаю, я и сама…

— Что теперь делать?

Она подняла на меня полные слез глаза. Что-то мокрое шевельнулось в сердце.

— Кен, они отправили меня на смерть! Им все равно, им ничего не стоит разметать этот Центурион в пыль — даже стереть его след. Зачем они… Кен?!

Откуда мне было знать планы Командования. Я не получал приказов уже шесть лет и давно позабыл, что это такое — выполнять приказания. Под страхом суда.

И они наверняка не пришлют за нами… не заберут нас, даже если все здесь будет валиться в преисподнюю. Они только бросят оценивающий взгляд и скажут: «Не справились, а такие солдаты нам не нужны». Вот и все.

Мы — пешки в их игре, спички в руках ребенка. Малейшая прихоть и… Мы сгорим без следа.

Дженн рыдала рядом; пелена безразличия накрывала меня. Я готов был хоть сейчас лечь в землю без всяких сожалений. И мне казалось, что я с легкостью могу оставить жизнь — ведь раньше я делал это! Легкий выход…

Оправдание для неудачников…

Выход для идиотов…

«Ну, каково? Стоять на перепутье, зная, что куда бы ты не свернул, всюду тебя ждет — одно, только в разных обличьях? Каково посмотреть в лицо ЭТОМУ?»

Чему, Учитель? Почему вы всегда говорите загадками?

«Потому что, надо думать, иначе мозг умирает. Я хочу, чтобы ты думал и жил. Но я никогда не ожидал, что ты зайдешь в такой тупик…»

Что же мне делать?

«Искать ответ, а не спрашивать. Спросить легко — а потом пойти по карте, нарисованной заботливым, но глупым Учителем. Да?»

Искать зло, чтобы понять, что это такое… Может быть, это и есть то зло, с которым мне нужно встретится, чтобы узнать при следующей встрече?

«Все может быть…»

Дьявол, как же я глуп!

Пусть я умру, ну и что? Сколько раз я уже умирал, тем не менее, всегда рождался вновь. Почему бы не пожертвовать жизнью и в этот раз? Только не в угоду себе и не для избавления от бед, а для…

Взять оружие и — в бой? Против кого? Какой смысл палить из винтовки в того, кто давно оставил физическую шелуху?

Взять оружие…

Не винтовку — мое собственное оружие, также не нуждающееся в… в стрелке?! Нет, глупости; мое оружие — я сам.

Прошло около часа, прежде чем Дженн успокоилась. Я понимаю, шок был очень сильным. Пожалуй, гораздо более сильный, чем тогда, в городе. Шутка ли — держать под контролем разъяренную толпу! Но она справилась, а вот теперь не выдержала. Возможно, одно наложилось на другое… Неважно.

— Дженн, ты видела сама, они опасны и противостоять им…

— Но уйти мы тоже не сможем. Значит — смерть?

— Не думай об этом…

* * *

Дженнифер Лайкли, кто осмелился сломать твою жизнь? Какая рука придавила тебя?

К вечеру Дженн уснула и я не стал будить ее.

Возможно, во мне взыграло безрассудство и желание самоутвердиться. Теперь это уже не имеет значения. Выбора все равно нет.

…Я очутился перед лицом смерти: в нескольких шагах, на камнях стоял тигр. Мы впервые за несколько лет спустились с гор и… Тигр хлестал себя по бокам хвостом и, судя по всему, готовился к прыжку. Я обернулся: только что рядом со мной стоял Учитель, а вот — его уже нет. Меня прошиб холодный пот.

Далеко справа, на склоне горы, виднелась коричневая накидка. Сволочь!

Тигр прыгнул… Но что-то во мне лопнуло, прорвалось наружу и зверь упал, подергиваясь в конвульсиях. Спустя несколько секунд дикая кошка была мертва.

Учитель вновь встал рядом; он довольно улыбался.

— Почему ты убил его? — спросил он, вопрос показался мне идиотским, но я решил подыграть моему самолюбию.

— Потому что, у меня не было выбора.

— Выбор есть всегда. Даже в безвыходной ситуации ты выбираешь, какой смертью умереть. Ты убил зверя потому, что боялся и спасал свою жизнь. Ты не сдал экзамен…

— А я должен был подставить горло?

Учитель полуобернулся.

— Ты должен был предугадать появление тигра и отвратить его появление…

Не могу сказать, что в данной ситуации я лишен выбора. Можно сидеть на месте и ждать, пока придут локки и убьют меня и Дженн, а можно пойти и умереть одному, возможно, сохранив жизнь Дженнифер.

Я выбрал последнее.

ГЛАВА V

Влажный лес чем-то похожий на земные тропические джунгли дышал в такт со мной. Три дня я провел в медитации — в глубине леса, среди первобытной природы Центуриона.

Раньше я делал это только однажды, во время Охоты. И мне понадобился месяц, чтобы вернуться к нормальному состоянию. Сейчас по другому было нельзя.

Три дня, растянувшихся бесконечно долго. Секунды падали, как гири. Удар — начало нового мгновения, вечность, удар — начало… И так без конца. Зато теперь ни одна живая душа не сможет убить меня, не переборов сперва джунгли — это нечестно по отношению к лесу, но… Что я еще могу сделать — переть в одиночку против целой армии тех, кого я даже не могу себе представить?

Двигаться как обычно я пока не могу — только плавные, растянутые шаги. Но это имеет значение только для меня: существа с обычным видением мира вообще не смогут увидеть меня, настолько быстро я двигаюсь. Пожалуй, Дженн смогла бы…

Я шел среди шепотов — просто шел и смотрел сквозь непроходимые, опять же для обычных существ заросли. Вокруг мелькали многочисленные радужные пятна: звери и птицы; всякие ползучие и прочие гады стлались по земле бледно-голубыми или зелеными лентами. Барьер, окружающий непомерно разросшуюся зону, был для меня обычной каменной стеной — даже удивительно, насколько разным внешним видом могут обладать предметы, если на них смотреть разными взглядами.

Кто поставил барьер — призрачные локки или кто-либо еще? И для чего? Кто-либо еще… Вполне может быть, что раса локков чьи-нибудь подданные. Но лучше об этом не думать…

Я шел вдоль стены, отдавшись мыслям.

Разноцветье сполохов уже проходило мимо меня. Глупо тратить внимание на всякую чепуху…

Стена — она была высокой, даже выше деревьев-гигантов с пышными кронами, но от нее не исходило ровным счетом ничего и это было странно. Я уже привык к тому, что все в этом мире является источником уникальных, присущих только ему пульсаций. От стены если что и исходило, то только пустота. Бесцветная и беззвучная пустота…

Идеальная защита — быть ничем?..

А почему бы не попробовать ее на прочность?

Я почти увидел, как скривился Учитель в презрительной гримасе. И как расширились от удивления глаза Лайкли — зачем?! А почему бы и нет…

«Не преувеличивай своих возможностей, глупый мальчишка! Если бы ты знал, во что тебе обойдется это равновесие, которого ты мне лично непонятно как — достиг, то, наверное, застрелился бы от безысходности…»

Учитель, почему вы никогда не отвечаете на мои вопросы, зато раздаете советы, когда я пытаюсь что-то сделать сам? Это ли не странно?

«Потому что я не могу смотреть, как ты сам прыгаешь к черту в пасть!»

Ну да, конечно, вы не можете. Зато вам отлично удается изображать снисходительность по отношению ко мне: на, мальчишка, вот тебе Истина, ешь, а то сам ведь не добудешь! Поразвелось вас, мудрецов, хоть…

«Ты дурак, Кен… Ладно уж, и что ты будешь делать? Как обычно: шапками закидаем? Жить надоело?! Черт с тобой, делай, что хочешь, только потом не говори, какой нехороший Учитель — не направил, не посоветовал…»

Действительно — как?.. Размахнуться и врезать кулаком?.. Смешно.

Мысль об испытании стены, как и сам барьер, остались далеко позади.

Уже размахиваясь, я услышал нечто — в мире людей этому нет аналога. Хотя, может быть, и есть — чувство, простое чувство. Все таки, и обычные люди не лишены возможности слышать и видеть, только обычно это происходит сумбурно.

Этот зов доносился… ниоткуда. Сам воздух звенел им, он не имел конкретного источника. Я и не пытался противостоять зову…

Лианы, цветы, деревья — все это смешалось в одно бурое пятно, которое потом свернулось в громадную воронку, поглотив меня…

* * *

Надо разобраться с ощущениями. Это трудно: все так перемешалось, что и не поймешь ничего. Наверное, причина тому — насильственный выход из состояния, в котором я пребывал до… До чего? Что вообще произошло? Я помню только как волна чужих, не присущих мне эмоций захлестнула… и… мир раскололся… или смялся…

Оказывается, глаза мои открыты и, по видимому, давно сквозь шквал холода и жара пробиваются рези и ощущение мокрых дорожек на щеках.

Я лежу. Подо мной твердая поверхность, скорее всего, деревянная — чувствуются неровности, какими обладают недостаточно оструганные доски. И на ощупь — дерево. Но это не пол, это что-то вроде топчана. Если протянуть руку, то можно ощупать пол — он-то как раз бетонный, влажный и холодный. Хотя, я и не уверен…

Очевидно одно: вокруг меня темнота и большая, судя по всему, комната. Большая потому, что никто не спутает душную давящую атмосферу комнатушек и чуть сыроватую, полную необъяснимой пустоты комнат.

В комнате — или зале — я не один. Абсолютно уверен в этом. Еще в детстве, сидя на письменным столом в углу комнаты, я чувствовал, как кто-то идет в прихожей. Ощущение движения — оно накатывало внезапно и становилось все сильнее по мере приближения…

В комнате я не один, здесь есть еще кто-то или что-то, что, возможно, было живым… Оно движется — то сзади, то сбоку, но движения неуверенные, на ходьбу не похоже.

Черт, как мешает темнота! Почему люди не могут видеть в темноте?

Я, конечно же, попытался использовать Зрение, но безрезультатно: вокруг клубился мрак, ничем не отличающийся от реального.

Свет ударил внезапно и сильно, как взрывная волна; ринулся сверху, видимо, с потолка, на несколько минут ослепив меня. Тут же послышались болезненные стоны. Да, я был прав, здесь кроме меня был еще КТО-ТО, причем, во множественном числе.

Когда радужные пятна, плавающие перед глазами, немного рассеялись, я огляделся по сторонам. Действительно большая комната с белыми стенами и цементным полом. Потолок — одна сплошная лампа. Раньше я видел лампы дневного света — они светились не обычным желтым, а голубовато-белым. Именно такой свет заполнил пространство меж четырех стен.

Я лежал на длинном ящике — мои догадки относительно дерева оказались ошибочными, ящик был пластиковым или что-то вроде этого. Повсюду стояли такие же ложа, и на них покоились тела — они, безусловно, были еще живы, — еще! — но назвать их людьми я затрудняюсь. Бледная дряблая кожа в голубых разводах делала из похожими на трупы… Свет, видимо, причинял их глазам немалую боль: воспаленные веки дрожали и сжимались. Жуткое зрелище — что нужно было сделать, чтобы превратить человека в это?!

Я узнал их, и сердце сжалось в комок: люди из города! Да, шахтеры, земледельцы, рабочие с завода — это они! Мне стало страшно, по настоящему страшно, до этой минуты мною владело обычное недоумение, только и всего…

Время от времени я слышал стоны.

Белая точка… растет… я — в ней… открой глаза!

От стены к стене тянутся черные нити, множество нитей очень похоже на паучью сеть. И мы, как мухи, бьемся в ней, ожидая своей участи — быть высосанными…

Безвольно свисает с койки бледная рука — и тонкий алый ручеек струится с горла, стекает по плечу и каплями падает на пол. Кровь? Жизнь… Черные нити плотно окутывают каждого, глубоко врезаются в тела — набухают, выпивая…

Жизнь.

Что-то щекочет мою руку — нить липнет к кисти, обвивает ее, а в следующее мгновение — боль! Нет, со мной этот номер не пройдет.

А ведь они совсем не такие прочные, хотя с виду напоминают стальную проволоку. Нить очень легко оборвать. Она лопается с сухим треском, тут же распадается и кучкой обрывков падает на пол.

«Жги! Бей!» — звучит в моей голове. Кто?..

Взмах рукой — и рвутся нити, вопит от боли гигантская паутина. Еще раз, еще… еще! Сыплется, плавно опадая, черный пепел.

«Соберись и нанеси один удар, не трать силы попусту, они не вечны!»

Сжать волю в кулак, связать в один узел, какой не разрубишь даже мечом. А теперь выплеснуть все это наружу, обильно смочив ненавистью к тому, кто решился посягнуть на мое «Я»! Один — удар! Удар — и пал враг!

Вспышка, видимая только мной, озарила нашу тюрьму. Стон десятка глоток перешел в исступленный крик. Горит, опадая, черная сеть. Вам не удержать меня…

Голос внутри меня смеется.

«Молодец! Впервые вижу такого глупого и наивного человека!»

Огненный вихрь хлещет так, как не сумеет и тысяча палачей с хлыстами. Силы ушли…

Черная паутина была всего лишь иллюзией — приманкой, а людей не было вовсе. Это я создал их. Сработал какой-то механизм, о существовании которого я даже не догадывался — подсознательно я всегда хотел видеть себя героем. Что еще могло толкнуть меня на столь безрассудный шаг: выступить против неизвестно чего?

…Длинный коридор, стены которого увешаны картинами. Боги, когда же все это закончится?.. Я смертельно устал, я больше не могу так!

«Можешь! Можешь, потому что ты человек — тебе дано стать совершенным!»

Учитель, снова вы со своими поучениями?

Коридор тянется бесконечно. Сколько я могу идти по нему? Кажется, жизни не хватит, чтобы дойти до конца, если конец вообще существует.

Музыка… Играет скрипка. Какая печальная мелодия… Она не красива, наоборот — уродлива, ей очень далеко до совершенства. Будто неумелый ученик терзает инструмент, заучивая урок. Но сколько печали!..

«Твоя задача — искать зло, чтобы понять, что это такое…»

Зло вокруг меня, зачем его искать?! Оно само найдет кого угодно.

Музыка несет боль; хочется забыться…

Чувствую, что теряю опору, заваливаюсь набок. Это заставляет меня встрепенуться, и взмахнуть руками, чтобы уцепиться за что-нибудь. В первые секунды не могу ничего сообразить, как спросонья. Потом до меня доходит: я стою перед высокой каменной стеной, а вокруг меня джунгли. Будто ничего и не было: ни комнаты с паутиной, ни коридора, ни печальной мелодии.

В стене — дверь! Причем, она открыта и болтается на ветру. Вхожу и тут же желудок сводит судорогой: воздух буквально пропитан смрадом разложения. Кажется, еще секунда в этой атмосфере и меня вывернет наизнанку.

Не нужно даже пользоваться Зрением, чтобы увидеть зеленоватое свечение, разлитое по земле. Повсюду тела, присыпанные палой листвой… Звон мушиных крыльев делает тошноту еще более невыносимой. Все, больше я не выдержу…

Я выбежал наружу, ударив дверь ногой, упал на колени и так стоял, пока отступила дурнота. Жалобно поскрипывали дверные петли, шумел в кронах деревьев ветер… Из-за двери наползал багровый туман.

Увидев полупрозрачный контур перед собой, я даже не стал сопротивляться.

Не имея тела, они просто заставляли мой мозг подавать мускулам соответствующие команды — я встал и пошел против своего желания, абсолютно беззащитный перед ними.

Они бросили мое тело в джунглях, оставив двух локков охранять его от зверья.

Я же шел вслед за ними, изредка оглядываясь, — там, под чрезмерно разросшимся кустом лежала моя оболочка. Не было никаких радужных воронок, что любят изображать фантасты. Просто в какое-то мгновение лес исчез, а его место занял совершенно иной ландшафт: небо непрерывно меняло свой цвет от синего до белого, огромные облака, казалось, забыли, что их место на небесах и плавали над землей, только изредка поднимаясь наверх. Деревья… ничего более странного я не видел — у них вообще не было формы. Баобаб в следующую секунду становился березой, а спустя еще одно мгновение — плакучей ивой. Аналогичная ситуация была с кустарниками. Поддев камень ногой, я наблюдал, как он всплыл в вышину, распух, побелел и продолжил свой путь в качестве обычного облака. Солнца здесь не было вовсе.

Дорога взбегала на холм, а за холмом виднелись островерхие башни с узкими окнами. Целью нашего путешествия было именно то строение — нечто среднее между замком и собором, выстроенном в готическом стиле.

На холме и дальше не росла трава, земля схватилась черной, будто уголь, коркой. И еще здесь гулял ветер, хотя на равнине его не было. Ветер закручивал рассохшуюся в пыль почву, покачивал петли на виселицах… По коже пробежал холодок, не от ветра, нет: повсюду торчали изогнутые руки виселиц.

Локк, идущий справа от меня, довольно хмыкнул.

Замок был живым, я сразу почувствовал это: ни с чем несравнимая пульсация жизни исходила от ощетинившихся зубьями стен. Но хуже всего было ощущать на себе тяжелый взгляд этого странного существа. Ему уж точно не место в нашем — нормальном, таком милом и привычном мире.

Чье же воображение породило эту полную абсурда и несуразности Вселенную?.. Может быть, то был разум какого-нибудь писателя-сумасброда? Я представил, как день и ночь он думал, смаковал свои идеи — и вот, они живут и процветают.

Фигуры локков взорвались тучами цветных искр. Замок шумно выдохнул и раскрыл пасть ворот.

— Ты далеко пошел, Охотник, — локк нагнулся, чтобы заглянуть мне в глаза. Врешь, не возьмешь. Слишком простой трюк ляпнуть что-нибудь эдакое, усыпить бдительность… Локк нахмурился и отвернулся. Хорошо, так он не заметил моей улыбки. — Мы понимаем, что вело тебя.

— И что же?

— Ты и сам знаешь. Ушел ты далеко, даже слишком. Говорили тебе, не заплывай за буйки, не уходи далеко в лес, не то, не это. Видишь, чем дальше ты идешь, тем опасней становится. Не думай, что путь в Нирвану так легок. До этих пор тебя вели, а сделал ты первый шаг самостоятельно — и вот результат. Ты в плену!

— Хм… а вы враги?

— Мы те, кем нас считают. Неужели ты убивал бы друзей? Ты убивал врагов, значит, для тебя мы враги.

— Тогда к чему эти разговоры? Убейте меня, поквитайтесь с ничтожным человечишкой. А? Заманчивая мысль?

Локк чуть заметно кивнул.

— Конечно.

Он повернулся ко мне спиной, и вдруг стена, что передо мной, разрослась до немыслимых размеров, а затем просто исчезла. Я оказался на высокой сцене, привязанный к стулу, а перед сценой локки. Море локков, до самого горизонта, утопающего в тумане. И зеркальное небо.

Они разом вскинули головы. Оглушительное «Смерть!» взлетело, отразилось от неба и рухнуло мне на голову, придавив свинцовой тяжестью…

«Ты дурак, Кен… Это же все иллюзия! Они существуют, да, но они столь же неустойчивы, как мысль!»

Хохот, голоса миллиардов глоток, хоть и призрачных, гремел не хуже грозы. Но голос Учителя придал мне сил. Наверное, остальные тоже услышали его. Голос перекрыл всю какофонию звуков, даже небо задрожало под его напором.

Я поднял голову…

И они завопили! Клянусь, это был страшный вопль! Но длился он всего лишь мгновение, а затем… затем не было ничего. Только серая бесконечная пустота.

«Ну, как ты думаешь, ты нашел?»

Это, безусловно, было зло, но зло по отношению ко мне. Они ненавидели меня и хотели только моей смерти. До остальных им не было дела.

«Конечно! Кен, ведь это твоя Вселенная, твой мир! Другие, возможно, никогда и не узнают об их существовании. У них будет свой путь. Его шансы пересечься с твоим ничтожно малы…»

Но… хорошо, выходит, я уничтожил свой мир?!

«Конечно, это было необходимо. Иначе бы мир уничтожил тебя…»

А вы, Учитель? Почему вы остались?

«Глупыш… Потому что я существую в своем мире, не твоя судьба создала меня!»

И что же мне теперь делать?

«Строй… Строй новый мир!»

* * *

Узкая дорожка вилась по склону холма, а там, наверху, стоял мой дом.

Города больше не было. Был Город — другой, с другими людьми. В нем никогда не жил мэр Сэмьюэл Хаммет, а потому никогда и не умирал на ступенях своего дома.

Туча, подхваченная ветром, отошло в сторону, освободив дорогу лучам Солнца — настоящего, жаркого Солнца, которое оставляет бронзовый след на коже.

Улитка сползала по поверхности придорожного камня — ей некуда было спешить, ей все равно, в каком мире жить…

Я поднял глаза, чтобы оглядеть свой дом, и увидел Дженнифер.

— Ну что, Кен, — улыбнулась она, — ты нашел зло, которое искал?

В ее глазах мелькнули вершины гор, укрытые снегом и освещенные ослепительно-ярким солнцем.

— Учитель?!.

КНИГА ВТОРАЯ: СУДЬБЫ — КАК КАРТЫ

Здесь было все: и десятки солнц, плавающих по радужному небосводу, и искрящаяся брызгами вода, и трава, и земля — все! Их было двое — двое, стоящих друг против друга, а между ними матово блестела поверхность Сферы. Сфера наполовину уходила в землю и только огромный колпак возвышался над травами. Сейчас внутри Сферы был только туман. Боги всегда говорили хором, чтобы показать всю единогласность принятого ими решения.

— Новая партия! — сам воздух загремел от этого голоса. Право первого хода… Блеснула большая монета, завертелась в воздухе, как волчок, и упала прямо на макушку Сферы. Ведьма — это ее лицо изображено на верхней стороне.

— Право первого хода принадлежит тебе, Ведьма. Свонг ходит следующим.

Ведьма, высокая рыжеволосая женщина с немного вытянутым лицом и ужасающе-глубокими черными глазами, хлопнула в ладоши и подошла к Сфере. Свонг, светловолосый юноша, сел на землю, положив свою лиру на колени. И заиграл… Туман внутри Сферы рассеялся, проступили очертания… чего? Ведьма, ухмыляясь, водила руками над хрустальным колпаком. И нечто совершенно невообразимое рождалось там — Свонг никогда не создал бы такую Вселенную! В конце, удовлетворенно взглянув на творение рук своих, Ведьма населила свой мир. Струна на лире Свонга взвилась тончайшей нотой и оборвалась…

1: ИГРА

ВСТУПЛЕНИЕ

Яннсен окинул взглядом лакея — он, одетый в костюм средневекового образца, выглядел гротескно на фоне зеркального потолка и огромных окон с видом на аэропорт. О, мода… Лакей потянул за ручку и огромная и, с виду, тяжеленная дверь отползла в сторону.

— Господин Флеберг Яннсен, представитель Северного Союза, объявил механический голос, лишенный всякого выражения.

Зал Совещаний — уже в который раз за последние несколько десятилетий здесь решалась судьба держав и порой отдельных личностей мировой величины. Яннсен старался не думать об ответственности, возложенной на его плечи. Это просто непостижимо! Как может один человек решать судьбу целой федерации?! Он один, а за его спиной миллионы жизней… Да что там жизней! Яннсен помнил лицо и голос Кильвайнена. Первым, что он увидел, был длинный стол и два ряда кресел по обе стороны. Лица проявились потом, Яннсен съежился — внутренне под взглядами двух с половиной десятков дипломатов. Естественно, все они — первоклассные политики, они умеют вести переговоры, они знают, когда и что предложить и какие условия выдвинуть. Яннсен же впервые присутствовал на заседании Совета.

— Прошу, господин Яннсен, — Тавор Мирович, глава Совета и Европейского альянса, указал на пустующее кресло. — По известным нам причинам господин Кильвайнен не смог представлять Северный Союз, так что мы рады видеть вас на заседании Совета.

Яннсен занял свое место. Он чувствовал себя очень неуютно здесь, в этом огромном зале, украшенном скульптурами и старинными часами без корпусов. Хотя, не обстановка действовала угнетающе, а люди…

— Итак, — Мирович открыл папку, до сих пор лежавшую перед ним на столе, — не будем тратить время на глупый официоз и приступим к делу. Мы обращаемся к вам, Яннсен как ко всему Северному Союзу. У вас есть необходимые полномочия или вам нужно посоветоваться с Кильвайненом?

— Я располагаю… полномочиями.

— Отлично. Позвольте вернуться на несколько месяцев назад. 26 августа 1985 года войска Северного Союза пересекли западную границу соседнего государства Эрзас. Хочу заметить, пересекли без согласия на то властей или даже предупреждения и разъяснения причин этой акции. Может быть, вы сейчас объясните, господин Яннсен?

Яннсен сглотнул — ну, давай, не подкачай…

— Безусловно, Мировой Совет хорошо информирован, но власти Восточного Эрзаса даже от вас смогли скрыть кое-что. На протяжении семи месяцев, то есть, с января сего года упомянутое вами государство производило военные маневры на границе с федерацией Северный Союз. Мы не давали согласия на это так же, как не давали согласия на произведение испытаний различных видов оружия рядом с озером Таувальке, что в пятидесяти милях от границы.

— Что вы подразумеваете под различными видами оружия?

— На пограничных заставах слышали взрывы.

По лицу Мировича скользнула тень ухмылки.

— И вы не удосужились проверить слова постовых?

— Нет. Испытания все же проводились на территории Эрзаса, хотя и в опасной близости к границе.

Отлично! Конечно, командование не могло оставить без внимания этот факт и полигон был нанесен на карты, но говорить об этом сейчас не обязательно. Тем более, что полигон наверняка секретный, вот пусть сами и проверяют.

— Продолжайте.

— Как уже было сказано, на протяжении семи месяцев в непосредственной близости к границе проводились военные маневры. И вот, 24 августа, за два дня до нашего ответа, над территорией Северного Союза было засечено два истребителя.

— И вы, конечно же, решили, что…

— Естественно. А вы поступили бы иначе?

Мирович откинулся в своем кресле.

— Господин Яннсен, главами Советов не рождаются, ими становятся. Я и сам был военным — сначала простым солдатом, потом офицером. Я прошел восемь войн, пять раз был тяжело ранен, но это к делу не относится. Я имею в виду мои ранения. Я знаю войну. Вы сами были на войне? Не в качестве стороннего наблюдателя или дипломата. Яннсен, отвечайте!

Яннсен вздрогнул — что-то больно кольнуло в сердце…1948 год, тогда Яннсену было десять. Они с родителями жили далеко от теперешнего Северного Союза, в совсем маленьком государстве Ребен. Становление Европейского альянса проходило не совсем гладко: кое-кто, как это обычно бывает, всеми руками цеплялся за независимость, некоторые из этих «кто-то» были настроены агрессивно. В общем, Ребен даже не считали за государство, он скорее стал полигоном для действий склочных соседей. Они просто растоптали его, вместе с людьми… «Отвечайте!» отдалось в ушах гулким эхом. Яннсен заметил в глазах Мировича играющие искорки. Вполне может быть, что он и прошел восемь упомянутых войн. Да, скорее всего, так и было, но он гордился этим…

— Нет.

— Вот видите. Но я не обвиняю вас, не вы принимали решения. Но действия Северного Союза явились причиной полномасштабной войны. Весь Восточный Эрзас охвачен ею. Что вы собираетесь делать?

— Вы спрашиваете, что делать с Эрзасом? Война есть, и идет она уже почти три месяца. Вы знакомы с тем, как они ведут войну?

— И как же? На войне, как известно, все средства хороши.

— Но не до такой же степени! Они вырезают целые пограничные селения, а потом все там минируют. Или пробираются в поселок ночью, разбрасывают по улицам детские игрушки, внутри которых смерть.

На этот раз ухмылка Мировича была откровенной.

— Насколько мне известно, Северный Союз также прибегает к… к нестандартным методам.

Яннсена будто кипятком обдало. Должно быть, краснота залила его щеки, потому что вокруг зашептались. Так, наверное, чувствовал себя Штирлиц на гране провала — Яннсен уже провалился…

— Мне этот факт не известен, — выдавил он.

— Хорошо, — Мирович хлопнул ладонью по столу, — теперь предоставлю слово коллегам. У кого есть вопросы и предложения?

Поднялся Ромьен, Яннсен знал его по фотографии. Он являлся вторым представителем Европейского альянса на заседании Совета Мирович не в счет.

— Мы считаем, — начал он, оглядываясь по сторонам, — что… Северный Союз не имел никакого права начинать военные действия! Это противоречит нормам международного права. Это вообще противозаконно и сродни объявлению войны. Почему-то в последнее время войны тяготеют к северному региону. Не объясните ли вы мне, господин Яннсен, почему?

Что за черт! Он несет полную бессмыслицу. Полнейшую! Бред! Для чего этот вопрос? К чему он клонит?

— Я не пойму сути вопроса, — ответил Яннсен.

— Жаль. — Ромьен скосил глаза куда-то вниз. — А я могу объяснить. Потому что кое-кто, заняв приличную территорию и завладев достаточным количеством… э-э… оружия, пытается показать, кто в доме хозяин. А вот это уже явная невежливость. Переходить на личности, пусть даже эта личность — целое государство, в обсуждении таких проблем признак дипломатической невоспитанности.

Но Мирович пропустил реплику Ромьена мимо ушей.

— Потрудитесь пояснить, месье Ромьен, кто же этот «кто-то», Яннсену просто нужно было время подумать.

— Северный Союз, естественно.

— Прямота в разговоре — это, конечно, хорошо, но… — Мирович наконец-то вспомнил, что главой Совета является он. — Месье Ромьен, я бы попросил вас выражаться немного более сдержанно.

Видимо, для Ромьена это был удар ниже пояса — он наверняка рассчитывал на поддержку Мировича, потому как весь мир был настроен неоднозначно по отношению к Северному Союзу. Ромьен запнулся и замолчал.

— Вам, господин Ромьен, — сказал Яннсен, — должно быть известно, что мировое сообщество давно вытравило заразу, именуемую войной. Северный Союз всеми силами поддерживает установившийся мир и спокойствие.

И это было правдой. Во время последней войны миротворческие силы Союза были наиболее активно, после окончания войн правительство ежегодно выплачивало необходимые взносы в фонд Мирового Совета и Совета безопасности. Никаких противозаконных акций — даже на теневом фронте — за Северным Союзом замечено не было. И Мирович, и все остальные это хорошо знали — козырь в руках Яннсена.

— Яннсен! — Мирович вновь решил вмешаться в разговор. — Еще раз повторю, если вы не поняли намека, не нужно мне говорить, что то, что у вас там происходит, это всего лишь стычки вооруженных группировок с местным населением и пограничниками. Эрзас охвачен настоящей войной. И, между прочим, только позавчера на территории Эрзаса были замечены войска Союза. Это так вы поддерживаете мир?

Яннсен не знал, что ответить… Лакей проводил его, как показалось, полным насмешливого презрения взглядом. Конечно, ведь дверь — идиотизм! — не достаточно звукоизолирована. Зачем тогда ставить хитроумные замки, бронированные двери и пуленепробиваемые стекла, если всегда есть вот такой лакей в костюме средневекового образца? Яннсен медленно вдохнул прохладный воздух средней осени. Желтый кленовый лист, покружившись, упал под ноги — будто искал приюта, как жмется к ногам маленький несмышленый щенок.

Яннсен миновал массивные ворота, украшенные гербом Совета — они с лязгом захлопнулись за спиной — и зашагал по улице, намеренно не ускоряя шаг. Шипели покрышки по асфальту дороги, торопились куда-то люди, торопились облака на небе — им всем было куда спешить. Каждый из прохожих, наверное, проговаривал про себя план на сегодняшний день. Каждая бродячая собака знала, что нужно найти что-нибудь съедобное и место для ночлега. И у всех была цель. У Яннсена тоже была цель — еще сегодня утром. Но… Он подписал смертный приговор своему государству. И согласное молчание, и одинаковое выражение глаз всех дипломатов. Почему говорили только двое? Но Яннсена не поймут — он провалил все…

Он завернул на Четвертую Авеню, прошел под указателем с надписью «Не проходите мимо — самые низкие цены!». У дверей бакалейного магазинчика сидел нищий в лохмотьях. Рядом стояла пустая бутылка. Яннсен остановился, и пара глаз впилась в его костюм. Даже рука удлинилась, высунувшись из рукава. И Яннсен выложил все, что было у него из наличности и удалился под возглас нищего. Теперь он сможет пить целую неделю и, может быть, замерзнет где-нибудь, ведь ночи нынче необычно холодные. На этом и закончится его существование — легко и быстро.

Яннсен выбрал самый узкий, самый захламленный и неприметный тупик, отходящий от основной улицы, из всех. Его привлекли не только груды хлама, но и большая липа с толстыми нижними ветвями. Через один такой сук Яннсен перекинул пояс, просунул в медную дужку конец и, взобравшись на бочку с мусором, накинул петлю себе на шею. И поразился — насколько силен человеческий инстинкт самосохранения! И пришлось закрыть глаза, набраться сил и… Хотелось вдохнуть поглубже, но зачем? Дышать, дышать, чтобы жить — но зачем? Яннсен шагнул вперед, толкнул бочку пяткой.

Тело дипломата Флеберга Яннсена нашли только вечером, двое патрульных полицейских. Они разгребли груды хлама, один посветил фонариком — узкий луч выхватил из темноты покачивающееся на ветру, уже огрузнувшее тело. Оно висело как мешок, только черная полоска ремня, да непомерно распухшее и почерневшее лицо… говорила, что это человек. Опознание происходило необычно: несколько дней, несколько раз подряд приходили люди, но лицо повешенного было изуродовано чрезмерным количеством крови. Тогда специально из Стокгольма и из Хельсинки, которые принадлежали Финляндии, были вызваны жена и брат Яннсена. Брат, Оле Хельгесен, даже не знал, что Яннсен состоит на службе у шведского правительства, ведь, по идее, уроженцы иной страны не могут поступать на правительственные должности. А Яннсен был финном. Ему повезло, можно сказать, он родился еще до того, как от Финляндии откололи кусок, названный Эрзасом. Хотя, кто знает… Эрзас до настоящего времени вовсе не принимали всерьез и неизвестно почему Совет так рьяно стоял за его права. Яннсена опознали и на следующий день, девятнадцатого октября, состоялись похороны. Присутствовало всего четверо, не считая священника: жена, брат, Готтфирд Геберг — с ним Яннсен крепко сдружился во время пребывания в Германии, и еще одна немка Анни Ниммерштайн, первая жена Яннсена. Священник быстро прочитал положенное из Библии, так как начинал накрапывать дождик. Противный осенний дождь. Жена, Тарья, осталась на кладбище даже когда все разошлись и на свежую могилу положили толстенную гранитную плиту с нейтральной надписью «Спи спокойно, дорогой человек». Дождь лил вовсю, текли потоки грязи, только черная женская фигура будто вросла в землю. Со стороны казалось, что на могиле стоит памятник из черного камня…

* * *

— За потерю персонажа, умышленную или нет, игрок лишается права хода, даже если ход не окончен! Игрок Свон!

Но Ведьма только улыбнулась зло и закружилась вокруг Сферы, напевая что-то себе под нос. Длинные волосы ее в потоках света десятков солнц из рыжих становились луковыми.

Свон отложил лиру, нагнулся к самой поверхности Сферы, пристально вгляделся в ее глубь. Там медленно гас малиновый огонек чьей-то жизни. Но ни Ведьма, ни Свон никогда не думали о персонажах, как о живых существах — они созданы игроком. Боги же выступали судьями и следили за игроками, а до персонажей им не было никакого дела. Свон взмахнул широко рукой и на Сферу осыпалось несколько легких белых перышек.

* * *

Вякинов напряженно следил за руками фокусника. Чумазый мальчишка с не в меру ловкими пальцами вытворял чудеса: то карты у него взлетали, то рассыпались веером, а то и вовсе становились в абсолютно не присущую игральным картам позу. Человек было меньше десятка, все с пограничной заставы, расположенной тут же, «за бугром» — пройди полсотни шагов и ты уже в чужой стране. Граница-то финнско-эрзасская, но русские, поскольку Россия и иже с нею лучшие друзья Северного Союза, служат там же.

Действо происходило в старом, дышащем на ладан сарае. Сквозь дыры сквозил ветер, залетал снег, светилось неприветливое небо. В нескольких десятках градусов отсюда еще догорала осень, а здесь уже вовсю царствовала зима, поскольку северный полярный круг очень даже близко. И вместе с ним все прелести северной жизни прямо тут, под боком. Мальчишка собрал потрепанные карты и блеснул зубами.

— Ну? — спросил он. — Игра будет?

Пограничники замялись: денег давно никто не «добывал», а играть в долг неприлично да и опасно порой. Но все тот же Вякинов, по званию старший сержант, у которого в кармане звенело кое-что, все же согласился сыграть пару раз. Игра простая — два наперстка и шарик.

Улыбка мальчишки стала еще шире.

— Давай, сержант, не подведи, — сказал кто-то сзади.

Вякинов посмотрел фокуснику в лицо. Смуглое, это видно, сажа коричневой не бывает. Сажа она черная, а поскольку мальчишка сидел ближе всех к неуклюжей печке, усыпан был ею с ног до головы. В этом краю только в Эрзасе можно встретить смуглого человека, потому что Эрзас вроде Штатов в свое время, населения коренного там нет, одни переселенцы. Точнее беженцы. Пришло таки время, когда государства отказались принимать бесконечные толпы беженцев и обеспечивать их правами и работой. И после многолетних политических перипетий, начавшихся еще в 1926 году, откололся от Финляндии немалых размеров кусок. Все финское население из этого района было удалено, а сам кусок — Эрзас заселен этими самыми беженцами.

У этого мальчишки в предках наверняка есть кто-то из Индии. Мальчишка с невинным видом показал, под какой чашечкой вместо наперстков — скрывается шарик и начал вертеть чашками из стороны в сторону. Кто скажет, что такие вот полупреступники-полуфокусники мастерством уступают признанным иллюзионистам?

Кажется, следил взглядом, не отрывался, вот, под этой самой чашкой он лежит. Вякинов указал пальцем на среднюю.

— Точно? — с лица мальчишки не сходила белоснежная улыбка.

— Точно… — Вякинов ни в чем не был уверен, слишком много он видел подобных игр и знал, что выиграть практически невозможно.

Но шанс все же есть, хоть он и ничтожно мал. Один раз — только один! — старшина Кенисенко, а было это около двух недель назад, выиграл двадцать три бакса! Все, с того дня никто не мог спать спокойно — все выспрашивали, как же выследил, как заметил. Ведь руки у мальчишки, всем известно, что змеи. А тот улыбался, строил загадочную мину, а на самом деле просто ткнул наугад. Повезло. А он и не понял, потратил свой шанс, свое везение на какой-то шарик за двадцать долларов. Ровно через десять дней его убили. С мирным населением пограничники отношения поддерживали, а солдаты — война она и есть война. С врагом водку пить не будешь и в карты играть тоже… Конечно, Вякинов не угадал и выложил на стол две зеленые бумажки. Но мальчишка знал, что в карманах у русских сейчас негусто и деньги не взял. Сказал, потом. Вякинов вздохнул и забрал деньги назад. И пошел спать, чтобы среди ночи вскочить и, еще находясь во сне, натянуть форму. В лунной ночи страшно выла сирена.

Неизвестно, сколько десятилетий простоял лес, обступивший многочисленные озера. Я чувствовал его темную мудрость, вдыхал горький запах плесени. Лес был стар, может быть, еще старше, чем озера. Нет зрелища прекраснее! Не зря прозвали Финляндию Страной Тысячи Озер — здесь везде вода. И сейчас, схватившись льдом, она сияет голубым в свете Луны. И стоит черный лес… Зрелище зачаровывает тебя, ты даже перестаешь ощущать холод и слышать вой ветра в ветвях. И вой сирены за спиной. Надо разузнать… Я повернулся и побежал.

Вой приближался, вот уже проступил сквозь шум стрекот оружия. Глупые они, люди. Понацепляли на себя железяк… И как оно им тело не режет, это железо? Наверное, до того тела огрубели, что уже ни железо, ни кожаные ремни не причиняют им боли. Может, это и хорошо. Только не могу я смотреть, как моих братьев и сестер, моих соседей растягивают на ремни! И как мой дом рушится под тяжким железом. Пусть люди дерутся, мы не при чем! Эх, а все таки жалко их. Забавные они, смешно на них глядеть. Так смотришь на муравья, и диву даешься, с каким упорством тащит он эту былинку, все в общую кучу. И слаженно ведь работают, черти! Прямо как люди. Только муравьи не дерутся, им не к чему. Они строят свой дом, а потом несут туда еду. И странно, почему люди до сих пор живут в бесконечной грызне — кому от этого хорошо?

Я присел на корточки у старого пня на пригорке и сверху наблюдал за происходящим у заставы. Одних было десять, даже чуть больше — двенадцать, других всего трое, но вооружены они были лучше. Толк в оружии я знаю, сколько уж воюют, а я смотрю. Наверное, дай мне автомат в руки и я стрелять смогу… Нет, шерсть все же мешать будет, да и рука у меня побольше. Впрочем, смотреть в этот раз не на что — тех троих быстро утихомирили. Они, наверное, и забрели сюда так, разведать. Разведчики… Глупые они, люди. Зачем идти, если можно лес попросить, чтобы он посмотрел и рассказал? Да куда им…

Пограничники отошли, на белом снегу четко отпечатались три распростертые фигуры. Было бы лето, их бы закопали и, может, даже кресты поставили. Но никому не хочется долбить мерзлую землю, когда от усталости подкашиваются ноги. Хотя, утром их могут и закопать.

Я вернулся в лес, направился к своей берлоге. В корнях вырыл я себе нору. Хорошую нору, просторную и сухую, что самое главное, ибо в сырости разве что черви да змеи живут. Низшие существа. Гады, одним словом. Там у меня припасено мясо — большой кусок, еще со вчерашней охоты. Охота — дело святое. Она всегда была, есть и будет. Без нее нельзя. Но только тогда она охота, когда ради пропитания убиваешь, а не как люди — ради забавы. Мясо, правда, промороженное до самой сердцевины, но это не беда. Разогреем. Было бы что греть, а то спать на голодный желудок охоты мало.

Вчерашняя добыча лежала там, куда я ее спрятал, но рядом, на держащейся только на морозе, коряге сидел Медведь. Дела — Медведь зимой!

— Здравствуй, Леший, — проворчал он.

Меня здесь все называют Лешим, хотя имя это пошло от людей. Наверняка, от слова «лихой», что означает «плохой» либо «дикий». Я себя таким никогда не считал.

— Здравствуй, — отозвался я, кося взглядом на дерновый холмик. Что, Медведь, наверное, мясо мое тебе приснилось? Мясо и впрямь хорошее, жирное, только вот я зимой не сплю и мне каждый день есть надо.

— Да нет, Леший, мясо твое мне ни к чему. Люди берлогу мою разворотили.

Вот это да! Гнев на ощупь горячий, а так — душный, липкий. Именно такой гнев захлестнул меня сейчас, но я отмел его. Не нужен он мне сейчас, надобности в нем нет.

— Как?! — Машинами. Там целая дорога через лес — все они своими машинами. Хорошо, хоть живой остался — не так-то оно легко медведю зимой просыпаться. Наш сон впятеро крепче обычного, так сходу и не вскочишь. А тут рушится все, коряги падают, земля сыплется. Ничего не соображу, ноги сами вынесли, а уж потом очнулся. Да как поглядел, так и сел — все, нету дома! И только два длинных следа от машин по снегу…

— Ну и что, ко мне хочешь?

— Да на кой мне твоя нора?! Ты, Леший, вроде и с нами всю жизнь, и сам — вон, — весь шерстью поросший, хотя и фигура у тебя человечья, а как сморозишь чего… Не знаешь разве, что медведь однажды только заснуть может, коль разбудишь — все. Так что, берлога мне твоя разве что укрыться, чтоб на снегу не сидеть. А? А хочу я, чтоб ты разобрался-то. Понял?

— Понял, — кивнул я.

Конечно, понял, что ж тут непонятного показать, кто в лесу хозяин и что никому не дозволено ибо мы не. Так-то. Только вот… В былые времена все проще было, когда и люди даже если и были чем вооружены, так мечами либо ножами. А сейчас? Куда ж против эдакой махины попрешь?.. Медведь выжидающе смотрел на меня, усевшись в сугроб. Человек удивился бы или рассмеялся, увидев зверя, сидящего вот так, сложив передние лапы. Эх…

— Ну что ж, поможем… попробую, — поправился я, — потому что обещать ничего не могу: времена нынче не те.

Медведь кивнул и опустил глаза: он и сам знал, что не те. В былые времена кто бы осмелился потревожить… можно сказать, ворваться во владения зимнего леса? Отродясь такого не было! А чтобы зверя к тому же… Те же соседи наши, славяне, которые и дали мне имя Леший, вообще медведя почитали за священного зверя, воплощение ихнего бога Велеса… И именно поэтому я стал… стал бояться людей. Мне стыдно признаться в этом, но ничего не поделаешь. Кто перестал верить, того не испугаешь одними словами. Кто жаждет знать или, того хуже, мнит себя всесильным, с тем разговаривать бесполезно. Нет, я ничего не имею против знания, но… я против фанатичности и слепоты на пути к этому знанию. Но что-то все же шевельнулось внутри и потеплело даже значит, не совсем еще рассохся, не полностью истончал. И это придало мне сил. Прыжками, от дерева к дереву, я направился к пограничной заставе.

Вякинов повалился на койку, стараясь закрыть лицо ладонями. Глаза резало, слезы текли ручьем — оказывается, за те двадцать минут он ни разу не моргнул. Их было трое, но они появились неожиданно и у них было хорошее оружие. Все трое не местные, значит, эрзасовцы. То есть, происхождения не местного. Пока что повезло, обошлось. Вякинов с ужасом подумал, каково там часовым — на улице холод до самых костей пробирает, хотя местные к нему привыкли уже. Еще и ветер, мелкий колючий снег метет — и это хуже всего. До рассвета оставалось несколько часов, нужно поспать… Небо, внезапно очистившись от туч, выгнулось полусферой и, хотя и не утратило голубизны, стало прозрачным. Такое ощущение, как будто стоишь, накрытый банкой цветного стекла, и смотришь вверх. А там — человеческие лица! Женщина и мужчина… Часы пролетели быстрее секунд. Вякинов целый день вспоминал свой сон — тот, как ни странно, не истерся из памяти через несколько минут, а прочно засел в мозгу. Вякинов отчетливо помнил стеклянный небосвод и сотню солнц с той стороны. И лица тоже помнил.

* * *

Мирович тряхнул сигарой, сбивая пепел — толстая, шоколадно коричневая сигара чадила не хуже заводской трубы. Но дым не был едким или кислым, как у дешевых сигар, он обладал тонким ароматом сушеных табачных листьев; пах не сгоревшим табаком, а именно листьями. Генрик Торбовский скромно курил сигарету. Представитель возрожденной Речи Посполитой в Совете и одет был скромнее, хотя положение и благосостояние позволяло многое. Торбовский был уже пожилым мужчиной на вид лет пятидесяти, хотя на самом деле ему было почти шестьдесят. Именно таким по мнению правительства Речи Посполитой должен быть политик: солидным, внушающим доверие, с благородной сединой в волосах. Молодость в этом отношении считалась пороком. Глава Совета курил медленно, наслаждаясь вкусом сигары и собственными мыслями. Он весь сиял удовольствием: конечно, одержать победу в политической схватке это даже лучше, чем выиграть в лотерею. Торбовский раздавил окурок в пепельнице.

— Ну, — начал он, — мы добились, чего хотели. Осмелюсь напомнить, что наши агенты…

— Я помню, — оборвал его Мирович, все еще находясь в прострации.

— И?

Надо сказать, Торбовский изрядно побаивался подобных встреч. Речь Посполитая теперь была крупнейшим государством в Союзе — Россия отошла к Северному Союзу. И потому обладала некоторыми льготами: право не допускать иностранцев, например. Да, Речь превратили в настоящую крепость с закрытыми для всех границами. Но Совет не возражал, пока Речь вела себя как дружественное государство. И если бы Совет знал, насколько возросла их военная сила… В общем, у Речи Посполитой были свои соображения насчет Эрзаса.

Мирович оторвал взгляд от потолка.

— Что — и? — переспросил он.

— Оплата. Работа агентов связана с риском для жизни. Поэтому…

Мирович сжал и без того узкие губы.

— Ваши агенты будут вознаграждены. Позже. Это я вам гарантирую. А теперь, если у вас больше нет ко мне…

Торбовский встал, попрощался и вышел из кабинета, сопровождаемый взглядом Мирович. Знал ли он, что двое людей, агентов Речи Посполитой были приговорены самим приказом о направлении в Эрзас и Финляндию? Наверное, нет. На столе перед Мировичем лежала толстая картонная папка с маленькой фотографией в углу и надписью «Скришевичевский П.»

Торбинский медленно шел по коридорам здания, проходя мимо массивных дверей — почти у каждой по два охранника. Достал из кармана пачку сигарет с названием на польском, вытряхнул одну.

Мирович переворачивал одну страницу за другой, скользя взглядом по листам с рукописным и печатным текстом.

Чиркнула зажигалка, взвился крохотный огонек. Торбинский затянулся. Он твердо смотрел вперед — туда, где в конце коридора светлел прямоугольник двери. Остановился на секунду, потом достал из кармана наполовину пустую пачку, скомкал и бросил…

Мирович положил трубку.

До урны было далеко, шагов двадцать — двадцать пять. Торбинский смотрел, как летит тугой комок. Время будто остановилось или нет растянулось, так лучше. Потому что все движения замедлились, звуки исчезли, кроме одного — будто капает вода. Вот, комок приближается к металлическому цилиндру. В холле нет никого, только два охранника у двери и еще один — сзади. Торбинский знал, что через мгновение горячий плевок вонзится ему в спину, и ждал этого с нетерпением. Он мог отойти в сторону, мог… но зачем?

Мирович затянулся дорогой сигарой — такая стоит не менее семидесяти, а то и ста долларов за штуку. Внизу послышался шум колес — БМВ, принадлежащий послу Генрику Торбинскому свернул за угол.

* * *

Свон в сердцах топнул ногой.

— Это ты, Ведьма! — вскричал он. — Ты с самого начала испортила мне ход!

— Как я могу повлиять на ход твоей игры? — спросила в ответ Ведьма, но в голосе ее звенели нотки ехидства.

Да, так написано в Уставе игры — невозможно повлиять на ход другого игрока. Но Ведьма ведь смогла! Как?..

— Твой ход, — сказал Свон и отвернулся.

* * *

Небо уже начало сереть — в этот предрассветный час человеческий сон наиболее крепок. Я обошел кругом низенькое строение со слепыми окошками. Там, внутри, живут наши невольные враги. И мой долг… Стены не деревянные. Жаль, можно было бы поджечь. Что же делать…

Мои размышления прервал шум — резкий и неожиданный. Хотя, возможно, я его просто не замечал. Такой шум может издавать только техника — военная техника людей. И в эту какофонию чуждых мне звуков иногда вплетался треск древесины. Деревья падают! Я вчера целый день наблюдал за заставой — не происходило ничего необычного. День начался и закончился как обычно. А вот… Стена леса расступилась. В этом месте деревья росли реже всего. Почти как в светлых южных перелесках, где невозможно заблудиться. И люди этим воспользовались. Конечно, там не было танков, но были вездеходы — самая современная военная машина, по прочности и мощи вообще ничем не уступает тому же, но обладает уникальной способностью — свободно двигаться на любой местности.

Я услышал возглас — дверь была открыта и покачивалась от ветра, а рядом стоял солдат. Он вытаращил глаза, оцепенев, хотя в сотне-другой метров ползли вездеходы.

— Саня, какого… — солдаты выскакивали один за одним, на ходу натягивая форму, но все замирали на месте, увидев меня.

Хорошо, не придется их убивать, сами друг друга перебьют. Вон, машины уже близко. Я повернулся и побежал в лес. Солдаты зашевелились, но было уже поздно — ветхий сарайчик, а следом и их импровизированный дом рухнули, подняв облака пыли и снега. Но машины ползли и ползли… Тогда я обогнал их, в несколько прыжков преодолев полторы сотни человеческих шагов. Эх, простите, деревья, но по-другому нельзя. Повалив несколько стволов, я сложил их на земле — благо, вездеходы двигались медленно. Наскоро оборвав сучья, я подхватил один ствол и, разбежавшись, вогнал его под днище. Раз. Второй вездеход удалось перевернуть. Черт, их, вроде, было больше… ну да ладно. Распахнулись люки, полезли наружу люди, ошалевшие от страха — им ведь видно было, что атаковало машины. Спасибо матушке-природе — силой меня наделила такой, что среди людей и не встретишь. Затрещали хребты — быстро управился. Потом встал в стороне, поглядел и ушел. Надо еще Медведю сказать, что, хоть и не заснет до следующей осени, может успокоится. Нет больше обидчиков.

* * *

Свон вскочил, размахнулся и ударил лирой о камень. Та, конечно, не выдержала такого. Жалобно застонала и разлетелась в щепки. По щекам Свона текли слезы. Ведьма же наоборот — смеялась. Кажется, ее целью было не победить в честной игре, а досадить противнику, губя всех его персонажей. Вместе со своими, конечно, но цель, как известно, оправдывает средства.

— Требую… — губы Свона еще тряслись, но он уже справился с собой, — считать партию недействительной!

— Согласны, — прогремело над Сферой; все солнца на небе собрались в один сияющий круг.

Это было знаком начала новой партии. И теперь право первого хода принадлежало Свону, а Ведьма, как нарушившая правила, должна один ход пропустить. Свон взмахнул руками — будто кусочек солнечного диска откололся и упал с небес, потускнел и вот — в руках поэта новая лира с серебряными струнами. Он усмехнулся, провел ладонью по поверхности Сферы…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Мир рождался в противостоянии стихий. Вселенная была задумана как шар, так, чтобы она не имела границ и бесконечно продолжалась в любую сторону. Так легче, иначе пришлось бы придумывать всевозможные Края Света и то, что находилось бы за ними. Например, Океан или трех китов, или даже огромную черепаху. В неизмеримых просторах бушевал огонь, распадаясь на части, на составные элементы: Воздух, Воду и Землю. Частички первозданных элементов кружились, слипаясь друг с другом. Так формировалась Вселенная как таковая. Еще без планет, без земель и морей — без чего бы то ни было. Все это появилось позже. Все это время Свон, своими мыслями создающий свой мир, пел и играл на лире. В его песне не было слов, но было то, что является фундаментом слов. Картины, которые рождались в воображении поэта, тут же переносились внутрь Сферы, из них складывался новый мир. И был он гораздо богаче и красочнее ведьминого.

Наконец, Свон устал. Все уже было готово, можно было немного отдохнуть перед началом партии. Он отложил инструмент, сел на траву. Ведьма, заглянув в Сферу, улыбнулась. Наверное, мир ей понравился.

— Хорошо, — сказала она, — но я тоже хочу внести свою лепту. Ты не возражаешь? Многого я все равно сделать не смогу, все уже и так готово. Но кое-что… А?

— Конечно, — Свон был доволен своей работой и им овладело благодушие, он не видел ничего плохого в том, чтобы Ведьма немного подгорчила сваренный им мед. Ведьма вырвала из головы волосок — из темно-рыжего, цвета меди, он тут же стал черным.

Она бросила его в Сферу, прошептав: — Дарю тебе ненависть.

01

Пронзительно зазвонил телефон. Телефонный звонок среди ночи, когда все уже утихло, даже воинственные соседи этажом выше перестали бегать по квартире и бросаться мебелью (во всяком случае, звуки были примерно такими). Он показался оглушительно громким да еще и пришелся на не совсем приятный сон. В общем, я подскочил на постели, зашарил впотьмах руками, сшибая на пол книги. Наконец, пальцы нащупали выключатель, судорожно сжались — и загорелась настольная лампа. Михаил схватил трубку.

— Алло! — Миша! Миша, это Андрей!

Несколько секунд ушло на то, чтобы размести туман в голове по углам и сообразить, кто такой Андрей. Да, это из товарищества… или общества… Из клуба «Эверест», вот! Клуб альпинистов.

— Спасибо тебе, Андрей, ты избавил меня от самого отвратительного сна, какой ты только можешь себе представить.

— Всегда пожалуйста. Угадай, откуда я звоню. Джаспер-Плейс!

— Ну и что?

— Как что? Утром ты садишься на самолет, летишь сюда, потом мы садимся на поезд, едем на запада, а там — там гора Логан, а в нескольких сотнях километров гора Мак-Кинли! Помнишь, Миш, еще в школе на географии? Ну?

Я помнил. Сидя на школьных уроках географии, мы пялились в атлас, сосредоточенно водя пальцами по коричнево-зеленой карте, заучивая значения высот. Я тогда помнил каждый миллиметр карты, мог наизусть рассказать названия всех гор, плоскогорий и равнин с указанием высот. И особенно врезался в память урок, когда я впервые увидел фотографию Мак-Кинли! Плохую, издалека, на ней почти ничего не было видно, но я смог разглядеть все, что мне было нужно гордый профиль горы. И четыре цифры: 6193…

— Жди… — произнес я, но связь оборвалась и я не знаю, услышал ли меня Андрей. Остаток ночи я провел на кухне, вспоминая ту одну единственную фотографию. Почему-то ни одна вершина мира не притягивала меня так сильно. Наверное, причиной здесь — первое впечатление, нечто не доступное глазу, но врезавшееся в сознание. И вот, через несколько часов я сяду на самолет, а вскоре увижу Ее…

Первой моей мыслью при виде очереди человек в сорок было: «И почему было не позвонить заранее?» Но, постояв минут десять, я убедился в том, что очередь продвигается, в принципе, быстро. Насколько возможно быстро. Сказав, что скоро вернусь, я удалился. Хотелось погулять по аэропорту, выпить чего-нибудь в буфете — ничего криминального там все равно не продается. Я покружил немного по зданию, вышел на улицу — было только раннее утро, солнце поднималось над горизонтом, бросая блики на летное поле. В аэропорту было на удивление много людей — я уж думал, совсем перестали самолетами летать. Вернее, самолеты летать перестали. Раньше-то не в пример чаще рейсы были. А сейчас… Хотя, некоторые думают, что человеческой природе свойственно считать, что «раньше было лучше». Не знаю, не задумывался.

Наконец, выпив маленькую чашечку кофе и купив несколько до ужаса кислых леденцов, я отправился к кассе. Как раз подходила моя очередь. Меланхоличного вида женщина в окошке писала медленно и много. Скоро, скоро… сколько-то там часов в самолете — и я уже в Америке. Хорошо еще, что вещей с собой много брать не стал. Даже чемодана нет, только сумка с бритвой, сменой белья, кое-какой одеждой и немного нейтральной, не нуждающейся в холодильнике еды.

Подали трап. Нас встретила приветливая стюардесса. Мне подумалось, что, наверное, невыносимо тоскливо вот так летать из стороны в сторону. Хочется поскорее сойти на землю. Я занял свое место и уставился в иллюминатор — сосед мой оказался типом непонятно какой национальности, но с явным преобладанием «черных» кровей. Знакомится с ним у меня не было никакого желания. К тому же, он, по-моему, почти не знал русского: из кармана торчал уголок разговорника. Того, где русские слова написаны латиницей.

Несколько неприятных минут — заложило уши, кровь забилась в голове, — и мы в воздухе. Мерно гудели двигатели, проносились под самолетом белые облака. Солнце, будто огромный золотой шар, повисло напротив иллюминатора. Вскоре пассажиры расслабились, зашелестели пакетами с орешками, газетными и журнальными страницами.

Я открыл книгу, только вчера купленную и, судя по всему, «свежую» — страницы склеились и пахли краской и бумагой. Пробежав глазами по аннотации, поразился, насколько неправдоподобным может быть ее содержание. Ведь зачастую аннотация и близко не подходит с тексту книги. Но это все шелуха, главное внутри. К концу моего путешествия я надеялся книгу дочитать. Я читал, но краем глаза видел почти весь салон перед собой. И соседа своего, косящегося в книгу — его широкий нос морщился при попытках разобрать незнакомый текст.

Порой я отрывался от книги и смотрел в иллюминатор — иногда чтобы размять шею, иногда осмыслить прочитанное или просто полюбоваться видом. Облака теперь казались кучами тонкой овечьей шерсти, выкрашенной в серебряную краску. Они сияли, словно источник света находился не в пронзительно синем небе, а внутри них самих. Иногда облачный покров разрывался и в дырах проглядывала земля. А один раз, бросив взгляд в провал среди облаков, я увидел волнующуюся поверхность — Атлантический океан. Шея затекла от однообразности положения. Я потянулся, расставив руки в стороны. Кровь с новой силой хлынула по венам. И по артериям тоже. Окинув взглядом салон, я увидел, что почти все спят либо дремлют, положив головы на подушки или просто склонив набок. Мой сосед сидел, воткнув в уши наушники и закрыв глаза.

Я привстал — и вдруг ощутил в теле необычную легкость. Словно полностью состоял из воздуха. Оттолкнись от пола и… И я оторвался от кресла. Только никто не обратил на меня внимания. Наверное, пассажиры все уснули, а стюардессы были заняты разглядыванием журналов. Странно, но меня ничто не удивляло — ни полет внутри самолета, ни открытые иллюминаторы, сквозь которые врывался морозный ветерок. Но такого не может быть! Какая разница, наслаждайся невозможным, пока оно не испарилось, ответило что-то внутри меня.

Я последовал совету внутреннего голоса. Иллюминатор был так близко и так велик был соблазн. Вокруг было чертовски ярко. Все заливал белый свет, только небо оставалось по прежнему синим, будто волшебная сталь. А облака оказались упругими, вовсе это не пар. Я свободно шел по их поверхности, чуть-чуть увязая в белой массе. Мои щиколотки окунались в теплое молоко, а свет пронизывал меня всего, насквозь, я сам состоял из света и неба…

— Джаспер-Плейс! Джаспер-Плейс, господа!

Пришлось отгонять остатки сна — мне нечасто снятся хорошие сны, жаль их прерывать. Часы пролетели незаметно. На будущее надо запомнить — всегда лучше засыпать вначале поездки, тогда времени не замечаешь. Получилось так, что летели мы вместе с Солнцем — здесь было утро. Забавно…

В аэропорту меня встречал Андрей. Андрей Кожевников, я видел его последний раз больше года назад. Тогда мы всем клубом праздновали день рождения одного из «наших». Только невеселый был праздник: имениннику в тот день двадцать пять исполнилось бы… В горах сорвался. А Андрей почти не изменился, только лицо осунулось.

Мы поздоровались.

— Ну что, как ты живешь-то? — спросил он, открывая дверцу «Вольво» светло-кофейного цвета.

— Так и живу, — ответил я, разглядывая сверкающую новизной машину — такая у нас наверное стоит…

Хотя, чем мы от «них» отличаемся? Тем более теперь. Все одно и то же.

— Уже за тридцать, а ни жены, ни детей. Квартирка однокомнатная, работа такая, что только мне и хватает. В общем, завал, беспросветность и полнейший финиш…

— Не унывай, Миша. Все будет нормально.

«Конечно, хорошо тебе говорить. Ты системщик первоклассный, этого не отберешь, а платят тут наверное таким столько, что мне за полжизни не заработать…» Я отбросил в сторону эти мысли: год друга не видел, а уже завидую.

— Вот билеты. Сейчас отдохнем, через три часа поезд отходит. А потом уже все… Ты представь только!

Андрей полез в карман и достал… вот она, та самая фотография! Пожелтела и края истрепались.

— Помнишь?

Я взял фотографию в руки — черный силуэт среди снегов, вот и все, что осталось от изображения. Время стерло и многочисленные карманы. Двадцать лет, наверное, прошло, может и больше. «Гора Мак-Кинли, высота — шесть тысяч сто девяносто три метра… Записывайте!»

— Помню, — кивнул я.

Да, дороги здесь — не то, что у нас. Ровные, без единой выбоинки или трещинки. А о наших традиционных латках, которые имеют свойство превращаться в ямы, здесь и речи быть не может. Дорога — будто полотно. Такими и должны быть дороги в городе, тогда и машина изнашивается медленнее, следовательно, меньше происшествий.

Мы заехали в один из многочисленных ресторанчиков, какие очень любят показывать западные киношники. Обычный маленький кабачок, опрятный и чистый — без засиженных мухами столов и без вульгарной роскоши для определенных слоев населения. В такой можно просто зайти, если проголодался, купить бутерброд и чашку кофе, сесть и спокойно съесть это все. Даже кабачком это назвать язык не поворачивается. Бистро. И люди здесь не такие. Другие лица, другие глаза — все в них иное. Они и думают по другому. А еще говорят, что все люди одинаковы. Как же одинаковы — разве по одному руслу идет мышление русского человека и американца?

Время пролетело за беседой. Андрей рассказывал о своей жизни, расспрашивал о моей. У него тут семья — жена-американка и дочь. Хотя, у жены в родителях или дедах-бабушках тоже эмигранты есть. Что характерно, из Одессы. Жизнь здесь, конечно, лучше, но устрой чисто капиталистический: сколько работаешь, столько и получаешь. Хочешь много — работай, копи, открывай собственное дело, расти, расширяйся. Не хочешь — не надо, другие хотят. И государство о гражданах действительно заботится. И это, наверное, правильно.

— Поначалу трудно было, — говорил Андрей, — непривычно все. А потом ничего, привык. Тут и гибкость ума нашего, национальная черта, да и сам понимаешь — к хорошему привыкнуть легко, отвыкнуть трудно. Усвой только, что если ты к государству — то и оно к тебе. И все. Но нам пора идти, поезд скоро.

На вокзале — та же история, что и в аэропорту: множество людей, сосредоточенных на себе. Где то небрежное помахивание сумкой? Где веселость в разговоре со служащими? Я предъявил билет и занял положенное место.

* * *

— Ход окончен!

Свон явно был доволен началом партии — все пока текло спокойно и правильно, так, как предполагалось. Но что там думает Ведьма?.. По идее, в ее функции не входит разрушать то, что строит Свон — они не являются олицетворениями Добра и Зла, они просто обычные игроки, играющие в увлекательную игру. Почти настольную игру.

— Ход мой, — сказала Ведьма, — я ввожу еще одного персонажа и кое-что добавлю к миру. Это уже мое право и согласие второго игрока не обязательно. Я права?

— Да, — ответили Боги-судьи, следящие за ходом игры. Ведьма удовлетворенно кивнула.

* * *

Дженнингс поправил рюкзак за плечами и еще раз посмотрел на карту. Вырванный из атласа листок был уже порядком измазан в золе и просто грязи, Дженнингсу постоянно приходилось оттирать необходимый участок.

— Эй, Уил, погоди! Дженнингс поставил ногу на дырчатый камень и потянулся к карману за сигаретой. Далеко впереди белела вершина горы Мак-Кинли. Там, у ее основания, должна находиться старая фабрика — если верить словам старика Филиппа Брина. А верить ему опасно, потому как еще со второй мировой у него не все нормально с рассудком. Да и возраст в добавок ко всему. Шутка ли — восемьдесят лет!

Сзади, на склоне холма, пыхтел попутчик Уильяма Дженнингса Гедеон Раввель, коротышка непонятной национальности и неопределенного возраста. В общем, средний такой человечек, но в то же время абсолютно неповторимы как по части внешности, так и по части повадок. Раввель остановился рядом с Дженнингсом — он едва доставал ему до плеча, но карликом не был, то есть пропорции тела у Гедеона были нормальные. Он, как уже сказано, обладал необычной, но совершенно непримечательной внешностью: светлые, с рыжинкой волосы, такие же светлые глаза, загорелое лицо. Может быть, одна из ветвей его родословной уходила в индейские семьи — что-то в загаре Раввеля было необычное, будто не от солнца он, а от природы.

— К чему так бежать? — жалующимся тоном спросил Гедеон, сбрасывая рюкзак на землю.

— К тому. Ну да ладно, отдохни немного. Черт, Гед, говорил я тебе, нет — все равно увязался. Не подумай ничего плохого, но в одиночку я бы уже давно был у Мак-Кинли.

— Уильям, вспомни мать! Вспомни, что она сказала перед… перед… Забыл уже, да? Так я напомню. Она сказала: «Гедеон, никогда, ни при каких обстоятельствах не вздумай оставить моего сына Уильяма, потому что человек он непутевый и обязательно все провалит!» Вот, что она сказала.

Уил отбросил окурок. В Нью-Йорке у него осталась фирма, производящая ковровые покрытия. И оставил он ее на попечительство… Эх, хоть не вспоминай. Фирма не слишком крупная, но доход приносит и популярность имеет. У Дженнингса сердце екало каждый раз, как он вспоминал офис с окном во всю стену на двадцать третьем этаже и скользкую морду… черт!

— Ладно, отдыхать ночью будем, пошли, — Дженнингс поднял рюкзак, закинул его на спину. Гед плелся рядом, умоляя идти помедленнее. Дженнингсу казалось, что он и не идет, а ползет. Вроде, и склон тут не очень крутой.

— И все же, Гед, лучше было бы тебе остаться дома. И за фирмой присмотрел бы. Это ж ведь не лавочка тебе, тут и желание, и умение надо. И голову на плечах.

Гедеон промолчал. Наверное, ему просто надоело спорить на эту тему. Гораздо больше удовольствия доставляло созерцание природы, ибо здешняя природа неповторима, как неповторима природа крайнего севера с густыми лесами и коротким, но ярким летом. Воздух был нереально чист. Просто не верится, что где-то на Земле еще может быть такой воздух — он прозрачнее воды в горной реке, он прохладный и резкий, немного колет легкие. В воздухе нет жизни, но ничто не сможет противостоять смерти с большим упорством. Темнели склоны гор, укрытые лесом, среди деревьев блестела вода — изредка, если хорошо приглядеться. Пожалуй, именно в таком месте можно предаваться размышлениям о вечном и о смысле жизни. Но Солнце клонилось к горизонту гораздо быстрее, чем дорога сбегала вниз по склону.

Миновал полдень, запылал и быстро отгорел закат, сгустились сумерки. Дженнингс развел костер, сложив из небольших камней кольцо. Костер будет гореть всю ночь и оставит на этом месте черный выжженный круг, ограниченный надтреснутыми булыжниками. Зато в следующий раз путник не станет зря ранить землю, а разведет огонь в этом же месте. Ужин состоял из консервов, хлеба и воды, набранной из источника неподалеку отсюда. У воды был необычный вкус — настоящая живая вода. Костер и сам бы не прочь уснуть, да будто понимал, что нельзя, что всю ночь нужно охранять людей. Следовало только изредка подбрасывать несколько еловых ветвей — они смолистые, и горят хорошо, и дым комаров отгоняет. Огонь не торопился, ел древесину, потихоньку пережевывая каждое волокно. Дженнингс лежал на спине и смотрел в небо. Ночь уже вступила в свои права и зажгла на небосводе огни звезд. Одна, казавшаяся самой яркой, указывала на вершину горы Мак-Кинли.

02

Я вдохнул чистый до остроты воздух — наконец-то! Наконец-то, после всей этой городской грязи и пыли я вдохнул настоящий, чистый воздух! И, что самое главное, впереди, в лучах утреннего солнца высилась цель моей поездки, моего путешествия — гора Мак-Кинли. Сколько раз я видел во сне эту вершину! Еще учась в школе, я представлял ее себе, думал, как взойду на самый верх, как ступлю ногой на… Пусть я не первый, это совсем не важно для меня. Я хочу коснуться вершины этой горы!

— Пойдем скорее! — глаза моего приятеля также загорелись азартом при виде грозного величества.

Мы схватили рюкзаки и, сопровождаемые недоуменными взглядами крестьян, согласившихся проводить нас от станции, сошли с дороги. Цивилизация еще не успела отхватить крохотный клочок дикой природы. Почему человек так безжалостен к своему же миру? Почему губит его, топчет ногами? Я не шел, я летел. Резкая смена обстановки на диаметрально противоположную, сам свет, которым было пронизано все вокруг прибавили мне сил. Казалось, я могу сутками идти, не останавливаясь, и не чувствовать усталости. И суровая красота, и холод в воздухе… Я бы остался здесь навсегда!

Мы шли рядом, глядя по сторонам. Сейчас наши сознания просто впитывали информацию — картины, звуки, запахи. Обрабатываться она, информация, будет потом. Я заметил, что Андрей трет пальцами что-то висящее на шнурке у него на шее. Спрашивать было неудобно да и не до такой степени разыгралось мое любопытство. Мало ли, может, просто привычка, как у некоторых грызть ногти. Но это оказался кусочек дерева — я увидел его в просвет между пальцами.

— Что это у тебя? — спросил я, приглядываясь повнимательнее.

Удивительно! Какая красота скрыта в одном маленьком кусочке дерева! Он, во-первых, был гладкий, будто отполированный. Должно быть, привычка Андрея тереть его уже пустила прочные корни. Во-вторых, сама древесина осталось светлой, а линии потемнели до темно-каштанового цвета. Выглядело это потрясающе!

— Это? — Андрей положил свой талисман на ладонь. — Это мне досталось в Сибири, кусок кедра. Знаешь, сколько ему лет? Очень много, много больше человеческой жизни. И знаешь… Это удивительное дерево. Я видел людей, которые носили вот такой же кусочек, взятый от определенного кедра, они рассказали мне, что его нужно носить на шее и тереть пальцами, когда возникнет желание. Так вот, эти люди были очень старыми, они все выглядели не менее, чем на семьдесят. Но на деле им было гораздо больше. Это не укладывается в голове…

— То есть, ты хочешь сказать, что вот это продлевает жизнь?

— Они так говорили. И еще — они сказали, что кусок будет становиться все красивее и красивее. Так и происходит. Когда мне его дали, это был просто кусок дерева похожего на сосну. А теперь взгляни! Будто лаком покрыт!

Я вгляделся в рисунок на поверхности кусочка. Может, и вправду таит в себе древний кедр неведомую силу? Кто знает… Каких только тайн нет на Земле — и в земле, и в самой сути ее. Нам дано узнать об их существовании, но никогда не удастся проникнуть, познать, обратить в свою пользу. И это, наверное, правильно.

* * *

Вовсю распевали цикады, наполняли воздух призрачным шелестом мириады странных, похожих на ночных бабочек существ. Возможно, они и были ночными мотыльками, только очень большими. Или одной из разновидностей — благо, мир богат подобного рода чудесами. Два темных силуэта возникли на небе, четко вырисовываясь на фоне россыпи звезд. Вначале то были два пятнышка, которые вполне можно было принять за… каких-нибудь птиц, при желании, конечно. Пятнышки росли, увеличивались, раздался машинный стрекот — и разом умолкли ночные насекомые. Луна высветила из темноты два вертолета. Они снизились и сели недалеко от величественной громады Мак-Кинли, открылись дверцы, посыпались человеческие фигуры. После этого винты вновь пришли в движение, поднимая машины над землей. Они улетели, вскоре скрывшись в предутренней темноте.

* * *

Стоило мне проснуться, как сердце налилось едким предчувствием чего-то радостного — как в детстве, когда чего-нибудь долго ждешь и вот, наконец, приходит утро. Адреналин вырабатывался с такой силой, что у меня зудела кожа, а кости, казалось, вертятся вокруг своих осей. Ослепительно-ярко блистала вершина моей мечты! Мы наскоро умылись, позавтракали, доев вчерашние консервы с хлебом, и отправились в путь. До подножия горы оставалось все пару часов пути. Мы шли быстро, торопились, хотели поскорее коснуться стопами склонов… И мы не замечали усталости, а ведь почти бежали. И вот, наконец-то! Но что-то привлекло мое внимание, что-то, что темнело в тени деревьев под навесом, образованным породой. Остатки здания. Но откуда?

Я толкнул Андрея в бок, указывая туда, куда смотрел сам. Старая фабрика, она уже должна была развалиться и держалась неизвестно на чем. Деревянные части строения прогнили насквозь, от них несло гнилью, а железо было сплошной массой ржавчины. Вот, еще одна загадка Мироздания. И тут я услышал шум — шаги, множество торопливых шагов. А в следующее мгновение мои кисти взлетели до самого затылка, сжимаемые сталью, а если не сталью, то руками ничем металлу не уступающими. Я не удержался и вскрикнул, падая, но голос мой заглушила земля, ударившая в лицо. Я ослеп и онемел, слух — вот единственное, что у меня осталось. Множество звуков, но от неожиданности и недвусмысленности моего положения я ничего не слышал, кроме голоса отчаяния. В шею уперлось что-то холодное и, судя по всему, металлическое. Ствол?

— Кто такие? — вопрос прозвучал быстро, но громко и отчетливо. Должно быть, обладатель голоса не хотел, чтобы мы запомнили…

— Мы… мы путешественники, альпинисты-любители, — ответил Андрей, его голос был сдавленным, в нем прорезались тонкие нотки.

Наверное, ему досталось поболее моего, хотя… нет, Андрей прекрасно переносит боль. Как и я. И это мне очень пригодилось, потому что в спину мне ударило что-то. Не знаю что, но было это больно! Ствол убрали с моей шеи, а руки и ноги скрутили. Судя по звуку, клейкой лентой, скотчем. Такие путы ни за что не разорвешь, надежнее стальных наручников — те хоть открыть можно, мастера находятся. Шок уже прошел и мною овладело недоумение пополам с негодованием. Скорее всего… черт, а ведь они говорят по-русски! Я-то, я мог внимания не обратить — всего несколько часов пробыл в чужой стране. Но Андрей! Он лежал рядом, мог бы как-нибудь толкнуть что ли… И мне уже порядком надоело дышать землей!

Я выгнулся, приподнял насколько мог лицо и проговорил: — Послушайте, я гражданин другой страны, у меня и виза есть, и паспорт! На каком основании…

— Заткнись! — меня пихнули в затылок так, что я снова уткнулся носом в траву.

Рядом заворчал Андрей. Изредка я слышал голоса — их было много, человек десять, может, больше. Не знаю, трудно определить. Они бегали туда-сюда, но говорили редко или так, чтобы мы не слышали — тихо или шепотом. Эх, не обмануть им натренированный слух! Это солдаты. Иначе зачем им называть друг друга по званиям? И они американцы, а русский язык… Он ведь чистый, без всякого акцента, неужели так можно научиться? Хотя, имена могут быть и не настоящими. Какая-то настырная букашка все пыталась залезть мне в ухо, видимо, принимая его за нору или дыру в земле. Я тряс головой. Пытался трясти, раскачиваясь и неизменно натыкаясь на твердый ствол. Наконец, муравей оставил мое ухо и… полез в ноздрю! Внезапно беготня участилась, послышались крики — и что-то грузно упало рядом со мной. Еще один? Урожайный день на путешественников.

— Молодец, Дженнингс, только зачем привел этого? — впервые заговорили нормально, в полный голос — и это был голос военного, без всяких сомнений. Чувствовалась командная нотка, значит, офицер.

Этот «кто-то» рядом со мной отчаянно возился, вертелся, задевал меня руками и ногами, всхлипывал: — Так… Дже… Уил! Зач… ем? А-а… за… а-а-а!!!

Видно, его хорошенько пнули или огрели прикладом.

— Не надо его так, — произнесли тихо, голос был мужским, на голос военного не похож.

В нем даже слышалось сочувствие. Наверное, лежащий рядом был его товарищем. Ха, товарищ!

— А это кто? — спросил он же.

— Без понятия. Шастали тут. И, — здесь, по идее, должен быть кивок либо другой указующий жест, — приглядывались.

— Идиоты! — голос превратился в хрипящее шипение.

— Зачем было влезать?! Они бы просто ушли, наверняка это и собирались сделать! А теперь что с ними делать?

Сердце у меня подпрыгнуло — вот сейчас решится наша судьба. Андрей что-то совсем притих, наверное, прислушивался к разговору. Что же это за развалины такие?..

— Верно говорят про вас, армейцев, — продолжал голос, — вы когда думали в последний раз? Знаешь, анекдоты про прапорщиков?

Вот и сам выдал — они определенно русские. Никакой другой народ не знает анекдотов про прапорщиков. Тем более, все у них фамилии Джонсоны с Джексонами, как в старых детективах. Русские… Мне еще подумалось, кто же этот человек, что вот так разговаривает с… А, хотя, какая разница военный-не военный? Военные ведь не какая-то там привилегированная прослойка общества, такие же люди как и все.

— Да ничего. Завязать им глаза, отвести подальше и отпустить.

— А ты уверен, что они вас не видели?

— Уверен.

— Точно? Потому что иначе… могут быть проблемы, хотя и легкоразрешимые, но нам ведь не нужно, чтобы разошлись слухи, верно?

— Я абсолютно уверен.

— Тогда тех двоих отпустить… нет, пусть еще полежат, а этого оставьте. Или вообще развяжите. Да, развяжите его. Ну, слышали! Так, друзья, теперь мне нужно с вами поговорить.

Он ведь обращался к нам? Да, больше не к кому.

— У нас здесь, в данный момент сложилась неприятная для нас всех ситуация — вы оказались в неправильном месте в неправильное время. Это понятно? Я изобразил согласный кивок.

— Мы найдем общий язык. Понимаете, вам вовсе не нужно видеть то, что вокруг вас. Ну, не нужно и все. Так получилось. Именно поэтому вы находитесь в столь некомфортной позе. Но это временно, обещаю. Вы, вероятно, слышали наш разговор. Да, мы вас отпустим с одним условием: вы будете молчать. Если нет — вас найдут и тогда разговора не будет. Это понятно?

Куда уж понятнее… Но я кивнул еще раз.

— Отлично. А теперь поспите немного, ребята, вы ведь устали с дороги. Он сунул мне под нос пузырек с чем-то ужасно вонючим. Запах ударил в нос, в глаза, въелся в слизистую, которая будто остекленела. Все внутри у меня онемело, голова наполнилась туманом. Первоклассное зелье…

* * *

Дженнингсом с самого утра овладела задумчивость. Он уже не спешил, как вчера, а шел медленно, так что Гедеону не приходилось поминутно окликать его. Раввелю это показалось странным, но он списал молчаливость Дженнингса на усталость. Дженнингс же по мере приближения к горе становился все мрачнее и мрачнее. Он все время вытягивал шею, заглядывал вперед, высматривая что-то. Вскоре он окончательно умолк и Гедеону так и не удалось вытянуть из него ни единого слова. Гора росла, приближаясь. Наконец, показалась полоска голой почвы у подножия. И еще — древнее строение в гуще деревьев и кустов под самой горой.

— Погляди, Уил, — Гедеон подошел поближе. — Это что, фабрика?

— Да, это фабрика. Очень старая фабрика. Видишь, она почти сгнила вся. Извини, Гед. Последние слова Дженнингса абсолютно не подходили к вопросу. В чем он извиняется? Раввель обернулся, удивленно взглянув на Уильяма, но встретил тяжелый удар дубинкой. Откуда-то появились солдаты, они связали Раввеля, бросили на землю, где уже лежало двое. Он пытался вырваться, что-то сказать, но… Его утихомирили ударом сапога в спину.

* * *

Мы пролежали лицом вниз до самого вечера. Это невыносимо! Зелье оказалось ненадежным, его хватило только на пару часов. Все тело ломит, но это только вначале, потом — хуже. Потом суставы начинают болеть. Даже не болеть — они становятся источниками боли, которая разливается по всему телу. А уж потом приходит онемение. Все, боль уходит, а вместе с ней и все остальные ощущения. Тело чужое, не твое, вытесанное из камня. Только голова твоя, каким-то неизвестным художником-абстракционистом прилаженная к мраморной скульптуре.

Когда начались сгущаться сумерки, нам надели повязки на глаза и, наконец, сняли пленку с запястий и лодыжек. Встать я, конечно, не смог. Меня подняли и повели куда-то, подвесив рюкзак на плечо. Я заметил, что он порядочно полегчал. Постепенно кровь возобновляла свой ток, чуть покалывало в мышцах. Это хорошо. Наверное, на руках и ногах у меня черные линии где была намотана пленка. Сволочи! Это же издевательство над людьми! Я уже не говорю о нарушениях прав, в подобной обстановке это просто смешно. Но чисто по-человечески…

Нас несли довольно долго, после чего посадили на землю и удалились. Деревянными пальцами я кое-как стянул повязку с головы. Мак-Кинли была далеко, примерно как вчера вечером. Наши рюкзаки лежали тут же, на земле. Андрею было совсем плохо — кисти его были белыми, как мел, а под ногтями разлилась голубизна. Это очень плохо, нужно в что бы то ни стало привести его в чувство, вернуть жизнь в конечности пока не поздно.

Я встал на четвереньки, подполз к Андрею, снял с него повязку — по крайней мере, лицо у него было нормального цвета и принялся растирать руки. Растирал долго, пока вены не вздулись и по коже не пошла розовая краска. Ноги себе он уже растирал сам. И только сейчас… только сейчас я испугался. Понял, что нас запросто могли убить. Это понимание всегда приходит позже — прыгни на стальные прутья, пробеги сквозь огонь, не задумываясь, а потом похолодей от ужаса. И первым моим желанием было все бросить и бежать. Желание было сильно, очень сильно, так что ноги уже сами напряглись. Но я схватился руками за траву, удерживая неспокойное тело.

Андрей поднял на меня удивленные глаза.

— Что ты делаешь? — спросил он, глядя, как я цепляюсь за землю.

— Я хочу убежать… И если отпущу траву — побегу, куда глаза глядят.

Только к утру я почувствовал себя нормально — развеялась немота, я смог ходить, не хромая. Возвращаться глупо, если не убили в первый раз — убьют сейчас. Лучше всего сейчас для нас уйти отсюда как можно быстрее. Вещи наши не украли, полегчавший рюкзак был всего лишь плодом моего воображения. Все на месте, значит, они, в принципе, настроены не агрессивно, а мы просто попались под руку. Но что же такое там?.. В небо потянулась струйка дыма, как от костра. Создатель, кем бы он ни был, придумал любопытство для того, чтобы людям легче было впутываться в неприятности. Хотя, и наделил им каждого по разному. Наверное, чашка, из которой любопытство вливали в меня, перевернулась, выплеснув все. Я взял рюкзак и пошел обратно, нацарапав короткую записку: «Возвращайся домой, за мной не иди. Если я вернусь, то устрою такую гулянку, какой не видел ни ты, ни твой отец с дедом!»

03

Я шел, и сердце прыгало в груди. Вся жизнь мелькала перед глазами — драки, ссоры, любовь, ненависть, радость, горе… Если бы записать это, получилась бы увлекательнейшая книга, настоящая эпопея о жизни одного человека во всех подробностях. Человек такого не сочинит никогда, но жизнь подсказывает нам сюжеты.

Сизый дымок вился впереди, превращался в моем воображении в столб, даже не дыма, а простой мраморный столб, поставленный по чье-то прихоти. Или как памятник. Кажется, птицы умолкали при моем приближении и насекомые разлетались в стороны. Я тысячу раз сгорал от гнева на самого себя, тысячу раз мною овладевало желание вернуться и было оно ничуть не слабее жаления убежать вчера вечером. Но я шел. Может быть, Небо сохранит меня… И я увидел их — одни солдаты в форме, только двое в штатском. Один сидит связанный на земле — руки у него скручены за спиной, но ноги свободны. Наверное, это тот, которого бросили вчера рядом со мной. Невысокого роста, заурядной внешности… Его попутчик имел влияние среди военных. Во всяком случае, его они слушали, чуть ли не заглядывая в рот.

Старая фабрика была окружена вниманием и почетом: вокруг нее постоянно суетились солдаты, что-то подпирая, что-то очищая от грязи и ржавчины. Кусты и деревца, которыми фабрика обросла со всех сторон, уже вырубили и теперь она стояла, освещаемая солнцем, будто памятник губительному времени — черный прогнивший остов. Почему она не падает?.. Откуда-то показался солдат с бревном, он волочил его по земле, потому что поднять не смог бы. Приподнял, желая подпереть что-то, может, одну из стен или еще… и уронил! Прямо на стену! Я ожидал, что все строение сложится и рассыпется в пыль, но… ничего этого не произошло. В адрес нерадивого работника тут же полетели нелестные выражения человека в штатском, тот, потупив глаза, поднял бревно и затащил его за огромный валун.

Я сидел в кустах довольно далеко от группы военных, укрепляющих здание фабрики, и не смел даже пошевелиться — ветер дул от меня и вполне мог донести шум. Нет сомнений, меня услышат. Сидел уже около часа, если Солнце не обманывает. Человек в штатском… А ведь он не русский! Солдаты — да, русские, а он нет, у него акцент. Американец? Нет, скорее, англичанин. По происхождению англичанин, возможно, долго жил в России и выучил русский…

Что-то привлекло мое внимание — там, в траве, возле фабрики горит огонек. Нет, не настоящий огонь, конечно, скорее кусок зеркала, отражающий солнечные лучи. Во всяком случае, похоже. Его заметили. Человек в штатском — солдаты называли его Дженнингс — показал на огонек пальцем, а связанный, взглянув, страшно закричал. Дженнингс и сам побледнел, а через секунду и вовсе спал с лица. Огонек будто магнит притянул мой взгляд. Что же это такое? Связанный все кричал и бился в попытках освободить руки. В такие моменты человек способен на все — даже сталь порвет, не то, что веревки или ленту.

Огонек разгорался все ярче. И я услышал смех. Нет, хохот, безумный хохот, на какой способен только выживший из ума старик либо просто псих. Солдаты разом повернулись — смех доносился из-за фабрики — и вскинули автоматы. Полслова, полжеста командира — и тогда уж точно дождь пуль разнесет всю фабрику в пыль. Но приказа не было. Дженнингс дернул рукой и двое пошли в обход здания, а еще двое с другой стороны. Секунды тяжелы… и долги, растянулись… будто часы… ожидание.

Вскрик! Помимо воли — вскрик неожиданности. Обе пары встретились с той стороны здания, столкнулись нос к носу. И вслед за этим последовал еще один взрыв хохота… Прямо позади меня! Спину обожгло морозом, по щекам потекли струи пота. Да, я вспотел, как свинья, хотя вся кровь отхлынула от кожи. Меня сейчас, наверное, можно принять за альбиноса… Шея, будто свинцовая, из теплого свинца, еле поворачивается. Мышцы свело сильнейшей судорогой. Страх достиг своего апогея, выше которого подняться просто не мог… нет, выше только смерть, холодная смерть. Я повернулся. И увидел его. Человек, мужчина, он сидит на корточках, опираясь руками о землю. У него седые всклокоченные волосы, неопределенного цвета глаза — как у людей-альбиносов, худое узкое лицо с большим носом римского образца и тонкими губами. И еще у него абсолютно безумный взгляд. Он улыбнулся — совершенно по-идиотски, — пригнулся к земле, глядя впереди себя. Туда, где метались в панике солдаты. Я посмотрел и ужас, овладевший мною, еще более ожесточился.

Военные, люди служивые, наверняка повидавшие войну — они были готовы упасть и грызть землю, раздирать ее ногтями и зубами. Я видел это по их лицам. А Дженнингс стоял, как вкопанный, и светился смертельной белизной. Особенно это было заметно на солнце — лучи отражались от лица Дженнингса, как от листа хорошей бумаги.

— Посмотри на цветок, оторви лепесток… Боже! — И любимого вспомни, и…

Он прыгнул, как кузнечик, перепрыгнув меня и приземлившись так, чтобы заглянуть мне в лицо. И захохотать. От этого хохота у меня все внутри затряслось. Наверное, я бы обмочил штаны, если бы не справил нужду раньше. Черт, что же такое в этом человеке, что внушает такой ужас? Должно быть, все наложилось одно на другое — и обстановка, и события, и… он сам.

Он встал на четвереньки, стал ползать кругами, бормотать что-то себе под нос. Нес он полную несуразицу — до моих ушей долетали отдельные фразы. И вдруг… он встал, выпрямился, взгляд его обрел выражение, стал осмысленным. И дебильная улыбка исчезла с лица.

— Димитрий Норкаус, агент Национальной Разведки, — сказал он вполне нормальным голосом и чуть склонился, приложив руку к груди. Назовите свое имя.

— Михаил Муравьев… — ответил я машинально.

— Отлично. Благодарю вас, вы отвлекли их внимание на себя, он кивнул в сторону военных, — и тем самым дали мне шанс спастись. Ладно, хватит стоять столбом. Очнитесь же!

Все оцепенение мигом слетело с меня, вернулась ясность мышления. Я снова мог мыслить, здраво рассуждать.

— Вот так-то лучше, — он заглянул мне в глаза.

— Пойдемте, посмотрим, как там наши друзья.

Он усмехнулся. Черт подери, он смеется! Эти люди могли убить меня и… наверное, и его тоже. Но назвавшийся Димитрием Норкаусом направился к фабрике с такой неподдельной уверенностью, что… Мы спустились с пригорка, на котором я сидел все это время. Я не знаю, как он это сделал, но не хотел бы я быть врагом человека, с такой легкостью оперирующего чужим сознанием. Они все из людей превратились в животных, безмозглых и тупых. Они ползали по земле, они рычали друг на друга, их глаза налились кровью… Дженнингс все так же стоял, выпрямившись и глядя прямо перед собой. Глаза его были широко открыты и полны… пустоты. В них не было ничего! Я подошел, помахал перед лицом ладонью — никакой реакции. Дженнингс дьявольски бледен…

— Он мертв.

Норкаус стоял спиной ко мне, разглядывая здание фабрики только сейчас оно начало разваливаться: падали с остова хлопья ржавчины, сыпалась труха и гнилье.

— Что? — переспросил я; казалось, эти слова произнесены кем-то сторонним и относятся не ко мне.

Норкаус повернулся.

— Мертв, — повторил он, — если хотите, можете убедиться.

Лицо Дженнигса холодно, кожа на ощупь будто резина. Верное, мышцы свело судорогой, а потом тронуло окоченением. Он будет стоять так, пока ветер не свалит его или пока… пока разложившаяся плоть не подломится под весом туловища. А связанный, попутчик Дженнигса, лежал на траве под кустом. Его лицо посинело и набрякло: он задохнулся, воротник перетянул шею. Норкаус схватил меня за руку и потащил куда-то.

— Нам пора, — говорил он…

* * *

Золотистый шарик утвердился над головой Свона — ход перешел к нему. Свон заглянул в Сферу и печально покачал головой — слава Богам, Ведьма хотя бы не додумалась сгубить его главного персонажа. И это уже хорошо, от Ведьмы можно ждать чего угодно… Зато она приплела кого-то — толстую красно-черную нить рядом с зеленой нитью свонового человечка. Теперь две фигурки сияли рядом в Сфере — Свон удивился, увидев это. Как это воспринимать?..

* * *

Димитрий Норкаус тащил меня за руку, я даже не сопротивлялся. Не осталось сил, все выплеснул там, на пригорке, когда не мог оторваться от земли от страха. Мощнейший эмоциональный разряд. Один раз только спросил неуверенно «куда?..», но на этом все закончилось, а Норкаус, похоже, меня даже не услышал. Мимо нас мелькали какие-то горы, деревья… деревья были вначале хвойные, потом лиственные, а потом и вовсе средняя полоса пошла — дубы, березы, осины. Что за бред! Все смешалось в одну мельтешащую массу…

Наконец, Норкаус остановился и выпустил мою руку, а сам присел на дырчатый камень у дороги — из-под моих ног выбегала дорога и уходила вдаль, терялась среди лесов… Меня уже и не удивляла абсурдность окружающей природы, лимит эмоций на сегодня был исчерпан. Я просто повалился на землю и уснул.

Когда я проснулся, было темно и рядом горел костер — красный свет открытого огня дрожал на земле. Я перевернулся на другой бок, лицом к костру, и увидел Норкауса. Он сидел напротив, держа в руках несколько огромных сосновых шишек. Их он подбрасывал в огонь, чтобы отогнать насекомых. Да, на сумасшедшего он не похож. Скорее, на солидного пожилого юриста или врача с многолетней практикой. Пожеванного жизнью, но еще не сдавшегося, не взятого старостью. Я сел.

— Как спалось? — улыбнулся Норкаус и тут же ответил на свой вопрос: — Думаю, не очень: во сне вы кричали и размахивали руками. А один раз чуть не угодили кистью в костер. Я хотел разбудить, но не стал.

— Где мы? — я оглянулся; никакой горы и близко не было, кругом разлеглась лесистая равнина, а мы, похоже, расположились на вершине холма.

— Далеко… — неопределенно ответил Норкаус. — Как вы помните, Дженнигс был мертв, но солдаты не сошли с ума, это временно. Нужно было уходить. Быстро. Другого пути я не нашел…

— Какого, черт вас возьми, пути?! — я готов был взбунтоваться. Что за чушь вы несете?!

— Как? — удивился Норкаус. — Вы не знаете? Странно…

— Ничего странного, я не имею ни малейшего понятия о том, что вы пытаетесь мне сказать. Я знаю только один вид дороги: с места на место, а мы… — я еще раз оглянулся, — фиг знает где. Где Мак-Кинли?

— Ее здесь нет…

Черт, а он начинает меня раздражать! Тихо… Вид солдат, засевший в памяти, подстегнул мое воображение.

— Я вижу! Где она?!

— Ее здесь никогда и не было… Позвольте объяснить.

— Пожалуйста, объясняйте.

— Естественно, совершить такой скачок… э-э… извините, преодолеть такое расстояние за столь короткий срок мы бы, естественно, не смогли. Поэтому я решил прибегнуть к… В общем, это… Норкаус подыскивал необходимые слова, но или он не настолько хорошо знал русский язык, или просто считал меня… неспособным понять что-то. — Это, Михаил, не тот мир, не та Вселенная, в которой вы родились. Вот так.

Хотя, почему-то я не очень-то и удивился. Сейчас начнет рассказывать про параллельные миры и прочее, и прочее… Земля задрожала, в каком-то метре от меня открылась трещина. Я отскочил в сторону, а трещина все росла. Наконец, из-под земли вырвалось облако дыма и в небо взмыл настоящий ком огня. После этого земля утихла. Норкаус даже не двинулся с места.

— Не бойтесь, здесь все ненастоящее.

Ничего себе! Ком, рванувший из трещины, разлетелся в ночном небе на сотню кусков. Настоящий фейерверк… И выглядел он вполне натурально.

— Мир разделен на две части, или существует два разных мира как вам удобнее понять, — продолжил Норкаус. — В данный момент времени мы не находимся ни в одном из миров, а в промежуточном пространстве. Честно говоря, нас сейчас вообще не существует, и истории о нас ни в одной из Вселенных нет. Она появится в тот момент…

— Стоп, стоп! Какие миры, какая история? О чем вы вообще?

— Повторить?

— Нет, я попробую сам…

Итак, два мира… две части — Вселенная разделена пополам… как мне удобнее понять! А почему бы и нет? Не следует отметать все, что не можешь понять сразу.

— А что же с историей? Ведь я родился, рос… ну, семьи у меня не было еще, но были друзья, просто знакомые.

— Ничего этого в данный момент не существует. Ваши знакомые, может, и живут в родной вам Вселенной, но они не ваши знакомые, потому что вас там никогда не было. Это ясно?

— И что, стоит мне вернуться, как все это появится вновь?

— Конечно.

— А если я выберу другую… Вселенную?

— Тогда и история будет другая. Но у вас будут предки, причем, с самого начала рода человеческого, будут и друзья, и знакомые. Может быть, и семья, как сложится.

— Сложится? Что вы…

— Это лотерея, Михаил. Самая настоящая. Но играть в нее можно только однажды, потом она теряет смысл. Как сложатся карты, такая и будет судьба. Или как выберет… если есть кто-то выше нас.

— Бог?

— Назовите это как вам удобно. Я вообще не уверен в существовании этого, но чем черт не шутит. Итак, домой вам возвращаться нельзя. Солдаты вас видели. Они, конечно, вели себя как звери, но память сохранится. Так что… нет, вернуться вы, конечно, можете, но… короче, смотрите сами. Появись вы там — и все восстановится. Нельзя…

Значит, туда, к иным звездам? А почему бы и нет? Я никого не брошу, никого не оставлю там, ведь меня никогда не было…

— Я пойду с вами.

— Вы уверены. Там тоже можно погибнуть и тогда ваша история просто завершится. Я не смогу помочь.

— Да, я пойду с вами. Я решил. Ведите!

* * *

— Ход окончен! Свон вздрогнул, еще раз поглядел в Сферу и повернулся в сторону облачной громады.

— Великие Боги! Ведьма имела право немного изменить мир, немного! Но не разделять его на две половины!

— А что в этом противозаконного? — отозвался Голос. — Разве от этого преимущество переходит на ее сторону?

— Н-нет…

— Ваши права все так же равны. Ход твой, игрок Ведьма.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

04

Человек, восходящий на помост, был священником. Не обязательно в традиционном понимании этого слова, но его одежда обличала в нем служителя религии. Он шел медленно, словно хотел оттянуть тот момент, когда он встанет там, наверху, и схлестнутся над головой взгляды сотен людей. Он, наверное, боялся. Во всяком случае, на лице священника отразилось внутреннее смятение. Широкий капюшон лежал на спине, так было нужно — чтобы люди могли видеть глаза оратора. Иное считалось противозаконным. Ступень скрипнула под ногой… Железный медальон болтался у него на шее. Что это за символ? Издалека разобрать трудно. Нечто, похожее на Инкх, египетский крест. Только в Инкхе одна верхняя ветвь выполнена в виде петли, а у этого и две боковые тоже.

Вторая ступень… Ветер метался в складках его балахона и от этого казалось, что туловище утратило природную плотность. Призрак поднимался по деревянным ступеням. Третья… Позади помоста стояло два каменных столба с изваяниями фениксов наверху. Глаза птиц — рубины. Наверное, сами глазные выемки покрыты чем-то вроде серебряной пыли, чтобы отражать лучи, проходящие сквозь камни. И когда солнце освещало фениксов, их глаза пылали красным. А при надлежащем освещении, часто искусственном, из глаз исходили два красных луча.

Священник подошел к краю помоста, один миг смотрел вниз, на людей, а потом устремил взгляд куда-то вдаль. Речь его ничем не отличалась от остальных — уже сотни адептов стояли на этой платформе и произносили, как им казалось, революционные слова. Порой это сопровождалось таким пылким напором, что люди стояли, разинув рты. Мне кажется… те люди были хорошими псиотами. Я же всегда был против подобного насилия над разумом — слова вжигаются в сознание и вывести эти ожоги уже практически невозможно. Этот псиотическими способностями не обладал, а потому речь была скучной и вялой. Он был миссионером, то есть, его самого когда-то подвергли промывке мозгов. Такие люди ни на что не способны… Мне их жаль. Но все же что-то… что-то, если вглядеться и вслушаться, в нем было. То ли внутренний запал, то ли актерский талант… Священник говорил о неотвратимости наказания, о том, что дети ложных пророков уже сейчас пируют на костях мертвых, что все будут гореть в вечном пламени…

— Посмотрите вокруг! — кричал он. — Вот они, те, кто пожрет ваши же души! Да, вы считаете их своими друзьями, своими женами и, может быть, даже детьми. У детей зла нет родителей среди людей, их род — ложь! Вглядитесь в лица! Посмотрите в глаза! Разве не видите вы холода, колышущегося там? Я заметил, как — может быть, помимо воли — люди стали коситься друг на друга.

— Эй, старик, — крикнул кто-то в ответ, — за ложное обвинение тебе вырвут язык. И тогда ты уже не сможешь поносить честный народ.

— Это не обвинения, это правда. Мне некого обвинять. Я лишь знаю, что это правда… Вот, ты, — он ткнул пальцем куда-то в толпу, разве не помышляешь ты, как половчее добыть кошелек этого господина из его кармана? Разве не протянул ты уже руку и не нащупал тугую кожу, под которой деньги?

Послышался крик, над головами взлетела кисть, в которой действительно был кошелек. Этот человек будто бы поднял руку по своей воле, но я видел его лицо — его исказила боль. В следующую секунду вора повалили на мостовую и принялись бить ногами, сильно и жестоко, до крови, до смерти…

— Вот ты, — продолжал священник, указывая еще на кого-то, разве не ждешь вечера, чтобы тайком прокрасться в дом господина Лебурье? Разве не возжелал ты его жену?

Госпожа Лебурье, я знал ее как знатную даму и жену представительного купца, залилась краской, глаза ее расширились, грозя выскочить из орбит. Женщины… Природа не наделила вас способностью скрывать и теперь пострадает человек. Сам Лебурье взревел от гнева и бросился на отмеченного перстом священника.

— А разве ты, ты не убавлял нолей из счетов, разве не опустошал казны ради своего блага?

Люди застыли в изумлении — священник указывал на мэра Норвейля. Тяжелый вздох поднялся над площадью… и стражники, сорвавшись с мест, рванулись на помост. Священника столкнули вниз. Несколько ударов мечом — и все… Люди вскоре забыли о мэре и о избитых до полусмерти горожанах. Они утонули в собственных проблемах, как о священнике неизвестной веры вспоминали как «еще об одном». Его тело завернули в холстину, вывезли за ворота и бросили в реку. Даже не удосужившись похоронить.

* * *

У этих холмов сотня имен. И Костяными называли их, и Черными угодьями — в общем, сколько раз люди ни проходили по узкой тропинке, вьющейся меж каменистыми холмами, сколько раз ни смотрели на груды расколотых черепов, которые даже земля не хотела принимать, столько и различных имен давали.

За те сутки, что тело священника пробыло в ледяной воде, оно будто съежилось, сморщилось. Я нес его, завернутое в промокший насквозь саван, от самой реки, чтобы похоронить здесь, вместе с предками кочевников, в незапамятные века осаждавших город. То есть, не город, а то, из чего впоследствии вырос теперешний город Ойнен. Вот они, Черные угодья, посыпанные пеплом сотен веков и тысяч костров. В городе существует обычай: каждый год, в ночь с апреля на май, жечь на этих холмах костры. Огни вспыхивают вместе с закатом, большинство вскоре гаснет, а к утру остается только два-три костра. Страх гонит людей в дома. В минуту самых ярких огней выходит старик, северянин Вининкяйнен, и читает отрывки их своих книг на языке своего народа. И реке Ойнен дал имя тоже он. Тогда северянин особенно долго читал заклятия, всю ночь простояв на берегу в свете луны.

Я взошел на вершину одного из холмов и положил тело на обугленную землю. Теперь нужно разгрести пепел и кости — их тут действительно много. Странно, почему их не заносит землей? Вот уж поди несколько сотен лет лежат они, обжигаемые Солнцем и омываемые дождем. Вырыв неглубокую яму, я положил туда тело, бросил последний взгляд на грязную холстину и завалил яму камнями, соорудив нечто вроде памятника. Не мог я спокойно смотреть, как… человек имеет право на спокойную смерть.

* * *

— Ну ты не можешь без смертей! Ведьма улыбнулась и опустила глаза так, будто ей сделали комплимент.

— Конечно. А что такого? Ведь они всего лишь фигурки восковые, пластмассовые фигурки, как фишки. Такими же фигурками наверняка! — играют люди в твоем… нет, теперь уже нашем мире. Ведь у них есть настольные игры или ты этого не придумал?

— Люди могут играть… Ладно, мой ход.

* * *

На службу в пятнадцатый полк меня устроил Димитрий Норкаус. Он, оказывается, сам занимал не последнее место в городе — нечто вроде заместителя мэра, если говорить понятным языком. Нельзя сказать, что я истосковался по службе, мне с головой хватило обычного срока, отмеренного в моем родном государстве, но иного выхода не было — мне бы пришлось начинать хозяйство с нуля, а это значит просить займ из казны на постройку дома и покупку земли, а потом долго и с немалыми процентами возвращать. Такая перспектива меня не устраивала, поэтому я согласился на небольшое жалование в пятьдесят золотых за неделю. И через день после нашего — для Норкауса это было возвращение — прибытия в Ойнен я уже надел красный мундир с эполетами. Офицерский чин — из-за этого на меня косо посматривал кое-кто из младших чинов, которые годами не могли подняться выше. Но что делать? Везучий я человек… тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

С северо-запада к городу подходило море, в этом месте стена была особенно высока и прочна, сложена из огромных валунов, отесанных каменщиками. Так получилось, что Ойнен был окружен не как положено, четырехугольником, а пятиугольником. Зато можно было поставить еще одну башню, а значит и посадить в нее еще двух стрелков. И повесить еще один колокол. Сегодня была моя очередь дежурить на «морской» стене. Одевшись поплотнее, так как был уже август и ночи становились все прохладнее, я в положенные восемь часов вечера взошел на стену.

Жалко, что Солнце садиться на западе, а не на востоке. Я жалел об этом каждый раз, когда дежурил на стене ибо был лишен возможности наблюдать закат над морем. В поле моего зрения попадала только ярко-оранжевая дорога до самого горизонта, которая, впрочем, быстро растворялась в серой воде. Но сегодня вечером закат не наблюдал никто: с севера заходили тяжелые тучи. Похоже, ночью будет ливень. И это было еще одной причиной одеть под китель свитер из толстых шерстяных ниток. Темнело быстро, сумерки сгущались над землей плотным серым покровом. Стих разговор дежурных справа и слева от меня. Вместе с заходом Солнца испарилась их беспечность — конечно, при свете дня никто не станет подходить к стенам, кроме, может быть, мирных путников. А ночью…

Я стоял, свесившись через парапет, по обе стороны от моей головы темнели каменные зубья. Внизу мерно шумело море, но по всему было видно, что будет шторм. Может, последняя гроза в этом году прогремит. Волны лениво катились, наплывая одна на одну, и ударялись в стену. Камень там густо порос водорослями. По опыту я знал, что они скользкие, скольже льда — кое-где стена отходила в море недлинными косами, на них можно было встать, спустившись и отодвинув несколько камней. Какие цели преследовали строители, я не знаю. Но однажды, будучи в подпитии, я вылез на один из таких приступков, поскользнулся и грохнулся в воду, сильно ударившись коленом.

Ветер постепенно усиливался. Уже и волны били в стену жестче, и брызги взлетали выше. Тучи бежали по небу, меж отдельных их нагромождений мелькало чистое небо. Горизонт заплыл какой-то дымкой, и я уже до боли просмотрел глаза, пялясь в темноту. Что-то плеснуло в воде. Наверное, волна налетела на стену… Грянул гром, нежданно и резко, будто взорвалось что-то в небесах. Странно, что я не заметил молнии… Наверное, потому что в горизонт всматривался. Вот, еще одна полыхнула, яркая — через все небо. И гром… Вот это гром! Даже камень задрожал! Только почему не гаснет синий свет, и даже вроде бы усиливается… Свет идет издалека. Может, это далекие молнии бьют так часто, что сливаются в одну, не успевая гаснуть?.. Нет, не похоже, не бывает такого. А что это там, на горизонте?.. О, светлое Небо! Корабль! Так, осторожно, чтобы не поднимать зря тревоги… Тряхнуть головой — вдруг померещилось, отвести взгляд, подумать о другом… Нет, действительно корабль. Судно на горизонте. Полотнища парусов мечутся на мачтах. Идиоты, рвите, режьте все, ведь мачты сломаются! Вот, молния ясно осветила огромный корпус!

Почему-то у меня тряслись руки. Я поджег фитиль, поставил небольшой цилиндрик на камень и через несколько секунд в черное небо взметнулась струя красного огня. В тот же миг загудели колокола на башнях, перекрывая небесный гром. И хлынул ливень. Зашумели на улицах, загорелись огни, запылали факелы. Бежали к стене солдаты. Я знал, в огромном квадратном здании на противоположном конце городе гремят затворы и натужно скрипят деревянные колеса под пушками. Впереди всех бежал полковник Морвель, но взлетев на стену, он остановился как вкопанный. Сощурил глаза, вглядываясь в темноту.

— Там ничего нет, — наконец, проговорил он и, повернувшись ко мне, повторил: — там нет ничего.

— Как нет?! — но горизонт действительно был пуст, только волны дыбились да молнии сверкали. Что за черт! Минуту назад я ясно видел там корабль!

Я посмотрел на полковника, будто оправдываясь, но взгляд его был суров. Что же это, я, выходит, с ума схожу?.. В небо взлетела зеленая ракета, объявляя отбой. Меня сменили на стене, а наутро в город пришел человек…

Его звали Марсель Лавуазье, он был солдатом, одним из королевских пехотинцев. Когда-то, во времена славной молодости, когда каждый из них гонялся за славой и яркими юбками, когда каждый хотел внимания и считал за оскорбление взгляд, лишенный восторга. Они были глупы, но жизнь… жизнь всему научит, жизнь обобьет острые края. И остудит горячие головы. Марсель был заводилой в своем обществе. Именно в его голову приходили самые сумасбродные идеи, о которых потом шептались девицы по углам, сдерживая смех. А Марсель шел во главе своей компании, будто гусь, задрав подбородок.

Но жизнь… жизнь — лучший психолог. Никто так не угомонит горячий характер, никто лучше не сможет слепить из сырого горячего воска личность. Кто мог знать, что горячая голова Марсель станет дезертиром. И тот, кто в начале августа пришел в город Ойнен, уже не был молодым человеком с кипящей кровью. То был седой мужчина с блеклыми глазами. Походка его утратила уверенность, зато приобрела некоторую мягкость, а в привычку вошло постоянно оглядываться по сторонам. Если бы можно было заглянуть внутрь — мы бы увидели там только серость и тлен. У него уже не осталось ничего, что может называться душой. Марсель давно перестал смеяться и только иногда печально улыбался. Но и плакать он тоже не мог — слезы застревали где-то на полпути к свободе и становились камнем, расставив в стороны колючие руки и ноги.

Было утро, встало Солнце — и осветило золотом приготовившуюся опадать листву. Марсель Лавуазье подошел к высоким воротам. Видно, он долго решался на этот шаг. И постучал. Ответили не сразу. Хотя, растянувшиеся секунды могли быть просто иллюзией. Возможно, стражник тут же схватил алебарду и свистнул напарнику, чтоб на всякий случай стал по другую сторону. И открыл. Но при виде пришельца все опасения стражника должны были рассеяться — странно ждать беды от старика, даже если тому нет еще и сорока. Стражник мог увидеть пустоту в его глазах и понять, что этот человек сам полон страха.

— Нищий? Бродяга? — стражник перегородил дорогу Марселю алебардой и безжалостно жег того взглядом.

— Б… бродяга, — выговорил Марсель, не спуская глаз с остро отточенного лезвия.

Стражник еще раз смерил Лавуазье взглядом и впустил его. Марсель, наконец, смог вздохнуть спокойно. Весь день он прогулял по городу, только в полдень зашел в церковь, а вечером пришел в единственную гостиницу «Два щита». Когда-то она была обычной таверной, а сейчас…

Зал «Двух щитов» был, как обычно вечером, заполнен людьми. Мы с Норкаусом сидели за столиком у двери в компании двух приезжих девиц. Они были смешливы и быстро пьянели, а потому не понравились мне — что может быть хуже хмельной женщины? Дверь открылась, когда на улице уже установился вечер. Вошел мужчина, что пришел в город утром, окинул зал неуверенным взглядом и сел за столик соседний с нашим. Официантка подбежала принять заказ, записала в блокнот и хотела уже удалиться, но Марсель, так его звали, остановил ее. Он долго копался в кармане, выискивая монету, и, наконец, выложил содержимое на стол. В кармане он носил плетеный шнурок с какой-то деревяшкой на конце, маленькую записную книжку и… черт меня возьми, это визитная карточка! Почти новая, еще сохранившая глянец и белизну! Я толкнул Норкауса в бок, указывая глазами на соседний стол. Димитрий вздрогнул и застыл на месте.

— А что это? — спросила официантка, указывая на кредитную карточку; не спрашивая разрешения, она взяла картонный прямоугольник и принялась рассматривать. — Анатолий Корщеев, — прочитала она по слогам, — а что это? Видимо, ее заинтересовал номер телефона. — Вас ведь зовут Марсель? — неуверенно спросила она, возвратив карточку.

— Да, Марсель, — ответил он, — так меня звали в… моей стране, это слишком странное имя для этих мест. А это… дата моего рождения. Видишь, двадцать девятое число седьмого месяца… Он осекся, видимо, дошел до последних двух цифр.

— А что значит шестьдесят восемь? — В нашей стране счет дней ведется по иному, — ответ был неуверенным, но более менее вразумительным.

— Одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год.

Глаза официантки расширились от удивления.

— Удивительно… — прошептала она, но вовремя вспомнила о своих прямых обязанностях и упорхнула на кухню.

Анатолий Корщеев, вот, значит, как его зовут. Ему немногим больше тридцати. Естественно, русский или украинец. А Норкаус говорил, что никто больше… Выходит, врал? Нет, вряд ли, он удивился не меньше меня. Значит, ошибался.

Утром я пришел в «Два щита» позавтракать — и он, Марсель-Анатолий сидел там, окруженный десятком детишек. Хозяин умиленно улыбался, глядя, как увлеченно слушают дети незнакомца.

— Моя страна далеко, — говорил он, — люди там говорят на другом языке, хотя знают и этот, ваш. А так у нас все то же самое Солнце встает и садится, зима холодная, а лето жаркое. А приплыл я на большом корабле…

Как?! Неужели на том самом?..

— На большом корабле с огромными мачтами и парусами. Только он разбился во время шторма и мне пришлось несколько миль плыть в холодной морской воде.

Удивленное «а-а» вырвалось из детских глоток. В пришельце они видели сказочного атланта или даже бога, пришедшего из легенд.

— Я плыл, плыл и непременно утонул бы, но мне помогли морские люди. Как, вы не знаете? Они живут в глубинах и всегда помогают тонущим, но утягивают на дно ворующих жемчуг.

Марсель рассмеялся.

— А теперь я расскажу вам про город, который встретил на своем пути. Это заброшенный город, старый, как сама земля. Строения там полностью из желтого камня, со многими колоннами, а колонны покрыты причудливой резьбой. Каких только картин не увидишь на стенах того города! Там такие звери, что вы и представить себе не можете! Огромные огнедышащие змеи с крыльями и ногами, полуптицы полульвы, люди с бычьими головами. Но по улицам гуляет лишь ветер, пустой ветер переносит пыль с места на место многие века… А по ночам в том городе бродит демон. Никогда не входите, если встретите тот город!

Марсель внезапно помрачнел и отвернулся. Дети пожали плечами и выбежали на улицу. Он допил свой чай, доел бутерброд с креветочным маслом и ушел.

— Кто он? — спросил я у хозяина.

Тот лишь покачал головой.

— Не знаю. И это меня беспокоит. Обычно я быстро узнаю людей.

* * *

Марсель шел уверенным шагом, словно дорога, что лежала перед ним, сто раз уже хожена-перехожена. Свернув пару раз в такие переулки, что и не каждый горожанин знает, он покинул город. Один угол городской стены трогало море. Утомленное ночной бурей, оно лениво колыхалось, поглаживая ноздреватый от постоянной влаги камень. С противоположной стороны на Ойнен взирали скалы. Красные, без единой травинки, сухие и трескучие скалы. Длинная гряда с севера на юг. Между скалами и городом раскинулся луг, а дальше на север даже начинался лес. За грядой же не было ничего. Вернее, там была пустыня, но красными скалами ограничивался мир горожан.

Марсель вышел за стену — днем ворота были заперты, но открывалась дверца в створках. Не настежь, конечно, а так, снимался засов. Так что каждый мог выйти из города, но зайти — стучи, проси разрешения. Остановившись на минуту, он втянул ноздрями воздух и направился в сторону гор. Пастухи никогда не подходили близко к скальному хребту. Люди вообще боялись тех гор — когда дует ветер, что-то странно воет в ущельях красного камня. Я-то склонен думать, что они просто имеют уникальное строение, так что ветер просто завивается среди камней и является причиной шума. Но люди… Хотя, после перехода из одного мира в другой уже ничему не удивишься. Откуда я знаю, что живет в этой Вселенной, а чего здесь нет? Может, отсюда и является всяческая нежить и нелюдь.

Марсель шел быстро, выбирая дорогу покороче. Видно, старался вернуться пораньше, чтобы не подумали лишнего. Наконец, скала красной громадой встала перед его носом. Он прикоснулся ладонью к камню, просто легонько погладил его, но скала загудела не хуже церковного колокола. Марсель улыбнулся и протиснулся в ущелье. Все это время — до ущелья — я следовал за ним. И, похоже, Марсель не замечал меня или, по крайней мере, делал вид… Сейчас же я встал перед проблемой — лезть вслед за Марселем-Анатолием в эту узкую щель, значит, показать себя. Гора загудела вновь, так же глух и кратковременен был ее возглас. Как?! Как заставил человек ответить вековой камень на прикосновение? Ведь не задрожала земля и не посыпались осколки…

Да-а… Протиснуться в щель между двумя глыбами или, вернее, просто в раскол цельной скалы было чертовски трудно. Цеплялись края одежды за зубчатые края, неприятно терлась одежда, частички кожи с рук и лица так и остались там, содранные острыми, как ломаное стекло, гранями. Слава Небу, дальше проход становился шире и переходил в небольшую пещерку. Свет сюда проникал из немногочисленных отверстий в стенах, многократно преломлялся в миниатюрных озерцах, на поверхности известняковых колонн. Ведь она всегда мокрая, всегда по этим башням течет вода, неся с собой растворенные минералы, из которых и складывается сталактит. Или сталагмит. В общем, получалось, что в воздухе на пути солнечных лучей искрятся облака разноцветных иголок и точек.

Еще дальше пещера раскрывалась. Выход имел форму круга или овала. Перед выходом природа установила небольшую площадку, вроде балкона. Земля находилась в паре футов книзу. Долина, замкнутая в кольцо скал — вот, куда выходила пещера. Совсем небольшое пространство, поросшее травой. В центре — огромная глыба. Наверное, присмотревшись к ней получше и с более близкого расстояния, можно было сделать некоторые интересные выводы. Возле глыбы стоял Марсель. Он поминутно прикладывался ладонями и лбом к куску красного камня, его губы шевелились — слов я, конечно, не слышал. Но видел эффект, производимый этими действиями: мелкие камни разлетались на куски, на мельчайшие осколки, которые затем образовывали на земле круг. Кольцо. Скалы гудели теперь постоянно, теперь уже гул сопровождался дрожью в земле. Наконец, с громким треском подобным выстрелу глыба раскололась, выпустила струю цветного огня. Синие и зеленые искры рассыпались вокруг, красные, желтые и оранжевые беспорядочно парили в воздухе. Я заметил, что стало почти темно, будто уже поздний вечер. И от этого искры сияли еще ярче, превратившись в крупные шары.

Марсель, стоящий в центре сверкающего хаоса, кричал, не шептал, но слов я не узнавал. Странный язык, с подавляющим большинством гласных в словах, а из согласных — только «м», «в», «х», «к» и «й». Шары кружились все быстрее и быстрее, пока не слились в однородную радужную массу. Это сопровождалось оглушительно-громким свистом, скалы гудели, крупно дрожа. Через какофонию звуков с трудом пробивался голос Марселя. В конце концов, пронзительный свист оборвался, все вмиг исчезло, затихло. Я поднял голову — там синело небо, полное солнечного света…

05

Норкаус потер подбородок — щетина, выросшая за последние четыре дня, не давала ему покоя, настолько привык он к чисто выбритому лицу. Но здесь мират города, то есть Норкаус, должен был ходить с бородой. Я видел в этом что-то от мусульманства, да и само название, мират, обладало восточным оттенком. Название должности.

С того самого дня, когда впервые увидел Марселя Лавуазье в «Двух щитах», Димитрий Норкаус пребывал в задумчивости. Он не упускал ни единой возможности проследить за пришельцем, который, похоже, и не собирался покидать город. Но прямой встречи с ним всячески избегал. Он слушал истории, которые рассказывал Марсель детям, завтракая. Настолько они были богаты подробностями… выдумать такое можно, конечно, но не всякому дано. Скорее всего, Лавуазье описывал места, которые реально видел. «А как же все эти его демоны, призраки?» — спрашивал я у Димитрия. «А ты думаешь, их нет? Поживешь здесь немного и сам увидишь, а потом привыкнешь к ним и перестанешь даже замечать», — отвечал он.

— Ты видел это… своими собственными глазами… — в сотый раз повторил Димитрий.

Он сидел за столом в своем кабинете — это его прихоть, привычка, перенесенная «с той стороны», невидящим взором глядя в окно. Там, за окном, желтели несколько подсолнухов, доцветали последние цветы да жухла потихоньку трава. Шустрые воробьи приспособились вынимать семечки прямо из отяжелевшего круга, а потом садились сверху и поглощали добычу. Синицы следили за их трапезой с забора. Им тоже хотелось, но у воробьев было гораздо больше наглости. Не храбрости, а именно наглости. Синицы попросту боялись к ним приближаться, так как подобная встреча могла обернуться выдранными перьями.

— Почему ты видел это, а не я?..

— А при чем тут это? По-моему, это вы попросили меня следить за Лавуазье при любой возможности. Он шел куда-то, я шел следом.

— Да, все правильно, мне следовало самому… Черт, ведь ты не понял ни слова из его заклинаний! А я… я бы разобрал, я бы понял! Понимаешь, для меня это возможность! Это шанс для меня… Шанс стать сильнее.

— Ну, скажите еще, что вам вообще не следовало брать меня с собой. Я стерплю это. Вы читаете книги? В отношениях учеников и учителей разногласия приняты за норму — учителя, оказавшись рядом с человеком несведущим в какой-то определенной области, в которой сам учитель как рыба в воде, возносят себя чуть ли не до божественной высоты.

— Учитель и ученик? А разве к нам подходит это? Я, вроде, ничему тебя не учу. Или это намек?

Я сам понял, что сморозил глупость. Да, что-то в Норкаусе было такое, что неизменно вызывало какой-то скрытый рефлекс обожания. Наверное, это осталось еще от наших первобытных предков, которые нуждались в хозяине и предводителе. Я заметил, что мэр отходил в тень при появлении Димитрия, что горожане приносили Норкаусу гораздо более богатые дары, что окружали его почетом, а к мэру относились как к чему-то необходимому, что было всегда и без чего обойтись никак невозможно. И сам мэр не противился этому, а сам смотрел на Норкауса взглядом, выражающим полнейшую покорность.

— Понимайте это как хотите, — я попытался увильнуть. — Но мне надоело выполнять ваши просьбы, которые на самом деле никакие не просьбы, а самые натуральные приказы. Может, вы и спасли мне жизнь может быть! Понимаете? Или вы пророк? Предсказатель, ясновидящий кто вы? Может быть, со мной ничего и не случилось бы, я вернулся бы к своему другу, в свой родной город. Подумайте, как могла сложиться моя жизнь, не появись в ней вы?

— Но никогда не поздно вернуть все на свои места, — улыбнулся Димитрий. — Чего ты так разнервничался? Как привел я тебя, так и уведу, что в этом сложного? Но я надеюсь… надеялся на твою помощь и сотрудничество. Или ты такой же, как эти горожане? Не понял иронии…

Норкаус усмехнулся одними глазами.

— Они исправно приносят мне дань и еще прибавляют кое-что от себя, потому что боятся. Они устали бояться, они хотят, но не могут и потому пытаются откупиться от меня. Я все понимаю, но почему я должен уходить? Здесь я по уши в золоте, хорошо питаюсь, живу почти почти во дворце. И угрызения совести давно перестали мучить меня. Я чудовище, правда? Я живу на их страхе — нет ничего лучше, чем жить на чьем-либо страхе, это безопасно и легко. И нет в этом ничего ужасного. А обвинения, которые ты сейчас бросишь мне в лицо — это зависть. Глубоко внутри тебя живет она и грызет, грызет, грызет. Ты не обязан ощущать ее и даже знать о ее существовании, для нее это не смертельно. Но она съест тебя в конце концов, поэтому следуй моему примеру. Пусть зависть ест других. Ну что, чудовище я или нет? — Н-не… не знаю, — Норкаус говорил пылко, быстро, с постоянной легкой улыбкой, и я не знал, как воспринимать сказанное им. Но слова его запали глубоко, очень глубоко.

В самом деле, что ужасного в том, чтобы жить за счет других? Ведь в истории человечества кто-то всегда живет, поедая кого-то. Так почему я должен быть пищей, а не львом? Нет ничего благородного в постоянном жертвовании собой. А святость разве это не способ добиться поклонения?

— Ты сомневаешься. Хорошо. Значит, ты еще не потерян для меня. Пойми, я не хочу казаться совершенным и не пытаюсь сделать тебя таким. Я просто человек. А что скрыто в этом слове не знает ни один житель Вселенной. Можно только гадать и догадываться…

На следующее утро мы вдвоем отправились к Красным скалам, вместе нашли ту щель — она, оказывается, не такая уж узкая, как мне показалось. Там, внутри, царили сумрак и прохлада. Камни чуть слышно потрескивали от разницы температур — днем они разогревались под солнцем, а ночью остывали. Но не было и следа того гула, который порождали скалы под прикосновением Марселя Лавуазье. Норкаус внимательно оглядел расколотую на три части глыбу. Словно огромным молотом ударили по ее верхушке. Ударили умело и сильно, так что раскололась она чисто, без мелких кусочков и пыли. Внутри грани были влажными, а внизу, в центре образовавшейся розетки, поблескивала вода.

— Он еще не совершил обратного перемещения, — тихо сказал Димитрий. — Иначе камень соединился бы. Понимаешь ли, он использовал внутреннюю силу скал, собрал ее здесь, — он погладил один из осколков — и, естественно, камень не выдержал такого напора. Это все равно, что в литровую банку попытаться вкачать целое море.

Норкаус оглядел скалы, во взгляде сквозило какое-то сожаление.

— Скалы мертвы… — сказал он. — Пока. Лавуазье поступил неразумно. Ему бы хватило и четвертой части этой силы, так нет же, он взял всю! Теперь, если мы захотим последовать за ним, нам придется искать другой источник.

— А вы знаете, куда он пошел? — спросил я.

— Нет, но скалы знают и земля знает. Ведь ты, когда идешь по влажной земле, оставляешь следы? Так и здесь.

— А силу… можно брать, откуда угодно?

— В принципе да. Но и распоряжаться ею нужно правильно: не брать слишком много, не выплескивать ее вот так. Все это травмирует…

Что «это» травмирует, Норкаус так и не сказал. Вместе этого он отправился в обход крохотного кусочка земли, ограниченного каменными стенами. Димитрий осматривал каждый кусочек поверхности, трогал руками камень и примятую траву, иногда усмехался, иногда качал головой, приговаривая что-то. Видимо, он действительно видел что-то недоступное мне. Я же вспоминал вчерашнюю феерию. И только тут до меня дошло: может быть, то зрелище тоже смогли бы увидеть только двое? Может быть, посторонний увидел бы только двух человек среди скал? Я прикрыл глаза, стараясь не концентрировать взгляд на чем бы то ни было, погрузился в мысли — и загорелись цветные пятна на камнях…

— Я вижу! — вскрикнул я от неожиданности, распахнул веки и все, естественно, исчезло.

— Что? — переспросил Норкаус, прервав осмотр.

— Вижу, — повторил я и подошел к нему. Теперь нужно повторить все… — Вот, здесь вытянутое малиновое пятно, здесь змейка какая-то, здесь ничего нет. Я вижу!

Димитрий усмехнулся.

— А теперь, — сказал он, — подними голову. Вон там солнце. Прищурь глаза. Расходящиеся во все стороны радужные лучики, да? Только не кричи «я вижу».

Черт! Такого разочарования я не испытывал никогда. Как же легко, оказывается, поверить в сказку. Но еще легче разрушить эту веру.

* * *

— Молодец, братец Свон! Ведьма рассмеялась и закружилась на месте, расставив руки в стороны. Из ее широких рукавов посыпались маргаритки, а темно-рыжие или даже светло-каштановые волосы взвились вихрем. — Хороший ход, правда? — сказала она. — Вот бы всегда так везло! А теперь сыграй мне что-нибудь…

Свон нахмурился, подобрал с земли лиру и принялся перебирать струны. Как сороконожка не задумывается, какую ногу поставить вперед, а какую вслед за ней, так Свон не задумывался, какая струна за какой следует… А Ведьма взмахнула еще раз рукавами и ударилась всем телом о Сферу.

* * *

Мы сидели среди скал долго и когда воздух начал наполняться мраком, я подумал, что уже вечер. Но сумерки вдруг расступились на секунду, полыхнул синий огонь, а через несколько секунд ударил гром. Началась гроза, упали первые капли, крупные и тяжелые. «Нет, подумал я, — та гроза была не последней, наверное, эта последняя». Гром ударил вновь. Как же громко, а звук еще отразился от камня. Голова будто оказалась в эпицентре взрыва.

— Надо уходить, — сказал Норкаус.

— Куда же идти. Посмотрите, скалы вверху сходятся, мы будто под колпаком. Снаружи скорее всего хлещет ливень, а здесь достаточно отойти…

Гром заглушил мои последние слова «к стене». Лицо Димитрия вдруг стало серьезным, словно надели на него стальную маску, идеально похожую на человеческое лицо. Он покачал головой. Когда гром прогремел в следующий раз, рядом со мной упало что-то гораздо тяжелее дождевой капли и даже градины. Я наклонился… мелкий камешек. Может, молния ударила в скалу?.. А в следующую секунду грохот заглушил даже раскаты грома. Скалы рушились, падали громадные обломки и гравий, пыль наполняла воздух. Вот почему Димитрий хотел уйти. Надо было послушаться… Инстинкт самосохранения заставил меня прыгнуть в центр, к расколотой глыбе. Рядом все время маячила фигура Норкауса.

— Мертвые скалы, мертвые! — кричал он. — Сами умерли и нас с собой забрать хотят! Нам на погибель — мертвые!

Отверстие вверху быстро расширялось. Нам на головы хлынул столб дождя и быстро прибил пыль к земле. Кажется, даже скалы утихомирились, встретившись с водой. Грохот обвала затих, только молнии сверкали да гром гремел с прежним остервенением. Но выход! Выход был завален сотнями тонн красного камня…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ГОРОД ИЗ ЖЕЛТОГО КАМНЯ

06

Все длилось только одно незримое мгновение. Марсель даже не успел ничего почувствовать. Может быть, только холод немного обжег кожу. Вот он, город, о котором рассказано столько историй, в том числе им самим. Тот, в котором прошла почти половина его жизни, половина, оставившая неизгладимый след в сознании. Многие теперь назовут Марселя сумасшедшим. Многие теперь поставят на него клеймо. Но он переживет и это, потому что пережил уже все то, что перемалывало людские души в кровавую кашу, и остался при этом человеком. Эфолеан Мантус, Навелиин Ренастр, Кен Валлсен, Анатолий Корщеев… Почти в каждом новом месте, будь то город или государство, он назывался новым именем. Но имя родное, данное матерью и отцом Марсель Лавуазье. Марсель — это то, что привело бы простой человеческий ум в смятение и озадачило бы на многие годы. Он, как сам иногда говорил мимолетным подругам, давно перестал быть человеком. Потому что не может человек жить вопреки всем существующим законам и отрицать саму возможность смерти. Марсель отрекся от многого, в том числе и от неизбежного конца, пожертвовал этим ради… ради зерна совершенства, брошенного в его душу. Только прорастет ли когда-нибудь это семя? Когда оно оживет, тогда и станет Марсель Лавуазье тем, кто не нуждается даже во Вселенной, тогда он получит способность творить и вырвется на свободу, и растопчет этот жалкий мир. И станет богом…

Городская стена из желтого камня, зубцы сверху — за ними можно спрятаться от стрел осаждающих. Или, если повезет, от неудачно пущенного катапультой камня. Только небольшого камня — большой разнесет зубец и у него еще достанет мощи, чтобы размозжить голову тому, кто будет скрываться на стене. Ветхие ворота-мост никогда не поднимались, а ров давно иссох и пошел трещинами. В этих трещинах очень любили жить гадюки. Так что, смертельность его ничуть не уменьшилась: в теплый день выложенный камнем ров просто кишел змеями.

Марсель проскользнул по гнилым доскам ворот внутрь, вдохнул запах пустых улиц. Хотя нет, улицы не были пусты. На веревке во дворе болталось белье, стояли у дверей два ведра с водой, лотки на базаре полны товаров… Люди были здесь мгновение назад, а куда делись — неизвестно. Или не было их никогда, а город вместе с его мостовыми и домами просто мираж в пустыне? Поскрипывает дверь на ветру — забыли закрыть, отошли на минутку, забежать в соседнюю лавку, а дверь прикрыть забыли. Только белье на веревке обветшалое, истлевшее, как только держится. Прогнило насквозь полотно. Наверное, если бы не висело, а лежало где-нибудь в углу, так и кишело бы червями. А вода в ведрах застоявшаяся, зеленая, вонючая. И дверь на ржавых петлях, потому и скрипит, а сама вся рассохлась да перекорежилась. А сладости на базарных лотках — так тут вообще лучше промолчать…

Пуст город, пуст уже много лет, много сотен лет. И нет в нем ни единой живой души, кроме Марселя, но он не в счет. Эх, как давно не касались ладони желтого камня, из которого выстроен весь город, как давно не ходили стопы по многочисленным мостовым. И зря говорят, что одиночество угнетает — нет! Неправда это! Не знал настоящего, чистого одиночества тот, кто это сказал! До хрустальной прозрачности чистого от чужих мыслей, от зависти, от злобы, от приторной доброты, от лживого сочувствия никому не нужного. Когда никто не мешает жить, когда никто не плюет в душу и не сыплет туда сахар, когда не лезут в эту самую душу грязными руками и сапогами — вот, что такое одиночество. Нирвана. Сансара.

Марсель сел на каменную скамью. Посреди площади высился фонтан — замысловатая скульптурная композиция с десятком фигур в самых необычных позах. Марсель прикрыл глаза, представив как искрится на солнце вода, льющаяся с рук каменных женщин и мужчин. Фонтан в городе был один. Зато многие улицы и площади украшали искусственные пруды и озера. Теперь они превратились в болота, а вскоре станут просто кучами торфа. Наверное, раньше город был очень красив. Конечно, был. Марсель вспомнил тот день, когда он, раздавленный свалившимся милостию божьей на плечи несчастьем, забрел сюда. Тогда камень был желт, как яичный желток, даже светился на солнце.

Вдоль улиц тянулись рябиновые и каштановые аллеи, кое-где шумели тополя. Деревья жили долго, Марсель ухаживал за ними как мог, но ведь они не вечны. Стража была доверчива, люди приветливы с незнакомцем. К тому же, город — жаль, не удалось запомнить названия — был крупным торговым центром, находился на пересечении многих торговых путей. Сюда постоянно приходили караваны, сплошным потоком шли ковры, кувшины, ткани, драгоценности, сувениры… Такие невиданные дива повидал Марсель здесь, что и не выдумаешь! Особенно хорошо запомнился театр. Нет, театр был не обычный, особый. В небольшом зале свет распределялся таким образом, что в глубине сцена была погружена в темноту и люди, одетые во все черное, орудовали куклами, предметами, одеждами и разноцветным освещением, создавая неповторимое по красоте и экстравагантности представление.

Солнце плыло к горизонту, красный, даже багровый шар. Устало Солнце за день — а ну, попробуй всю землю светом и теплом наделить. Смотрел Марсель на заходящее светило и щемило у него сердце… Томилось в тревожном предчувствии. Пролетела на городом последняя вечерняя птица. Вся природа готовилась ко сну. Близится осень, овладевает миром усталость от жаркого лета, от белых, горячих дней, от жарких ночей, от летнего оживления. Теперь нужно набраться сил для следующего утра, для следующего лета, чтобы можно было опять плясать в бешеном хороводе, без устали кружиться и гореть…

Зажглась на небе первая звезда. Поднял Марсель к небу глаза, отразилась в них ночная чернота да там и осталась. Встал он со скамьи, взвыл от боли внутренней и внешней, от серой тоски, от сознания своей судьбы. Благодарность богам, играют людьми как хотят — то улыбнутся и тогда в глазах горит белый свет, все идет правильно, все идет хорошо. Поиграют да и оставят. И наполняется взгляд чернотой… Марсель согнулся пополам, упал, корчась и брызжа слюной. Крик застрял в горле, стон… стон только и мог пробиться наружу… Полностью потемнело небо, взошла Луна, наполнила ночной воздух серебристой синью. И тогда встал с залитой потом и кровью мостовой… не человек, не Марсель Лавуазье, а демон Марсель. Тот, кто выжег жизнь из Города Желтого Камня. И сорвал вывеску, что была прибита перед воротами, и залил тогда все вокруг человечьей кровью. Той, что не смог вместить в себя, не смог выпить. И этим навсегда отвадил купцов. Теперь торговые пути странным образом изгибаются, чтобы была возможность пройти подальше от Города Желтого Камня.

Голод… Это не обычный голод, когда хочется наполнить желудок, это совершенно особое чувство. Я триста лет не был в шкуре демона. Может, больше, может, меньше. Я не считал. Но то, что все это время я не утолял свой голод, который больше никому ощущать не дано, это факт. Мне хотелось… Пожалуй, тепло мостовой перед воротами сохранилось до сих пор. Я залил ее кровью в первый же день. Кровь доходила до щиколоток. Она текла по мостовой, заполняла ямки и выбоины. Похоже, тогда пошел настоящий дождь из крови.

Я, Марсель, Мефистофель, часть той силы, что вечно хочет зла и… нет, эта часть цитаты не про меня, с огромным удовольствием повторил бы все это. Да, Луна сегодня ночью особенно ярка. Пойти прогуляться, ведь город все равно пуст. Что я найду здесь? Люди никогда не забудут жуткой славы, еще много тысяч лет пройдет, сменятся сотни поколений, прежде чем сотрется из преданий упоминание о демоне, в одну ночь истребившем население большого торгового города, известного во многих странах. Так что, селиться здесь уже никто никогда не будет. Как же все изменилось! Я помню, раньше там, за рвом, начиналась дорога, она бежала через пшеничное поле, пересекала деревню, потом лесок, а уж потом впадала в еще один город. Поменьше и не такой пышный, зато стоявший на реке.

Небо, как там было красиво! Берега реки, обсаженные фруктовыми деревьями, каждую весну будто снегом укрывались. А в августе ветви гнулись от тяжелых плодов. Я не стал трогать тех людей. Никогда на земле не было места лучше того городка! Но прошло очень много лет, все изменилось. Уже не колышется золотое море, дорога искривилась, поросла сорняком, по обочинам темнели громадные татарники — так некоторые называют растение с покрытым колючками травянистым стволом и сиреневым цветком. Видно, на поле все же высадили что-то, с чего хотели получить урожай, но так и забросили на полдороги. Поле заросло сорняком, пшеница выродилась… Зато лесок разросся в настоящий лес. Молодые деревца, тонкие стволы, куда все это делось? Теперь я видел громадные деревья, широченные кроны, слышал мерный шум листвы. Тропинка безнадежно затерялась среди коряг и старых муравьиных куч. Где-то рядом — болото. Слышно по запаху. Да и комары дают о себе знать. Интересно, эти насекомые хоть когда-нибудь спят? Или… Вот уж бестолковые создания! В упор не видят разницы между человеком… и… человеком и мной. Вот он, городок, там, впереди. Серебряно поблескивает лента реки. Она как раз не изменилась, даже изгибы берегов остались прежними. И все так же спокойна. И городок — мирный, спокойный, не огороженный дурацкими стенами. До него — рукой подать. Доносятся голоса, горят окна, ведь еще совсем рано. В былые времена в такую пору, летом, городок не засыпал до самого рассвета, потом утихал на несколько часов и расцветал вновь. Он назывался Мерсенвилль. И сохранил свое название: у дороги, на толстом деревянном шесте висела табличка — белые буквы на зеленом фоне. Как приятно вновь очутиться в знакомом месте… Он такой… беззащитный… Мерсенвилль.

Темные улицы, безлюдные. Может, это от того, что на окраине? Может, Мерсенвилль разросся и теперь стал настоящим городом, ничуть не хуже Желтых Камней? Занял его место? И нет фонарей, хотя там, ближе к центру, стоит желтое свечение. Освещаются только главные улицы. Прямо перед моим носом распахнулась дверь. Я отпрыгнул в тень, прижался к стене, ожидая чего-то. Кабачок «Эфес шпаги Клоррена» с вывеской, на которой изображен рыцарь в доспехах, синем плаще и с узким длинным мечом в руке. Совсем маленький и простой кабачок. Вышел мужик, рабочий, судя по виду, крестьянин. Мужик. Интересно, чей теперь Мерсенвилль? Раньше, помню, на западе стоял замок сеньора Лавфгарра, ему и принадлежал городок. Или теперь уже нет вассалов и сеньоров? Хрен знает, какие времена настали…

Мужик окинул улицу стеклянным взглядом, захлопнул за собой дверь, шагнул в неопределенном направлении. Если он продолжит свой путь по прямой линии, то упрется в стену дома напротив. Небо, как я голоден, как долго я не был в шкуре… Мужик был сильно пьян и не понял, что с ним случилось. Он успел только хрипло вскрикнуть, падая на землю, и взмахнуть руками. И все. Я свернул ему шею, наверное, самый быстрый способ умерщвления. Кровь у него была горьковатая, но после стольких лет человеческой диеты она показалась мне медом… На рассвете я вернулся в Желтые Камни, отяжелевший и усталый. Это все равно, что… а, неважно. Тело мужика я отнес на кладбище и зарыл там. Ну что ж, можно сказать, я его похоронил. Люди всегда делают так — закапывают мертвецов. До сих пор не понимаю зачем? Удобряют землю? Ведь лучше сжечь…

Голова отяжелела от крови, ноги слушались плохо. Я ждал рассвета. Небо светлело чертовски медленно. Мне хотелось поскорее покончить с этим, пока еще плавает в голове туман и ощущения смешались в одну кучу. Сейчас боль будет не такой сильной. Вот, наконец, краешек солнечного диска показался над горизонтом. Древний инстинкт, отсутствующий у людей, заставил меня отодвинуться в сторону, подальше от полоски света, ползущей по мостовой. Но я вернулся обратно. Правда, следил за светом с невольным ужасом. Любая другая тварь непременно умерла бы, испарилась, обратилась в пепел, но я — особый. Раз уж мне не суждено умереть, надо познать жизнь и не-жизнь во всех их проявлениях. Свет подобрался вплотную, обжег ступни и горячая волна боли раскатилась по телу…

* * *

Проснулся я человеком во всех смыслах этого слова: во-первых, в человеческом обличье, во-вторых на душе было легко и светло… Как никогда. Да, никогда еще мне не было так хорошо. За исключением, конечно, часов, которые я проводил в тайваньских погребках, наполненных сладковатым дымом, который нельзя вдохнуть, который сам лезет в легкие и расползается по всему организму. И тогда… Но это не в счет, это все искусственно и неестественно.

Я оделся. Есть мне совершенно не хотелось, а хотелось только прогуляться. И я отправился туда, в Мерсенвилль. Написано море книг по демонологии с описанием всевозможных существ и простых ведьм, а также способов борьбы с ними. Все это средневековая литература, авторами которой были полуграмотные инквизиторы-неудачники. Ни одна такая книга из числа виденных мною не содержит даже капельки правды. Ведьм никогда не жгли на кострах, их место всегда занимали глупые бабы или же сумасбродные девчушки, настоящие сумасшедшие. Или же лица мужского пола. Им все равно нечего терять, дураки были во все времена. Мы же… Мы или стояли на площади в толпе наблюдающих, или подписывали приговор, или подносили факел. Это мы выдумывали изощренные пытки, которыми прославилась инквизиция на все времена. Это мы — кто же еще мог целые дни и ночи проводить в подземельях? — выбивали из людей признание. Часто в числе «обвиняемых» были те, кто насолил чем-то церкви. Или другим высокопоставленным лицам. Или те, кто слишком много знал поговорка «будешь много знать — быстро постареешь» переросла в «будешь много знать — долго не проживешь». И всегда золотым звеном в этой цепи были мы — те, в кого слепо верили, но под чьим началом невольно ходили все от мала до велика.

На улицах царило тревожное оживление: все без исключения сочувственно качали головами и шептали что-то друг другу на ухо, хотя пятьдесят процентов не имели ни малейшего понятия о произошедшем. А произошло вот что — пропал человек. Мелкий землевладелец, он владел небольшим куском земли за городом у реки, бревенчатым домом. Молодая жена металась по улице, поминутно протирая платком воспаленные глаза. Я походил немного, поцокал языком, бросил несколько сожалеющих взглядов по сторонам и отправился в центр. Туда, где площади окружены лавками и кабаками. Где всегда много людей, где есть за кем понаблюдать.

Интересное изменение — мостовую на площади заменили дощатым настилом. Лошадиные копыта гулко стучали по нему, грозя проломить. Но, видимо, доски твердые и толстые. Только — зачем?

Я зашел в пару кабачков, выпил пару бокалов пива — в каждом разное, где светлее, где темнее, где горче, где слаще. Покружил еще немного по улицам, поглазел на витрины и собрался уже обратно, но что-то привлекло мое внимание… Кто-то. Человек. Мужчина, на вид лет… трудно определить, но волосы уже седые. Я его где-то уже видел, только где… Ладно, неважно. Может быть, просто дежа-вю, такое случается довольно часто. Желтые Камни после Мерсенвилля показался огромной пыльной библиотекой, где единственный звук — шорох передвигаемых книг. Вечная тишина. Самый большой дом в мире, ни у кого такого нет. Мой дом целый город, подумать только!

Я прошелся по домам. Искал что-нибудь, что-нибудь интересное, что могло сохраниться после нескольких сотен лет забвения. Книги. Да, здешние люди часто покупали книги. В основном, в Желтых Камнях жили люди образованные, не всякое там… Но книги почему-то все однотипные: романы на розовой бумаге, иногда — исторические романы. Это поинтереснее, только кто знает историю лучше меня, прожившего все, что происходило в мире? Драгоценности — они мне не нужны. Продать? В принципе, никогда не знаешь, когда понадобятся деньги. Можно, можно собрать драгоценности и разом… нет, лучше частями сплавить торговцам. Пригодится. Все, больше в домах искать нечего. Все остальное давно истлело, рассыпалось плесенью. Или вынесли вкрай осмелевшие воры. Я выбрал какую-то книжицу и уселся ждать заката.

Вечером я опять отправился в Мерсенвилль. Жаль, Луны сегодня не было. Небо заволокло тучами до самого горизонта. Но мне все равно. В темноте я вижу так же ясно, как люди на свету. Добыча не шла в руки, как вчера, пришлось ходить по улицам, выжидая неосторожного пешехода. Хотя, нет, неосторожного — неправильное слово. Запоздалого… Удача повернулась ко мне лицом только заполночь. Уже погасли окна, затих говор за дверями, улицы залила тьма и тишина. И я, уже отчаявшись, хотел было лезть в окно и вершить свои дела… когда наткнулся на алкаша, уснувшего прямо на мостовой. Этот был вообще!.. Почти мертв, жизнь едва теплится. Я никогда не думал, что так можно упиться. И кровь у него на вкус была отвратительной! Меня едва не вырвало! Как можно так гадить свой же организм? Оказывается, можно.

Сдерживая тошноту, я поплелся обратно.

— Стой, — темный силуэт вырос прямо передо мной.

Так неожиданно, что я усомнился, человек ли это. Да, человек… этот тот самый, с седыми волосами, я видел его днем! И откуда столько смелости? Он знает, с кем имеет дело?

— Ты что это, человече? — эх, жаль, нет Луны, я б ему показал личико…

— Зря ты, Марсель, к былому вернулся. Ведь жил человеком.

Голос! Норкаус! Этот голос долго звучал в моих снах… Я похолодел от ужаса. Мне тут же захотелось испариться, убежать куда-нибудь, скрыться… От этого человека нельзя скрыться! Лучшая защита — нападение, мой единственный, крохотный шанс… Но черная рука неумолимо взметнулась, целя мне в лицо. Что-то горячее ударило в глаза, удар отбросил меня на мостовую. И силуэт навис надо мной. Меж пальцев свисал шнурок и крохотный металлический талисман. Странный символ, но сила в нем — молодая, буйная, такая может сломать что угодно. Меня — тем более. Я попытался заслониться ладонями, но он ударил, широко размахнувшись. Шнурок был для меня подобен секире. Огненному топору бога-громовержца, карающего за непослушание и отступничество. Ночь погасла…

07

Я долго ходил кругами, глядел на камни, которые погребли нас под собой. А Димитрий сел прямо на землю и не желал ни думать, ни двигаться. Отчаяние доконало его? Я просто еще не осознал всего произошедшего, это всегда так, понимаешь только потом, вначале все кажется обычным и безобидным. Наконец, мне это надоело.

— Димитрий, вставайте! Надо выбираться! Слышите! Он лишь мотал головой, тупо уставившись в землю. Я бил его по щекам, дергал за волосы — никакой реакции, он был похож на психа, которого накачали всякой психотропной дрянью. Взяв за подбородок, я поднял его лицо кверху и заглянул в глаза. Мне стало страшно. Лучше бы я не видел этого. Лицо без выражения всегда вызывает страх или хотя бы недоумение. Глаза Норкауса — пусты, мышцы лица непроизвольно сокращаются, складываются в гримасы. Нечто, похожее на приступ эпилепсии, только не бьется он в судорогах и не брызжет пена изо рта. Может быть, это другая нервная болезнь? Но раньше я такого за ним не замечал… Надо подождать, если это приступ, то он пройдет. Если же это последствие шока, то мы обречены.

Дождь закончился, небо расчистилось, в наш каменный мешок заглянуло солнце. И заиграло на мокрых камнях. Встал в воздухе пар, видно было, как плывет он над землей и ползет по скалам. Что же делать? Разобрать завал — нереально, тем более вполне вероятно, что скала просто развалилась там, где проходила щель-выход. Карабкаться наверх? Я осмотрел уцелевшие скалы — почти отвесная стена, кольцом вокруг меня, еще и мокрая. Но влага испарится… Копать? Еще более глупо. Кто знает, как глубоко корни этих скал. Выходит, только лезть через верх. Но что тогда делать с Норкаусом? Как поднять его тело на такую высоту?

Солнце усердно разогревало остатки Красной скалы. Вот уже и высохла шершавая поверхность. Я осторожно ступил на груду обломков, взошел на ее верхушку. Уцепиться практически не за что, только мелкие выступы. Но, говорят, в экстремальной ситуации в человеке проявляются вовсе нечеловеческие способности. Я с огромным трудом дополз до середины, прилепился к стене, будто паук, и поглядел вверх — заманчиво сияло синее небо в обрамлении солнечного света. На край жерла, иначе и не назовешь, села пичуга. Интересно, как ее зовут…

Все внутри меня похолодело и сдалось в один тугой и до безобразия липкий ком. Кажется, этот комок тяжелее всех этих скал вместе взятых. И он тянет меня вниз, отрывается от скалы… Время растянулось, все движения вокруг меня стали чудовищно медленным — пичуга уже, наверное, минуту поднимала крылья, чтобы взмахнуть и взлететь. Я рванулся вперед, к скале, вцепился в камень пальцами, сжал так, что на коже выступила кровь. Вот он, выход, еще немного вверх, пока не иссяк порыв!.. Когда голова перестала кружиться и время потекло с обычной скоростью, я уже сидел на узкой кромке. Внизу паровала мокрая земля и сидел, качаясь, Димитрий Норкаус.

Через два часа я уже вернулся с мотком прочной веревки и двумя помощниками — спасать мирата вызывался каждый второй, а каждый первый был просто уверен, что пойдет он. Это не благородство, отнюдь: каждый надеялся на благодарность мирата, например, освобождение от налогов, если не пожизненное, то хотя бы на год. Они оба работали на шахтах сеньора Каприццио. Он очень гордился богатой примесью римских кровей в своих жилах и считал себя хозяином половины мира. Правда, по мере приближения к Красным скалам, храбрость шахтеров потихоньку улетучивалась. Они все чаще оглядывались, бросали друг на друга опасливые взгляды. Я боялся, что они могут в любой момент все бросить и сделать ручкой, забыв и о налогах, и о мирате. Но этого, слава Небу, не случилось.

Мы благополучно дошли до скал, представлявших собой довольно плачевное зрелище. Громадные трещины, груды обломков — вот то, во что превратился массив за одну только ночь. Видно, и от молний скалы тоже пострадали: тут и там виднелись оплавленные грани. Камень плавится! Подумать только, какая же мощь заложена в молнии, что плавит даже камень! Наверное, от человека не осталось бы даже пепла. Взбираться наверх было уже сложнее, особенно неуклюжим рабочим. Они привыкли к ограниченности движения, в них не было необходимой ловкости. Они ломились по камням, как два медведя. И каждый раз мое сердце проваливалось глубоко, куда глубже пяток, когда за ними с грохотом осыпались камни.

Я первым заглянул в дыру. И увидел Норкауса, он уже не сидел, раскачиваясь, он ходил по своей камере.

— Димитрий! — он поднял голову, сощурился, видимо, яркий свет причинял боль его глазам. — Держите веревку!

Один конец каната держали мои помощники, а другим обмотался Норкаус. И мы, медленно и осторожно, подняли его. Димитрий был бледен, а кожа его холодна, холоднее льда. Я заметил, что он едва держится на ногах и поспешил доставить его в город.

Димитрий сидел на кровати, держал в руках чашку с дымящимся чаем, смотрел в стену. Бледность уже оставила его лицо, в движениях появилась твердость и уверенность. Да и по всему было видно, чувствует он себя гораздо лучше. Чем тогда, на камнях, когда он был холоден, дрожал то ли от холода, то ли от страха, то ли от слабости. Широко распахнутые глаза, бессвязный говор, непроизвольные движения. Я сел напротив.

— Что с вами произошло? — наверное, в десятый раз спросил я.

— Ничего… Я просто смотрел, следил, слушал. Меня там вообще не было и нечего было меня бить и таскать за волосы, ты только мешал.

— Вы ужасно выглядели.

— Да и чувствовал я себя не лучше. Я чуть было не умер там, зато сумел проследить за Марселем, узнать, где он.

— И?

— Не так уж далеко. Прыжок занял бы всего мгновение, если найти хорошее место. Марсель, поганец, сжег все, что было в скалах. Но и прыжок был отличный, моментальный, не занял времени вообще!

— Как такое может быть? Все, что ни делается, требует времени.

— Смотря что делается. Говорю же, Марсель использовал колоссальное количество силы, а подобная операция… В общем, аналога ей просто не существует, это действие с тонкими материями. Тебе это трудно понять. Прыгнуть отсюда у нас не выйдет, надо искать другое место…

* * *

За Красными скалами лежала пустыня. Именно отсюда приходил горячий сухой ветер, редко, правда, но приходил. В жаркое лето, когда Солнце и не сходило с небосклона, только, пожалуй, на несколько часов — на ночь. А в остальное время безжалостно жарило землю. Вот тогда и приходил ветер, словно довесок ко всем несчастьям. И выжигал все оставшиеся посевы, высушивал землю до такого состояния, что она даже не каменела, а рассыпалась под ногами. Идешь, а она крошится…

Пустыня не имела имени. Или имела, но у народов, живущих по другую ее сторону. Каменистая почва со следами соли, песка совсем мало и тот снесен в большие холмы-барханы. Кое-где — редкие колючки, в высоту сантиметров десять, зато корень, я слышал, может быть до пятнадцати метров. В воздухе висел запах раскаленного камня — один раз такой услышишь и на всю жизнь упомнишь, совершенно особый запах, сравнить не с чем. Может быть, только с запахом земли в этой же пустыне. Земли, которая давно перестала быть почвой, а превратилась в одну гигантскую растрескавшуюся глыбу. Даже осенние и весенние дожди не могли возродить в ней жизнь.

С собой мы взяли много воды и гораздо меньше пищи. Еду, как сказал Норкаус, можно найти даже в этой пустыне — сверху неприметное такое растеньице, а корень у него как арбуз. Размерами. А по вкусу сырая репа.

Шли мы целый день, только один раз остановившись на отдых у огромной выглаженной ветрами глыбы. Скудная тень не давала прохлады, но защищала от лучей Солнца. Вообще, удивительно, насколько разнится климат в пустыне и в долине с той стороны скал! Непонятное природное явление! Здесь — настоящая Сахара, даже жарче и суше, а там — обычная осень средней полосы. Норкаус говорил, что в этом мире есть гораздо более необычные странности и что на эту внимание обращать вообще не стоит. Здесь и день длиннее, и Солнце поднимается выше, словом, все не так. Не так, как должно быть. Может быть, если хорошенько посмотреть, можно увидеть, что эти регионы разделяет нечто большее обычных скал?..

Вечером пустыню залил багрянец. Все стало темно-красным: и небо на западе, где висело, как яблоко, солнце, и камни, и барханы, и сам воздух. Оптический эффект. О таком нужно в учебниках физики писать как о чудесных явлениях в природе. Ведь на нашей Земле такого не увидишь — нет там света, способного окрасить воздух.

Костер разводить было не из чего да и незачем: камни так нагрелись за день, что можно было спокойно класть еду на них. Только хлеб, сушеная рыба и мясо сами достаточно разогрелись в наших мешках. Я боялся, что хлеб зацветет, покроется бело-зеленой плесенью. Тогда придется выбрасывать большую часть наших запасов, не будешь ведь есть эту гадость! Хорошо, если он высохнет. Сушеные лещи истекали жиром. Это от температуры. И я в очередной раз укорил Норкауса за неправильность выбора: ведь рыбу прежде чем сушить, солят, после нее нас будет мучить жажда. На что Димитрий ответил: «Больше взять было нечего, другая еда испортилась бы уже к полудню».

Мы поели, завернулись в одеяла и легли спать. Завтра нужно встать пораньше, пока не жарит солнце и успеть пройти как можно больше… Малиновый огонь взрывает тьму. Он словно исполинский клинок, режет, мечет, рубит, рвет все на части. Столб огня прыгает в темноте, высвечивая камни, деревья, людей, дома. Он исходит с небес. Звезды, слившись в одну, пали на землю разрушительным пламенем. О Боги, о великое Небо, нет! Огненный палец втирает в землю все, до чего может дотянуться. Люди заходятся в криках и падают ниц пред перстом богов, а через мгновение они лежат, растертые в пепел…

* * *

Ведьма устало вздохнула. Видно, ход отнял много сил. Зато она добилась успеха. Вскоре герои — ее и Свона — встретятся и тогда не обойдется без схватки. Возможно, насмерть. Это исход игры. Или нет? Что скажут Боги-судьи? Они создали прекрасный мир. Полный, многогранный, почти настоящий. И Ведьма, и Свон пытались внести в него что-нибудь новое, что видели вокруг себя. Они создавали его максимально похожим на реальность. Свона тоже охватил азарт. Он видел, к чему ведет Ведьма. И сам хотел испытать своего персонажа на прочность. Во что обернется их схватка? Ведь единственно ради этого и творилась Вселенная под куполом Сферы. Следующий ход…

* * *

Ночью поднялся ветер. Сильный, жесткий и удивительно холодный. Мне казалось, что в таком месте попросту не может быть холодно… Я поежился и встал, плотнее кутаясь в одеяло. По небу неслись редкие облака, висела Луна, заливая пустыню мертвенным светом. Димитрий… Он давно не спал, он ходил кругами, подбирая с земли камни и выкладывая из них окружность. Когда круг был завершен, он посмотрел на меня; видимо, Димитрий не заметил, что я проснулся и хотел меня будить.

— Подойди сюда, — сказал он, сам встал в центр круга, а мне велел встать рядом. — Вот, я нашел место. Чувствуешь силу? Она струится здесь, идет от земли, от камней к самому небу. Она везде, чистая, сырая сила. Абсолютная энергия.

Я и вправду почувствовал что-то. Не могу точно сказать что. Оно просто было и я знал, я ощущал его. Димитрий велел мне расслабиться и не сопротивляться — чему? Хорошо, я стоял спокойно, глядя в звездную даль и думал о чем-то отвлеченном.

— Нет! — Норкаус вскрикнул гневно. — Ты делаешь неправильно. Расслабься и не сопротивляйся, я же сказал. Думай об этом, пусть оно войдет в тебя. А ты не даешь силе завладеть тобой.

Сплошные загадки, неужели нельзя говорить понятно… Я попытался вновь ощутить прикосновение этого, что Димитрий называл силой. И вздрогнул от неожиданности: оно накатывало волнами, оно колыхалось в воздухе подобно мареву в жаркий день. Такое ощущение, словно стоишь по шею в воде и море, волнуясь, колышет тебя из стороны в сторону. Норкаус зашептал… Но его шепот казался мне криком, от него все внутри дрожало: желудок явно пытался вывернуться наизнанку, а сердце давно и безнадежно сбилось с ритма, трепыхалось, скакало из стороны в сторону. В голове поднялся гул. Пустыня поплыла по кругу, расцвела радужными фонтанами.

И тут Норкаус закричал по-настоящему, во всю силу легких. И мир провалился в никуда… Я не знаю, сколько это длилось, но прошло совершенно без ощущений. Я просто заснул на какое-то время, а проснулся уже в другом месте. Посреди поля, заросшего наполовину пшеницей, наполовину сорняком. Там, где поле, оканчивалось, стоял город, окруженный стеной из желтого камня. А сзади шумел лес.

— Быстро! — Димитрий рванулся в сторону леса. — Быстро, говорю, чего стал!

Ноги побежали сами. В голове еще кружилось, чередовались обрывки картин каменистой степи и желтого города. Даже в свете Луны стена имела цвет яичного желтка. За лесом стоял еще один город. Не каменный, приветливый, обычный городок. И плавно изгибалась под ним река.

Норкаус мчался, не разбирая дороги, миновал табличку «Мерсенвилль», текст которой был написан латиницей. На улице я заметил темную фигуру. О, Небо! Что угодно, но не человек! Демон, мифическое чудище, но не человек! Но глаза его вспыхнули ужасом при виде Димитрия. Оно упало на мостовую… Нет, это Норкаус ударил его, а потом занес над ним руку с чем-то на шнурке и ударил…

Я стоял, оцепенев, а Норкаус хлестал его, и демон вопил, Небо, как он кричал!.. Загорались одно за одним окна, люди выбегали на улицу, крестились, зажимали рты. От раскрытых окон и дверей на улице стало светло. Да, это настоящий демон, как на картинах в церквях и старинных книгах. В руках Норкауса поблескивал металлический значок, привязанный к шнурку. Именно им он бил демона. Потоки черной крови текли по мостовой, кровь дымилась, кипела, по ней бегали язычки пламени. Черная, будто смола…

Один последний вопль, с которым не могли сравниться все предыдущие, вознесся к ночному небу. Существо растянулось на мостовой, раскинув руки в стороны. Оно было мертво. И все вспыхнуло синим огнем! И кровь, и уродливое тело, все было охвачено пламенем. Горело оно всего пару секунд, после чего рассыпалось черным пеплом. Ветер подхватил его и унес — к далеким горам, к лесу, к городу из желтого камня. В ту же ночь городская стена рухнула, дома рассыпались. Город превратился в руины. Желтая груда. В тех камнях очень любили селиться гадюки…

* * *

Ведьма улыбнулась одними уголками губ. Она проиграла, но игра была честной. Здесь все подчиняются одним правилам, а наказание смерть. Но Боги-судьи не спешили оканчивать игру.

— Нам понравился мир, который вы создали, — прогудел голос, он очень похож на настоящий. Хотите ли вы сыграть еще одну партию на этом же поле?

Взгляды Свона и Ведьмы встретились. Взгляд Свона горел азартом, а Ведьмы — желанием отыграться. Конечно, они хотели! Игра продолжилась. На этот раз она была гораздо более многогранной. Игроки отшлифовали мир почти до кристального совершенства. Ходы изжили свое, теперь игра шла в реальном времени. И каждый игрок держал в своих руках по сотне, по тысяче различных персонажей… И в игру было введено еще одно новшество.

2: ИСХОД

Представьте: человек исчез с планеты…

Куда и как — признаться, сам не знаю.

И звери, наконец, поверив в это,

пошли гулять… И их не убивают!

Плющом увиты, рушатся заводы,

в траве поют непуганные птицы,

а через век — глядишь! — речную воду

олени пьют без страха отравиться

и умереть от ядохимиката…

Гудят леса, пустыню вытесняя,

и по утрам восток багряно-матов,

а что ни ночь — завеса голубая

висит в степи до самого рассвета,

полынь-траву прохладной лунной студит…

Представьте: человек исчез с планеты…

И успокойтесь. Этого — не будет!

Лев Вершинин

ВСТУПЛЕНИЕ

Мир застыл в ожидании. Если взглянуть на него с точки зрения Мироздания, все в мире людей остановилось. Им казалось… они думали… но это были только иллюзии. Жизнь замерла — все ждали чуда. Человечество ждало чуда с самого момента своего зарождения. Когда в маленьком и несовершенном мозгу предчеловека мелькнул первый проблеск сознания, он стал ждать чуда. Это заложено природой в саму суть нашего естества. И все время мы ждем. Пришествие кометы, взрыв звезды, рождение сверхновой, новые звездные цивилизации, конец света — мы ждем, мы жаждем всего этого. Мы страстно желаем, чтобы жизнь бурлила и пенилась, а не текла спокойно. Остальное — противоестественно.

Прогремел гром на границе тысячелетий. Прогремел — и ушел, так и не успев положить начало буре. Человечество с трепетом душевным отодвинуло тяжелый, для кого-то — непомерно тяжелый, засов и вдохнуло свежий, пахнущий озоном и бензином, новой жизнью и звездами воздух. Свершилось! Человек ступил в новое тысячелетие…

Двенадцать лет прошло с момента общей эйфории — начала второго тысячелетия, прежде чем человечество смогло по-настоящему шагнуть в космос. Нет, были, конечно, попытки протянуть руку вверх еще в двадцатом веке, но они остались лишь попытками. То есть, смысла в них не было ровным счетом никакого. Хотя, нет, ведь они послужили фундаментом для последующего развития. У двадцатого века было много эпитетов. Его называли и веком атома, и веком скоростей, и веком космоса. Многие помнят ту эйфорию, что охватила людей после того, как человек сумел впервые выбраться из голубой атмосферы. Так всегда, коснешься чего-то ранее неизвестного, приоткроется завеса тайны — и уже море возможностей, и все в твоих руках. И проблемы, встречающиеся на пути, кажутся неприступными скалами. Но, благодаря упорству и настойчивости, дело, наконец, сдвинулось с мертвой точки…

ЗЕМЛЯ, БОСВАШ, 15.40, ВРЕМЯ — ОБЩЕЕ СРЕДНЕЕВРОПЕЙСКОЕ. 08.05.2023

Лаборатория — большая квадратная комната, разделенная на шесть одинаковых ячеек прозрачными перегородками. В каждой — койка и куча всяческой аппаратуры. Лаборатория принадлежит научному центру, ЦИМ, именно здесь проходят конечную стадию подготовки пилоты всех пяти классов. Здесь, в этом отделении разместилась бригада нейропрограммирования. Вот в таких лабораториях и проходят наши мозги через мясорубку импульсов различной частоты и силы.

Доктор Хелен Фаммер. Ее ласковые руки лепили мне на лоб электроды, опутывали меня всего проводами. В первый раз было так больно, что я кричал без умолку и бился в конвульсиях. Мне весь сеанс кололи релаксанты и, наконец, привязали ремнями к койке. Синие полосы от ремня до сих пор не разошлись… Во второй раз уже было полегче. И боли такой не было, и вел я себя поспокойнее. Конечно, себя я не контролирую во время сеанса, но говорили… Сегодня третий раз. И я с содроганием вошел в лабораторию. Четыре ячейки — заняты. На койках покоятся подрагивающие тела в паутине проводов, облепленные электродами. На лбу и затылке каждого висит «краб» — такая штучка, которая тонкими иглами впивается в кожу, доходит до нервных окончаний и действует, можно сказать, напрямую. Меня пробрала дрожь от мысли, что холодная железяка без всяких признаков души будет копаться у меня в нервах. Но основой страха служили рассказы пилотов об окончании подготовки. Когда, мол, под кожу на шее, над шейными позвонками вживляют контроллер, психочип. Все, с этого момента человек перестает быть человеком. Эмоции исчезают. Вернее, попадают под контроль этого устройства, следящего одновременно за импульсами, исходящими от мозга, кровяным давлением, температурой тела. Если какой-либо показатель выходит из рамок допустимого — психочип возвращает все на свои места. Но происходит эта операция под гипнозом, то есть пилот, по идее, помнить ничего не должен. Большинство и не помнит, но кое-то слабо поддается гипнозу, это ведь не скальпелем по нервам. И память остается. И остается нестерпимая боль, когда иголки-электроды пронзают плоть, касаются нервных окончаний, когда чип проводит тест проверяет способность мозга работать с ним совместно. И это хуже всего.

Доктор Фаммер заметила меня еще у самых дверей. Ведь лаборатория просвечивается насквозь, видно все, от стенки до стенки. Она улыбнулась мне сквозь перегородку, встала из-за стола, подошла.

— Здравствуй, Майк, — поздоровалась она.

Наверное, их обучают на курсах психологии: как и когда улыбнуться, в каком тоне разговаривать и прочее. Каждое ее движение, каждое слово внушало уверенность в том, что все прекрасно, все нормально, все идет, как положено.

Доктор Хелен посмотрела в записную книжку.

— У тебя еще два сеанса? Вместе с сегодняшним? Прекрасно. Пойдем.

Она отодвинула пластиковую занавеску и подошла к приборам. Загорелись индикаторы «Power on», высветились цифры отсчета времени, напряжения.

— Раздевайся, ложись.

Я снял рубашку, туфли, носки, подкатал штанины и лег на койку. Черт, как всегда холодная! Холодный полиэтилен… Доктор Хелен налепила мне на лоб два диска — это чтобы снимать показатели мозговой деятельности и прервать сеанс в случае чего. За дисками последовали маленькие круглые присоски на лоб, на виски, на затылок, на шею, руки, ноги, ступни… Кругом, кругом сплошные датчики и электроды. В конце доктор посадила на лоб — разве там осталось свободное место? и затылок по «крабу». — Готов? — спросила она, задержав руку на ряде выключателей. Готов ли я? Готов ли я в очередной раз пережить жуткую промывку мозгов? Мегабайты информации, перерабатываемые специальной аппаратурой, чтобы закачать мне в мозг… Прямо, прямо… В самый мозг… Боже, как это… противно! Но необходимо.

— Да… — Я не вижу, чтобы ты расслабился. Успокойся, расслабь мышцы, закрой глаза. Или вколю релаксант!

Ну да, этот ваш чертов препарат просто лишает возможности двигаться. А потом мышцы ноют, содрогаются в конвульсиях… Нет уж, хватит с меня!

— Я полностью готов…

«Готов» потонуло в вязком гудении. Гул вливался в меня через множество электродов. Он наполнял меня… Но это только начало. Сейчас, сейчас войдут электроды «краба». О-о, если бы я мог кричать! Я бы заорал во все горло! Я бы сорвал с себя эту пакость, сжег, растоптал, разнес на куски всю лабораторию. Ощущение такое, будто в твой затылок вверчивается раскаленное сверло! Неужели нельзя придумать способ погуманнее? Я знал, что тонкие, почти невидимые проводки сейчас вонзаются в мой спинной мозг. Микроскопически тонкие, тронь пальцем — и не останется даже следа.

Все, внешний мир исчез, испарился. Остался лишь голос, внушающий необходимые пилоту знания. Хотя, голос — это плод моего воображения. Мозгу так легче воспринимать информацию…

«Raven», торговое судно класса «3», устройство… принцип действия… Стандартный трансфер, работает от обычных батарей. Трансфер… устройство… принцип действия… возможные неисправности… Точность и процент вероятности промаха зависит от расчетов, которые производит бортовой компьютер при помощи специального программного обеспечения. Необходимые параметры: координаты точки отправления, берутся с показаний бортовых датчиков и радаров, и координаты цели, берутся из баз данных, звездных карт. Расчет максимально короткой траектории прыжка… Используемые параметры: напряженность полей, объемы инородных тел в не-пространстве, расчетное и прошедшее время, длина прыжка, радиус дуги, описываемой в не-пространстве для достижения обычных координат цели…

Уродливая рожа. Это — враг, с ними человечество встретилось около года назад. Они — воинственная раса, полностью милитаризованная. У них нет культуры, нет ничего, они знают только постоянную войну. У них нет гражданского населения. Они называются «валвари». Их герб две винтовки, окруженные кольцом огня. Они — единственная разумная раса, которую нам удалось встретить. Они — гуманоиды. Наша задача — убивать валвари…

Сознание вернулось настолько быстро и неожиданно, что было похоже на мгновенную вспышку или взрыв — удар света. Я открыл глаза и увидел лицо доктора Фаммер. Она снимала с меня присоски и диски. Наверное, я застонал, потому что доктор приподняла мою голову и поднесла к губам стакан с водой. Очень кстати — горло судорожно сжималось от сухости.

— Ничего, ничего, — заботливо прошептала она, — все могло быть хуже. Гораздо хуже. Ты молодец, Майк, ты прекрасно держишься, другим сеансы даются много тяжелее. И сегодня ты перенес процедуру легко. Это означает успех! Слышишь, Майк, пей, это успех! Ты подходишь. Сегодня твой первый день, der erste tag, твой первый настоящий день!

Хелен по матери была немкой и унаследовала от нее некоторую угловатость, которая полностью компенсировалась второй, испанской, отцовской кровью. Она порой забывалась и начинала говорить по-немецки или испански, потом смущалась, извинялась и повторяла сказанное. Она повернулась и поглядела на приборы. Несколько зеленых кривых бежало на черных экранчиках.

— Herz… herz… — повторяла Хелен, следя за кривыми, — твое сердце немного не в порядке, но это не столь важно. Небольшая аритмия может быть последствием сеансов и пройти со временем. Ты молодец, Майк!

Она вдруг нагнулась и звонко поцеловала меня. Потом засмеялась и моментально слетела вся немецкая серьезность. В темно-карих глазах плясали озорные огоньки.

— Зови мне просто — Хелен, без всяких «доктор» и «мэм», сказала она и оставила меня одного в квадратной ячейке.

Лекция по тактике была, как обычно, скучной. Голос лектора звучал монотонно, однообразно. Я порой думал, а не пользуется ли он этими дурацкими «мышеловками», что отрубают эмоции? Психочипами. Очень уж похоже. Но я понимал важность вычитываемого материала. Хотя, он никогда не пригодится в реальных условиях, все это придется сдавать на экзамене. А провалю я его — и полетят к чертям мои мучения в камерах нейропрограммирования. Всю жизнь я проработаю ассенизатором, буду выгребать дерьмо из закоулков цивилизации и видеть по ночам кошмары о торговых судах класса «3», потому что не изменить сознания, изгаженного приборами…

В группе нас было всего пятнадцать человек. Двое постоянно болели, один просто не очень любил лекции, в итоге — двенадцать. Половина аудитории. Все у преподавателя на глазах, поэтому все вынуждены писать конспекты, изо всех сил стараться успеть за голосом лектора. «К крейсеру класса „2 — Гепард“ подходить необходимо сзади, где он лишен всякого вооружения, и где защитное поле втрое слабее…» — какой смысл во всей этой теории? Ну, встречусь я с крейсером, пусть даже в самый первый мой вылет, ну буду знать все это… перепугаюсь, растеряюсь, мне в глаз попадет пылинка, заволочет зрачок слеза все, что угодно может случиться, и тогда не поможет даже доскональное знание теории. Необходимы боевые рефлексы, необходимо чутье, чтобы почуять приближение противника еще до того, как корабль покажется на экране радара. Ничего этого не найдешь в аудитории…

Звонок! Преподаватель еще что-то говорит, договаривает, но никого он уже не интересует. Мы рвемся в коридор, размять затекшие ноги и зады, пройтись на первый этаж. Там — миниполигон, где нас учат приемам стрельбы из разных типов оружия.

Снова звонок. Как в школе. Несколько минут все той же теории, но уже легла тяжесть рукоятки в руку и существует только центр мишени. «Шершень-103», настоящий зверь. С таким оружием можно смело идти в любое сражение — режим «автомат» разнесет в клочья катер класса «5». Это гарантированно. Тридцать пять специальных патронов, кумулятивный заряд — у каждого второго, так они сложены в обойме: разрывной-кумулятивный. Мишень — метровой толщины стальная плита десять на пять метров. Так далеко, как только возможно — нам нужно тренировать зрение и умение вести прицельный огонь на любых расстояниях. Хотя, с такой штучкой задача кажется детской…

Я мягко, с удовольствием нажимаю спусковой крючок и слежу за миниатюрным снарядом, устремившимся к цели. Вот он, летит, тянется за ним полосочка сизого дыма… И врезается точно в десятку! Плита выгнулась, но осталась цела, ее не разворотило мощью. К следующему занятию мишени выровняют, а нам теперь можно потренироваться на обычных «Джокерах»: девять миллиметров, нормальная пуля. В общем, обычный пистолет.

А потом — домой, домой, отдыхать и блаженствовать на диване любимейшее занятие студентов всех времен и народов. Смотреть телевизор, смотреть в окно, читать книжку — все, только бы не думать об учебе. И все бы хорошо, да койка откровенно пластиковая и сосед с небольшим прибабахом: имеет обыкновение возвращаться с занятий заполночь, принося с собой запах коньяка или водки, когда как. И еще целый букет всяких запахов, но все они меркнут перед благоуханием алкоголя. Он француз, Поль, только вот не унаследовал исконно французскую любовь к легким винам. Он приходит, шаркая ногами, захлопывает дверь и падает на койку. Через минуту по комнате разносится раскатистый храп — признак здорового, просто немного подгулявшего организма. Я просыпаюсь, смотрю в темное окно, слушаю некоторое время периодичный стук — электробус, потомок трамвая, проезжает прямо под окнами общежития. Успеваю представить себе, как тоскливо и мрачно на душе у водителя. И засыпаю вновь, ведь завтра вставать. Иногда мне снятся сны. Очень редко. Очень…

ЗЕМЛЯ, БОСВАШ, 7.25, ВРЕМЯ — ОБЩЕЕ СРЕДНЕЕВРОПЕЙСКОЕ 09.05.2023

Этого утра мир ждал целых пять лет. Как когда-то — самого знаменательного события в истории человечества. На сегодня был назначен запуск первого межзвездного линкора класса «1». Это было лучшее судно на Земле, лучше него просто не существовало. Оставалось надеяться, что валвари тоже пока не придумали чего-нибудь более совершенного. Сверкающая громадина на взлетном поле. Линкор опирался на ажурные стальные башни, каждая из них была подобная архаичной Эйфелевой. От одного вида корабля захватывало дух… Что уж говорить об огневой мощи. Вот команда пилотов, которые поведут этот первый в своем роде памятник человеческой мысли. Сколько гордости в их лицах!.. Конечно, их имена вскоре будет знать каждый ребенок, их внесут в учебники, не одну тысячу раз повторят по телевидению.

Мы все смотрели на них, на корабль, и пилоты казались богами в оранжевых комбинезонах… Им казались. Мне претило обожание в любой форме. Взревели двигатели, повалил серебристый дым, заволок панораму, но сам корпус линкора остался на виду — гора над туманом. Через несколько секунд он, сочетающий в себе функции ракеты-носителя и самого корабля, устремится к небесам… Рев нарастал, становился все громче и вот — ударила в уши звуковая волна, взбурлило пламя… Казалось абсолютно невозможным, что вот такая громадина в принципе может подняться… Разошлись опорные башни, а затем и вовсе оплыли на бетон, расплавленные огнем дюз. Настоящее чудо! Подобное зрелище может довести до сумасшествия. Мы наблюдаем за стартом через множество защитных экранов и на большом расстоянии от космодрома, а представить только, как это выглядит вблизи!.. Тревожно запищал рентгенометр-брелок в кармане. Хорошо, что между нами и кораблем защита, и та не может противостоять радиации. Рядом с космодромом выгорает все, земля превращается в пепел, она уже не земля, а прах. Огненная стрела в небе, все выше и дальше. Когда судно выйдет из атмосферы, большая его часть, носитель, отделиться и либо сгорит в атмосфере, либо так и будет кружить на орбите. Все… А в Академии сегодня экзамены. Выпускные экзамены. И я, как честно проучившийся все шесть курсов, вскоре получу удостоверение пилота класса «А». Если, конечно, не провалю экзамен…

Всеобщий, всеохватывающий мандраж — у нас, у шестого курса, сегодня один из самых ответственных экзаменов в жизни. Сегодня решается наша судьба — либо класть в нагрудный карман серебристую карточку со своей фотографией, либо идти куда-нибудь в шахты. Тактика. Этого экзамена я не боюсь — с преподавателем мы в хороших отношениях, все шесть лет я усердно показывал, что хочу учить тактику ибо это «наиважнейший из предметов». Все проходит гладко, несколько вопросов, несколько заданий на логическое мышление и — пятьдесят баллов. Теория навигации… Преподаватель — бывший пилот, правда, класса «В», однорукий старик с седыми короткими волосами. Билет, как назло, тринадцатый. Знание карт… карты мы знаем. Именно этот экзамен вызывал у меня наибольшие опасения. Но раз все нормально, значит уже можно радоваться. Остальные три круга Ада я прохожу без всяких проблем, хотя и не забираю на каждом экзамене по «полтиннику». Всегда есть, к чему прикопаться, а так как пилот, тем более такого класса, должность ответственная, поблажек нам никаких.

Уже в конце дня, уставший до чертиков, я выхожу из здания Академии, сопровождаемый завистливыми взглядами тех, кто не сдал, и иду в родное общежитие. Только потом, позже приходит облегчение, я начинаю понимать, что все уже, отбарабанил… А вечером, естественно, праздничный фуршет! Есть такая старая поговорка: «Если у тебя депрессия, иди к студентам после сессии». Празднование успешного окончания наших шестилетних мук в стенах Академии затмило все прежние представления о торжествах… И все же немного грустно. Что ни говори, а наши задания — это все чепуха. Ведь мы теперь военные, пилоты наивысшей квалификации. И ждут нас задания боевые…

* * *

Академия обязывалась трудоустроить всех своих студентов, у которых хватило мозгов и терпения окончить хорошо или даже отлично. Я окончил отлично, и мне дали только один день на отдых. Через день надлежало идти в местный призывной пункт, показывать бумагу, выписанную деканом и… От одного, последнего, сеанса нейропрограммирования я все-таки отвильнул. Естественно, благодаря двусмысленным отношениям с доктором Фаммер, которую я с ее полного согласия именовал просто — Хелен. И правильно сделал. Многие, кто вроде бы нормально перенесли курс промывки мозгов, ломались именно на последнем сеансе. Что-то в нем было не так. То ли испытывали они на прочность курсантские нервы, то ли еще что… Неважно.

Выходной пролетел быстро. На следующее утро я с непонятным ощущением в душе открыл дверь медотделения. Медкомиссия в подобных учреждениях обычно имеет вид диалога «здоров? — да». Хотя, возможен вариант «здоров? — нет. — здоров-здоров». Пожилой майор долго листал мою медицинскую карточку, перечитывал принесенные заключения врачей и психологов, среди которых была и справка от Хелен Фаммер. Наконец, он вздохнул и, будто нехотя, написал направление на крейсер класса «3» с гордым названием «Барс»… что за черт?! Ассистентом второго пилота! Это значит чистить обшивку кресел и мыть полы в рубке, изредка прикасаясь к приборам — когда господину стукнет в голову! Я для этого шесть лет пахал в Академии, чтобы прислуживать молокососу, который наверняка едва вышел из пилотской школы?! Я уставился на майора таким взглядом, что казалось бы уже красноречивее некуда, никаких слов не надо. И он меня понял. На его лице, укрытом сетью морщин, я прочел ответ: «Сперва делом заслужи, настоящим делом, которое пользу приносит, вот тогда и сядешь в кресло. И только скажи что-нибудь против — будешь гальюны зубной щеткой чистить…»

ЗЕМЛЯ, БОСВАШ, 10.50, ВРЕМЯ — ОБЩЕЕ СРЕДНЕЕВРОПЕЙСКОЕ 10.05.2023

Вот он, мой последний день на гражданке. Да и тот прошел. С сегодняшнего дня я официально военнослужащий, младший сержант на крейсере класса «3» «Барс». Кто б мне еще объяснил, какой смысл заложен в названии. Говорят, раньше на Земле такой зверь обитал. Странно, почему тогда его нет в генетических заповедниках?.. Я вышел из дому в без десяти одиннадцать утра. Солнце, такое теплое, прямо как на курорте, было уже высоко — как никак май на дворе, лето уже началось. Солнце сияло на высоченных небоскребах с виду такое здание словно одно сплошное окно, расчерченное клетками. Темные тонированные, или просто зеркальные стекла стали чуть ли не идеальными отражателями. Посмотришь — огромное строение, сплошь сотканное из света…

Спешить не хотелось, надеть форму я еще успею — мне назначено на двенадцать. Непривычно твердела в нагрудном кармане рубашки металлическая карточка-удостоверение с моей физиономией, отпечатками пальцев и даже магнитной полосочкой, на которой записана моя ДНК в оцифрованном виде. Город, гигантский город-монстр, жил своей собственной размеренной жизнью. Даже я, дитя новой эпохи, всякий раз приходил в ужас, когда думал о размерах Босваша. Мегалополис Босваш — Бостон-Вашингтон существовал уже в конце двадцатого века, но сейчас он превратился в сплошной массив строений с жилыми, офисными и промышленными районами.

Утром город просыпался, иногда медленно, иногда внезапно когда выли в один голос с десяток сирен и поднимался в светлое утреннее небо черный столб. Сейчас пожары и стихийные бедствия вроде наводнений или землетрясений — единственное, что может всколыхнуть покой общественности. С преступностью давно перестали бороться, поняв бессмысленность этой грызни. Да и сами преступники, попав в рамки закона, значительно умерили свои амбиции — нарушать стало нечего, запретный плод перестал быть запретным и потерял свою сладость. Самое грозное преступление, о каком можно прочесть в газетах, — карманная кража на рынке или в электробусе. Полицейские проходят мимо таких воришек, отдавая их во власть пострадавших.

Электробус, по форме похожий на вагон метро — я видел их на фотографиях — промчался мимо меня, сигналя боковыми огнями. Плевать. И даже от сознания того, что смерть прошла в миллиметре от меня, ничего не колышется внутри. Смерть найдет меня тогда, когда я буду ей нужен, но ни в коем случае не раньше. Было бы глупо — попасть под электробус и умереть на узких полосках рельс. Смерть придумает что-нибудь поизощреннее. Я воткнул в уши наушники-капельки, нажал на кнопку «Play» на стареньком, но отлично работающем плейере. Мне нравилось слушать старые кассеты и диски. Музыка двадцатого века отличалась разнообразием, какого не встретишь сейчас. Тогда люди еще были людьми, а не белыми лабораторными крысами, оскопленными и стерилизованными…

Дай мне сойти с ума, ведь с безумца и спроса нет,

Дай мне хоть раз сломать этот слишком нормальный свет…

(c) Ария

Человеческий поток двигался по обе стороны тротуара. С виду обычная толпа, толпа в полном смысле этого слова, а вглядись только в лица, в каждое лицо. Для писателя — бескрайняя нива, море сюжетов, море идеальных с литературной точки зрения образов, характеров, мелких и крупных событий. И ничего не надо выдумывать — вот оно все, перед глазами, бери и пиши. Прогудел над головой самолет, хотя по идее не должен был лететь над городом. Но на такое уже внимания никто не обращает. Где он, тот край города? Сутки, наверное, будешь ехать и идти и то город не перейдешь. На специальных стендах — яркие, красным по салатовому, листовки: «Голосуйте за партию лево-радикалов, выбирайте свое будущее!» Я поражаюсь, сколько десятков лет уже действуют одни и те же слоганы! Наверное, классика литературы или театра не проживет столько, сколько это самое «выбирайте свое будущее». Хотя, это, наверное, богохульство сравнивать искусство и методы агитации…

Господи, я не твой, ближних я не могу любить,

Трудно мне жить слугой, а хозяином мне не быть…

Космопорт — это гигантских объемов сооружение, включающее в себя стартовые площадки и посадочные полосы, комплекс хозяйственных строений, стартодром для военных кораблей — таким комплексным космопортом располагает любой нормальный город. Босвашский космопорт, наверное, крупнейший из существующих на Земле. Хотя, у нас и городов по-настоящему крупных не так уж много. Передо мной встал бетонный забор высотой примерно метров в семь-восемь. Только издалека можно увидеть шпиль административного здания, где размещены кассы, офис, кабинеты. Если стоять под ограждением видишь только уходящую в небо стену.

Охранники на служебном входе встречают меня не очень дружелюбно ставят перед лицом дубинки и просят удалиться. Хорошо, хоть мое удостоверение и направление не показались им поддельными. Я никогда еще не видел кулис космопортов. Десятки людей в форменной одежде, бегающих туда-сюда, носящих что-то, раздающих команды, переговаривающихся по старинной привычке: в голос, через весь двор, хотя на поясе висит рация. И что самое интересное, на меня никто не обратил внимания. Что за беспечность? В ту минуту я понял, усвоил первый из многих уроков: делай то, что тебе приказал старший по званию, или то, что нужно конкретно тебе, не отвлекайся на решение посторонних проблем. Обязанность охранников обеспечивать безопасность, не пускать «левых». Раз пустили, значит, свой…

В здании воздух был холодным. Может быть, мне просто так показалось, но по коже бегали пальцы мороза. А вон, в углу, белеет иней… Нужный мне кабинет я нашел быстро. Высокая дверь с металлической табличкой, единственная на этаже: «Полковник К.Мартин». Постучал, давая знать о своем приходе, и вошел. Ни за что не подумал бы, что… Полковником К.Мартин оказалась женщина, даже девушка лет двадцати пяти-тридцати. Интересно, за какие заслуги? Под крейсер обвязанным гранатами не кинешься, техника не позволяет. Может, дочка какого-нибудь генерала или что-нибудь в этом роде? Хотя, маловероятно, чины по блату не даются. Она улыбнулась, увидев мою растерянность.

— Входите, Греберг, не стесняйтесь, присаживайтесь, пожалуйста.

Ничего не понимаю, то ли она на службе недавно… но откуда тогда полковник? Откуда фамильярность в обращении? Я сел на кресло перед ее столом. Оказывается, «К» означает Келли. Она открыла тонкую папку, видимо, «мою», а тонкая потому, что еще не успел набраться… наград и почестей. Закончилось все тем, что после получаса малоинтересного и на диво — после расслабленного тона приветствия — официального разговора я получил бумагу, в которой указывалось, что Майкл МакФастер, то есть я, с настоящего момента — военнослужащий, что назначен на «Барс» и что любая вольность теперь будет караться по всей строгости современных законов.

Что-то было в нем от тех, полупервобытных ракет, которые первыми устремились «бороздить космические просторы». Вытянутое, утончающееся кверху сооружение целиком из металла, ни грамма керамики. Странно, как оно не сгорает в атмосфере? Наверное, только благодаря паре бутафорских кубиков, висящих в рубке над головой первого пилота. Ведь они там висят?.. Вокруг «Барса» сновало множество всякого персонала. Некоторые, возможно, входили в состав экипажа. Но вот этот, стриженный под короткий ежик, наверняка пилот или даже капитан. Он заметил меня еще издалека. И увидел бумаги, которые правая рука комкала помимо моей воли. У него овальное лицо до странности бледное, волосы острижены вышеописанным образом, на лбу — высокие залысины. И глаза у него разного цвета: один серый, другой зеленый.

— Нашего полку прибыло? — он улыбнулся и протянул руку. — Пат Донн, первый пилот. А ты, значит… помощник?

Пат выглядел растерянным и удивленным.

— Нам сказали, что пришлют замену… Трэвису… второму… выговорил он, вернув мне бумаги.

Вот сукин сын, этот майор! Они отняли у меня и должность, которую теперь неизвестно сколько ждать, и половину положенного жалования! Бюрократы поганые! Конечно, он — последняя инстанция, кому на него жаловаться, на того майора? Да и если случиться чудо и я найду ступеньку выше, будет ли от этого прок?

— Выходит, не прислали, — ответил я, сдерживая порыв разметать документы в клочки, истоптать их и… нет, этого я делать, пожалуй, не стану. — Послужит ваш второй еще немного.

— Ну, проходи, — Пат повернулся ко мне спиной и пошел в обход махины с задранным к небу носом.

Нос этот был конусообразным и красным, как у ракет, военных ракет. Дальше он расширялся, переходил в корпус напополам самолетный, напополам тот самый, полупервобытный. Естественно, самостоятельно «Барс» не взлетит никогда, нужен носитель, а вот сесть… Бес его знает, наверное, сможет, ведь садился как-то до сих пор. С другой стороны в белом корпусе оказался открытый люк прямоугольной формы с закругленными углами. К нему от земли вела узкая лесенка. Съемная.

Но подниматься мы не стали. Вместо этого Пат пошел к ажурным опорам, крикнул что-то в глубину переплетений металлических полос. Оттуда явился тип, одетый в оранжевый костюм рабочего с эмблемой на спине треугольником, обведенным двойной зеленой линией. «Собственность компании Юта Инкорпорэйтед». Вот как, они, а теперь и я, принадлежат кому-то. Никогда никому не подчинялся и не принадлежал. Работать работал, на хозяина фирмы, но на моей спине не висела табличка «СОБСТВЕННОСТЬ»!

Пат поймал мой взгляд и все понял. Он, как я заметил, вообще хорошо понимает людей без слов. Телепат что ли?.. «Да, да, ты все правильно понял», — сказали его глаза. Пат представил меня. Тот, кого я принял за рабочего, оказался вторым пилотом. Я — помощник, я… прислуга? Ассистент на корабле понятие растяжимое. Второй пилот сам по себе ассистент первого, современная техника позволяет ему не слишком перетруждаться. А что должен делать я? Стирать пыль с приборных панелей? Не будет этого! Пусть я обязан, пусть делают со мной, что хотят, но я не буду делать за них грязную работу.

Этот «второй» сейчас проверял плотно ли прилегают подушки опор к корпусу. Это значит нужно лазать по высоченным металлическим столбам, пачкаясь в грязи и смазке. Теперь это — моя работа.

Второго пилота звали Брюс Вериваэс. Он улыбнулся, пожимая мне руку и по его глазам я увидел, что до него еще не дошло. Ну же, Пат, пойми меня и сейчас, молчи, сколько сможешь…

Вериваэс вернулся к своим опорам, а Пат отвел меня в сторонку.

— Ты, я вижу, умный парень, — начал он. — Соображаешь быстро. Да, мы действительно — собственность и ты теперь с нами в одном котле. И жрать нас будут всех скопом. Кого-то первым, кого-то последним. Ложка у хозяев большая. Так вот, на судне нужен только один пилот. В инструкциях написано, что два, но правила сам знаешь для чего придуманы. Тем более, второй нужен только на экстренный случай. Например, если я вырублюсь, он должен заменить меня. И почти все делаю я сам. Брюс… Он, как бы это сказать помягче, немного туповат. Тупой он, Брюс, и соображает хреново. Я не рискую доверять ему что-то серьезнее таких вот проверок — работа для низкоквалифицированного персонала. Вон их сколько носится. Видишь? А засунули Брюса сюда… э-э… по блату, короче. Его все равно в армию хотели забрать — не учился, не работал, так… Вот богатенький дядюшка — откуда ни возьмись! — постарался. Короче, так! Ты пока сиди тихо и смотри, учись. А Брюса я потихоньку отодвину. Будешь ты вторым. Понял? Конечно, я понял, что ж тут непонятного.

ЗЕМЛЯ, БОСВАШ, 11.54, ВРЕМЯ — ОБЩЕЕ СРЕДНЕЕВРОПЕЙСКОЕ 14.05.2023

Старт, мой первый старт в жизни, за вычетом виртуальных тренажеров. Первый настоящий старт с перегрузками и помутнением в голове — реальными, а не наведенными. И никто не копается в нервах… Надо сказать, меня охватил легкий мандраж. В Академии я постоянно трясся от бессильной злобы, когда не допускающий возражения голос приказывал лечь на койку и расслабиться. Но гнев — вот и все, что я чувствовал. Я знал, что никуда не денусь из своей пластиковой ячейки, моей временной палаты, которая имеет все шансы стать реанимацией. А сейчас — вот он, корабль, а вот и трап.

Как оказалось, нормальное положение «Барса» все же горизонтальное и садится он подобно самолету. А сейчас наш «котенок» казался ничтожным и удивительно изящным по сравнению с огромным и грубым носителем. Звериная мощь этих двигателей вынесет нас на орбиту, потом носитель развалится на куски, а «Барс», сделав пару кругов вокруг Земли, чтобы окончательно скорректировать маршрут и выйти на необходимые координаты.

Наш путь лежит к Фаусту, немалых размеров планете, что вращается вокруг, естественно, Мефистофеля. Мефистофель — «белая звезда», то есть стоит она на ступеньку выше нашего «желтого» Солнца. На Фаусте неоднократно бывали наши зонды, мерили температуру, давление, брали образцы атмосферы — состоит она из абсолютно чуждых нам газов, но мыши в ней не сдохли, значит, не сдохнем и мы. Вот он, закрытый, но обширный аквариум с белыми крысами, а рядом баллон с чужой атмосферой. Нам положено дышать ею пятнадцать минут в земные сутки, для привыкания. А мыши дышат круглосуточно. На «вкус» воздух Фауста кисловат, будто затхлостью какой-то отдает. А так — ничего, вполне нормальная атмосфера, немного в голову бьет, но это с непривычки. Когда кислорода много, тоже «ведет»…

Через минуту полдень. Пора. Пат поднимается по трапу первым, Брюс по привычке идет за ним следом, но Пат отталкивает своего «второго» и пропускает меня. Зря он так, потихоньку надо было… Но Брюс, вроде, и ухом не ведет. Он что, и вправду такой кретин? Приходит новый человек и первый пилот уже ставит его на трап вперед тебя, что тебе думать?.. Оказывается, ничего.

Рубка «Барса» невелика. Можно даже сказать, тесна. В ней с трудом умещаются два кресла и приборная панель, оставляя немного места для передвижения — большую часть рубки занимает громоздкая установка «трансфер». Вот — один из памятников прогрессу! Электроника, способная исказить пространство! То есть, пространство уже искажено в достаточной мере, нужно только воспользоваться этим. Черные дыры — феномен, открытый в двадцатом веке, теперь мы используем его для прыжков через миллионы световых лет. Мы научились обгонять время, мы смогли вырваться из оковов материального. И это одно из величайших достижений. Не нужно придумывать ничего нового, все уже придумано до нас.

Люк звякнул, закрываясь. Я улегся в кресло позади двух пилотских. Интересно, для кого оно было предназначено, если и двоих на судне хватает с головой? Секунды стали тяжелы и велики, они медленно подкатывались к краю, так же медленно срывались и летели вниз и, наконец, разбивались в дребезги с гулким стуком, без звона. Одна, вторая, третья… Взревели двигатели. Задрожал корпус, крупно задрожал. Сердце трепыхнулось в груди. Только… только… только не страх, сейчас не время… Панический страх — то, что иногда настигало меня, и то, чего я боюсь больше всего в жизни. Бояться страха… Подумать только, я боюсь страха! И тут грудь сдавило невидимой чугунной плитой. Каждый вдох давался тяжело, с потом, с хрипом, со слезами из выкаченных глаз.

— Спокойно, Майк, — просипел впереди Пат, — не паникуй, дыши нормально…

Рев двигателей сменился гулом в ушах. И пришло то самое неповторимое ощущение, которое некоторым кажется мукой, а некоторым доставляет наслаждение. Давящая тяжесть исчезла, но перед глазами заиграла настоящая радуга. Хотя, куда там той радуге — миллионы цветов складывали замысловатую картину. Абстракционизм вселенских масштабов. Мне кажется, я перестал дышать. Просто перестал. И сердце сначала гулко бухало в голове, а потом и вовсе умолкло. Но продолжалось это недолго. Черная стрела пронзила массу цвета, разлилась по телу болью, я стал приходить в себя. Глаза болели, уши болели, все болело от перегрузок. Это с непривычки, первый раз все-таки по-настоящему…

Надо мной возникло лицо Пата. Только сейчас я заметил, что оно покрыто светлой щетиной двухдневной давности.

— Ты в порядке? — спросил он.

Я прикрыл веки в ответ — да, в порядке. Только в голове муть.

— Все, мы вне атмосферы? — спросил я, поднимаясь с кресла, оттолкнулся руками и медленно поднялся над обитой мягким пластиком чашей.

Невесомость. Как я ее сразу не ощутил. А ощущение потрясающее. Словно ты целиком из воздуха. Так, пожалуй, можно стать калекой, ведь никаких усилий не прикладываешь, чтобы двинуться.

Пат с Брюсом натягивали поверх одежды комбинезоны из толстой черной ткани. Пат протянул и мне такой.

— На, — сказал, — одень, без этого тут нельзя.

А, в Академии нам рассказывали о таких и даже показали один, правда, довольно старый, уже списанный. Они не из обычной ткани, даже такое простое движение как сгибание и разгибание руки требует некоторых усилий. Чтобы мышцы не атрофировались.

Корпус здорово тряхнуло — отделился носитель. Он в свою очередь развалится на несколько частей, покружит немного на орбите, приближаясь к Земле, и, наконец, рухнет в голубую бездну. Бездну холодного огня. В то же мгновение щелкнули и открылись заслонки на иллюминаторах, остались только светофильтры. Огромный шар, окутанный прозрачной дымкой, — Земля. Удивительно похожа на карты в атласах. И такая близкая… Вот она, высунь руку из иллюминатора и дотронешься до треугольной Африки. И как не пытайся, невозможно осознать громадность материков и океанов — отсюда они кажутся крошечными, не больше подошвы ботинка.

Второй пилот засуетился у приборной панели, сжимая в руке растрепанную пачку таблиц с длинными рядами цифр. «Барс», как и любое нормальное судно, не имел ручного управления. Только несколько маломощных двигателей было у него, чтобы лавировать при посадке, но это все. Листки проявили острый нрав — вырвались из руки, разлетелись по всей рубке. Я поймал один — цифры разделены на группы по четыре: номера ворот, координаты. Интересно, способен ли человек запомнить все это?.. До Фауста около пятнадцати прыжков. Хотя, смотря через какие ворота — некоторые могут перебросить всего на пару световых лет, а некоторые на целую сотню. Ворота тщательно подбирались путем перебора всей базы данных, собранной за десять лет исследования космического пространства.

Земля медленно плыла за иллюминаторами… Листок повис прямо у меня перед носом. Пат, рванувшись вперед, схватил его, будто хищник добычу. И остановился — увидел Землю в иллюминатор. Взялся рукой за стену, чтобы установиться напротив окошка.

— Красиво, правда? — сказал он, глядя туда. Изредка на зыбкой границе атмосферы вспыхивали огоньки. То метеоры врезались в атмосферу, будто камень, брошенный с большой высоты, в воду. Врезались и сразу же сгорали. Некоторым везло немного больше, они пролетали несколько десятков метров, возможно, километр.

— Да…

Но были там и черные, дымчатые пятна — следы человека. Через такие вот пятна Солнце льется на землю, ничем не сдерживаемое, и выжигает все… Или вовсе не пробивается к поверхности, лучи теряются в загаженной атмосфере, а внизу — черно. Вечный покров низких туч, из которых сыплется едкий дождь. Он разъедает почву еще и лучше солнечной радиации. Такие места называются пустошами. Я видел одну такую, на пленке, в хронике. Сначала показали вертолет, с которого велась съемка, — черная стальная птица в небе. Это небо никогда не даст приюта живым, щебечущим стаям. Под небом долина, кое-где холмистая, но повсюду усыпанная пеплом. Ветер гуляет здесь, не стесненный ничем, поднимает тучи мелкой пыли.

Пат, должно быть, думал о том же, ведь темное пятно проплывало прямо под нами. Он нахмурился, отвернулся, присоединился ко «второму». «Барс» шел плавно, не включая двигателей, на одной инерции. Спешить нам некуда, прыжок займет только мгновение, которое даже невозможно назвать отрезком времени.

Я прилепился к иллюминатору, прижался носом к стеклу, поверх которого была еще и пластина светофильтра, стал смотреть на звезды. Миллионы их сияли с с той стороны окошка. Чудовищно далекие, такие далекие, что пространство пропускает только свет. Свет… Свет могуч, он сильнее всего, сильнее тьмы, потому что тьма уступает ему дорогу. Становится жутко, когда подумаешь, сколько же пришлось пройти белому лучику, чтобы добраться до Земли и засиять на ее ночном небе. Чтобы отразиться в наших озерах и морях, играть на волнах. Непостижимо…

— Готово, — сказал сзади Брюс, сказал тихо, будто про себя, и тут же повторил в голос, — готово!

Я повернулся к ним лицом. Пат смотрел на экран бортового компьютера. Расчеты еще не были завершены, но ряд цифр и букв, определяющий курс, которому нам необходимо следовать, уже был рожден принтером, отпечатан на пяти листках бумаги — в пяти экземплярах.

— Ну что ж, — Пат прижал листки магнитом к специальной подставке; они были нужны единственно для отчета. — Тогда не будем терять времени. Майк, в кресло!

Легко сказать. Подплыть к пластиковой чаше удалось только с четвертой попытки и еще несколько минут ушло на утверждение в кресле, на пристегивание себя эластичными, но очень прочными ремнями. Щелкнули заслонки на иллюминаторах. Видеть изнанку Мироздания нам не положено…

По корпусу «Барса» прошла мелкая дрожь. Прошла крупной волной, будто лихорадка. Мне отчего-то вдруг стало душно, горло сдавил холод. Это тоже с непривычки. И вдруг холод ударил в самое сердце. Я идиот! Полнейший и неисправимый! Ведь именно на последнем сеансе нейропрограммирования нас, людей, будущих пилотов… нам делали своеобразные прививки, в мозги закладывалась «программа», которая призвана управлять организмом во время прыжка! Черт, меня ведь сейчас скрутит в жгут, выжмет все кишки!!! О боги, нет… я еще слишком молод… Мне захотело заорать, вырваться из мягких ремней, я забился в кресле, хрипя и брызгая слюной. Я видел черную пасть даже сквозь металлические заслонки. Вот, сейчас, сейчас по горлу хлынет кровь, хлынет из носа, из глаз, из ушей, из порванных вен… Затрещат кости, а потом — лопнет от натуги позвоночник, меня выгнет в обратную сторону… Не-ет!!!

Трудно живому думать о смерти. Он, человек, не представляет себе, как можно умереть — просто исчезнуть. И поэтому панически боится вечного холода, в котором еще бог знает что будет… А может, и не будет ничего.

В первые секунды я был совершенно спокоен и уверен, что сплю и вижу сон. Мне часто снились такие абстрактные сны. Но потом что-то подстегнуло память и я вспомнил… Клянусь, я бы порвал эти чертовы ремни, если бы не научный прогресс, будь он проклят. Я бы разорвал их одной грудью, судорожно вдохнув воздух.

К моим губам поднесли чашку с водой — я ощутил прикосновение гладкого пластика и холод влаги. Пат… Стоп! Ведь невесомость же… Почему тогда вода в кружке остается, а не летает по всей рубке? Я открыл глаза и увидел, что Пат стоит рядом с креслом, «второй», Брюс, ковыряется с заевшей заслонкой. И не порхает в воздухе авторучка Пата, и шелковый лоскут висит, где положено. Пат освободил меня от ремней, увидев, что я уже пришел в себя. Вода показалась необыкновенно вкусной.

— Что такое? — я поставил кружку на пол. — Куда делась невесомость?

Вместо ответа Пат показал на иллюминатор. Там была и звездная чернота, но… была и каменистая поверхность. Пустыня. Она простиралась далеко, но все же не оканчивалась горизонтом, как на Земле.

— Мы на планете?

Пат отрицательно покачал головой.

— Нет, на астероиде. Гигантский астероид. Он встал на нашем пути. «Барс» только-только вынырнул из дыры, как… Пришлось сесть, иначе врезались бы. Тяготение здесь есть, но очень слабое. Видишь?

Пат подпрыгнул на месте, вспорхнул до потолка и медленно опустился на пол.

— Кстати, ты плохо перенес прыжок. Как ты?

Как я… Я чертовски рад тому, что остался в живых, хотя и не понимаю почему. То пространство, через которое происходит прыжок, его так и называют Пространство, должно было смять меня подобно пивной банке. Такие у него законы — все живое и неживое, что не снабжено специальными средствами, выходит из Пространства искореженным, а порой и разорванным на кусочки. Только куски всегда слеплены вместе. А на сеансах нейропрограммирования в наше сознание вживляют нечто. Все, естественно, засекречено, ибо у каждой нации свои методы. Иногда более продвинутые, как у нас, иногда…

Я не знаю, как это все происходит, но с таким клеймом внутри пилот свободно проходит через Пространство. Любое судно, передвижение на котором в принципе подразумевает прыжки, оснащено «трансфером», устройством, подобным нашему «двадцать пятому кадру», как называют пилоты нейропрограммирование, вспоминая давние опыты с рассудком.

Я встал с кресла, прошелся по рубке, разминая мышцы. Гравитация и впрямь была слабой, ходить приходилось осторожно, чтобы не удариться головой о потолок. «Второй» старательно оттирал масляные пятна от приборной панели. Почему же он такой молчаливый? Его голос, слабый и немного сиплый, я слышал только однажды: при знакомстве. Может, он и не такой тупой, как говорил Пат.

Брюс не обращал на меня внимания, так что заводить разговор я не решился. Вместо этого сел в кресло — в ногах чувствовалась слабость. В кресло второго пилота. И вот тогда Брюс посмотрел на меня. Его взгляд был полон детской обиды — какая у детей обида, они готовы проклясть весь мир, все разрушить и сжечь, не задумываясь о последствиях. Прядь волос упала Брюсу на глаз, но он не смахнул ее в сторону, а продолжал смотреть на меня в упор. Губы его задрожали, лицо посерело. Кажется, еще секунда и он зарыдает.

И я встал и ушел в дальний конец рубки. Догадка горела во мне, испуская смрадный чад. Брюс — умственно отсталый. Нет, не дебил, конечно, не из тех, что пускают слюни, запустив палец в нос. Возможно, это даже не отсталость в развитии, а последствие крупного потрясения, нервного срыва… Да чего угодно. В мире много такого, что может превратить человека не то, что в чудака, — в тупого скота, который даже оправиться самостоятельно не может, а пищу в него нужно вливать с помощью трубки. Значит, богатенький дядюшка?

— Пат!

Он повернулся.

— Что?

— Рассказывай. Рассказывай все — о Брюсе. Иначе не посмотрю, не струшу — вынесу тебе мозги и вернусь на Землю, а Патрика Доннована объявлю преступником. Меня оправдают, а Брюса отправят в госпиталь, где ему и место!

Пат сел прямо на пол под иллюминатором.

— Значит, тебя неплохо информировали. Даже имя мое настоящее сказали. Ты из Внутренних? Из Внутренней Разведки?

— Нет, ничего такого. А имя твое было написано с обратной стороны вон той фотографии, — я показал на карточку, приклеенную к панели.

Пат густо покраснел. Наверное, ему было, что скрывать.

— А что еще было написано там? — спросил он, опустив голову. Я пригляделся к фотографии. Вот, это Пат, здесь ему лет восемнадцать. А этот мальчишка рядом с ним… Брюс! Они — братья?..

— Да, Майк, Брюс — мой брат. Он не дебил, как ты, должно быть, подумал. Он был нормальным парнем, но в пятнадцать лет дом наш загорелся. Он был там один. Брюса вытащили только через пять дней. Он надышался угарного газа, золы, он был чертовски испуган и голоден. Он выжил только чудом. После этого Брюс перестал разговаривать. Только через год мы впервые услышали его речь. Ты, Майк, не знаешь, как живут люди в госпиталях… для душевнобольных. Брюса хотели отправить в такой. И я забрал его к себе. Он не получает никакого жалования, но кто станет искать его в тысячах световых лет от Земли?

Пат поднял голову, я увидел, что его глаза красны и полны слез.

— Пожалуйста, Майк, молчи! Умоляю тебя, молчи… Пат зарыдал уже в голос. Видимо, та трагедия оставила глубокий шрам в его душе. Я ведь ничего о нем не знаю. Что стало с их матерью, отцом? Может, в ту ночь, когда горящий дом обрушился на их сына, они постарели на несколько десятков лет, а может… Пат и сам старше Брюса только на три-четыре года, но в его волосах отчетливо блестит седина. И я оставил Пата, подошел к его брату, «второму»… Нет, я никогда не стану так называть его. К Брюсу.

Я подошел, наклонился и сказал ему: — Я не займу твоего кресла.

КРЕЙСЕР КЛАССА «3» «БАРС», ВРЕМЯ БОРТОВОЕ

Время второго прыжка. Незачем тратить время на лавирование и маневры, лучше побыстрее пройти все ворота и предстать перед огненным ликом Мефистофеля.

Черные дыры есть везде. Они дрейфуют около звезд, ожидая последнего часа светил, чтобы втянуть в свое чрево остатки жизни, что еще теплится во взорвавшемся газе. Они скрываются в необозримых черных просторах, поджидая добычу. Но человек все же оказался умнее. Две дыры не есть два входа в тоннель. Каждая является уникальностью, парадоксом, которые по всем правилам не может существовать в нормальном, рациональном мире. Хотя, кто их знает, эти правила… Ворота, дыра, своего рода портал, хотя их и нельзя назвать входом. Скорее, ворота это преобразователь. Они выводят попадающий в них объект на некий иной уровень существования. Это и позволяет громадному судну нестись со скоростью света — оно и само становится светом, для которого нет преград, кроме камня да металла. Встретится лед — свет растопит его, встретится туман — пройдет насквозь. То есть, входя в ворота, судно не исчезает из «нашей» Вселенной, но, как ни абсурдно это звучит, для нас оно существовать перестает. Оно свет, но свет невидимый и в сотни раз более быстрый. Главное — вовремя вынырнуть, чтобы не вылететь… Одни боги знают, куда можно вылететь.

Я с огромной неохотой лег в кресло. Если и этот прыжок будет таким, как первый… Пожалуй, такого удара астероид еще не видел. Двигатели рванули крейсер, что называется, с места в карьер. Наверное, целая лавина пламени обрушилась на камень, что веками видел только холод, абсолютный холод, и лед. Может быть, астероид был и не каменным вовсе, может, он был сплошным куском льда с вмерзшими частичками пыли и мелких камней.

Перегрузки были недолгими и незначительными: ничего не стоило оторваться от поверхности глыбы, которая едва держала на себе судно. Через несколько минут «Барс» уже разворачивал свой нос в сторону следующей дыры. Захлопнулись заслонки. Секунды… Я сам вжался в кресло так, будто уже чувствовал боль перехода. Но боли не было. Я ждал, ждал с каким-то сладостным упоением, но она не приходила. Адреналин тек по венам вместо крови, голова кружилась от такой дозы естественного наркотика. Все внутри у меня тряслось от напряжения. Я готов был завопить во все горло, только бы прекратилась эта пытка… Все поплыло, понеслось в сплошном круговороте. Рубка, панель, закрытые иллюминаторы, грузовой отсек в задней части, вооружение сейчас все это растворилось и смешалось. Боль!!!

Переход длился только одно мгновение, какое занимает вспышка света. Потом… Оборвалось внезапно, время встало на свое место, сплошная масса, которая, должно быть, кипела снаружи, разделилась на звезды, планеты и абсолютную тьму. Глубокий вдох. Две-три секунды. Свет вспыхивает вновь. Нет, это выдержать невозможно. Почему же это причиняет такую боль?.. Я задыхаюсь, желудок скручивается в тугой жгут, воздух просто не лезет в легкие. Хоть заталкивай его туда руками! Все… И снова… И снова… И снова… Свет горит, свет гаснет, я проваливаюсь то в темноту, то в огонь. Один вдох в вечность. Один взгляд сквозь пустоту. Я вижу в ней пламя. Я горю в этом пламени. Оно медленно, наслаждаясь, пожирает меня… Когда серия прыжков завершилась, я чувствовал себя тряпкой, выжатым лимоном. Нужное сравнение можно подобрать самостоятельно. Но во мне не осталось ни грамма энергии, что держит в нас жизнь. Я мог умереть прямо в кресле, стянутый эластичными ремнями. И уже почувствовал, что жизнь уходит из меня, но сильные руки отбросили в сторону ремни, тряхнули меня, пальцы разлепили веки. Но никакие руки не могли удержать сознание в изможденном пытками теле.

* * *

Свет в рубке, само собой, никогда не выключался, так что день и ночь для нас смешались в одно целое, цифры, что прыгали на часах, ничего уже не значили. Когда я проснулся, на часах было восемь вечера, то есть 8:00pm. Да, самое время просыпаться… Надо сказать, чувствовал я себя отлично. Наверное, серия прыжков оказалась мощным катализатором, который соединил и заставил реагировать многолетнюю усталость, накопившуюся за годы обучения в Академии, хроническое недосыпание и прочие неприятности вместе с сеансами нейропрограммирования. Можно только представить себе, какая смесь получилась из таких компонентов.

Брюс спал пристегнутый ремнями к креслу второго пилота, Пат сидел, обхватив ногами скобу, вваренную в пол, и вырезал что-то из куска дерева. Заслонки на иллюминаторах были открыты. Там, снаружи, висел громадный серый шар, почти гладкий. Фауст. А Мефистофель горел по другую сторону планеты. Такой звезды я еще не видел. Не зря ее наградили одним из имен Дьявола! Даже сквозь толстые стены и стекло иллюминаторов я чувствовал жар, исходящий от нее. Свет Мефистофеля, жгучий, белый, мог пронизать все, что угодно.

— Пат, — позвал я.

Он оторвался от своей работы, подплыл ко мне и расстегнул ремни. Я снова мог почувствовать чарующую легкость в теле.

— Это он, да? — я указал на иллюминатор. Пат кивнул.

— Тогда почему мы медлим?

— Интересно ты рассуждаешь. Кто-то спит сутками, а кто-то в это время работает, дежурит и вообще. Ты спал два дня и две ночи по земному времени. Мы тоже хотим немного отдохнуть. Ничего, Брюс проснется и тогда сядем.

Я еще раз взглянул на Фауста. Почему Пат не говорил о цели?.. Зачем мы пришли сюда, в кусочек Вселенной, безнадежно отдаленный от родной Земли? Зачем нам такая честь?

— Пат.

— Да?

— Что в твоей «синей папке»? Это ведь не прогулка на ночь, да?

— Конечно. Образцы почвы, горных пород, местной флоры и фауны. Ведь это возможность, понимаешь? Здесь есть растения, но есть ли животные — неизвестно.

— И для этого нужен крейсер? Военное судно?

— Д-да… — Пат смешался. — Знаешь, если уж тут найдутся звери, то почему бы… в общем, если мы встретим «собратьев по разуму», то они ведь могут повести себя агрессивно, да? Ну, вот.

— Агрессивно? Короче, если мы встретим сопротивление — жечь все?

— Ну зачем же так радикально. Нет, но мы имеем право защищаться. Впрочем, ты, наверное, прав, пора уже завязывать с нашим путешествием.

Примерно полчаса ушло на приготовления. Потом «Барс» двинулся по заново рассчитанному курсу — спиралью, постепенно приближаясь к планете. Это давало больше времени для расчетов траектории движения крейсера в атмосфере. Скоро, скоро мы сядем… И тут меня словно водой обдало. А как мы взлетим? Ведь крейсер предназначен только для посадки, для взлета нужен носитель. Пат быстро что-то писал на листе бумаги, иногда поглядывая на монитор, где медленно ползла полоска процентов. Фауст сначала вертелся в иллюминаторах, а потом вырос настолько, что занял практически все поле зрения. Сплошная серая масса с красными и черными пятнышками. Что же делать? Я чувствовал подвох, что-то в этом всем было не так. Поведение Пата вполне естественное, но вот…

В кармане я нащупал твердую рукоятку десинтора. Действует быстро и эффективно, почти без видимых и слышимых проявлений. Секунда… еще одна… и все. Я уверен, что сработаю быстро, что смогу вернуть «Барс» на Землю. «Ты, Майк, не знаешь, как живут люди в госпиталях… для душевнобольных». Брюс. Только это остановило мою, уже устремившуюся к карману, руку. Остановило на несколько секунд, которых хватило полоске на экране монитора, чтобы доползти до финиша. И рукоятка десинтора легла в мою ладонь. Оружие уставилось стволом в спину Пата. Палец дрожал на кнопке. Я боялся, что десинтор может выскользнуть из ладони. Но нет, я сжимал его так, будто от карманного оружия зависит участь целого мира. Может, убить их обоих? Черт, к чему все это! Святые небеса, как я могу?.. Убить человека, даже двоих из-за малейшего подозрения. Я быстро спрятал десинтор обратно в карман. И успел — Пат повернулся, завершив работу с компьютером. Посмотрел на меня удивленно: наверное, мое лицо было покрыто потом; я чувствовал, как он струится по лбу, почти затекая в глаза.

— Нормально, нормально, — заверил я его. — Это с непривычки, все будет в порядке.

«Барс» ввинтился в атмосферу Фауста. Почти такая же плотная, как и земная, она добела раскалила корпус крейсера. В рубке стало жарко, чуть слышно потрескивали заслонки на иллюминаторах. Если к ним сейчас прикоснуться голой рукой, кожа задымится и вся останется на металле. Траектория рассчитана со всеми подробностями, учтены погодные условия, карты поверхности. Все должно пройти нормально…

Так, скорость падает. Наверное, включились тормозные двигатели. И дополнительные: «Барс» лавирует, выбирая наиболее пригодное для посадки место. Человек не сможет управлять такой махиной при всем желании. Тряхнуло. Вылезли шасси. Тряхнуло еще раз, уже сильнее. Все, «Барс» коснулся поверхности и теперь мчит по сравнительно ровному участку. Страшно подумать, что будет, если мы врежемся во что-нибудь! Все судно, весь огромный крейсер сплющит в одну лепешку, исходящую дымом и горящим пластиком. Наверное, сзади раскрылись тормозные парашюты. Когда «Барс» остановился, в рубке повисла мертвая тишина. Я понял, как привык к постоянному шуму техники, к щелканью заслонок, к говору Пата и Брюса. И теперь все это исчезло в одночасье.

Пат облегченно вздохнул: — Сели, слава богу. Теперь наденьте-ка маски. На всякий случай.

Я натянул на голову подобие противогаза, клапаны, через которые дыхательная смесь поступала в рубку, были перекрыты. Пат сам встал у люка и взялся за ворот. Щелкнули замки, которые управлялись электронно. Открыто. Теперь только повернуть… И он повернул. Раз, второй, третий. Зашипел воздух в открывшейся щели. Внутрь ворвался поток чужого воздуха, другого, холодного. Да, там, снаружи, было чертовски холодно. Пришлось надеть теплые вещи поверх комбинезонов. Пат набрался смелости открыть люк, но первым на поверхность Фауста ступил я. Почва была твердой, присыпанной серой пылью. Это зола. Вот почему он из космоса кажется серым — вся планета усыпана золой. Катастрофа. Вот, что такое катастрофа планетарного масштаба. Я даже представить себе не мог такой пожар. Ну, теперь еще один ответственный шаг. Вдохнув как можно глубже, я рванул маску и отбросил ее подальше, чтобы не было соблазна одеть обратно.

Глаза резанул холодный ветер. Белое раскаленное солнце стояло в зените, но на поверхности царил мороз. Я откуда-то знал, что здесь всегда так, здесь никогда не бывает тепло и все после… после… чудовищного взрыва! Да! Все началось со взрыва, который расколол воздух, поджег его и разметал осколки. Небо затмилось клубами дыма, ядовитого, смертельного дыма, а сама планета сдвинулась с места. Совсем чуть-чуть, но «чуть-чуть» для человека равно миле для планеты. Этого хватило. Дым рассеялся, но небо осталось черным и безжизненным, на нем рядом с безжалостным солнцем горели звезды. Пепел укрыл планету. Теперь уже навсегда. Много лет прошло, прежде чем восстановилась атмосфера и небо приобрело прежний, чуть зеленоватый оттенок. Все это было в моей памяти. Но откуда??? Чужой воздух рванулся в легкие. Нейропрограммирование, «двадцать пятый кадр», мозгомойка. Это все закачали в меня насильственно, без согласия, без сопротивления. Если бы я вздумал противиться, электроника сварила бы мои мозги в собственном соку и преподнесла их на обед начальству. Я дышу. Я жив.

ФАУСТ, ЧЕТВЕРТАЯ ПЛАНЕТА СИСТЕМЫ «ДИВИНА»

Мы идем уже третий час. И не чувствуем усталости. Может быть, это Фауст так действует на нас, но мне кажется, я мог бы идти сутки без передышки. Очень непривычно смотреть на светло-салатовое небо, даже воздух здесь не прозрачный, как на Земле, а чуть зеленоватый. Нужно непременно взять его на анализ: того, что привезли с собой зонды едва хватило на опыты на крысах. В грузовом отсеке «Барса» находился миниатюрный вездеход. Он предназначен не для передвижения человека, а для взятия проб, фотографирования и прочих обычных процедур. «Шмель», так называлась эта машина, полз рядом. Но пока брать было нечего: все вокруг усыпанная золой равнина. Куда ни посмотри, кругом только гладкая, как тарелка, поверхность. Неужели здесь нет гор? Брюс остался на корабле. Пат настоял на этом, говорил, что не следует бросать «Барса» без присмотра. Хотя, от кого его охранять я не понял. Что-то не очень похоже, что здесь может что-то жить. Где растения, которые вроде бы были на фотографиях? Даже самых примитивных я не вижу, не то что травы или деревьев.

Мысли опять вернулись к катаклизму, который разрушил здесь… жизнь, если она, конечно, была. В воображении встал гигантский сияющий гриб взрыва, ничего более огромного здесь не видели. Ударная волна сносит все на своем пути, даже горы, все равняет по веревочке. Рушится камень, падают облаками пыли строения. Существа… Все вопит от ужаса, стараясь растянуть последнее мгновение своей жизни. Планета содрогнулась и поплыла в сторону. Очень медленно, но это движение завершило общее разрушение. Трещины раскололи планету чуть ли не напополам. Потом вновь сошлись, когда выплеснулась вековая энергия огня, что позволяет сердцу планеты биться. А потом — все замерло, застыло на долгие тысячелетия. Остается надеяться, что с Землей такого никогда не случится.

Мефистофель клонится к горизонту, а вместе с ним идет по небу волна сплошной черноты. Словно небосвод переворачивается, переходит на другую половину планеты, а здесь остается пустота. Холод становится жестче. Наверное, пора возвращаться на корабль, иначе мы и замерзнем здесь, в пустыне. Наверное, ночью температура опускается градусов до тридцати мороза. Но Пат упорно идет вслед за вездеходом. Он что-то высматривает в дали слезящимися от холода и напряжения глазами.

— Пат, может, пора нам обратно?

Он тряхнул головой.

— Нет. И что, каждый раз идти заново? Так мы увидим… Ничего мы не увидим. Заночуем здесь.

— Ты что, Пат, сдурел? — меня вдруг словно веревкой потянуло обратно, в теплую рубку. А еще лучше — на Землю. — Мы же замерзнем! Гляди, у тебя уже щеки побелели. Ведь…

— Нет! — и он уходит вперед.

Что мне делать? Следовать за ним, у него компас, карта. Я только потеряюсь в этой чертовой пустыне. Говорят, в степи легче заблудиться, чем в лесу — нет ориентиров. Так и здесь. Ты можешь часами наматывать круги и упасть от изнеможения. Кости твои найдут лет эдак через десять. Сумерки все гуще. Скоро ночь и еще неизвестно, что происходит здесь ночью. Какие твари укрываются под землей, прячутся от яркого света, чтобы ночью выйти на охоту — охотиться друг на друга. Я посмотрел на небо. Оно усыпано звездами. Есть ли среди них наше Солнце? Может, вон та тусклая звездочка?

Вот, судьба занесла. Будто играет кто мною, двигает, как фишку, по игровому полю. Один ход, второй — красная клетка, зеленая клетка. Игрок радуется или огорчается, но для него это игра, а для меня — жизнь… У Фауста, наверное, нет луны. Ничто не восходит ночью на небосклон. А жаль. Интересно было бы посмотреть на чужую луну. Огромная она или крохотная, ярко ли светит или подобна далекой звезде, тусклый кружочек.

В нахлынувшей темноте я с трудом различал силуэт Пата впереди и если бы не жужжание вездехода, обязательно отстал бы. И откуда в нем столько упорства? Знать бы еще, что он тут ищет.

— Майк, — Пат остановился. — Давай, пожалуй, передохнем. А то ведь сколько уже прошли.

Разумная мысль. Пат остановил вездеход, зажег фонарь — связка прозрачных трубок, наполненных жидкостью. Их нужно надломить или открыть и они начинают светиться синим. Мы набили желудки безвкусными концентратами, посидели немного, глядя в темноту и вновь отправились в путь. Два идиота и машина. Под ногами хрустела пыль вперемешку с пеплом. Идти в полной темноте, ориентируясь только на звук ползущего впереди вездехода, более сумасбродной затеи не придумаешь. Неужели машина, раз она такая умная и правильная, сама определяет, какие фрагменты почвы нужно взять, неужели ей требуется сопровождение? Пат нес фонарь, но света от него было мало. Я видел только голубое пятно, плывущее впереди, да звук его шагов. Вдруг обычный хруст заглушил звук… металлический звук, полузвякающий-полувизжащий. Фонарь дернулся в руке Пата. Все затихло, по фонарю я понял, что Пат остановился. Что-то случилось. Я бегом догнал своего спутника. Тот трясся будто от холода.

— Назад, Майк, отойди назад… — шептал он и сам пятился, размахивая перед собой фонарем.

Я выхватил из кармана десинтор и коробок спичек. Зажег сразу три. О, Господи!.. Прямо перед нами зияла огромная трещина в земле. Настоящее ущелье. Но не очень глубокое, примерно в два человеческих роста. Но внизу… Внизу яма была полна змеевидных тел. Их там, наверное, были тысячи. Все ущелье кишело ими. И еще я увидел наш вездеход — помятый, искореженный, он то исчезал под покровом змей, то выныривал на поверхность. Они рвали его на куски, рвали прочнейший металл, какой не разорвет даже взрыв! Мне стало плохо. Все внутри затряслось от ужаса и отвращения. Тошнота выворачивала внутренности наизнанку. Но потом стало легче. Я поднял глаза на Пата. Он стоял белее мела и все глядел туда, где змеи дожевывали остатки вездехода. Пат будто окаменел, глаза его расширились, стали абсолютно круглыми. Ведь он шел первым. Еще один шаг — и змеи жевали бы его вместе с машиной. Кишащая масса довольно чавкнула, поглотив последний кусок.

* * *

Ночь оказалась необычно короткой, почти вдвое короче земной. Яркий Мефистофель не спеша поднялся над горизонтом, разогнал морозную мглу. Весь остаток ночи мы просидели у ямы, слушая шуршащий звук, которые издавали змеи. Иногда я бросал туда камешки — змеи моментально проглатывали их или размалывали и потом глотали. Что же это за твари такие? Чем они питаются? Не почвой же. Едят друг друга? Жуть…

Утро сбросило с сердца тяжелую глыбу страха. При свете даже змеи казались не такими отвратительными. В воздухе и впрямь висела сизая дымка. Ну конечно, ведь мороз ночью был под сорок, если верить карманному термометру. Сорок по Цельсию… Фауст — холодная планета. У него уже нет раскаленного ядра, остается надеяться только на те капельки тепла, что дает солнце. За ночь суставы свело от холода, пришлось приложить кое-какие усилия, чтобы встать и разогнуться, заставить остывшую кровь вновь устремиться по сосудам. Пату явно было хуже, чем мне. Может, его комбинезон был тоньше, может, он просто хуже переносил холод. Лицо его было белым, таким белоснежно-сияющим, что я даже испугался. Волосы покрыты изморозью, иней висел на ресницах и щетине. Но он встал, расправил плечи и сделал неуверенный шаг. Ему словно приходилось заново учиться ходить, такими гротескными были движения: Пат взмахивал руками, теряя равновесие, приседал, расставлял руки, словно хотел ухватиться за воздух.

Наконец, мы достаточно разогрелись, чтобы нормально двигаться. Идти было легко: в пепле четко отпечатались наши следы и две полосы от шин вездехода. К тому же, далеко-далеко, окутанный туманом, виднелся нос «Барса». Пат все время держался за голову, тер лоб и глаза.

— С тобой все нормально? — спросил я, потому что уже начал волноваться.

— Нет… — его голос сорвался, растянулся стоном. Пат упал на колени, прижимая лоб к ногами. — Уходите… домой… возвращайтесь на Землю… Я не могу! Я не могу вернуться!

Так, это уже серьезно. Человек может сойти с ума от страха, Пат… Нет, не думать об этом! У них слабая психика — это семейное. У них у всех слабая психика. Я тряхнул Пата за плечи, поднял его лицо — из глаз струились слезы, тут же замерзая. Щеки Пата сплошь были покрыты корочкой льда.

— Прекрати, Пат! — я тряс его изо всех сил, но он не желал приходить в себя, голова безвольно тряслась на плечах, он весь обмяк. Слышишь! Вставай!

Я боялся, что глаза Пата замерзнут и тогда он навсегда ослепнет. Мне самому приходилось сжимать веки, оставляя только узенькую щелочку. А глаза Пата были широко раскрыты и полны слез. И уже блестели на белках острые кристаллики. Тогда я поднял Пата, перекинул через плечо и бегом бросился к кораблю. Бежать было далеко, странная атмосфера Фауста искажала расстояния, так что понять, сколько еще осталось, было совершенно невозможно. Пат бился, размахивал руками, колотил мне по спине коленками.

— Брось меня! Брось! — кричал он. — Мне нельзя туда!

Наконец, мне надоело это да и спина, должно быть, у меня уже вся в синяках. Я поставил его. И ужаснулся, заглянув в его глаза. Абсолютно безумный взгляд: глаза бегают, что-то ищут, но они лишены выражения.

— Они меня зовут туда, — Пат указал рукой мне за спину. Туда, откуда мы пришли.

Все, потрясение сказалось на его рассудке не самым лучшим образом.

— Извини, Пат, но я не пущу тебя. Я вложил в этот удар всю силу, какая только у меня была. И в добавок бросил вперед свое тело. Вывернул кулак, выбил две фаланги на среднем и безымянном пальцах, но Пат упал на землю с рассеченной бровью. До сотрясения не дойдет, но это угомонит его на несколько часов. Вечером мы уже сидели в рубке. Вернее, сидел только Пат, Брюс кружил вокруг него, пытаясь помочь чем только можно, я просто мерил рубку шагами. Похоже, Пат немного пришел в себя и теперь мог говорить связно.

— Эти твари, что сожрали вездеход, — разумные, — говорил он.

Это казалось абсурдом. Как такое мерзкое и низкое существо может обладать разумом? Или это и есть контакт, которого ждали годами? Не нужны нам такие братья! Порождения чуждой нам природы оказались нашими естественными врагами. Хотя, как мне кажется, они были врагами всего, что способно жить.

— Они так охотятся, — продолжал Пат, — они превосходные телепаты. Боже, они владели мною! Они хотели, чтобы я прыгнул в их яму, потому что уже пять дней им не попадалась дичь. Они голодны.

— Пять дней? Значит, у них есть соседи на Фаусте?

— Конечно, — кивнул Пат, — Фауст населен так же густо, как и земля людьми. Большинство животных живет в толще коры. Под землей, короче говоря. Там вырыты целые пещеры, лабиринты с залами, тоннелями. Из всей здешней «живности» разумом не обладает только один вид: пауки. Пауки тоже живут в подземных тоннелях, но живут обособленно. Они не проявляют агрессии и потому служат пищей для всех плотоядных.

— И все это ты узнал… от них? — по-моему, Пат просто бредит.

— Вначале я сопротивлялся им, я задавал вопросы и у них не было другого выхода, кроме как отвечать. Но в конце концов я устал, а их было много и они сильны. Боже, я действительно готов был броситься в ту яму… Майк! — Пат схватил меня за руки. — Мы обязательно должны спуститься туда, мы должны, понимаешь! Мы сфотографируем их, этим снимкам не будет цены! Ведь это… это другая, иная жизнь!

— Пат, ты что, идиот? Ты понимаешь, что это верная смерть? При чем тут мы? Мы вернемся и пусть хоть слушают наши рассказы, хоть моют нам мозги — память все равно останется. И пускай они лезут к черту в пасть, пускай пригоняют сюда целые армады и разносят планету по кусочкам, если им захочется посмотреть, что у нее внутри. Мы тут при чем?

— А ты разве не хочешь войти в историю?

— Больно надо…

— А ты помнишь запуск того линкора? Самого первого. Ты ведь завидовал пилотам, ох как завидовал, и попробуй скажи, что это не так. Ты хочешь. Это нормально — стремиться к известности. Но ты боишься, вот в чем твоя проблема!

— Со своими проблемами я разберусь сам. Без твоей помощи.

— Нет, Майк, ты боишься, боишься, я вижу, что боишься… В голосе Пата появились нотки издевки. Он повторял «боишься», глядя мне в лицо, хотел, чтобы я сказал «нет!». Проверял на слабо. А слабо залезть в пещеру, где полно кровожадных уродов? И тогда я убедился, что Патрик Доннован — сильный телепат и понял, что теперь мне нужно его опасаться. Да, он играл на моих чувствах, на том, что было в самой глубине, но до сих пор кровоточило, стоит только задеть. В раннем детстве со мной произошло кое-что. После этого я дал себе клятву никогда не бояться, потому что сам страх вызывал у меня тошноту. А сейчас я действительно боялся — за свою жизнь, еще только начатую, за то, чего я никогда, может быть, не увижу…

— Замолчи, Пат! — Боишься, боишься… — Послушай, Патрик, да, ты выбрал верный путь, но пройти его до конца тебе не удастся. Подумай о себе и о Брюсе. Ведь он твой брат, да? А у него есть документы? Прописка, Пат, паспорт? Есть? Наверняка нет. Так что, лучше тебе помолчать.

Он моментально заткнулся. Вот она, главная ошибка, которую так часто совершают люди — никогда ни с кем не откровенничай. Или все сказанное может использоваться против вас в суде. Так зачастую и происходит. Патрик сам дал мне в руки идеальное оружие против себя. Я без труда мог вернуться на Землю, доставив его в полубессознательном состоянии или просто связанным, и сдать полиции его брата. А самого Пата отправили бы общественные работы. Пожизненно. На эти несколько минут мы стали врагами. Но потом взгляд Доннована потух. Он понял, что беззащитен против меня. И даже в данный момент. Я офицер, я окончил Академию, которая выпускает лучших на Земле пилотов. Неужели же у меня нет пистолета в кармане или хотя бы ножа за сапогом! Конечно есть. Он опустил голову.

— Пойдем, Майк, — Патрик уже просил, — пойдем со мной.

— Чтобы прыгнуть в яму со змеями?

— Нет. Я всю жизнь хотел стать первым. Всю жизнь я стремился к чему-то, что сделало бы меня знаменитым. Я хотел написать книгу, писал ее семь лет! Я написал замечательную книгу о настоящих людях. Но… не сбылась мечта. И вот теперь мне представился такой шанс… Это знак свыше, Майк, такого больше не будет. И если я упущу его — все, моя жизнь окончится, потеряет смысл. Пойдем…

* * *

Пат поставил на карте жирный красный крест на том месте, где по его словам находился ближайший, а так — один из многочисленных входов в подземный город. Он так его и называл — город. Мне бы его уверенность. Но чем черт не шутит. Кроме моего десинтора, с которым я последний раз расставался на первом году учебы в Академии, я взял один из «Шершней». Мое любимое оружие, заслужившее любовь прежде всего компактностью и отсутствием дешевых эффектов, как то пули, разносящие цель в клочья. К чему это? Достаточно дать толчок, обычная разрывная пуля, а потом маленькую, но очень жаркую искорку, и то, что может взорваться, взлетит на воздух само… Пат взглянул в очередной раз на карту и остановился как вкопанный.

— Здесь, — изрек он, сложил широкий лист грубой бумаги и засунул его в карман.

Из того же кармана показалось оружие — «Шершень». Значит, в его голове еще остались осколки здравого рассудка. Только это пижонство — идти, как в фильме, с пистолетом на перевес. Грош цена тому стрелку, что не может в долю секунды выхватить оружие откуда бы то ни было. А на человека с пистолетом в руках, естественно, внимание обращают в первую очередь. Впрочем, пусть, он будет приманкой, а я буду действовать.

Только вот где вход? Под ногами… Нет, вот выглядывается из-под слоя золы железное кольцо. Пат ухватился за него обеими руками, но это было излишним. Люк открылся легко и даже без скрипа. Я заглянул в глубокий колодец, Пат с недоверием покосился на лестницу из скоб, вбитых в стену. Камень гнилой, металл ржавый… Но Пат полез вниз первым. Зажег там синий фонарь. Я прикрыл за собой люк. Подземелье — ожившая картина средних веков. Длинный, утопающий в пыльной дымке коридор, выложенный камнем. Правда, освещается не факелами, а «вольтовыми лампами». Они уже давно вышли из употребления на Земле… Но это они, без всяких сомнений: стеклянный шар, внутри выгибается электрическая дуга, и свет от них резкий, неприятный. Откуда они здесь?..

Коридор разветвлялся, расходился в стороны, разделялся на множество других коридоров. Где-то в глубине этого лабиринта пульсировал низкий, очень мощный гул на грани инфразвука. Думаю, я чокнулся бы проживи в таком гуле хотя бы неделю. Я чувствовал, как звук бьется в каждой моей косточке, заставляя их содрогаться… Пахло озоном и гарью. Это от ламп — воздух был наполнен как запахом электричества, так и самой материей этого до сих пор не изученного феномена. Волосы на голове стали жесткими, неподатливыми, встопорщились. Я боялся за свой десинтор — все-таки это очень хороший шанс выжить в случае чего, но принцип его работы… Десинторы горят во время грозы, а здесь, вокруг меня, сотни молний были заключены в банки.

Рядом шумно выдохнул Пат. Видно, что он боится гораздо больше моего. Но им движет упорство, а этот двигатель имеет полное право называться вечным. Хотя, кто знает, что закачали ему в мозги на Земле. Я вздрогнул, когда представил себе борьбу подсознательной программы с набором естественных инстинктов и желаний. Так и становятся сумасшедшими, по вине мозгомойщиков, которые не учли чего-то там.

Мы двинулись вперед. Иногда стены отражали звук шагов и тогда сердце замирало, совсем останавливалось, чтобы потом пуститься в бешеную пляску. Мы долго петляли по коридорам, уже осмелев и набравшись наглости не замирать и не прижиматься к стенке при каждом шорохе. И даже низкий гул, от которого дрожали мозги в голове, отошел в сторону. Воистину, к чему угодно привыкнет человек! И вот, наконец, в другом конце коридора в бело-голубом сиянии мы увидели силуэт. О, Господи, ведь это человек! И голова, и руки-ноги все человеческое! Он тоже остановился, увидев нас. Постояв минуту на месте, я двинулся вперед. Зашагал уверенно, чтобы показать ему, кем бы он ни был: «Мы пришли без зла в душе, мы не хотим неприятностей, только несколько фотографий. И, если можно, ваш автограф…»

Он был одет в серое. Нечто среднее между мантией и накидкой, все очень поношенное, истертое. Да, это человек. Но шок уже прошел. У меня выработался иммунитет к потрясениям. Теперь все необычное я воспринимал как должное. По крайней мере, выглядел он как человек.

— Пат, убери пистолет, — сказал я через плечо.

Он стоял и смотрел на нас двоих, подходящих все ближе. Вполне человеческое лицо. Я поднял руки в примирительном жесте.

— Мы не хотим неприятностей, — начал я.

— Nouveau? — интонация была явно вопросительной, но язык… Язык знакомый, но я его не знаю. Язык земной.

— Что, простите? — переспросил Пат.

— Язык, на котором он говорит, земной, — сказал я, полуобернувшись. Вы не говорите по-английски? Он сморщил лоб, помолчал немного, походил от стены к стене. Потом остановился.

— Да… но… мало… трудно… черт! плохо, вот.

— Вы с Земли? — снова спросил Пат.

Он кивнул.

— Да. A propos, вы тоже? Dieu sait, что за совпадения! Вы только вторые с Земли! А я вот, поглядите, книгу пишу, так сказать. «Feuilles d'automne» назвается! Воспоминания о доме, так сказать… Слышите, обязательно прочтите!

И он расхохотался, уходя в темноту коридора.

— Псих, — заключил Пат, провожая его взглядом.

— Псих, — согласился я. — И почему-то мне кажется, что здесь все такие. Посмотри.

За пеленой электрического света виднелся вход в зал. Там, судя по звуку, было много… людей? Мы пошли вперед, чувствуя, что сердце все-таки не на месте. Да, это были люди. Всех национальностей и цветов кожи. Все они были собраны в одной комнате, каждый занимался своим делом. Жуткое зрелище — они все сумасшедшие!

Я вошел и тут же подпрыгнул от неожиданности: пожилой седовласый толстяк в костюме образца девятнадцатого века стоял чуть в стороне и постукивал меня тростью по спине, приговаривая: — Recht gut, mein lieber junge.

Я отшатнулся, налетев на девушку с всклокоченными рыжими волосами. Она остановилась в нерешительности, теребя руками затертую тряпку. Она смотрела куда-то сквозь меня, губы ее шевелились, произнося слова на английском. Совершенно бессвязные слова. А ведь Пат учил меня… Нужно просто представить себе, что… что мысли человека… что ты видишь их, нужно придать им форму и взять, только очень осторожно… О, великое Небо! В голову мне хлынул поток образов — настолько ужасных, что можно лишиться рассудка от одного их вида.

Люди казались этой девушке уродами с пухлыми белыми лицами, люди, как она их видела, были гротескными фигурами, облитыми прозрачным воском. А среди людей бродили полузвери-полуптицы, собаки с пучком змей вместо головы, гигантские сороконожки. Я задохнулся, выбросил из себя всю эту гадость, но еще несколько минут цеплялся руками за стену, сдерживая тошноту. Девушка стиснула пальцами свою тряпку и отправилась в обход по залу. Все лица, шепчущие, кричащие рты, безумные глаза слились в одну харю, жирную, потную, с огромным слюнявым ртом и водянистыми глазами. Она выкрикивала что-то прямо мне в лицо, бросала в меня словами будто комками грязи. Смеялась. Хохотала. А под конец такая же огромная рука сбила меня с ног, накрыла ладонью. Я очутился в темноте, духота сдавила легкие. Я рвался, бил ногами и руками, но ладонь все опускалась, пока не прижала тщедушного человечишку к полу. И раздавила, как муху.

* * *

Я не терял сознания, просто провалился в подобие сна. Смертельная слабость разлилась по телу, так что двигаться я не мог, но все видел сквозь прикрытые веки и слышал. Пат тащил меня по коридору, подальше от зала. Свет «вольтовых» ламп бил в глаза, после чего черный камень расцветал радужными пятнами. Все время внутри бурлило желание поскорее очутиться дома. Дома, на Земле, где нет подземных лабиринтов, наполненных идиотами. Где не витают в воздухе чужие галлюцинации или хотя бы не лезут в твою голову.

Пат волочил меня по полу, взяв за плечи. Ему приходилось идти спиной вперед. Представляю, какое неудобство он при этом испытывал. Наверное, мышцы спины постоянно напрягались в ожидании удара. Наконец, он бросил меня у стены и сел рядом. Я попытался позвать его, но губы почти не подчинялись мне.

— Па-ат… — простонал я. — У… у-х… давай… уйдем…

— Да я бы с радостью, если бы тебя тащит не надо было. Снимки я сделал. Хотелось бы больше, но, если что, хватит и этих. Сам факт существования этого, — Пат обвел рукой каменные своды, — на чужой планете за десяток световых лет от Земли стоит миллионы. Ничего, Майк, вернемся — получим столько, что тебе никогда больше не придется работать.

— Не выйдет.

Я почувствовал, как вздрогнул и откинулся к стене Пат. Его рука мелькнула у меня перед лицом, а спустя секунду в ней уже блестел «Шершень». Даже моя слабость испарилась перед лицом возможной опасности. Я и не заметил, как вскочил и выхватил из кармана десинтор. Заодно и испытаю его на работоспособность. По одному из коридоров, что соединялись с нашим, шел человек. Мужчина, что можно понять по одеянию и голосу. Он шел спокойно, непринужденно, будто встретил на улице пару прохожих.

— Стой! — крикнул Пат, щелкая предохранителем.

Вот идиот! С предохранителя нужно снимать сразу, потом может быть поздно! Мой палец завис над кнопкой. Я в любой момент готов был превратить незнакомца в кучку пепла.

— Пожалуйста, если вы просите, — он остановился, поднял руки и улыбнулся. — Так лучше?

На вид ему было лет сорок пять-пятьдесят. Лицо вполне нормальное, осмысленный взгляд. В общем, на психа не похож.

— Оружие на пол, — я качнул стволом десинтора.

— Помилуйте, какое оружие? Нет у меня его.

Мне что-то не очень верилось.

— Пат, держи его, — сказал я, а сам подошел и, глядя прямо в лицо, обшарил его карманы.

И впрямь чисто. Да и не было в нем агрессивности. Что ж, нужно учесть ситуацию. А теперь — попробуем наладить отношения, встретили мы его не очень дружелюбно. Я засунул десинтор за пояс, чем вызвал удивленный возглас Пата. Конечно, любой выпад в мою сторону будет стоить ему обоих рук, но Пату-то об этом откуда знать?

— Вы, наверное, новенькие? — спросил незнакомец, опустив руки.

Слово-то какое — новенькие… Как в школе.

— Не знаю, что вы называете «новенькими», — ответил я, отходя назад. — Вы тоже с Земли?

— Естественно. А кого вы здесь видели не земного происхождения?

— Какого же черта…

— Я объясню, — незнакомец сел прямо на пол. — Меня зовут Аркадий Ковинов. Русский, как вы могли догадаться. Почему, по-вашему, наше солнце назвали Мефистофелем? Оно подобно дьяволу завлекает сюда человеческие души. Фауст — парадокс. На самом деле его и не существует вовсе. Понимаете? Вы ведь не знаете точно, куда приводит ваш корабль серия прыжков через Пространство? Вот, а пути в Пространстве могут и изгибаться, и закручиваться — что угодно. Мне показалась странным его охота разговаривать с нами и объяснять все это. Почему вот так, спонтанно, увидел кого-то — и пустился в научную теорию…

— Да, — продолжал незнакомец, — Фауст есть на картах, вам известны его координаты, но попытайся вы запустить сюда корабль или зонд без прыжков через дыры — ничего не выйдет. А я знаю, кто вы. Все-таки массовое сумасшествие не обошло его, как показалось сначала. На то, чтобы поменять направление разговора на противоположное, у него уходила секунда.

— Да? — странно, откуда он может меня знать? — И кто же я?

— Вы — Майкл МакФастер, ваше судно называется «Барс», крейсер класса «3». Я прав?

Я услышал, как крякнул сзади Пат. Ковинов довольно улыбался.

— А вы… — он показал пальцем на Пата.

— Молчать! Доннован шагнул вперед и сунул ствол ему прямо под нос. — Молчать, я сказал, — повторил он. — Слушай ты, псих, катись-ка отсюда!

Лицо Ковинова стало желтым, будто воск. С него моментально слетело все дружелюбие. Я понял, что он собирается сделать по тому холодному блеску, что колыхался у него в глазах. Пат совершил ошибку. Но я успел. Я подскочил раньше, чем рука Пата, в которой он держал пистолет, затрещала бы и выгнулась в другую сторону. Этот Ковинов, оказывается, неплохой боец. Таким приемам обучают десантников: молниеносная атака и почти всегда смертельный исход. Сломанная рука была бы только началом заранее продуманной комбинации, в результате которой Пат валялся бы на полу, захлебываясь собственной кровью. Резким толчком я отбросил Пата в сторону, так что Ковинов не смог дотянуться до него. Это и спасло первого пилота. Ковинов глубоко вдохнул, его лицо приобрело нормальный цвет. Психотренинг, вот что это такое. Они уродуют свой разум с тем расчетом, что в критическую минуту можно отключить все эмоции, оставить только способность к расчету и желание убивать. Идти против такого человека верная смерть.

— Капитан, вы забываетесь! — крикнул он. — Поднять руку на старшего по чину — это трибунал!

— Что вы несете? — я в изумлении отступил. — Какой капитан?

Ковинов бросил на меня сожалеющий взгляд.

— На полу, у ваших ног, лежит капитан Дмитрий Аматеев. Сотрудник внешней разведки Европейского союза, бывший лейтенант ВВС Росии. Меня отбросило вбок. Уже лежа на каменном полу, я увидел, что Пат заносит руку для удара. Это смертельный удар, попади он в цель. После такого удара уже не встают. И события стали мелькать чуть ли не со световой скоростью. Ковинов рванул на себе одежду, смотал в жгут — и через мгновение уже был позади Пата, набрасывал жгут ему на шею. Пат судорожно вскинул руки, лицо его побагровело, но сопротивление длилось всего несколько секунд. Потом противно хрустнула шея, Доннован осел на пол. Из его носа показалась темно-красная змейка.

* * *

Мы шли по коридорам вдвоем: я и человек, назвавшийся Аркадием Ковиновым. Позади осталось тело того, кого я считал товарищем. Он умер быстро и… он умер хорошей смертью. Так мечтали умереть все древние воины. Если в этой дыре есть люди, кто сумел сохранить в себе рассудок, его найдут и, может быть, даже похоронят. Если нет, что ж, так и будет лежать посреди коридора тело капитана Дмитрия Аматеева.

Многое из того, что рассказал мне Ковинов, глубоко задело меня. Познакомившись с такими вот аномалиями Вселенной, как планета Фауст вместе со своими соседями и жаркой звездой, правительственные органы сочли планету идеальным местом для «отвергнутых обществом». Для преступников и умалишенных. Их отправляли сюда тайком, в отдельных капсулах, снабженных минимальным запасом кислорода. Раз в месяц на Фауст посылали танкер, груженный пищей. На нем прилетали двое, выгружали концентраты, сваливали их в одну кучу в самом большом зале и уходили. Но по ошибке или вследствие недостаточного расчета рядом с сумасшедшими оказались все те, кого следовало бы приговорить к смертной казни. Маньяки, террористы — среди них были люди грамотные, хорошо образованные, даже интеллигентные. Элита преступного мира в ней нет «отбросов». Они нашли остатки цивилизации, некогда существовавшей на Фаусте, цивилизации развитой, которая сама себя и уничтожила. И они же видели, что не пройдет и половины века, как восстановится экобаланс на планете, что снова взойдут семена, зашумят леса, заволнуются моря.

Танкер возник в небе, как всегда, подобно яркой звезде. У пилотов была дурная привычка: выныривать из Пространства почти у самой границы атмосферы, то есть в разреженных ее слоях. Уже через несколько часов пилоты лежали в промерзшей насквозь земле, а их место заняли двое… Фауст скрывал в себе много больше, чем я даже мог себе представить. Были и подземные бункеры, отлично укрепленные и оснащенные, и хранилища для оружия, причем полные. И ангары для межзвездных судов, которые ухитрялись угонять с земли отдельные личности из местной управляющей кучки. И сейчас они все направлялись к Земле. Отвергнутые хотели мести. Это не было самоубийством, Фауст вполне может служить пристанищем для человека, а там, глядишь, и на Землю можно будет вернуться. Они работали долго и упорно, они придумали, как обойти защиту, спутники. Удар будет сокрушительным и неожиданным. Мне стало плохо, когда я услышал это из уст Ковинова. Ведь там мой дом! Мне плевать на остальных, но там, черт подери, мои друзья и родные! Они и видеть никогда не видели всех этих «отвергнутых», как они любят себя называть! Но — поздно. Что сделает один наш «Барс», который, к тому же, третьего класса?..

Скрипнул люк.

— Познакомьтесь, — сказал Ковинов, — вот настоящий Патрик Доннован. «Брюс» улыбнулся и протянул мне руку. Совершенно иной человек сейчас стоял передо мной — не замкнувшийся в себе больной аутизмом, а нормальный человек с живым взглядом.

— Мне очень жаль, что пришлось вас обманывать, — сказал он. У меня давно были подозрения насчет душевного здоровья Аматеева.

Я внимательно посмотрел ему в лицо.

— Скажите, а у вас есть родные на Земле? — спросил я. — Вы убежали от судьбы! Интересно, сколько еще таких разлетелось по ближайшим планетам?

— Не говорите глупостей, МакФастер! — отрезал он. — Мы здесь для того, чтобы предотвратить то, что уже, к сожалению, началось. Не наша в том вина, не мы отправляли сюда преступников вместо того, чтобы расстрелять их.

Планы не сошлись. Как все просто — не сошлись планы. Ну подумаешь, гос-споди, в этот раз не вышло — получится в следующий… Как мне все это осточертело! Почему человек так бессилен? Почему я не могу топнуть ногой и разнести этот проклятый мир? Почему?! Я здесь, а где-то в глубинах пространства и времени чадит, окутан огнем, мой дом! И я не… А-а-а!!! Как мне хочется вырвать себе сердце и бросить в грязные рожи тем ублюдкам, что довели до этого! Нате, жрите, скоты! Подавитесь!

Я упал в кресло первого пилота. Мне плевать, сможет ли эта колымага взлететь или нет. Не сможет — хрен с ней, со мной, со всеми нами. Пусть бьется в дребезги, я первый прыгну в огонь! Завелись двигатели. Там, немного справа, есть ущелье. Разгонюсь и… Будь что будет. Ущелье очень широкое, может, удастся взлететь, как взлетают планеры. Раз уж есть во Вселенной планеты подобные этой, так почему же не может взлететь с места какой-то вшивый кораблик, которому грош цена? В мире вершатся дела гораздо более непонятные. Серая пустыня несется под колеса. Такой корабль — уже сам по себе парадокс. Это ж надо было догадаться — построить крейсер по типу старого «Бурана», который вообще почти самолет. Я закрыл глаза и рванул на себя штурвал. Минимум ручного управления, который все же предусмотрели строители «Барса»… И те долгие секунды, что отползал назад край пропасти, я ждал рывка вниз, а затем — пустоты. Но судьба сжалилась надо мной. И свершилось чудо!

Перегрузки были дикие. Меня вдавливало в кресло так, что казалось — еще немного и глаза вылезут из орбит. А когда, наконец, ушла тяжесть, тело взорвалось другой болью. Крейсер нырнул в черную дыру.

* * *

От шока я очнулся не сразу. Несколько минут прошло, прежде чем я вновь обрел способность ориентироваться в пространстве. Открылись заслонки, я взглянул на Землю. Огромный шар прямо под нами. Как всегда окутан голубой дымкой… Но под ней догорают сполохи взрывов. Гигантских взрывов, раз их видно из космоса. И плывет черная муть над материками. Громадина крейсера ворвалась в атмосферу, засияла, будто болид. Чиркнули колеса из сверхпрочного пластика по посадочной полосе Чикагского космопорта.

Я с трудом открыл люк, толкнул его. На бетон полосы осыпались куски нагара. Посреди того, что раньше было космопортом, будто черный палец, возвышалась башня метеостанции. Я взбежал на самый верх, вышел на смотровую площадку. Они поработали на славу. Кое-где еще колыхалось пламя пожара. По бортовому времени мне понадобилось примерно четыре часа на то, чтобы проделать путь от Фауста до Земли. Здесь прошла почти неделя. Все, все выгорело, все было черно и безжизненно. Земля сочилась едким дымом, догорая. В небе плыли густые клубы гари… И мы, трое, наверное, единственные люди, что взирают на этот ад. Я знаю, как все было. До последнего момента стояли, уснув, военные корабли. До последней секунды не отдавались команды. И вот ударил с черных небес огонь. Кара божья! Люди мечутся в ужасе. А сверху льются потоки напалма, огонь растекается по земле, жгет дома, тонут в пламени человеческие фигуры. И так — везде. «Они» долго готовились. «Они» накрыли пылающим покрывалом всю Землю…

Я механически спустился с башни, вышел из космопорта. Зона насаждений, что окружала комплекс, была вширь два километра. Я шел, спотыкаясь о черные пеньки, когда мой взгляд упал на опаленный цветок, чудом сохранившийся после пожара. Он лежал в золе и был обречен на гибель. Ствол его уже потемнел, а желтая головка упала в пепел. Желтые некогда лепестки сохранили свой цвет только у самого пестика. Я поднял его и положил на ладонь. Покойся с миром на долгие столетия. In pace requiescat!..

ЭПИЛОГ

Ведьма и Свон улыбнулись друг другу. Им обоим понравилась игра. Да, это поистине было произведение искусства — тот мир, что они создали. И главное — игра перестала быть стандартным противостоянием белого и черного. А исход… ну, так уж вышло. Игра она на то и игра. Они в последний раз посмотрели вглубь Сферы и с сожалением взмахнули руками. Все исчезло, Сфера очистилась для следующей партии. И они ушли. — Партия окончена! — прогремел голос. — Начинается новая игра. Игроки…

Content

Котенко Олег
БОЖЕСТВЕННАЯ ИГРА

ОТ АВТОРА

КНИГА ПЕРВАЯ: БАГРОВЫЙ ТУМАН

ДОТРОНЬСЯ ДО НЕБА. ВСТУПЛЕНИЕ

1: ДОРОГА НАЧИНАЕТСЯ ЗДЕСЬ

2: ТАНЕЦ ПЛОТИ И ДУШИ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

3: ГДЕ ЗЛО, КОТОРОЕ ТЫ ИЩЕШЬ?

ГЛАВА I. Вступительная

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

КНИГА ВТОРАЯ: СУДЬБЫ — КАК КАРТЫ

1: ИГРА

ВСТУПЛЕНИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

01

02

03

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

04

05

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ГОРОД ИЗ ЖЕЛТОГО КАМНЯ

06

07

2: ИСХОД

ВСТУПЛЕНИЕ

ЗЕМЛЯ, БОСВАШ, 15.40, ВРЕМЯ — ОБЩЕЕ СРЕДНЕЕВРОПЕЙСКОЕ. 08.05.2023

ЗЕМЛЯ, БОСВАШ, 7.25, ВРЕМЯ — ОБЩЕЕ СРЕДНЕЕВРОПЕЙСКОЕ 09.05.2023

ЗЕМЛЯ, БОСВАШ, 10.50, ВРЕМЯ — ОБЩЕЕ СРЕДНЕЕВРОПЕЙСКОЕ 10.05.2023

ЗЕМЛЯ, БОСВАШ, 11.54, ВРЕМЯ — ОБЩЕЕ СРЕДНЕЕВРОПЕЙСКОЕ 14.05.2023

КРЕЙСЕР КЛАССА «3» «БАРС», ВРЕМЯ БОРТОВОЕ

ФАУСТ, ЧЕТВЕРТАЯ ПЛАНЕТА СИСТЕМЫ «ДИВИНА»

ЭПИЛОГ