ВСЕМИРНЫЙ СЛЕДОПЫТ

1927 № 11

*

ЖУРНАЛ ПЕЧАТАЕТСЯ В ТИПОГРАФИИ

«КРАСНЫЙ ПРОЛЕТАРИЙ», МОСКВА, ПИМЕНОВСКАЯ, 16

□ ГЛАВЛИТ А-85. ТИРАЖ 65.000

СОДЕРЖАНИЕ:

О «Всемирном Следопыте» и «Вокруг Света» (к 10-летию Октября). Статья Ю. Ларина. — Днепровская Атлантида. Фантастическая повесть Э. Миндлина. — Весы жажды. Рассказ из времен гражданской войны Александра Сытина. — В болотах Карелии. Рассказ из времен гражданской войны В. Белоусова. — Корабли-революционеры. Исторический очерк Мих. Зуева-Ордынца (по материалам Центрального Военно-Исторического Музея). — Советские Следопыты. Историко-географический очерк Н. К. Лебедева. — Десятый Октябрь за полярным кругом. К рис. на обложке — Крыша мира. Заметка. (К первой лекции живой аудитории «Всем. Следопыта»). — Полярные страны. Очерк Н. К. Лебедева к карте на последней стр. обложки.

К ЧИТАТЕЛЯМ

От конторы «Всемирного Следопыта».

В связи с открытием подписки на 1928 год, к-ра «Следопыта» обращается с просьбой ко всем читателям журнала высылать подписную плату по возможности заблаговременно.

Массовое поступление заказов в конце декабря и падающие на этот период дни отдыха создают чрезвычайно тяжелые условия для работы конторы и затрудняют своевременную рассылку журнала.

Кроме того, позднее получение подписки лишает контору возможности точно определить тираж журнала и тем самым обеспечить быстрое удовлетворение запоздавших подписчиков первыми номерами.

Контора «Следопыта» напоминает, что по этой причине значительная часть запоздавших подписчиков в 1926 году вовсе не могла получить №№ 1 и 2 «Следопыта», а в 1927 году указанные номера подписавшимся в январе были досланы значительно позже, по выходе их из печати вторым изданием.

Подписывайтесь заранее!

ОТ КОНТОРЫ «СЛЕДОПЫТА»

Для ускорения ответа на ваше письмо в изд-во, — каждый запрос (о высылке журналов, о книгах и по редакционным вопросам) пишите на ОТДЕЛЬНОМ листке.

При высылке денег обязательно указывайте их назначение на отрезном купоне перевода. При возобновлении подписки и при доплатах НЕ ЗАБУДЬТЕ указать на купоне перевода: «ДОПЛАТА».

Жалобы на неполучение очередного номера журнала или приложений должны присылаться не позднее двух недель после получения следующего номера. Заявления, поступившие после указанного срока, по техническим причинам расследованы быть не могут и поэтому будут оставляться конторой без рассмотрения.

При заявлениях о неполучении журнала (или приложений), при доплатах за подписку и при перемене адреса, необходимо прилагать адресный ярлык с бандероли, по которой получался журнал. За перемену адреса к письму надо прилагать 20 коп. почтовыми или гербовыми марками.

Адрес редакции и конторы «Следопыта»: Москва, центр, Псковский п., 7. Телефон редакции: 3-82-20. Телефон конторы: 3-82-20.

Прием в редакции: понедельник, среда, пятница — с 3 ч. до 5 ч.

Рукописи размером менее ½ печатного листа не возвращаются. Рукописи размером более ½ печатного листа возвращаются при условии присылки марок на пересылку.

Рукописи должны быть четко переписаны на одной стороне листа, по возможности — на пишущей машинке.

Вступать в переписку по поводу отклоненных рукописей редакция не имеет возможности.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О «ВСЕМИРНОМ СЛЕДОПЫТЕ» и «ВОКРУГ СВЕТА»

к 10-летию Октября

Среди нового культурного строительства СССР — «Всемирный Следопыт» и «Вокруг Света» занимают определенное место. Задача расширить кругозор читателя[1]), в порядке добровольной его самодеятельности увеличивая способность и подготовку к восприятию жизни, — далеко не из маловажных на нашем общественно-культурном фронте.

Школа одна не может выполнить эту задачу, и путь «Следопыта» вовсе не есть путь конкуренции со школой. Но когда подросток на уроках обществоведения, экономики, политграмоты усваивает и запоминает различные истины — это усвоение, по необходимости, остается еще в достаточной степени отвлеченным и прямолинейным.

Первый смысл чтения для подростков, для грядущих наших преемников — наполнить возможно более богатым конкретным содержанием усваиваемые ими в школе общие понятия и представления, чувствовать жизнь в ее пестроте и разнообразии, освоиться со сложностью явлений в мире людских отношений и в условиях той природной среды, с какою человечеству приходится и придется иметь дело.

Величайший недостаток зрелого человека — господство абстрактного шаблона в его мышлении и упрощенство в подходе к жизни и ко всем встающим проблемам. С такою установкой нельзя итти и нельзя вести к успехам. Величие Ленина, как неоднократно указывалось, проявлялось и в замечательном сочетании теории с богатством конкретного восприятия, во внесении принципиальной ориентировки во весь сложный переплет отношений каждого данного момента, без такого закрывания глаз на своеобразие и особенности положения, какое повело бы к поражению (знаменитое «маневрирование»). Этот пример и является тем образцом, по пути приближения к которому мы должны вести подготавливаемых к жизни юных людей. Не вульгаризаторы, не схематики — новому времени особенно нужны будут люди, умеющие наблюдать явления в их сложности. Ибо давно уже все отношения на земном шаре не были усложнены так, как это с неизбежностью происходит при сосуществовании на земле одновременно и капиталистического, и социалистического или, вернее, активно идущего к социализму строя. Факт этого противоречивого существования отраженно влияет на самые далекие, казалось бы, от «политики» обстоятельства, даже когда этого не подозревают непосредственно прикосновенные к ним рядовики человечества.

И поэтому никогда еще школа подростков не нуждалась так в дополнении чтением, как теперь школа СССР. Какое же это должно быть чтение? Меньше всего обывательского типа шаблонно-благонамеренные коммунистические прописи, являющиеся перевернутым продолжением буржуазной традиции «рассказов о добродетельных детях» (только вместо доброй, подающей милостыню бедным, девочки явился бы геройский мальчик, единолично спасающий СССР от гибели и затыкающий ЦК за пояс своей сознательной революционностью и пролетарским происхождением).

Повидимому, «Следопыт» стоит в этом отношении, в общем, на правильном пути. Он ориентируется не на одних геройских мальчиков (которые, кстати сказать, в некоторой пропорции и приближенные к действительности отнюдь не являются недопустимыми), а прежде всего на выполнение лозунга, ставшего его названием. Провести читателя вокруг всего света, помочь его жадной пытливости в развертывании пред ней всего разнообразного мира в его конкретной пестроте — вот установка, ясно вырисовывающаяся при просмотре ряда номеров «Следопыта» и «Вокруг Света». Описания разных стран и народов, всевозможные приключения в различных условиях, очерки из истории науки, техники, познания людей и природы, современные достижения и мечты о дальнейших, беллетристическая география, социальные отношения и социальная борьба в беллетристике, длинная, пестрая панорама «людей, времен, наречий, состояний», с естественно вытекающим из нее, не навязываемым, не искусственно пришиваемым, не нарочно вдалбливаемым выводом о поддержке угнетенных против угнетателей и т. п — это и есть то, что надо.

Конечно, любая панорама бесполезна, если она будет неинтересно устроена, если ее не будут смотреть. Но в этом отношении «Следопыт» и «Вокруг Света», можно полагать, выдерживают экзамен достаточно удовлетворительно. Если подростку скучна книга для взрослого, это яг значит, что книга плоха — ведь подросток не побывал еще взрослым, у «£го пробудился еще ряд интересов и условий для понимания, которые явятся позже. Но если взрослому скучна книга для подростка — не много она стоит! Ведь в каждом взрослом дремлет бывший подросток, и если он улучит время почитать подростковую литературу, то сможет отнестись к ней и обсуждать ее с юным поколением, так сказать, на равной ноге. В этом отношении характерно, что есть взрослые люди, — имена которых знает вся страна, — которые, измученные всякими заседаниями, резолюциями, делами, дискуссиями, — берут для отдыха «Следопыт» или «Вокруг Света» и еще заявляют, ухмыляясь: «вот это — литература для меня!..»

Насколько допустим элемент фантазии в нашей подростковой и детской литературе? В «Следопыте» и его приложениях он занимает известное место — рост кораллов поворачивает Гольфштрем; путешественники открывают землю с давно вымершими в остальных странах животными; под землей оказывается гробница Александра Македонского; появляются неоткрытые еще лучи будущего и т. д.

Иногда говорят, что юношеству не надо давать фантастику. Взрослый, мол, неудовлетворен жизнью — пусть утешается или отвлекается миром воображаемым. А подростку давайте только патентованную действительность, смеренную и взвешенную, — в ней найдет он более чем достаточно пищи для ума, только открывающего мир и могущего всецело быть поглощенным его разнообразием…

Что мир разнообразен и представляет необозримое поприще для ума — это, конечно, верно. Но отсюда вовсе не следует безоговорочное изгнание фантазии. Теперешние подростки, дети советского города и революционной среды, правда, не желают читать о волшебниках, чародеях, о святых и подобных личностях. Я знаю пионеров, которые сомневались, допускает ли их пионерское достоинство читать о королях, царях и разных «князьях» Серебряных, — не то что о фантастических персонажах, вроде ангела, несущего душу от бога на землю и использующего свободное в пути время для подходящих случаю песнопений. Но в отличие от реакционной фантазии, которой наши дети явно не желают («скучно», «глупо» и т. п), — творческая фантазия, ведущая вперед фантазия и фантазия, как прием обогащения новыми знаниями и новыми проблемами, для них вполне приемлема и полезна.

Всякий подросток — как, впрочем, и всякий взрослый с душой живою — поэт и творец. Поэзия социальной борьбы, поэзия борьбы с природой, поэзия научных достижений, поэзия государственного строительства — все это существеннейшие моменты, отрицать значение которых и не замечать было бы смешно. Где поэзия — там и фантазия, поэтическое забегание вперед действительности, поэтическое преображение ее под желательным или искомым углом. Недаром Ленин сказал в одной из речей, что в определенных размерах фантазия необходима даже для государственной работы.

Наши дети, дети революции, отрешились от мира богов, ведьм, спиритических духов, привидений, и т. п., — поэтому фантазия такого рода их не привлекает, им скучна и не может служить орудием для того, чтобы вести их. Но другое дело — фантазия, стоящая на почве реальности, творческая фантазия, представляющая собой поэтическую постановку проблем борьбы с природой, новой техники, социальной борьбы, развития науки. Такая фантазия не уводит от жизни, а помогает оценить и прочувствовать, продумать ее — и сохраняет все права на существование и теперь…

Пусть же «Следопыт» и «Вокруг Света» продолжая работу над своим совершенствованием, никогда не впадая в довольство уже достигнутым, — и впредь помогают нашим молодым «следопытам» расширять свой кругозор разнообразием познания «всего света», совершая этим необходимую часть общекультурной подготовки грядущей коммунистической смены!

1927 г. Ю. Ларин.

ДНЕПРОВСКАЯ АТЛАНТИДА

Фантастическая повесть Э. Миндлина,

посвященная советскому строительству

Рисунки худ. С. Лодыгина

I. Скучающий репортер.

Берега все ближе и ближе подходили один к другому. С палубы парохода уже можно было ясно различить их контуры. В сумерках четко обозначалась линия, отделяющая реку от моря, — пароход вошел в Днепр.

Пассажиры с любопытством разглядывали начинавшую развертываться по обоим берегам Днепра панораму.

Двухпалубный пароход «Эпоха», совершающий рейсы между Нью-Йорком и Киевом, уже оставил позади большую часть пути. Он пересек Атлантический океан, Средиземное море, Черное от Константинополя до Одессы и через несколько дней должен был возвращаться обратно.

— Как хорошо, что наконец видны берега! — вздохнула с облегчением одна пассажирка. — Однообразие моря так утомляет…

Ничего не ответивший на эти слова, ее спутник обратился к высокому молодому человеку, очень похожему на обритую обезьяну, худому, беспокойному и поминутно дергавшему блокнот, торчавший в его кармане:

— Вы скучаете, Виддуп?

Обезьяноподобный молодой человек оторвал взор от поверхности реки и, медленно повернувшись к нему, ответил:

— Мне не везет, мне каторжно не везет! — И он огорченно провел рукой по лбу.

Виддуп, американский журналист.

Собеседник его рассмеялся:

— Дорогой мой, но разве вам привыкать стать!

— Увы, — вздохнул Виддуп, — мне не везет всегда, но я никак не могу привыкнуть!

— Наверное, вы сами в этом виноваты?

— Жизнь виновата, милый Ларский! — ответил Виддуп. — За что бы я ни принимался, неизбежно мне сопутствует самый отвратительный провал. А разве во мне меньше энергии или находчивости, чем в лучших наших американских репортерах?

— Однако, чем же вы объясняете ваши классические неудачи?

— Не мучьте меня вашими вопросами! Не знаю!

Помолчав минуту, он упрямо добавил:

— А все-таки я верю, что будет и на моей улице праздник!

— От души вам желаю, Виддуп, — улыбнулся человек с фамилией Ларский. — Но… когда же это будет?

— Каждый день может быть. Может случиться в любую секунду. Я уверен, что однажды произведу совершенно фантастическое открытие. Я вознагражу себя за все свои прежние неудачи. И вся печать в Новом Свете будет говорить обо мне.

— Но ведь, кажется, ваши неудачи могли бы уже вас отучить от ваших фантазий!

Виддуп огорченно покачал головой.

— Правда, — заметил он. — Как я начал свою карьеру? Когда я попробовал описать какие-то развалины в Ниневии,[2]) оказалось, что они описаны чуть не за сотню лет до меня. Когда я наткнулся в Египте на таинственную гробницу — после того, как моя газета раздула мою находку, выяснилось, что впервые находка сделана сорок лет до меня и известна всем, кроме меня и моей газеты! Ведь вы знаете, дорогой Ларский, меня после этой истории выгнали из газеты! Я не унывал и продолжал действовать. Но как мне не везет, как не везет! Когда я попытался перелететь на аэроплане от полюса к полюсу, — мой аэроплан разбился через пятнадцать минут после подъема. Я случайно уцелел. И наконец, сейчас! Нет, вы только подумайте! Столько времени я проторчал у себя в Америке и ничего не мог найти подходящего. Америка стала скучна. Я решился совершить это путешествие— и стоило мне выехать из Америки, как там началась революция!

— Д-да, — произнес его собеседник, — невезение в самом деле на редкость.

Виддуп пожал плечами и, оставив Ларского, начал нервно шагать по палубе.

— Больной человек, — тихо прошептал Ларский, подходя к своей жене, сидевшей в стороне и с улыбкой слушавшей весь разговор.

— Бедненький! — сказала она. — Чего он хочет?

— Дурак! — ответил Ларский. — Он ищет сенсаций во что бы то ни стало. Это выродилось у него в какую-то манию. Но все его неудачи похожи на анекдот. К тому же, ему недостает просто элементарных знаний для того, чтобы не влопываться по пустякам. Видишь ли, это просто вырождающийся тип старого американского репортера. Даже в Америке — наиболее отсталой теперь стране — уже переводится этот тип. Не до того. А вот этот — упорствует!

Пассажиры замолчали и в ожидании ужина смотрели за борт парохода. Непомерно расширенный у устья Днепр суживался теперь все больше и больше. Берега его были одеты гранитом, защищавшим прибрежные селения от разливов реки, а реку — от вползания в нее песчаного берега. Пароход приближался к Херсону. В сумерках берега становились синими. Деревья на них темнели черными вышками — и то там, то здесь в невидимых с парохода домиках вспыхивали огоньки.

— Завтра мы увидим знаменитое Запорожье и Днепровскую гидроцентраль, — сказал Ларский, обращаясь к жене. — Свет, который горит в тех домах на берегу, дан днепровской энергией. Право, невозможно представить себе что-либо величественнее этого сооружения, созданного почти семьдесят лет назад! Завтра мы осмотрим его!

Вечером, когда стемнело, навстречу пароходу, поднимавшемуся вверх по Днепру, потянулись огни, которыми заблестел весь берег слева. Над рекой повисли ярко освещенные мосты, по которым ежеминутно пробегали взад и вперед длинные составы поездов. И пароход пристал к первой пристани по Днепру — Херсону.

Виддуп отказался от предложения Ларского сойти на берег и поездить по городу во время стоянки парохода.

— Оставьте меня, — глухо произнес он.

Его оставили в покое, и он был единственным пассажиром, который не воспользовался случаем поразмять ноги на берегу после утомительного и длинного морского перехода.

Он прошел в читальный зал, приблизился к небольшому экрану, нажал кнопку, повернул какой-то рычаг и сел напротив.

Экран передавал ему о последних событиях. Американец нетерпеливо топал ногой, пока перед его глазами проходили картины каких-то плантаций, затем бури на море, каких-то автомобильных гонок и впился в экран лишь тогда, когда он стал передавать о последних событиях в стране, из которой ехал Виддуп.

Да, вот где были сенсации! Вот где они валялись на каждом шагу, и стоило только нагнуться, чтобы поднять их! Убийство американского президента. Неслыханная забастовка на всех заводах, основанных еще сотню лет назад самим Генри Фордом! Мексика во главе революционного объединения всего Нового Света!

А Виддуп, Виддуп… Конечно, его нет там! Всегда, всегда он не там, где должен быть!

— Как не везет, как каторжно не везет! — шептал незадачливый репортер, в отчаянии хватаясь за голову.

II. Случайная находка.

Днепр от Херсона до самого Запорожья был весь как бы в гранитном панцыре, сдавленный, обузданный человеческой волей. Утром, когда инженер Ларский поднялся на палубу, чтобы впервые при дневном свете рассмотреть днепровскую панораму, по берегам потянулись огромные стеклянные корпуса запорожских алюминиевых заводов. Молодой инженер очень хорошо знал, что только создание источника дешевой энергии Днепростроя позволило построить в первой социалистической республике алюминевые заводы таких масштабов. Ведь алюминий потребляет бесконечно много топлива и энергии.

Справа и слева, точно непосредственно вырастая из берега, виднелись новые города, из которых ни одному не могло быть больше семи или восьми десятков лет, ибо всех их вызвало к жизни то прославленное и мощное сооружение, к которому все ближе и ближе подходил пароход «Эпоха», заканчивая свой долгий маршрут из Нью-Йорка в Киев.

Утро вставало розовое, легкое. Солнце наполняло реку ярким сиянием, отчего казалось, что в ней плавают золотые прозрачные круги. Пассажиры высыпали на верхнюю палубу. Они почти не отходили от перил, обмениваясь впечатлениями.

Мало кто из них ехал в деловую поездку. Большинство пользовалось этим рейсом, как средством отдыха. И Виддуп был почти единственным человеком, который, вовсе не преследуя цели отдыха, решился ехать в далекую УССР морем и по Днепру, вместо того, чтобы воспользоваться комфортабельной кабинкой пассажирского аэроплана.

Утром он был на палубе, как и все, и с тщетной надеждой смотрел на расстилавшиеся перед его взором берега, которые дышали мирным трудом и спокойной жизнью и не сулили неудачливому репортеру пищи для необыкновенных сенсаций.

Во время завтрака, сидя за табльдотом, Виддуп неожиданно затеял разговор на тему, которая, очевидно, мучила его в последний момент. Потеряв последние надежды на сенсации в области, так сказать, «пространства», он неожиданно стал возлагать их на время.

Отпив несколько глотков кофе, он неожиданно обратился к пожилому соседу, спокойному немцу, севшему на пароход лишь в Одессе.

— Не правда ли, как странно, — сказал он, — невозможно подумать без волнения: еще год, другой — и от двадцатого века не останется и следа!

Немец с удивлением взглянул на него, неопределенно промычал что-то в ответ и недоуменно пожал плечами.

Виддуп смутился. Оставив в покое немца, он обратился к Ларскому:

— Смотрите!

Он вытащил из кармана блокнот, карандаш, вырвал листик бумаги и взволнованно начертил на нем:

— 2001 год!

И с торжествующей улыбкой поднял листик с цифрой над столом.

— Ну и что же? — спросил его Ларский.

— Как что?! — воскликнул американец. — Неужели вас не волнует эта календарная цифра? Ведь это случается только однажды в сто лет! У меня вот такое чувство, что непременно что-то должно случиться, когда меняется век. Подумайте! Сейчас 1999 год. Еще несколько месяцев — и мы уже будем говорить: в прошлом двадцатом веке!

И он обвел торжествующим взглядом сидевших за столом пассажиров, из которых одни с удивлением, другие с улыбкой поглядывали на него.

Увы, он и тут не был понят! Эффект, который он собирался произвести неожиданным напоминанием о конце двадцатого века, не удался, и Виддуп смущенно и молчаливо принялся допивать свой кофе.

Прежде чем завтрак был окончен, сверху раздался чей-то возглас:

— Хортица!

Любопытные поднялись наверх.

Хортица — в самом деле наиболее любо[пыт]тное место из всего, чем богат Днепр.

— О, — воскликнула жена инженера Ларского, — ведь это тот самый остров, который когда-то описывал Гоголь!

— Еще бы, еще бы! Помните Тараса Бульбу?

— Да, но что осталось от прошлого?

Растянувшийся киллометров на пятнадцать в длину, по форме напоминающий гигантскую горбатую рыбу, остров разделял Днепр на два русла. Несколько десятков лет назад только одно из них было судоходно. Некогда зеленый тихий остров, бывший много веков назад Запорожской Сечью — центром казачества Запорожья, ничем, ничем не напоминал о прошлом.

Перед глазами пассажиров поднимался гигантский город, окруженный со всех сторон глубокой рекой. В просторный порт входили океанские пароходы, из которых одни поднимались вверх, другие спускались вниз по течению, отправляясь в путь, только что пройденный пароходом «Эпоха».

Тяжелый мост на быках связывал остров с Запорожьем, раскинувшимся на правом берегу Днепра. Над Днепром, соединяя островной город с береговым, в воздухе тянулась висячая электрическая дорога, и маленький закрытый вагон, подвешенный к эстакаде, весело пробегал над рекой. Пассажиры с палубы смотрели на него, поднимая голову кверху.

Перед глазами пассажиров поднимался гигантский город, окружений совсем сторон глубокой днепровской водой… Тяжелый мост связывал остров с Запорожьем… Над Днепром проходила подвесная электрическая дорога…

Медленно и долго грузная «Эпоха» входила в Хортицкий порт.

Виддуп отказался сойти на берег, как и в Херсоне.

В полдень Ларский с женой и пассажиры вернулись на палубу, и инженер журил американца:

— А вы все еще ждете, что сенсация, как манна небесная, сама свалится вам в рот? Бросьте, искать нужно самому, а не ждать.

— Неправда, — возразил Виддуп обиженно. — Я поеду и посмотрю. Я просто еще не собрался!

И он в самом деле через некоторое время съехал с парохода, наспех попрощавшись с инженером Ларским и его женой, условившись, что он сядет на пароход уже в Кичкасе, до которого доедет из Запорожья автомобилем.

Путь парохода от Хортицкого порта лежал мимо набережной города Запорожья, через большой канал и шлюзовую лестницу возле знаменитой днепровской гидро-электростанции. По шлюзовой лестнице пароходы в этих местах переправлялись в Верхний Днепр, в то огромное водное пространство, которое покрывало бушевавшие и кипевшие когда-то здесь Днепровские пороги.

Пароходы обыкновенно долго задерживались у острова Хортицы, медленно проходили лестницу шлюзового канала и, прежде чем подняться в русло верхнего Днепра, долго простаивали в Кичкасе. И потому не было ничего необычного в желании Виддупа покинуть пароход на день или два. Он так и сделал.

Заперев каюту, он вышел на площадь порта острова Хортицы, сел в маленький вагон висячего электрического трамвая и отправился в Запорожье. Вагон, разделенный на небольшие купэ, поднялся по эстакаде[3]) над островом, затем как бы поплыл над днепровской ширью, усеянною пароходами, бесчисленными катерами, моторными лодками.

Виддуп рассеянно смотрел на всю эту картину, на огромный стеклянный город, расцветший на пятнадцатикилометровом пространстве Хортицы.

Запорожье — старый город, сильно разросшийся на левом берегу Днепра и пригородами своими подступавший к самому Кичкасу, к тому месту, где начинался шлюзовой канал.[4]) Город, сохранивший от старого лишь древнее Запорожское кладбище с могилами последнего воеводы Запорожской Сечи — этот город не интересовал американского репортера.

Равнодушно бродя по его улицам, Виддуп купил номер местной газеты «Красное Запорожье», основанной еще в 1919 году, отыскал справочный отдел и, найдя адрес Исторического музея, направился к нему.

Музей был открыт в год создания Днепростроя, год, с которого, собственно, началась новая эра для всего края. В светлых просторных залах, за стеклянными витринами были выставлены фотографические снимки работ по сооружению днепровской станции, по прорытию канала, по установке машин, перемычек, мостов. Но не это интересовало Виддупа. Он знал, что Днепр, обузданный гигантской плотиной, поднялся в 1931 году на огромную высоту, хлынул на низкие берега, затопил их, похоронил под собой десятки селений, остатки которых и по сей день продолжали разрушаться на его дне.

И Виддуп знал, что в одном из отделений музея кино-лента демонстрирует этот последний день старого Кичкаса, момент разлития Днепра и погребения сорока четырех приднепровских селений. Да, кино успело зафиксировать этот исторический момент, и в музее, правда, лишь по особому разрешению директора, изредка демонстрировался этот замечательный фильм для посетителей.

Но Виддупу не повезло. Он представился директору музея, отрекомендовался специальным корреспондентом американской прессы по Днепру и обратился к нему с просьбой разрешить посмотреть демонстрацию редкого фильма.

Директор был полон любезности, но Виддупу, увы, отказал. Правда, не совсем отказал. Он заявил ему, что демонстрировать фильм сегодня, к сожалению, никак невозможно, так как что-то испортилось в кино-аппарате, и если Виддуп может, то он просит его зайти хотя бы завтра.

Неудачливый репортер равнодушно обошел несколько зал и на несколько минут задержался у одной из витрин, на которой были выставлены крошечные наконечники для скифских стрел. Ему объяснили, что найдены эти наконечники в районе Днепра, главным образом на Кичкасском берегу, еще до того, как Днепр разлился. Наконечники представляли собой позеленевшие от времени медные треугольники, которые скифы прикрепляли к дротикам.

— Поеду в Кичкас, — вдруг решил Виддуп и, выйдя на улицу, сел в автомобиль. Легкая машина пронесла его сначала по центральным улицам Запорожья. На одной из площадей этого огромного шумного города автомобиль спустился в нижнюю подземную улицу, освещенную цепью электрических фонарей, и, когда снова вынырнул наверх, Виддуп увидал себя на берегу Днепра, разлившегося в ширину километра на три. Он был в Кичкасе.

Машина остановилась на площадке, выложенной гранитными плитами, несколько поднятой над местностью, отчего вся панорама отчетливо вырисовывалась отсюда. Вдалеке, на правом, противоположном берегу высилось огромное белое здание днепровской гидро-электростанции. Мощная, как крепость, плотина пересекала Днепр и с одной стороны высоко поднимала его воды, с другой — открывала выходы для нее в нижележащую часть реки.

Днепр был как бы разделен на две неравных части, из которых одна высоко поднималась над другой. Слева от плотины блестела широкими водными ступенями шлюзовая лестница, по которой тяжелые, грузные пароходы медленно поднимались вверх, подолгу выстаивая в шлюзах.

Направо от высокой гранитной площадки, на которой стоял Виддуп, расстилалось необозримое водное пространство. На берегах, туго спеленутых гранитом, были разбросаны многочисленные селения, крестьянские хозяйства, сады, огороды. Виддуп залюбовался картиной, невольно думая о том, что несколько десятилетий назад на месте разлившегося Днепра высились другие селения, цвели другие сады и жили другие люди, память о которых где-то там — под глубоким водным покровом.

Оставив машину на площадке, он побрел вдоль берега, все больше и больше отдаляясь от начала плотины.

Пройдя так два-три километра, он остановился на берегу, покрытом зеленой травой. Он почувствовал, что устал, и прилег на траву отдохнуть. Рука его наткнулась на что-то острое, когда он разлегся и вздумал положить ее под голову. Думая, что острый предмет — камушек, он попробовал нащупать его, чтобы отшвырнуть прочь. Однако, «камушек» не так-то легко было выдернуть из земли. На ощупь он казался маленьким, не толще мизинца.

Досадливо ворча, американец поднял голову и посмотрел на беспокоивший его предмет. С удивлением заметил он, что предмет этот был вовсе не камнем, а металлом зеленого цвета. Странный предмет торчал из земли острием вверх. Нагнувшись, Виддуп стал выкапывать его из земли. Через несколько минут в его руках оказалось нечто, напоминавшее монисто или ожерелье. Металлические зеленые треугольнички были нанизаны на позеленевшую от времени проволоку, совершенно, однако, похожую на обыкновенный телефонный провод.

«Что это такое?» — подумал американец.

Карта (внизу) и план (наверху) сооружений Днепроотроя. План показывает плотину и шлюзовой канал в том виде, какими они должны быть согласно окончательному утвержденному проекту. Работы но сооружению их уже развернулись, и в настоящее время в строительстве занято свыше 12 тыс человек. На карте кружком обозначено место главных работ. Огромное значение Днепростроя видно хотя бы из указания на карте ближайших мест залегания минеральных богатств.

Небрежно он играл странным ожерельем, перебирая зеленые металлические треугольники и стараясь разгадать их назначение.

И вдруг вспомнил: да ведь точно такие он видел только сегодня в залах музея! И там они были выставлены под названием «наконечников для скифских стрел».

Так вот как! Значит, находка Виддупа — так сказать, археологическая находка? Правда, он знал: какой-нибудь чрезвычайной ценности эти наконечники не представляли. В музеях их было всегда достаточно много. Виддуп видал такие даже в Нью-Йорке и в Лондоне. Но что значит проволока, на которую были нанизаны зеленые наконечники? Проволока у скифов? Как ни был мало образован Виддуп, как ни был скуден круг его знаний, однако и он понял, насколько, по меньшей мере, необычайно само предположение о возможности знакомства скифов с проволокой. Не проволочные же заводы, в самом деле, были у скифов! И наконец — ведь это телефонный провод! Как можно сомневаться в этом? Так что же это все значит? Нет ли здесь какой-нибудь загадки?

«Может быть, может быть, — взволнованно подумал он, — на ловца и зверь бежит? Вот я искал сенсацию, — и сенсация подвернулась сама мне под руку! В самом деле, разве не сенсация этот телефонный провод у… скифов!»

Возбужденный, он добежал до поджидавшей его машины и помчался в город. Однако, уже наступил вечер, и музей, куда прежде всего направился Виддуп, оказался закрыт. Виддуп был так взволнован и так умолял разрешить ему немедленно, хотя бы на несколько минут войти в одну из музейных зал, что над ним сжалились и впустили. Он побежал в зал, где утром видал наконечники скифских стрел, и первым делом сверил их с теми, которые нашел на кичкасском берегу. Сомнений быть не могло. Тождество было полным!

— Теперь, может быть, мне удастся показать, кто такой Виддуп! — воскликнул счастливец. — Мало ли какие тайны хранятся здесь, на берегу этой легендарной реки, на земле этой легендарной революции!

Он твердо решил, что останется на некоторое время здесь, в Запорожье, в Кичкасе, и не уедет прежде, чем взволновавшая его загадка не будет открыта.

III. Путешествие по дну Днепра.

На следующее утро Виддуп составил план действий. Прежде всего он должен хотя бы немного пополнить свои знания о скифах. В конце концов, чорт его знает, может быть он сделает карьеру на скифах? И он отправился в библиотеку.

В библиотеке надо было отыскать автора, который писал о скифах, будучи их современником. Но есть ли такие? Виддуп понятия не имел. Ему удалось узнать, что в наибольшей степени отвечает его желанию древний историк Геродот. И Виддуп уселся за Геродота.

Из геродотовых описаний скифов Виддуп узнал, между прочим, о какой-то совершенно исключительной, сильно поражавшей современников — способности скифов сообщаться друг с другом на чрезвычайно больших расстояниях. Особенно это было заметно во время войны, когда противникам скифов приходилось нередко сталкиваться со столь быстрой передачей вестей о ходе сражения скифами своему царю, если он не находился на поле битвы, что у противников невольно зарождалась мысль — не летают ли скифы по воздуху? Эта способность нередко делала их совершенно неуязвимыми для врагов, и Геродот писал, что скифы представляют для греков сплошную тайну, в которую проникнуть современникам невозможно.

Кое какие другие источники, к которым, правда, поверхностно попробовал обратиться Виддуп, снова натолкнули его на мысль о загадочности всей скифской культуры, и Виддуп твердо решил, что жизнь исчезнувших с земли скифов является самой темной страницей в истории человечества. А если так, значит можно ждать каких угодно неожиданностей от скифов. Раз ничего о них неизвестно, значит найти у них можно решительно все. Но где же еще искать ключ к разгадке всей этой загадочной древней культуры, как не здесь, не в Кичкасе, не в Запорожье, не на берегах Днепра, не на берегах того самого древнего Борисфена (как именовался когда-то Днепр), где развивалась и погибла культура скифов?!

День, который провел Виддуп в библиотеке, не прошел для него даром. Ему казалось после десятка прочитанных страниц, что он знает о скифах достаточно много для того, чтобы иметь право попытаться проникнуть в их загадку. Но при чем тут телефонный провод, на который нанизаны зеленые наконечники? Не может ли это оказаться ключом к раскрытию скифской загадки?

«Ну да! Вот Геродот удивляется тому, что скифы способны необычайно быстро делиться вестями друг с другом. Для скифов как будто не существует больших расстояний. Чем же объяснить это? Ведь о скифах неизвестно ничего. Туман. Загадка. Но у Виддупа в руках кусок телефонного провода. Связь его со скифскими временами разве не доказана тем, что скифские наконечники нанизаны на провод?»

«А если так, — думал он, — если все это верно, то значит… значит, у скифов — (у Виддупа захватило дух) — существовал телефон…»

Первым движением американца было броситься к радиотелеграфу и разнести весть о своем необыкновенном открытии по всему миру. К счастью, он вовремя одумался. Возможно, что мысль о прежних его неудачах, воспоминания о предыдущих, столь же скороспелых и таких скандальных открытиях остановили его. На этот раз он был осторожнее и решил не открывать свою тайну, пока… пока он действительно не откроет ее.

Он принялся действовать. Два раза в день Виддуп гонял машину в Кичкас, останавливал ее на высокой площадке и подолгу бродил по зеленому берегу в стороне от плотины, тщетно пытаясь найти еще что-нибудь. Ему не стоило большого труда отправиться в порт, разыскать водолазный отдел и выхлопотать себе водолазный баркасик, костюм, машину для нагнетания воздуха и двух помощников.

В самом деле, если под водой погребены загадки, если под водой еще могут быть остатки древних селений, то почему ключ к тайне, волновавшей американского репортера, не мог быть там, под водой?

Порт и водолазный отдел помещались ниже плотины, а исследовать подводный Днепр Виддуп решил в верхней части реки. Водолазный баркас, который он выхлопотал себе, должен был подниматься по шлюзовой лестнице, долго простаивать в каждом шлюзе, пока наполнялась вода. Виддуп, который вместе с назначенными для него помощниками, сидел на баркасе, нервничал, раздражался медлительностью движений и еле дождался момента, когда, пройдя канал, баркас вышел на свободный днепровский простор, оставив далеко позади себя и Хортицу, и плотину, и огромное здание электростанции на правом берегу.

— Спускаться-то где будете? — спрашивали у Виддупа помощники.

— Дальше, — ответил он, — дальше от плотины и ближе к берегу. Не посредине Днепра. Ведь посредине, в прежнем русле, вода существовала всегда. Лучше всего в полукилометре от берега! Там наверное могли сохраниться следы старых селений.

Когда баркас остановился на указанном Виддупом месте реки, он робко ощупал лежавший на дне баркаса водолазный костюм, постучал зачем-то пальцем по блестящему металлическому шлему, потрогал воздушные трубки, потребовал, чтобы сейчас же испытали хорошо ли работает машина для нагнетания воздуха, и решительно заявил:

— Лезу!

Он надел водолазный костюм. Помощники пристроили провода, трубки, по которым должен был проходить воздух, навинтили металлический шлем, прицепили к борту лесенку, и Виддуп, еле ступая в тяжелой, грузной обуви, стал спускаться по лесенке в воду. Ему было жарко. Перед глазами за стеклом, отделявшим его лицо от внешнего мира, блестела сероватая холодная днепровская вода.

Он начал с небольшой глубины. Когда голова его скрылась под водой, он на минуту задержался на последней ступеньке лестницы, в последний раз испробовал действие сигнальных проводов и, оторвавшись от лесенки, спрыгнул в воду. Какая-то водоросль мелькнула перед его глазами, серебристыми лепестками блеснула стая крохотных рыбок, и через несколько мгновений он почувствовал, что ноги его стали на грунт. Он дал сигнал, означавший, что водолаз достиг дна, и начал оглядываться вокруг.

Поверхность грунта, на который он опустился, была покатой, постепенно спускавшейся к середине реки. Дно было покрыто толстым слоем песку, из-под которого торчали острые гранитные скалы.

Оглядев торчавшие перед его глазами камни, Виддуп пришел к заключению, что здесь действовал динамит. Совершенно очевидно, что камни представляли собой остатки тех самых знаменитых когда-то кичкасских скал, которые во время стройки днепровской электростанции взрывались динамитом.

Всюду, куда достигал взор отважного репортера, был виден лишь песок и камни. Виддуп дал сигнал, так как был намерен двигаться дальше, и, легко ступая под водой в тяжелых башмаках, прошел несколько саженей по направлению к середине реки.

«Все дно засыпано песком, — думал Виддуп. — Если так будет все время, то я не найду ничего…»

Попробовав покопать в песке небольшой лопаткой, которую предусмотрительно захватил с собой, Виддуп обнаружил, что песок, повидимому, покрывал не очень глубоким покровом днепровское дно, так как почти сейчас обнаружилась небольшая грудка старых кирпичей. Виддуп остановился. Внимательный осмотр кирпичей, однако, не принес ничего нового, и он продолжал расчищать лопатой место вокруг найденной кирпичной груды. Еще через несколько минут, сильно взволнованный, он поднял глубоко зарывшийся в дно человеческий череп…

— Здесь тайна! — шептал возбужденный американец и, не обращая внимания на то, что дышать ему становилось все труднее и труднее, и что пот градом катился с его уже измученного лица, он с небывалой энергией принялся работать лопатой.

Усилия его увенчались успехом. На сравнительно небольшой глубине он обнаружил еще пять человеческих черепов и четыре полуразвалившихся скелета.

«Странно! — подумал Виддуп. — Шесть голов и четыре туловища, а где же остальные два?»

Но, продолжая рыться лопатой в дне, он нашел остатки и двух других скелетов. Все они лежали почти на одном уровне, несомненно в каком-то углублении, в какой-то яме, лишь засыпанной песком, илом и камнями.

Итак, это была могила, могила на дне реки! Но чья? Почему шесть человек были похоронены в одной могиле? И когда? И кто они, эти люди?

Еле держась на ногах от усталости, чувствуя, что больше двух-трех минут он не в состоянии будет выдержать, Виддуп отчаянно стал рыться среди кирпичей, явственно имевших какое-то отношение к могилу шести, и действительно наткнулся под ними на камень, напоминавший старую могильную плиту.

У него уже кружилась голова и в последний момент, уже подав сигнал «наверх», он успел только запомнить, что на камне были высечены какие-то слова, но разобрать их он не успел.

Когда Виддуп, отдышавшись и выпив стакан вина, сел на скамью, стоявшую на палубе водолазного баркаса, помощники его смотрели на него с нескрываемым недоверием и легкой усмешкой.

— Ну что? — спросил один из них.

Виддуп посмотрел на него мутными глазами и, вместо ответа, заявил:

— Сейчас лезу опять!

Помощник пожал плечами и стал готовить доспехи. Виддуп потребовал, чтобы ему дали веревку и маленький лом, и снова напялил на себя тяжелый костюм водолаза. Минут через десять он опять видел перед глазами лишь сероватую массу воды, и ноги его стояли на песке, из-под которого торчали изорванные динамитом скалы. Проблуждав несколько минут и уже начав беспокоиться, что он не найдет прежнего места, Виддуп опять наткнулся на покинутую им груду кирпичей, возле которой обнаружил загадочную могилу шести. Но сейчас уже не кирпичи и даже не кости интересовали его. Он решительно направился к большой каменной плоской плите, на которой были высечены какие-то слова. Разобрать их, однако, Виддуп не мог, так как желобки высеченных слов забились песком. Виддуп обвязал камень веревкой и, решив, что на сегодня находок достаточно, дал сигнал к подъему.

Под водой тащить камень за собой было нетрудно, но на лесенке, когда он высунулся из воды и тяжесть водолазных доспехов давала себя чувствовать, — поднять камень было не так-то легко, и только с большими усилиями Виддуп удержал в руках свою тяжелую находку.

Его освободили от тяжелого костюма, бросили найденный им камень на дно баркаса и, уложив отдыхать, направили баркас к берегу.

В этих местах; в нескольких километрах повыше электростанции, тянулись длинные корпуса алюминиевых заводов, рабочие поселки. Сойдя на берег, Виддуп направился к первому попавшемуся рабочему домику, и попросил у хозяина на короткое время его автомобиль.

Рабочий охотно предоставил Виддупу свою двухместную машину, на которой он ездил с женой в дни отдыха в город.

Американец подъехал к берегу, где поджидали его сидевшие в баркасе помощники. Он нашел их в странном и необычном возбуждении.

— Что-нибудь случилось? — спросил Виддуп.

— Случилось? — ответил один из помощников. — Как же! Камень-то ваш… заговорил.

Виддуп испуганно уставился на него:

— Камень! — воскликнул он. — Вы что-нибудь сделали с камнем? Он цел?

Помощник пожал плечами:

— Камень-то цел, — заметил он, — но чорт его знает, в чем тут дело.

Оказалось следующее. Пока Виддуп разыскивал в поселке автомобиль, помощники заинтересовались каменной плитой, которую репортер притащил с собой с днепровского дна. Без труда они очистили поверхность его от песка и легко разобрали несколько стертую, но все же достаточно ясную надпись:

Здесь похоронены люди, которых съел проклятый мост.

Год 1907.

Виддуп не верил своим глазам. Это было больше, чем он ожидал, чем он мог надеятся с самого начала. У него кружилась голова от усталости и возбуждения. Задумываться над смыслом загадочной надписи у него не было ни сил, ни возможности, ни времени. Условившись с помощниками завтра утром встретиться здесь же, чтобы продолжать работу, он с их помощью взвалил камень на автомобиль и, сев за руль, помчался в Запорожье.

В гостинице, куда Виддуп заехал со своим удивительным багажом, были не мало ошеломлены и даже испуганы, но он заставил удивленных людей перенести тяжелый камень в его номер.

IV. Днепровская Атлантида.

Виддуп уже успел сфотографировать, измерить, взвесить найденную им плиту, двадцать раз перечитать надпись, высеченную на ней, переписать эту надпись и наконец — самое главное — сообщить о своей находке по радиотелеграфу.

По крайней мере, когда инженер Ларский со своей женой вечером сидели в читальном зале парохода «Эпоха», уже подходившего к Киеву, «Радио-новости» сообщили им следующее:

«Таинственная находка на дне реки Днепра. Сегодня днем прибывшим в Запорожье американским репортером Виддупом разыскан на дне Днепра загадочный камень, напоминающий могильную плиту, с надписью, заинтриговавшей всех археологов местного края. Камень помечен датой 1907 год — и гласит о каких-то похороненных людях, которых, якобы, съел какой-то мост, который почему-то называется «проклятым». Странная находка вызывает много толков».

— Ого! — воскликнул Ларский, — если это не утка, пущенная самим Виддупом, то нашему другу, кажется, действительно удалось на этот раз натолкнуться на какую-то сенсацию. Но только я мало верю в серьезность этой истории. Надо хорошо знать бедного Виддупа. Опять он влопается, я в этом уверен!

А бедный Виддуп в это время огорченно шагал из угла в угол.

— Нет, — шептал он, — до чего мне не везет! Какое мне дело до этого камня и загадочной надписи? Разве я собирался возиться с какими-то нераскопанными могилами? Ведь я надеялся лишь открыть, что у скифов существовал телефон, и тем самым перевернуть всю науку. И что же? Вместо этого — находки, которыми сейчас уже начинают заниматься археологи, и скоро будут моими руками жар загребать!

В дверь постучали.

— Войдите! — крикнул Виддуп.

Вошел молодой человек с блокнотом, торчавшим из кармана, и прежде, чем Виддуп успел спросить, что ему угодно, незнакомец отрекомендовался сотрудником местной газеты «Красное Запорожье» — Зотовым.

Виддуп дернулся, точно укушенный пчелой.

— Ну да! — заорал он. — В течение всего сегодняшнего дня мне не дают покоя ни на одну минуту. Что вам угодно?

— Вы нашли каменную плиту?

— Да! Что же вы хотите от меня? — спросил он с раздраженьем.

— Вы нашли каменную плиту, — упрямо повторял Зотов. — Об этом говорит все Запорожье, об этом сообщается в телеграммах, но ведь найти камень еще не значит разгадать его тайну. Я предлагаю вам свою помощь в деле раскрытия загадки. Давайте работать вместе, возьмите меня в свои компаньоны и, я уверен, мы осветим историю старого Кичкаса, о которой, повидимому, известно еще далеко не все.

Виддуп остолбенел.

Взять компаньона… Но ведь компаньон — соперник. Ведь это значит — лавры успеха делить с ними. Ни за что! А с другой стороны, почему бы не взять? Ведь в прошлом у Виддупа не столько лавры, сколько тернии. Так уж лучше делить пополам и то и другое. И, смирившись, он произнес:

— Согласен.

Через минуту он рассказывал сидевшему в кресле Зотову историю своей находки.

— Видите ли, — говорил он, расхаживая по комнате, — вся штука в том, что я вовсе не собирался отыскивать какие-то там каменные плиты и заниматься историей вашего старого Кичкаса. Я нашел вот это странное ожерелье и занялся им. — И он показал Зотову наконечники скифских стрел на телефонной проволоке, которую он нашел при своем первом посещении Кичкаса.

— Так вот, — пояснил он, заканчивая короткий рассказ, — я вам признаюсь: размышления и исследования привели меня к мысли, что у скифов… существовал телефон…

Зотов испуганно подскочил с места.

— Если вы теперь мой компаньон, — продолжал Виддуп, — то я должен вам рассказывать все. Найдя этот телефонный провод и наконечники скифских стрел, я подумал о телефоне у скифов. Я отправился на дно Днепра, чтобы попытаться найти там подтверждение своих первоначальных догадок. Но, как Колумб, отправляясь в Индию, наткнулся на Америку, так и я, думая открыть одно, наткнулся на совершенно другое…

На следующее утро Виддуп и Зотов отправились вместе на берег Днепра. Водолазный баркас уже поджидал их. Было решено, что оба они будут спускаться в воду по очереди, и в то время, как один будет под водой, другой будет дежурить на баркасе.

Первым спускался Виддуп. Сегодня он намеревался пробыть под водой, если не дольше, то во всяком случае не меньше, чем в прошлый раз, но зато исследовать большие глубины.

Спустившись под воду, Виддуп принялся исследовать местность в районе найденной им могилы шести.

«Так… — думал он, — берега когда-то были скалисты, и селение находилось у подножья скал. Ошибиться нельзя. Это я помню точно. Я видел снимки старого Кичкаса в Запорожском музее. Очень хорошо. Значит, место, на котором я стою сейчас, не было местом селения. Здесь были скалы, возвышенность и, значит, могила шести находилась именно в скалах. Но если я до селения еще не дошел, то значит остатки его должны быть где-то дальше, глубже, ближе к берегу прежнего русла Днепра…»

И, дав сигнал, он решительно направился вглубь реки.

Виддуп был так погружен в свои мысли, что не заметил, как подошел к чему-то высокому и темному, и очнулся только тогда, когда стукнулся шлемом о что-то твердое.

Виддуп вскрикнул от изумления: перед ним была стена — стена кирпичного дома, полуразрушенного, но еще сохранившего следы дверей и окон. Крыша его была снесена.

Он принялся отыскивать вход и, отыскав его, вошел в дом.

Стены были полуразрушены. Было похоже, что когда-то кто-то стал их разрушать, ломать, начиная с крыши, но, не доведя до конца, бросил работу. Дом стоял — как бы срезанный поперек. Внутри он был засыпан песком, завален глиной и грязью. Весь он покрылся водорослями. Через разбитые окна его испуганно проплывали рыбы, а на подоконниках шевелились зеленые раки. Тут и там из-под песку и грязи торчали остатки какой-то мебели. Виддупу показалось, что он видит крышку старинного комода. В одном месте он обнаружил позеленевшую трубу граммофона и стул без сиденья. Побродив по комнатам, Виддуп обошел дом снаружи. Рядом с окном, из грунта торчало мертвое дерево с голыми сучьями, окаменевшее и ставшее совершенно черным.

…Рядом с окном из грунта торчало дерево с голыми сучьями, окаменевшее ставшее совершенно черным.

Если бы не вода вокруг, если бы не подводные дома, полуразрушенные стены, песок, то можно было бы подумать, что поздняя осень раздела дерево, лишила его листвы и всех признаков жизни. Рыбы стаями проплывали между его окаменевших ветвей. Черную кору обвивали прозрачные водоросли, к которым прилеплялись крохотные моллюски.

Виддуп успел сделать еще несколько шагов, в сторону от большого дома и набрел на остатки другого жилища, размером уступавшего первому, но разрушенного еще больше. Как и в первом, песок, грязь и ил засыпали его внутренность, и разобрать, что делалось в комнатах, было почти невозможно.

Но и дальше, в нескольких метрах от этого дома, Виддуп успел разглядеть другие, черневшие под водой стены и еще одно дерево, правда, уже свалившееся и лежавшее на боку, полузасыпанное песком и заросшее водорослями.

«Э-э, — подумал Виддуп, — да тут целый город!» И он с сожалением покинул подводное царство, потребовав, чтобы его тащили наверх.

На баркасе Зотов поджидал его с нетерпением. Виддуп нервничал, пока отвинчивали тяжелый металлический шлем, пока освобождали его от доспехов и проводов и, еще не успев отдохнуть, возбужденно стал рассказывать Зотову о том, что нашел на дне Днепра.

— Там целый город! — уверял он. — Дома и стены! И даже растут деревья. Мы нашли днепровскую Атлантиду!..

V. Чей скелет?

Условились опускаться по очереди. Уставший Виддуп прилег отдохнуть, а Зотов натягивал доспехи на свою тощую, маленькую фигурку. Виддуп дал ему точные инструкции, какого направления держаться, как найти большой дом и возле него малый — приметой было подводное дерево. Он также посоветовал своему новому товарищу захватить с собой лопату.

Зотов, которому приходилось спускаться уже не раз, легко ориентировался и быстро нашел указанное Виддупом дерево.

Он вошел в дом через одну из пробоин в кирпичной стене. Повидимому, комната, в которую он попал, была когда-то довольно просторней.

Не теряя времени, Зотов принялся расчищать комнату от мусора и ила. Первые поиски, однако, не привели ни к чему. Он расчистил небольшую площадку, заметил, что основанием ее служил давно сгнивший деревянный пол, нашел остаток какого-то стула и небольшой металлический ящик, открытый и совершенно пустой, и ничего больше.

«Ну, здесь, повидимому, нет ничего»— решил он и перелез через небольшой выступ стены в соседнюю комнату.

И здесь поиски не привели ни к каким результатам. Под руку попадались лишь ничего не объясняющие предметы, случайные остатки давнишнего домашнего хозяйства неизвестных обитателей дома — но и только.

Зотов решил оставить поиски внутри дома и, насколько еще позволяло время, обследовать местность вокруг.

Он обошел еще раз вокруг дерева, лопатой пощупал грунт возле него, сделал несколько шагов в сторону и, остолбенев от изумления, увидел лежавший прямо против него — самое. большее шагах в десяти — целый, отлично сохранившийся скелет человека.

Было ясно, что в последние минуты своей жизни человек, чьи кости осматривал Зотов, лежал лицом вверх. Может быть, он упал, может быть, был уже мертв, когда вода заливала эти места, а может быть, погиб уже после всего, во время какой-нибудь аварии, был обыкновенным утопленником.

Но, расчистив песок, частично покрывавший скелет, Зотов увидел, что вокруг правой ноги скелета была обмотана цепь с небольшим якорем, какой употребляли когда-то владельцы днепровских лодок.

«Так что же? Значит, здесь имело место убийство? Несомненно, — к ноге человека был привязан груз именно для того, чтобы он не всплыл как-нибудь на поверхность! Сколько тайн, сколько тайн хранит это дно!» — думал Зотов.

Но пора было возвращаться. Он точно измерил количество шагов от дерева до скелета с якорем, привязанным к ногам, еще раз определил направление, чтобы потолковее объяснить Виддупу, когда тот сменит его.

Ковырнув в последний раз лопатой между ребрами скелета, он вдруг натолкнулся на какой-то блестящий маленький предмет.

Зотов быстро нагнулся и схватил странный предмет. В его руках очутились старинные серебряные карманные часы, толстые, как луковица, с двумя плотно закрытыми крышками.

Он подал сигнал и почувствовал, что его поднимают.

Зотов не отдыхал, как то делал обыкновенно Виддуп, вылезая из воды. Освободившись от одежд водолаза, он сейчас же принялся исследовать найденные часы.

Однако он нашел минуту для того, чтобы крепко выругать Виддупа:

— Как же вы там ищете под водой, когда самого главного вы не заметили!

— Самого главного? — воскликнул Виддуп.

— Ну да! Шагах в десяти от дерева, о котором вы говорили, лежит скелет человека с маленьким якорем на цепи, привязанным к ногам.

Виддуп схватился за голову:

— Мне не везет! Ведь мне всегда не везет!

— Мало того, — продолжал Зотов, — между ребрами этого скелета я нашел часы.

И оба они принялись рассматривать находку.

Открыть крышку часов было нелегко. Крышка так плотно прилегала к циферблату, что казалась приросшей.

— Еще бы! — ворчал Зотов, — может, они сотни лет провалялись под водой.

Усилиями обоих, однако, удалось открыть обе крышки часов. Сначала открыли покрывавшую циферблат. Часы были очень старинными. Циферблат был разделен на две части, из которых одна служила календарем.

— Ого! — радостно воскликнул Зотов, — да мы сейчас точно определим время, когда эти часы остановились! И по календарю на часах, застывшему на точной дате, он прочел — 5 мая 1931 года.

— Это больше того, на что мы могли рассчитывать! — прошептал Виддуп.

— Еще бы! — радостно говорил Зотов, — теперь, по крайней мере, мы будем знать, с какой эпохой мы имеем дело. Если мы еще не узнали имена людей, погибших здесь, и не знаем причину их гибели, то мы точно установили время, когда все это произошло.

— Ах, нет, — огорченно вдруг заключил Виддуп, — мы все-таки знаем еще слишком мало!

— Мало?.. А часы? А дата 5 мая 1931 года?

Виддуп покачал головой.

— Вы забываете о каменной плите, которую нашел я. Надпись на ней говорит о происшествии с каким-то мостом. И потом там ведь совсем другая дата. Там поставлен 1907 год.

Зотов задумался.

— В самом деле, — заметил он, — вы правы. Однако, обе эти даты связываются с какими-то преступлениями или несчастными случаями. Что общего между 1907 годом и годом 1931? Ведь 1907 год это за десять лет до Октябрьской революции. А 1931—через четырнадцать лет после нее. Попробуй, разбери тут…

— Однако, скелеты и там и тут.

Зотов вдруг хлопнул себя по лбу:

— Ах, я дурак! — закричал он.

— Вы? — спросил Виддуп.

— Не беспокойтесь — вы тоже! — И он пояснил изумленному американцу: — Мы не заметили самого главного. Ведь 1931 год — это год, когда было закончено создание Днепростроя, когда было создано все, что видят ваши глаза вокруг: и эта плотина, и эта станция — постоянный источник энергии, питающий весь юг УССР!

— Ну?

— Вот вам и ну! Значит, человек, которому принадлежали часы, скелет которого лежит там, на дне, погиб в год создания Днепростроя!

— Ну, а как же каменная плита? А как же шесть скелетов, найденных мною, и 1907 год?

— Об этом мы не знаем еще ничего, — пожал плечами Зотов. — И вообще знаем чрезмерно мало.

— Вот что, — сказал Виддуп, — ведь мы не открыли еще вторую крышку часов…

Зотов мотнул головой и принялся за часы. Крышка открылась и подарила исследователям новый сюрприз.

— Надпись! — воскликнули оба одновременно. — Надпись, которая к тому же хорошо сохранилась! — И оба журналиста принялись ее разбирать.

Надпись на внутренней крышке часов-календаря гласила:

Фридриху Эрнестовичу Марку от Запорожского земства в память сорокалетнего служения делу Кичкасской переправы 15 октября 1907 года.

Виддуп и Зотов вопросительно посмотрели друг на друга.

— Ну? — тихо спросил один.

И другой ответил вопросом:

— Ну?

Зотов вытер вспотевший от волнения лоб.

— Вот вам дата вашего камня, — прошептал он.

— Да, и имя того, чей скелет вы нашли сегодня!

— Фридрих Эрнестович Марк, — повторял задумчиво Зотов. — Кто он был, этот Марк, и почему он погиб? И какая связь между всеми этими датами?

— Как вы можете еще спрашивать, чем занимался ваш Марк? — закричал Виддуп. — Ведь тут сказано достаточно ясно: он служил делу Кичкасской переправы!

— Я не знаю, что это значит.

— Я тоже, но разве нельзя узнать?

— Наверное можно. Здесь сказано, что он занимался этим сорок лет, и значит в летописях старого Кичкаса можно будет найти его имя.

— Да, но почему к его ноге привязан якорь?

— А что это за мост, который «съел людей?»

И оба журналиста лихорадочно забрасывали друг друга вопросами, уже вовсе не ожидая услышать на них ответ. Голова у обоих кружилась от волнения и усталости…

(Окончание следует).

ВЕСЫ ЖАЖДЫ

Рассказ из эпохи гражданской войны

в Туркестане Александра Сытина

В первые годы Октябрьской революции туземная знать и богачи Бухары, Хивы и других областей Средней Азии собирали банды и терроризировали местное население, действуя совместно с белогвардейцами или самостоятельно, грабя, агитируя против Советской власти и осмеливаясь иногда даже организовывать восстания в отдельных местностях… После ликвидации колчаковщины командование Красной Армии смогло начать систематическую борьбу с басмачеством и другими видами «национальной» деятельности обнаглевших князьков. Но потребовалось несколько лет, чтобы покончить с бандитами. В рассказе «Весы жажды» развернут один из героических эпизодов этой борьбы, протекавшей в неимоверно трудных условиях.

Автор рассказа, Александр Сытин прожил в Азии около двадцати лет и сам стоял в рядах Красной Армии. В своих рассказах[5]) он освещает Восток, преимущественно — уголки среднеазиатских республик нашего Союза.

I. Город крепостей.

В оазисе Дарган-Ата наступал вечер. Жгучий, раскаленный день клонился к закату. С Аму-Дарьи тянуло прохладой. Зеленые поля, окружавшие оазис, томились под оседающим облаком пыли. Несколько дней в песках бушевал ураган. Рощи оазиса были серо-стального цвета от пыли. Из массы унылой землистой зелени повсюду поднимались бесконечные глинобитные стены.

Все селение имело необычайно мрачный вид. Каждый дом вместе с фруктовыми садами и огородами был окружен со всех четырех сторон неприступными стенами. Продолговатые бойницы в лучах заходящего солнца зияли черными дырами. Круглые башни поднимались по углам. Огромные ворота, обитые проржавевшим от времени железом, были похожи на тюремные.

Изнутри вдоль стен проходили широкие карнизы. Там возле бойниц могли помещаться защитники крепости-дома. Над воротами стена выступала вперед, и на ней стояли большие бочки с водой. В случае осады и попытки поджечь ворота, бочки валили на бок, и вода текла на ворота в прорезы стены.

Оазис, включавший около тысячи жителей, имел не более десятка огороженных невидных домов. В каждой крепости жила семья из нескольких поколений. Каждая крепость имела свою воду, продукты и топливо. Женщины изготовляли ткани и ковры. Они же собирали фрукты в рощах, которые разделяли крепостные стены и сплошь покрывали все пространство оазиса.

Разрозненные человеческие голоса в сумеречных рощах глохли в пыльной чаще, и глинобитные молчаливые крепости казались необитаемыми.

На закате солнца, когда красные лучи освещали только пыльные верхушки деревьев и верхние края стен, — внизу в сумраке рощ начиналось оживление. Разгороженные крепости-дома вели большую торговлю. В этот час узбеки, населявшие оазис, разъезжались с базара по домам.

Дарган-Ата («Отец Лоцманов») вполне оправдывал свое название. Каждый раз проходящий пароход брал провожатого, так как фарватер Дарьи за две недели совершенно менялся. Жители знали жизнь реки, и чуть не каждый из них мог безопасно провести судно среди перемещающихся отмелей. Провожая пароход, они всегда заказывали товары. Рядом с базарной пристанью вереницей стояли навесы. Здесь был базар. Узбеки торговали с кочевниками-иомудами. Большинство товаров хранилось дома. Под навес привозили только то, что могли продать за день.

Теперь, на закате солнца рощи были наполнены скрипом арб, говором толпы и окриками погонщиков. Купцы в полосатых шелковых халатах разъезжались по домам после базарного дня. Облака пыли, невидные в сумерках, поднимались высоко над деревьями и клубились в последних, угасающих лучах солнца. Скрипели огромные крепостные ворота, впуская своих обитателей.

С наступлением прохлады внутри крепостей началась жизнь. Стук топора, вечерняя песня, рев домашних животных, говор людей доносились от одного дома к другому вместе с вкусным запахом вечернего плова.

С полей, окружающих оазис, возвращались запоздалые работники. Это были младшие члены семьи. Они работали на полях, в то время как старики торговали. Черные от загара, молодые и сильные— они шли толпами. Босые, в одном белье, нередко в одних бумажных штанах, засученных по колено, и с тяжелыми заступами на плечах. У каждого за ухом торчал красный или желтый цветок. Когда им открывали ворота, костры на мгновенье освещали опрятное белоснежное белье и яркие расшитые тюбетейки на головах, похожие на ночные цветы.

На угловых башнях появились люди, которые осматривали стены и перекликались друг с другом. Но в голосах караульщиков слышалась тоскливая робость. Воинственные узбеки, несколько столетий назад захватившие эти края, давно выродились в кротких, миролюбивых земледельцев.

Теперешние узбеки имели ласковые, чуть-чуть печальные глаза, слегка влажные, как у женщин, прямой, правильный нос и тонкие, изящные пальцы с миндалевидными ногтями. Кроме того, они обладали медленными, спокойными движениями и огромной коммерческой сметкой.

Побежденные иомуды остались полудикими кочевниками.

Хищные, проворные и отважные — они при каждой возможности нападали на оазисы. Никто даже приблизительно не знал их численности.

Последние дни стали ходить грозные слухи. Иомуды целыми отрядами стекались к оазисам, и потому голоса ночных сторожей звучали тихо и неуверенно.

II. Вождь иомудов.

Седой, как лунь, благообразный Джунаид-хан решил повернуть назад колесо истории и изменить дело многих веков. Он объединил иомудов и повел борьбу за плодородные земли. Прежде всего он захватил все дороги.

С древних времен у разрушенных крепостей остались колодцы. Мимо них проходили торговые пути. Джунаид-хан выставил возле колодцев вооруженных пастухов и стал собирать подати с узбекских караванов. Если к колодцу приближался отряд красноармейцев, то иомуды садились на коней и мгновенно исчезали за первой дюной. Каждый караван, подходивший к колодцу, встречали выстрелами в воздух.

За водопой верблюдов и несколько мехов соленой воды купцы отдавали целые тюки шелка, ящики чая, свертки ковров и мешки сушеных фруктов. Если же они сопротивлялись, то иомуды отгоняли верблюдов от водопоя. Двинувшись вперед, караван терял половину верблюдов.

Через два года Джунаид-хан имел вооруженную свиту из нескольких десятков пастухов. Но старый разбойник никому не доверял. Во время намаза, когда хан снимал оружие, весь конвой становился полукругом спиной к нему. Всякий, кто повернулся бы лицом к спине безоружного хана, был бы повинен смерти.

Крайне воздержанный в пище, Джунаид-хан быстро стал «святым» в глазах пастухов, хотя жестокость его не имела границ.

Захваченных мирных жителей целыми толпами приводили к его юрте, и Джунаид ровным, тихим голосом обычно отдавал приказание перебить всех. Палачи бросались на безоружных людей, а хан важно непокойно шел совершать намаз.

Последние годы он посылал целые караваны контрабанды в Персию. Осенью 1918 года он почувствовал себя достаточно сильным. Как всегда, по ночам вокруг его юрты горели костры. Неподвижно стояли вооруженные иомуды и охраняли хана. Какие-то люди приезжали на взмыленных конях и выкрики-кивали издали условные слова. Из юрты им отвечал истомленный бессонницей голос хана, и стража пропускала их в юрту.

Через несколько дней Джунаид-хан, окруженный телохранителями, двинулся к Хиве. Дважды в день из-за дюн выезжали навстречу ему многочисленные отряды иомудов. Всадники молча склонялись к гривам коней при виде «святого» и так же молча следовали за ним. Когда хан приблизился к Хиве, он показал рукою на город и бесстрастным, спокойным голосом проговорил:

— Резать всех.

Три дня горела Хива, и на всех улицах шел кровопролитный бой. Потом явилась кавалерия Буденного. Целую неделю с боем уходил старый хан к границе. Больше половины людей потерял он, пока пробился в Персию.

Прошло шесть лет. Узбеки решили, что с Джунаид-ханом покончено. О нем рассказывали легенды и пели песни. Но летом оазисы, расположенные по Дарье, охватила паника. Все говорили о том, что хан скоро возвратится из Персии. Жители чинили крепостные стены, оставшиеся от прадедов, вооружались и выставляли усиленные караулы по ночам.

III. Расчеты Ворона.

Могущественному Джунаид-хану, на случай его вторжения, противопоставлялся один эскадрон и стирая медная клиновая пушка. Эскадрон должен был охранять все оазисы по Дарье и целую полосу каракумских песков в двести километров длиной.

Когда пушку ввезли в оазис Джаланач, она вызвала сенсацию. Толпы жителей торопливо шли в густой пыли, которую подымали колеса пушки. Узбеки с изумлением трогали руками раскаленную на солнце медь и качали головами. Четыре желтых верблюда важно выступали, влача за собой орудие. Эскадрон рысью прошел вперед и расположился за крепостной стеной самого большого дома. Через полчаса у ворот крепости орудие встретил командир эскадрона.

Это был невысокого роста худощавый человек. Казалось, он насквозь был прожжен солнцем и пропылен песками Каракума. У него был прямой длинный нос, похожий на клюв. В зеленоватых глазах прыгали продолговатые кошачьи зрачки. Когда он смеялся, все его красное, обожженное лицо собиралось в складки, а нос еще больше выставлялся вперед. На затылке, ниже выцветшей фуражки, короткие волосы торчали кверху, как диковинные перья. Когда он оглядывался через плечо или смотрел в сторону, то слегка нагибал голову вбок. В такие минуты он чрезвычайно был похож на птицу, и потому получил прозвище — Ворон.

Он проделал несколько походов против Джунаид-хана и теперь с ласковой насмешкой глядел на пушку, которую ему навязали. Мысленно он видел целую вереницу верблюдов, которая тащила ее по песку. Он улыбнулся и подумал, что дорого бы дал, лишь бы пушка оказалась у хана. Быстрый, как вихрь, отряд хана пополз бы со скоростью украинских волов.

Командир эскадрона прошел двор, бегло и внимательно оглядел красноармейцев, чистивших коней и оружие, и направился к дому. В прохладной комнате, растянувшись на шелковом одеяле, он отдался своим мыслям. Два дня назад пришло секретное сообщение о том, что хан пройдет из Персии через оазис Джаланач.

Много лет Ворон участвовал в борьбе с ханом. Менялись методы борьбы, росли силы хана, но главным в этой борьбе всегда было одно и тоже — вода.

Два года Ворон подбирал коней для эскадрона. Туркменские кони двое суток могли вынести без воды. Верблюды в росные ночи, когда колючки в пустыне были влажны, могли итти более трех суток, не получая воды.

Чтобы уменьшить испарение в фляжках, Ворон приказал обшить их сверху белым войлоком. Впоследствии он убедился, что фляжки в войлоке хранят воду долее обычного на целые сутки. Около трех лет Ворон приучал пулеметчиков к езде на верблюдах. Они могли держаться даже на рыси и обычно охраняли караваны с водой.

Ворон достал карту, разостлал ее и впился в нее круглыми глазами. Его лицо имело слегка беспомощный и растерянный вид. Все сложные расчеты, выучка людей, даже вооружение должны были измениться в зависимости от того, где пройдет Джунаид-хан.

— Если тут… — бормотал Ворон, проводя пальцем через сплошные пески, — он, как скорпион, песку не боится… Тогда мне за ним одиннадцать дней пути.

Командир эскадрона замолк и откинулся на подушки.

«Надо брать ватные халаты. Ночью в пустыне очень холодно. Продовольствие, патроны — и непременно брать пулемет». Привычные цифры пудов и рассчеты пути замелькали в его голове.

«Ну, а если тут пойдет?» — палец командира медленно стал двигаться через оазисы, а лицо делалось все более испуганным. Потом он закрыл глаза. Казалось, он увидел что-то, приведшее его в ужас.

— Ну, и натворит! — наконец вслух проговорил он и, промолчав, снова продолжал вслух свои соображения. Он заговорил коротко и решительно, как будто отдавал приказания.

— Только воду! Все остальное к чорту! Без верблюдов поеду. Продовольствие каждый с собой возьмет. За сутки догоню. Халаты брошу: без них жарко будет. Один пулемет, воду на запасных коней и — айда!

Ворон спрятал карту в карман и снова задумался. Он ни к чему не пришел и чувствовал себя очень скверно. Негромко он отдал приказание дневальному. В комнату вошел проводник-иомуд и сел возле двери. Ворон доверял ему во всем. Оба вместе служили много лет и не раз сражались с Джунаид-ханом. Черный, как уголь, с резким, хищным лицом и длинными разбойничьими усами, Магома терпеливо сидел и молчал. Он выслушал все опасения командира, потом поднял соломинку и долго укладывал ее на вытянутом пальце, стараясь сохранить равновесие.

— Как это называется? — медленно спросил он по-русски.

— Весы, — отвечал командир эскадрона. Магома оживился и заговорил на своем языке.

— Судьба будет держать весы жажды вот так, — он воинственно протянул руку вперед. Лицо его стало угрюмым и диким. — С этой стороны будем мы, с другой — Джунаид-хан. Каждый будет лить на весы кровь и воду. Но у кого будет больше воды, тот победит. — Магома сделал театральный жест и умолк.

— Это я без тебя знаю, что вода нужна, — слегка обидевшись, сказал Ворон.

— А потом будет вот так, — продолжал торжественно декламировать Магома. Он поднял лицо кверху и заговорил за воображаемую Судьбу.

— О, Жажда, возьми твои весы! Ты видишь, эта чаша поднялась. Возьми кровь хана и разлей ее под солнцем по всему песку Каракума! — Магома замолчал, как бы ожидая увидеть от своей импровизации эффект на лице командира. Но красное лицо Ворона с длинным носом и круглыми зелеными глазами внимательно уставилось на него без всякого выражения.

— Так где же он пойдет? Что брать, и чего не брать? — переспросил командир эскадрона.

Магома молчал.

— Ни черта ты, братец мой, не знаешь, — грустно проговорил Ворон. Он спрятал карту в карман, и оба вышли во двор.

IV. Первый удар.

Поздно ночью по всему оазису завыли собаки. По роще между крепостными стенами бешено протопотал конь. Бессильный, тихий удар в ворота, сопровождаемый стоном, поднял на ноги дневального. Разбуженный Ворон подошел к воротам. С улицы в приоткрытую щель ворвался конь. Он был в мыле и дрожал всем телом. Прямо к ногам командира с седла сполз человек. Дневальный поднес фонарь. Старый узбек, стоя на четвереньках, с трудом поднял голову кверху. На секунду он как будто исчез в темноте. Фонарь качнулся в руке пошатнувшегося молодого красноармейца. Потом белый круг от фонаря пробежал по земле и снова в упор осветил окровавленную человеческую маску. Борода раненого вымокла в крови. Вместо ушей и носа зияли раны. Изувеченный человек тихо бормотал что-то, но Ворон не понял, что именно.

— Дарган-Ата, Отец Лоцманов… — отчетливо проговорил, наконец, раненый.

— Тревогу! Фельдшера! — как эхо отозвался Ворон, подхватывая падающего лицом вперед старика.

Через несколько секунд, раздирая уши, медная труба задребезжала тревогу. Началось что-то невообразимое. Дневальный подбежал к груде сухой колючки, приготовленной для этого случая. Он вылил на нее банку керосину и бросил спичку. Весь двор осветило, как днем. Отчаянный рев перепуганных верблюдов, ржанье коней и топот бегающих кавалеристов — все это вспыхнуло, как пламя, и так же быстро погасло. Посреди двора в темноте стояли стройные ряды всадников.

— Пусть верблюды идут следом. При орудии оставить пулемет и десять человек. Са-а-ди-ись!

Тесные ряды рванули в карьер и понеслись в непроницаемый мрак. Почва была каменистая, и лошади шли легко. В ночном небе протянулась закатная розовая полоса. Потом она стала яркой. Скоро в небе заполыхало пожарное зарево и осветило серые пески. Какой-то непрерывный, ровный звук наполнял пустыню. Его было слышно сквозь гром копыт эскадрона. Потом он расщепился в аккорд — и стало ясно слышно человеческие голоса:

Тесные ряды грянули в карьер. Из мрака выступал пылающий оазис. Это было сплошное море огня…

— О-о дот вайдот! (На помощь!).

В рядах всадников кто-то нервно сказал:

— Жители кричат…

Через полчаса карьера пришлось перейти на шаг. На пути была дюна. Потом сразу из мрака выступил пылающий оазис. Это было сплошное море огня.

Оглушительно шипели деревья. Их ветви корчились в пламени. По верху стен метались черные людские тени. Окраина оазиса еще была цела, и на ослепительном пламени чернильными силуэтами выступали тополя. Глиняные крепости превратились в огромные печи, в которых горели люди вместе со своим скарбом.

Ворон спешил эскадрон и почти всех людей выслал на помощь жителям. Противника не было. Разъезд никого не встретил. Спасать людей из охваченных пламенем крепостей было чрезвычайно трудно. Непонимающие, неслышащие люди, обезумевшие от резни, бегали по стенам и кричали:

— Вайдот!..

Многих приходилось вытаскивать силой. Женщин в оазисе не было. Их захватил Джунаид-хан. Обгорелых, израненных стариков и детей красноармейцы приводили и приносили к Ворону. Фельдшер еле успевал справляться с работой. До рассвета Ворон решил не трогаться с места. Он опасался засады и, кроме того, ожидал своих верблюдов с водой. Раскачиваясь вперед и назад, ударяя себя в грудь и перебивая друг друга, раненые в тлеющих халатах с плачем рассказывали о несчастьи. Нападение было произведено сразу на все ворота. Людей избивали, как скот.

Красноармейцы с сочувствием выслушивали раненых, но Ворон был равнодушен. Только когда он узнал, что хан угнал скот, что-то вроде удовольствия мелькнуло на его лице. Теперь он знал, что хан не может двигаться очень быстро. Но через час лицо Ворона омрачилось. Высланный второй разъезд пригнал назад больше половины скота. Джунаид-хан не взял с собой даже коров, которые выживают только в оазисах. Обычно он их резал на месте и брал мясо с собой. Ворон недоумевал, зачем хан напал на оазис, и лицо его делалось все более тревожным. Вместе с серым рассветом пришла разгадка. Баедный, растерянный красноармеец приблизился на измыленном коне.

— Товарищ командир! Ночью повели верблюдов. Меха водой не наливали. Хотели поскорей, потому что вода и тут есть. Нас было пятеро на весь караван. Все меха порезали, мы и не видели — кто.

Если б вода была, слышно было бы, а то и не слыхали ничего.

Лицо командира стало серым, как песок, на котором он стоял.

— А запасные? — спросил он.

— Веревки отрезали. Запасные все на одном верблюде были. Украли и запасные.

Ворон не обладал пылким воображением, но в эту минуту ему представился Магома, рассказывавший о весах.

— Меха есть у вас для воды? Все куплю, — медленно проговорил Ворон, обращаясь к ближайшему узбеку.

— Вчера пришли на базар иомуды и скупили все меха, — отвечал старый лавочник.

— Так ведь я приказал по всем оазисам не продавать меха! — воскликнул Ворон и шагнул к старику.

— Они очень много заплатили, и мы продали, — отвечал старик.

— Вы продали свою жизнь, — заорал Магома и плюнул в бороду старику. Старик виновато вытер бороду рукавом и молчал. Магома, бесстрашно глядя в зловещее лицо Ворона, проговорил:

Разбойный Джунаид-хан.

— Джунаид-хан напал не на Дарган-Ата, а на нас. Он знал, что мы погонимся и лишил нас воды. Все остальное неважно и сделано нарочно, — и он пренебрежительно пнул ногой дымящуюся головню.

— Как неважно? — завопил старик. — Он угнал больше тысячи баранов! Он захватил всех женщин и увел с собой!..

— Ах, вот как? — переспросил Ворон. — Он взял баранов?

— Почему радуется командир, когда нас ограбили? — сказал старик, когда увидел, что лицо Ворона расцвело в улыбку.

— Аллах пожалел вас и подарил вам баранов, — сказал Магома. — Молитесь, — с насмешкой добавил он, — может быть, эти бараны спасут вас, потому что никто не ходит так медленно, как баран, и теперь мы можем преследовать хана.

Ворон кивнул головой, подтверждая соображения Магомы. Джунаид-хан был обременен добычей. Поход был еще вполне возможен. Кроме того, имея скот, разбойник должен был итти по линии колодцев.

Ворон отошел в сторону, закурил и погрузился в размышления.

V. В старом русле Аму-Дарьи.

Ворон решил выступить налегке и как можно скорей. Жители снесли в одну груду пустые тыквы для воды, заменявшие им меха. Их наполнили водой и быстро погрузили на верблюдов вместе с двумя мешками лепешек. Через какой-нибудь час отряд выступил, имея впереди караван с водой. Скорым шагом отряд прошел посевы, потом полосу песка, засаженного кустарником.

Холодная знобящая ночь окончилась, и сразу начало жечь солнце. Темные от росы колючки и камни высохли, стали белыми.

Отряд вступил в Узбой. Так называется старое русло Аму-Дарьи. Когда-то здесь была жизнь. Шумные и многолюдные города с гудящими базарами были окружены богато орошенными полями. Но Дарья пошла по другому руслу, и страна погибла. Каракульские пески сравняли и затопили развалины.

Лучшим местом пути считался Узбой, так как здесь не было песка. Раскаленный булыжник сплошь покрывал все пространство в километр шириной и несколько сот километров длиной. На каждом шагу кованые копыта скрежетали и скользили. Кони проваливались чуть не по колено между камней.

Далеко в стороне, на высоком обрыве, который когда-то был берегом, торчали столбы. Это были деревья. Твердые, как кость, лишенные коры и ветвей, они стояли от тех времен, когда здесь протекала река. От ветров и непогоды они непригодны были даже для топлива. Когда они горели, то не давали тепла.

Серые змеи нередко лежали целыми клубками в тени больших камней. Величественные развалины, засыпанные песком, медленно проходили далеко в стороне. Люди и кони с каждым шагом монотонно качали головами, как будто горюя о погибших городах.

Тоскливое выгоревшее небо было напоено пылью и отливало свинцом, как грозовая туча. Сухой воздух дрожал и струился над раскаленными камнями.

В полдень, когда солнце поднялось над головой, и тень всадника вся уместилась под брюхом коня, Ворон разрешил напиться воды из фляжек. При этом он предупредил, что до вечера больше пить не позволит. После минутного отдыха эскадрон продолжал путь. Ноги коней были изранены. Отряд оставлял за собой камни, забрызганные кровью.

Вскоре после остановки Ворон приказал Магодое взять пять человек и осмотреть развалины, показавшиеся в стороне. Он знал, что здесь должен быть колодец. Магома уехал, но скоро вернулся и испуганно доложил, что колодец завален камнями. При этом он добавил, что кругом колодца очень много следов и, повидимому, там недавно поили скот.

Ворон покачал головой и повел отряд вперед. Он не ожидал, что разбойники будут засыпать колодцы. Вода больше всего была нужна самим иомудам. Порча колодца считалась самым тяжким преступлением в каракумских песках. Зато теперь его осенила одна мысль, от которой он повеселел. Он знал теперь наверное, что впереди идет сам Джунаид-хан. Никто, кроме него, не посмел бы засыпать колодцы камнями. Кроме того, он знал, что хан недалеко и идет с небольшим отрядом. Он боится преследующего эскадрона и хочет оставить между собой и отрядом хотя бы день или два безводного пути. Недалеко в стороне показалась груда окровавленного тряпья. Тут же впереди стал виден такой же крапленый след на камнях, какой оставлял за собой отряд. Ворон недоумевал. Магома объяснил:

— Ноги их лошадей были до колен обернуты тряпками.

— Почему же ты мне не посоветовал сделать то же самое? — нахмурившись, спросил Ворон.

— Они прятали свой след. Но нам надо итти быстро. Ты видишь, мы их догоняем.

— Почему же они теперь бросили тряпки?

— Они нас не боятся, — отвечал Магома, — они знают, что мы идем с тыквами. В тыквах вода быстро высыхает. Теперь нам хватит воды только для возвращения назад. После мы уже не сумеем вернуться. Решай.

Минуту Ворон колебался, потом ответил:

— До завтра мы выдержим, больше половины воды не высохнет. Завтра вечером я отдам всю остальную воду людям и лошадям и за сутки догоню хана.

Ворон замолчал и проехал мимо окровавленных тряпок вперед, как бы пренебрегая грозным предупреждением.

Командир эскадрона Ворон.

День прошел монотонно и мучительно. Люди думали только о том, когда придет вечер и можно будет отпить немного воды из фляжки. В сумерках от камней понесло жаром, но воздух стал настолько холодным, что кавалеристы стучали зубами. Потом сразу наступила ночь, и холод стал нестерпимым.

Верблюдов уложили в круг. Люди дрожали целую ночь, стараясь согреться на камнях. Ворон не взял халатов, сделав вместо того лишний запас воды. Перед рассветом, когда красноармейцы забылись тяжелым сном, Ворон безжалостно разбудил всех, и отряд тронулся вперед. Людей досыта напоили водой и дали в запас по целей фляжке. Туркменские кони, легче переносившие жажду, чем люди, получили лишь по одной фляжке. Верблюды паслись около часа, жадно поедая мокрую от росы колючку. Вместо недостающей веды Ворон бросил на Весы Жажды свою волю и, не останавливаясь, вел отряд до полудня. Дважды Магома уезжал в сторону и сообщал, что колодцы засыпаны. Джунаид-хан поил досыта своих людей и скот и уходил вперед, уничтожая колодцы. В полдень Ворон позволил людям только смочить рот и после получасовой остановки не останавливался до вечера. Он как будто не страдал от жажды, только лицо его потемнело, да круглые глаза налились кровью.

Перед вечером Магома снова хотел заговорить о возвращении. Он критически оглядел ряды всадников и презрительно цокнул языком. В то же мгновение Ворон вытянул его плетью, и Магома убедился, что командир не расположен слушать цветистую восточную речь. Иомуд покорно вздохнул и замолк.

VI. Пятна на песке.

Крупные туманные звезды мерцали в пыльном холодном небе. Люди стонали и корчились на покрытых инеем камнях. Коней не расседлывали с самого начала похода, чтобы не простудить спины. Кавалеристы лежали, привязав повод к руке. Над каждым распростертым телом свешивалась грустная конская голова. Кони дремали, томимые жаждой. Несколько скакунов сумели уйти от уснувших красноармейцев и уныло бродили вокруг верблюдов, чуя воду.

Командир рассчитывал утром отдать всю воду коням и людям, бросить верблюдов и как можно скорее итти вперед. Но теперь его беспокоил все более усиливавшийся холод. Он приказал Магоме собрать колючек и развести костер. Он хотел разгрузить тыквы с водой и уложить их около огня. Поздно ночью Магома вернулся. Он разбудил Ворона и растерянно прошептал, что колючек нет.

— Куда же они подевались? — спросил Ворон, еще не совсем проснувшись. Он дрожал от холода и старался не стучать зубами, но еле выговаривал слова.

— Прости, их сожгли, — отвечал Магома. — Я был далеко, но кругом только зола. Это сделал хан, чтобы ты не мог согреть воду.

Последние слова заставили Ворона вскочить. Он торопливо пошел к верблюдам. Иомуд последовал за ним. Около каравана фыркали кони. Ворон чиркнул спичку. Оба наездника были потрясены зрелищем, которое увидали.

Кони, снедаемые жаждой, пожирали мокрый песок. Ворон бросился к кубышкам. Тыквы были легкие, как пузыри! Первый раз за все годы борьбы командир эскадрона почувствовал, что у него дрожат колени и кружится голова. Он рассчитывал утром выдать всю воду, и тогда отряд имел бы сутки жизни. Ворон открывал тыквы одну за другой и запускал в них руку. Они были пусты, и у каждой на дне был ледок. Трясущимися мокрыми руками Ворон снова зажег спичку и осмотрел ближайшие дикие тыквы. На них были трещины. Повидимому, вода слегка покрылась льдом, но и этого было достаточно, чтобы тыквы потрескались. Вода повытекла в трещины, и лед оказался на дне пустых кубышек.

Магома сидел на песке и плакал. Около него повсюду были видны большие темные пятна от пролитой воды. Ворон увидел, что пятеро красноармейцев приближаются, чтобы поймать своих коней. На мгновение его охватило желание взять горсть мокрого песку в рот и обмануть жажду. Какой-то внутренний голос настойчиво твердил ему, что лед в кубышках растает, и вода вытечет на песок. Он жадно облизал свои холодные мокрые руки и опомнился.

Утром люди увидят пролитую воду. Он даже боялся думать о том, что может произойти. Осипшим трескучим голосом он разбранил красноармейцев, упустивших коней, и приказал немедленно выступать. Он не стал объяснять пораженным кавалеристам, почему их кони поедают песок. Когда люди, шатаясь, садились на коней, Магома приблизился и шопотом сказал.

— Если завтра мы не догоним хана, мы погибнем.

Ворон ничего не ответил и с усилием поднялся в седло.

Отряд тронулся — и через несколько часов опять на камнях разлилось белое пламя, и начался день. Попрежнему вдали на обрыве торчали деревья, похожие на телеграфные столбы. Так же, как раньше, медленно проплывали развалины. До полудня Магома еще раз встретил колодец и убедился, что он засыпан. Ворон увидел, что отряд погибает. Кони шатались и падали на колени, расшибая до крови ноги о камни. Всадники покачивались, как пьяные. Ни один человек не сказал бы сейчас, куда он едет, и как он здесь оказался. Руки у всех от пыли и солнца стали серыми и сморщенными, как кожа черепахи. Беспомощные и слабые, оставляя повод, они натыкались на раскаленную рукоять клинка или доставали пустой кисет. Штаны и рубашки, много раз промокшие от пота и высохшие, как бумага, стояли коробом и кололи тело. Ворон сам не знал хорошенько, когда взошло солнце. Сегодня или давно, давно.

Позади был холодный мрак. Ночи, проведенные в этой пустыне, сливались и путались с темными пятнами, которые застилали глаза каждую минуту. Глаза нестерпимо болели от света. Точки, дрожащие на камнях, расплывались в черную холодную пелену.

На короткое мгновение всадник терял сознание, и до следующего толчка знобящий холод успевал прохватить все тело. Иногда Ворону казалось, что только минуту назад над головой светлело пыльное морозное небо с расплывшимися звездами. Магома искал колючки и плакал. Все кости ломило от холода — и был сон, похожий на бред лихорадки.

Истомленный конь падал на колени, и Ворон, придя в себя, осматривал людей. Они качались не вперед и назад, а вправо и влево. В следующую секунду забвения ему показалось, что он идет пешком. При каждом шаге коня он выставлял то одну, то другую ногу вперед. Как будто издалека донесся шопот Магомы:

— Верблюды идут слишком легко. Если кавалеристы узнают, мы все умрем.

— Ты прав, — отвечал Ворон.

Он стряхнул томительную дремоту и, подъехав к каравану, сказал пулеметчикам:

— Я никому не могу доверить воду. Поезжайте в строю.

Старые боевые товарищи Ворона оглядели его осоловелыми глазами и машинально исполнили приказание.

— Магома, веди верблюдов вперед, — сказал Ворон и оглянулся. Он увидел, что лошади эскадрона идут за караваном только в надежде на воду.

Было близко к полудню, когда Магома стал что-то объяснять командиру. Оба медленно разговаривали, еле ворочая пересохшими языками, и с трудом понимали друг друга. Прошло больше минуты, прежде чем они договорились. Следы Джунаид-хана сворачивали в сторону. Магома повернул верблюдов и пошел по следу.

Местность резко изменилась. Кони стали раскачиваться по-новому. На минуту все как будто пришли в себя. Сперва появились небольшие холмы песка, потом бугры, а через час люди с отчаянием увидели раскаленные серые песчаные горы. Их хребты, изломанные и уродливые, ежеминутно грозили обвалом.

Лошади одна за другой лезли вверх на крутой ползущий лесок. Ряды разрознились, и всадники ехали толпой. С каждым шагом брюхо коня обдавало снизу жаром, как будто копыта разрывали раскаленные угли. По стремя, по грудь коней заливало песком. Повернув назад, головой вниз, кони выбирались из струившегося песка. Грязные, землистого цвета, с черными полосами пота они снова поворачивали на подъем, надеясь на более устойчивую полосу.

Два верблюда оторвались от общей веревки и быстро отстали. Внизу белыми лысинами сверкала плотно убитая земля. Это были места, с которых перевалили дюны в последнюю бурю.

Верблюды быстро спустились и побежали по низу, вдоль барханов. Их соблазнила легкая дорога. Магома закричал и замахал руками, но было поздно. Песок заструился. Верблюды вытянули шеи и побежали с быстротой ветра. Но они наступали на края дюн — и этого было достаточно. Вся масса песка пришла в движение. Раздался дикий тоскующий рев. Грозно и глухо бухнуло по барханам[6]). Черным клубом, похожим на облако огромного взрыва, застлало всю котловину. Гребень дюны сорвался, как вершина гигантской волны, и похоронил обоих верблюдов…

— На этих верблюдах не было воды? — спросил хрипло Ворон, оглядываясь, как преступник.

— Командир, — печально прошептал иомуд. — Это были наши последние верблюды с водой.

Ворон ничего не ответил, и общее движение продолжалось.

После полудня муки жажды стали нестерпимы. Носоглотки у всех высохли. Глотательные движения причиняли нестерпимую боль. Распухший язык сочился кровью и, касаясь десен, как будто обдирал кожу. Люди закрывали ладонью нос, надеясь сохранить последнюю жалкую влагу в легких, но сухой пыльный воздух врывался через высохшее горло и обжигал легкие.

В начале похода кавалеристы вытирали глаза от пыли. Потом началось слезоточение. Теперь пыль скоплялась у краев век, но глаза были сухи. Крупинки песку западали за веки и почти ослепляли людей, заставляя стонать от боли. Губы у всех потрескались до крови. Люди потеряли голос и разговаривали топотом…

Когда кто-нибудь нечаянно слишком приближался к верблюдам, пропыленный человек, похожий на Ворона, с круглыми глазами, налитыми кровью, яростно хрипел и грозил смертью. Виновный немедленно скрывался за ближайшим барханом.

Когда опустилось солнце и на короткое время серые пески стали малиновыми, а в ложбинах легли густые синие тени, толпа всадников остановилась.

Снова наступила морозная ночь. На отлогом бархане вповалку лежали и вздрагивали люди и животные. Забвение, исполненное мук, разостлалось без времени и надежды. Потом выпал иней, а вслед за ним поднялось беспощадное расплавленное солнце, и снова начался день.

VII. Белая тряпка.

Если бы Джунаид-хан ушел далеко, люди остались бы лежать на песке. Но с утра дважды были видны отсталые, еле плетущиеся всадники. Их обстреляли. Когда приблизились, то увидели два трупа с багровыми лицами и запекшимися губами. Очевидно у хана дела обстояли не лучше.

— Близко, вот-вот… — Эти слова волокли отряд вперед по барханам, как аркан влачит полузадушенного человека.

Ворон попрежнему не позволял никому приближаться к верблюдам. Ему казалось, что в двух или трех кубышках еще оставалась вода, но он не смел убедиться в этом. Ночью, когда он полагал, что все спали, он тихонько пошел к каравану. Он думал, что можно будет выдать людям по фляжке воды. Но со всех сторон стали подниматься скорбные фигуры и плестись вслед за ним.

Ворон потерял твердость. Он опустился на песок и заплакал. Шатающиеся тени с конями в поводу тотчас же остановились. Ворон готов был отдать им всю свою кровь до капли, но признаться в своей лжи он не мог! Он понимал, что люди погибнут, как только узнают, что воды нет. Поэтому он остался на месте до утра.

На рассвете, как только он приподнялся на локоть, головы лежащих зашевелились. Ворон встал и приказал выступать. Через минуту движение возобновилось.

Лошади несли на себе умирающих людей и тревожно шли за пустыми кубышками, как будто боялись потерять их из виду.

Солнце еще не достигло зенита, когда Ворон увидел, что сбоку приближаются три лошади без седоков. Он понял, что обессилевшие люди выпали из седел. Они были где-нибудь рядом, в ложбине, но помочь было нечем, и Ворон приказал Магоме поймать коней. Он больше всего боялся останавливать отряд, так как не был уверен, что заставит их снова итти вперед. Через короткое время Магома поймал еще две пустых лошади. Потом где-то в стороне раздался выстрел, и еще одна лошадь без седока приблизилась к верблюдам.

Никто не обратил внимания на исчезнувших людей. Всадники растянулись, и когда одни поднимались на вершины барханов, то другие были уже в ложбине. Когда караван исчезал за барханами, все останавливались. Но как только огромные верблюды с желтыми кубышками по бокам поднимались на вершину и были видны всем, движение возобновлялось.

Ворон видел, что в ближайшие часы его обман должен обнаружиться. Но теперь он думал о другом. Магома, как будто угадав его тайную мысль, прохрипел:

— Люди стали умирать, лошади начинают падать. Когда это начинается, это бывает сразу. Я сейчас слышал крик в той стороне… Что я могу сделать? Наверно, у него пал конь, и он остался на песке. Я слаб. Если я отойду в сторону на двести шагов, я уже не вернусь. Если я слезу с седла, то, может быть, я уже не сяду. Ты слышал выстрел? Кто-то убил себя.

Магома долго еще шептал, как будто оправдывался, хотя его никто не обвинял.

Скоро Ворон увидел, что иомуд был прав. Солнце едва сдвинулось с зенита, когда пал первый верблюд. Весь караван с тыквенными кубышками остановился. Высокие животные поворачивали во все стороны свои горделивые головы и оглядывали людей печальными, влажными глазами. Лежащий верблюд забился в агонии. Его длинные, желтые ноги с морщинистыми лысинами на коленях и бесформенными, мягкими ступнями задергались, роя песок.

Ворон оглянулся.

Кони кавалеристов ускорили шаг, как будто пользуясь случаем и желая догнать караван.

Ворон спрыгнул с седла и торопливо перерезал веревку. Магома с лицом, серым от ужаса, поспешно повел караван вперед.

— Крови бы напиться можно… — проговорил кто-то дребезжащим голосом.

Ворон сделал вид, что не слышал, и тронулся вперед. Оглянувшись, он увидел багровое засыпанное пылью лицо с воспаленными глазами, искаженное ненавистью. Ворон понял, что его безоружная спина вводит в соблазн обезумевшего от жажды человека и проехал вперед каравана. Он чувствовал, что сейчас не сможет удержать повиновение людей и решил некоторое время не быть на виду. Каждую минуту он боялся, что люди бросятся грабить воду.

Магома рыскал по барханам, отыскивая колодец. Яростная последняя вспышка жизни в сухом, как будто железном теле проводника заставляла его искать воду. Здесь должны были быть развалины крепости, но Магома ничего не находил. Местность имела совершенно незнакомый вид, так как за последнюю неделю было две бури. Гребни барханов шли не на север, как раньше, а на восток. Но инстинкт Магомы подсказывал ему, что колодец здесь. Он приблизился к Ворону и, протянув сухую, черную, как сковорода, ладонь стал водить по ней пальцем.

— Тут много баранов… — Он замолчал, подыскивая слова. Он не мог сказать — оазис или кишлак — и беспомощно повторил:

— Большое место… много баранов… Все кругом называется по имени колодца Кырк-Кулач (Сорок Сажен)… Колодец никогда не высыхает… Очень много воды… А вот тут местность называется Отуз-Кулач (Тридцать Сажен)… Не так много воды, но зато неглубоко…

Магома зажмурился, как бы предвкушая какое-то несбыточное счастье, и таинственным шопотом продолжал:

— Тут Бал-кудук (Медовый колодец)… В нем совсем нету соли…

— Иди за ханом, не потеряй след!

— Верблюды идут за ханом. Они чуют след и воду… Хан близко…

Магома схватил Ворона за руку. Глаза иомуда впились в одну точку. Следуя за его взглядом, командир увидел на песке белую тряпку.

— Тут вода! — торжественно проговорил проводник. — Во время бури бархан лег на колодец. Он замел шест, но тряпку ты видишь сам. Это ничего, колодец накрыт досками. Копать немного, четыре — пять сажен. Воды сколько хочешь. — Магома засмеялся от радости.

Верблюды остановились, и передовой фыркал, обнюхивая тряпку. Кавалеристы приблизились и окружили толпой командира и проводника.

Видно было, что многие из них не знают, едут они или стоят на месте. Все были поразительно похожи друг на друга, с фиолетовыми лицами, синими, распухшими губами и серой, как песок, одеждой. Они потеряли даже инстинкт самосохранения. Молча, толпой они могли стоять на одном месте, пока не стали бы падать один за другим.

Ворон молча поглядел вбок на проводника. И Магома понял: у этих людей не хватило бы силы разрыть даже небольшой бархан. Но, если они узнают, что здесь вода, они не уйдут и погибнут.

На лице Магомы появился дикий смертельный страх. Совсем недалеко под его ногами была живая вода. Но ее надо было бросить и уходить в раскаленные пески.

Ближайший всадник задвигал челюстями, и на зубах у него громко заскрипел песок.

Повинуясь взгляду командира, Магома молча тронулся вперед. Толпа всадников потянулась за ним. Туземные кони останавливались, фыркали и обнюхивали тряпку. Они рыли копытами песок, останавливались около тряпки и ржали, но красноармейцы не знали, в чем дело, и гнали их вперед. Магома приблизил своего коня к командиру и стал говорить, оглядываясь по сторонам, чтобы его кто-нибудь не услышал.

— Жажда, жажда, — бормотал Магома. — Скоро придет наш час, и мы увидим ее лицо. Оно сухое, как песок Каракума. Глаза жажды сверкают ненавистью, как это солнце. Сухим языком она всегда облизывает свои синие губы. Она посмотрит в глаза каждому из нас— и мы возненавидим друг друга. И мы будем убивать друг друга. Ворон! Наша чаша весов поднялась слишком высоко. Мы погибли…

Командир эскадрона молчал. Он был в забытьи… Отряд представлял собою удивительное зрелище. Впереди всех, качаясь, как подстреленный, ехал Ворон, немного позади — Магома. Потом тянулся караван высоких верблюдов. Они шли, беспорядочно дергая веревку и чуть не разрывая ноздри друг другу. Как только веревка в одном месте слегка ослаблялась, верблюд падал на колени, чтобы хоть на секунду дать себе отдых. В следующее мгновение веревка до крови рвала ему ноздри; он, молча, вставал и шел. Животные не ревели, сберегая влагу рта и легких. Позади этой мятущейся, останавливающейся, исполненной тревоги колонны верблюдов следовали надеющиеся на воду всадники.

Вперед, вперед! Командир эскадрона продолжал путь и увлекал за собой умирающих людей и животных.

VIII. Бал-кудук.

Магома остановил коня на вершине огромного бархана и протянул руку вперед. На фоне выгоревшего неба он весь, вместе с конем, был похож на черный памятник. Неожиданно спрыгнув с седла, он заплясал, как дервиш, и заорал, не жалея голоса:

— Бал-кудук (Медовый колодец)!

Всадники заторопились и стали подтягиваться. Это были последние усилия. Некоторые шли пешком, ведя коней в поводу. Двое остались лежать на песке, ожидая помощи. В ложбине, около колодца, росли кусты тамариска. Стадо баранов в несколько сот голов расположилось на песке. Около сруба колодца сидели иомуды. У них не было верблюдов, чтобы достать воды. Они приготовились умереть от жажды, сидя около Медового колодца.

— Это чабаны Джунаида! — закричал Магома.

— Запрягайте верблюдов! — хрипло скомандовал Ворон. Пастухи не пошевелились.

— Ну, иди, — шопотом сказал один красноармеец, обращаясь к пастуху. Он не имел сил сделать ни одного шага. Его товарищ неподвижно лежал у его ног на песке. Пастухи молча продолжали сидеть на одном месте. Тогда Ворон с величайшим усилием вынул ногу из стремени. Он хотел спрыгнуть с седла, но упал плашмя на песок. Поднявшись, он пошел медленно, как будто отмеривая шаги. Так же размеренно, не ускоряя движения, он поднял руку и выстрелил дважды подряд. Один из сидевших ткнулся лицом в песок, а остальные бросились к колодцу. Вслед им глядели тусклые, безжизненные глаза, которые были страшнее всяких угроз.

Пастухи молча продолжали сидеть. Ворон медленно поднял руку и выстрелил два раза подряд. Один из сидевших ткнулся лицом в песок.

Чабаны торопливо запрягли двух верблюдов. Одному пастуху они завязали веревку подмышки и спустили его в черное жерло колодца. Откуда-то снизу из-под земли раздался крик. Два чабана повели прочь от колодца запряженных в постромки верблюдов. Мокрая волосяная веревка зашуршала по песку. Потом она натянулась, и с нее посыпались на песок серебряные капли. Люди, не отрывая глаз, следили за ними. Двое иомудов подбежали и с усилием нагнулись над чем-то. Потом они выпрямились и вытащили из колодца безобразный распухший труп женщины.

— Скажи, пусть вычистят колодец, или всех перестреляю! — хрипел Ворон.

Он сидел на песке и смотрел на колодец. Он не знал, сколько людей дошло до Бал-кудука. Может быть, половина… Но тех, которые умирали сейчас тут, вблизи, можно было спасти водой из этого колодца. Несколько раз чабаны по очереди спускались в колодец. Верблюды монотонно ходили по песку. Иомуды извлекли какую-то падаль и несколько кусков войлока. Потом один из них подошел к Ворону и подал ему чашку желтой трупной воды, в которой плавали куски шерсти. Ворон зажмурился и поднес чашку ко рту. Но тошнота наполнила все его тело и сдавила горло. Красноармеец подошел и протянул руку.

— Не пей, — сказал Ворон, но при виде умоляющих глаз не мог вылить гнилую жижу на землю.

Кавалерист, задыхаясь от отвращения, схватил чашку и залпом выпил ее всю. В ту же секунду у него началась такая рвота, что он упал. Еще несколько человек подошли к колодцу. Магома взял ведро и вылил одному из них на голову. Человек не то закричал, не то заплакал и стал махать руками, как будто старался поймать капли дождя. Но вместе с благодетельной прохладой трупный смрад окружил его тучей. Он опустился на раскаленный песок и закрыл лицо руками…

— Командир, — сказал Магома, — потом нам будет еще хуже. Но два или три часа мы будем сильными людьми. Наши кони будут крепкими и, может быть, догоним хана.

— Правильно, обливай! Всех обливай, — как будто прокаркал Ворон. За соседними барханами находили людей и коней. Их обливали желтой, гнилой водой, и они, шатаясь, шли к колодцу. Так продолжалось довольно долго. Люди чувствовали облегчение, хотя каждый кусочек одежды нестерпимо вонял падалью. Потом людей у колодца прибавилось, и все стали обливать друг друга снова. Начался говор, и Ворон заметил, что к людям вернулся голос. Потом он увидел, что его эскадрон выстраивается. Нехватало восьми человек. Прежде всего, Ворон поспешил встать между первым рядом и верблюдами. Не теряя ни минуты, отряд тронулся вперед, спеша использовать передышку.

IX. Лицо Жажды.

Временное облегчение, доставленное обливанием, прошло очень скоро. Не более трех часов отряд двигался быстро. Потом шаг стал медленным и тяжелым. Не более чем через пять километров верблюд в середине каравана тяжело упал на колени и повалился на бок. Ворон с отчаянием увидел, что кубышки с этого бока были полны водой.

— Раздавило! Раздавило! — Песок задымился. Всадники бросились к темному месту.

— Воды! Давай воду! — хрипели осипшие безумные голоса. Люди избегали смотреть на командира и требовали воду от проводника.

— Дай хоть рот смочить, — угрожающе сказал один, надвинувшись с конем вплотную к Магоме.

— Воды нет! — коротко сказал Магома. В ту же минуту над его головой блеснул клинок, но удара не последовало. Ворон лениво смотрел вперед, как будто ожидая, когда окончатся пререкания.

— Как нет, а на верблюдах? — спросил другой, подозрительно оглядывая товарищей.

— Высохла, два дня высохла, — тоскливо пробормотал Магома.

— А зачем не сказал? — яростно спросил глухой голос из-за спин товарищей.

— Не сказал, чтобы дальше шел. Сейчас живой. Если бы сказал, уже вчера умер бы.

— Выпили, Брет, — легким бормотанием прошло по всей толпе всадников.

— Кто пил? — Люди схватились за оружие. Каждый смотрел на других, стараясь вспомнить, кто заезжал вперед. Ворон равнодушно глядел на песок между ушами лошади.

Одной минуты молчания было довольно, чтобы умирающие от жажды люди забыли предмет спора. Раскаленная пыльная пелена застлала сознание. Все были исполнены острой ненависти друг к другу, но причины вражды никто не помнил. Повинуясь какому-то инстинкту, который остался от дисциплины, все молча повернули коней в разные стороны и разъехались, чтобы не начать убивать друг друга. Магома, сам не зная зачем, взял веревку и повел ненужных более верблюдов вперед. Ворон тронулся следом. Некоторые всадники останавливались. Лошади опускали головы чуть не до земли и подолгу качались, стоя на месте. Иногда всадники, желая облегчить коней, слезали. Сделав несколько шагов, они падали и снова шли, влача в поводу лошадей. Два-три человека долго тащились пешком, не имея сил сесть в седло. Потом они отстали; их не стало видно. Кони без седоков упорно шли в одном направлении с остальными. Через несколько минут несколько верблюдов легли на песок, и Магома бросил веревку. Лошади, привыкшие итти за кубышками, стали на месте.

Казалось, что здесь окончится путь отряда, и люди вместе с конями окончат здесь, на песке свои страдания. Но далеко, на высоком бархане, показалась одинокая сутулая фигура Ворона, и движение началось снова. Здоровые верблюды рвались вперед за отрядом, но веревка, пропущенная сквозь ноздри, их не пускала. Жалобный и в то же время свирепый рев, начинающийся визгом и кончающийся глубоким рыдающим басом, долго провожал удалявшихся людей.

Вдруг Ворон осадил коня. Прямо перед ним расстилалось огромное водное пространство. Синий лес стоял зубчатой стеной. Вода катилась ровными стальными волнами. Ворон повернул коня назад, чтобы задержать всадников. Теперь он знал, что минуты отряда сочтены. Призрак воды заставит людей загнать коней на смерть и вызовет такое отчаяние, что никто больше не пожелает сделать ни одного шагу. Ворон много раз слышал от Магомы легенды о том, что иногда Дарья течет по пескам, и люди, увидев ее, остаются и умирают на месте. Ворон решил остановить всех в низине во что бы то ни стало. На минуту он пожалел, что Магома уехал вперед, но возвращать его теперь было поздно. Ближайший всадник почти выкарабкался на подъем. Его кровавые, безумные глаза как-то по особенному умно глядели на командира. Темно-бурое лицо, густо присыпанное пылью, было неподвижно. Эта маска жажды облизывала губы сухим языком и рвалась вперед.

— Молчи! — грозно сказал Ворон.

Нечеловеческая ненависть исказила безумное багровое лицо всадника. Он взглянул на мираж, торжествующе поглядел на Ворона, посмотрел вниз на остальных и замахал им рукой, Ворон мгновенно обнажил клинок и нанес удар. Бурое лицо мелькнуло книзу, но крик «вода» огласил всю низину.

Ворон опустил окровавленный клинок. Остановившимися глазами, неподвижный, как статуя, созерцал он трагедию, которая разыгрывалась на его глазах. Серыми клубами поднялась пыль на барханах. То тут, то там выныривали всадники. Охваченные безумным волнением, они гнали коней вниз к воде. Они хотели кричать друг другу о реке, которая была у них перед глазами, и показывали друг другу пальцами на воду. Но никто не мог вымолвить ни слова.

В это время стало видно, как Магома, бывший впереди, медленно вместе с конем погрузился в воду и исчез… В ту же минуту вода и лес поднялись кверху и стали медленно таять в воздухе… Жалобные, безумные крики проводили расплывшийся мираж. Потом всадники остановились. Они были близко друг к другу. Их ненависть воспламенилась, как порох, поднесенный к огню. Ворон услышал выстрел, потом другой, третий, и увидел, как два человека упали на песок. Ворон повернул в сторону и погнал коня на огромный бархан. Это было безумием, но он сам знал, что делает. Он хотел не слышать этой стрельбы. Он считал себя виновным во всем: в утрате воды, в убийстве товарища-кавалериста и в бессмысленной, ужасной стрельбе, которая гремела позади внизу. Конь с неожиданной силой взобрался на бархан и остановился.

Внизу, в огромной котловине, Ворон увидел табор Джунаид-хана…

X. Один за всех.

Десятки юрт стояли близко одна от другой. В центре лагеря были уложены верблюды. Прикинув на глаз, Ворон увидел, что их около двухсот. За пределами табора копошилась на песке огромная толпа. Даже отсюда были видны яркие одежды. Ворон понял, что это пленные узбеки, и не стал дальше размышлять.

— Вода! Вода! Джунаид-хан! — кричал он, как безумный. Это было чудо, но к нему вернулся голос. Выстрелы внизу мгновенно затихли, но никто не двинулся с места. Командир слабо улыбнулся и снял с плеча карабин. Он понял, что ему не поверили. Терзаемый отчаянием, он увидел, что среди неприятельских верблюдов начинается какая-то суматоха. Там забегали люди, и верблюды стали подниматься с колен. Джунаид-хан услыхал стрельбу и решил уходить. Было видно, как большое пятно на песке, составленное из ярких одежд, зашевелилось и поползло в разные стороны. Пленные стали разбегаться. Всадники в черных чапанах преследовали их, и Ворон услышал выстрелы. На его глазах избивали пленных узбеков, за спасение которых отдали свою жизнь его красноармейцы. Не понимая хорошенько, что он делает, Ворон стал стрелять по лагерю. Он прицеливался в большую белую юрту, которая была посредине. В ответ возле юрты захлопали выстрелы, и пули засвистели близко от Ворона. Он оглянулся вниз на своих. Серые вспышки песка, похожие на дым, показали ему, что пули, перелетевшие бархан, падают недалеко от кавалеристов.

Из лагеря Джунаид-хана десятка два всадников направили коней в его сторону.

Командир эскадрона увидел, что наступила решающая минута, и от него зависит все. Первый, кто завладеет гребнем бархана, будет сверху вниз безнаказанно расстреливать неприятеля. Правда, наездники хана летели по ложбине, как ветер, но красноармейцы имели преимущество в лице своего командира.

Ворон оглянулся. Конные и пешие товарищи кавалеристы спешили к нему, увязая в песке. Они карабкались, бежали, падали, скатывались назад и снова бросались на крутой подъем. Два своих всадника почти достигли того места, где был Ворон. Но кони, потерявшие последние силы, покатились вниз, подминая седоков. Бросив коней, кавалеристы, как безумные, полезли наверх, не спуская глаз с своего командира.

Ворон светлел от радости. Перед ним была смерть, но на душе у него было легко. Он видел, что безумие жажды оставило его людей. Теперь можно было начинать. Всадники Джунаид-хана были отчетливо видны. Ворон ехидно улыбнулся и легко спрыгнул с седла. Он лег на груду песка, не спеша расправил плечи и стал стрелять спокойно и внимательно. Каждый его выстрел валил коня или вырывал с седла неприятельского всадника. Несмотря на потери, атакующие достигли подошвы бархана. Ворон продолжал улыбаться. Теперь им предстоял большой подъем. Если они полезут прямо на бархан, он перестреляет сотни человек, но не допустит до себя ни одного. Повидимому, чабаны также это поняли. На всем скаку у подножия бархана они повернули вправо и помчались вдоль дюны. Они рассчитывали подняться на гребень по отлогому боковому скату.

Зато им пришлось продефилировать внизу мимо Ворона, и командир свалил еще четырех человек. Но еще через минуту он увидел свою гибель. Наездники хана мчались прямо к нему во весь опор. Несколько человек слишком приблизились к краю хребта. Снизу, со стороны красноармейцев, наперебой загремели выстрелы. Раненые скатились с конями в сторону красноармейцев. Их тут же добили. Остальные чабаны приблизились и были в нескольких десятках шагов. Ворон, лежа, повернулся в их сторону и с поразительной быстротой выпустил пять патронов подряд. Еще три всадника грохнулись на песок, но Ворон этого не видел. В воздухе плавно развернулся аркан, и мягкая петля захлестнула тело командира. Выбравшиеся на гребень красноармейцы сбили конную ватагу и не дали чабанам спешиться, но Ворона не спасли. Видно было, как вниз летели всадники Джунаид-хана, а за ними подпрыгивало и волоклось тело командира, поднимая черную полосу пыли, похожую на дым.

Ворон о поразительной быстротой выпустил пять патронов подряд; всадники один за другим грохались на песок… В это время в воздухе плавно развернут аркан…

— Ворон! Ворон! — кричали бойцы, обстреливая удалявшихся чабанов.

— Командир бросил свою жизнь на Весы Жажды, и наша Чаша опустилась вниз, — сказал Магома, но его никто не понял.

Он лежал рядом со всеми на песке и стрелял, вытирая слезы, которые застилали ему глаза…

Безо всякой команды люди поняли, что надо делать. Подходили все новые бойцы, и огонь по лагерю хана усиливался. Часть людей продолжала стрельбу, остальные сели на коней. Страшное возбуждение всадников передалось коням. Спотыкаясь, рысью, но все-таки рысью, больше половины эскадрона тронулось вниз по отлогому скату. Стало видно, что в караване Джунаида началась паника. Верблюды вообще крайне пугливы. Теперь, когда некоторые из них были ранены, животные взбесились от страха и начали кусать друг друга и погонщиков. Джунаид, видя, что увести верблюдов нельзя, приказал порезать меха и вылить всю воду на землю. Но приблизиться к верблюдам было совершенно невозможно. Кроме того, красноармейцы были уже недалеко и галопом мчались к воде. Около сотни наездников попытались отбить нападение и тронулись навстречу. Однако ничто не могло удержать людей, которые рвались к воде. Это была вспышка жизни, которую невозможно было погасить. Исступленные, неистовые, на взбесившихся конях, они сразу же опрокинули и обратили в бегство чабанов. Кавалеристы не замечали, что вместо ура кричали:

— Вода! Вода!

Потом сразу пришло счастье.

Смертные муки похода, вопли и стоны раненых — все утонуло в прохладной и свежей воде. Воды было сколько угодно. Ворон не ошибся: около двухсот верблюдов были нагружены мехами с водой. Много позже люди заметили, что вода была теплая, соленая и пахла дегтем от мехов. Но после этого открытия ее пили с еще большей жадностью. Целые меха воды вспарывали и выливали в деревянные жолоба для коней. Все это продолжалось не более минуты, но людям казалось, что они пьют уже несколько часов. Вдруг все пришли в себя от крика.

— Ворон! Ворон! — кричал Магома. Вместе с другими конями у жолоба стоял конь погибшего командира эскадрона. Он пил, не имея сил оторваться от воды. Недалеко Магома увидал труп Ворона. Он бросился к нему, сел около него на песок и стал плакать, причитая, как женщина:

— Ты не вкусил свежей воды, и уста твои замкнулись, о Ворон! Твоя жизнь опустила Чашу Весов.

Среди кавалеристов началось движение. Как ветер, неслись чабаны Джунаида на караван. Магома ударил себя в грудь и, нежно погладив плечо мертвого Ворона, схватил винтовку.

Кавалеристы рычали, как звери, сами не замечая того. Они, наконец, были у воды. И теперь кто-то посягал на эту воду. Звонкие команды взводных командиров были выполнены мгновенно. Чабаны Джунаида за все годы не видали такой контр-атаки и рубки, какую получили сейчас. Затем последовала короткая перестрелка, и черные фигуры в бараньих шапках скрылись за барханами.

XI. Цена воды.

На короткое время по всему табору разлилось молчание. Красноармейцы хоронили своего командира. После того, как отгремели залпы, спокойный, радостный гул разрастался все больше и больше. Поили водой пленных узбеков, подсчитывали добычу, варили баранов. Командир первого взвода, принявший команду над эскадроном, отдавал распоряжения, собираясь в обратный путь. Когда ему показалось, что все уже готово, он подошел к Магоме. Проводник задумчиво сидел на каком-то тюке с товаром и не принимал участия в общей сутолоке.

— Магома, по какой дороге нам лучше итти назад? — спросил новый командир.

— Самая лучшая дорога та, при которой мы не будем нуждаться в воде. Поэтому лучше всего — нам сидеть здесь, — отвечал проводник.

Взводный засмеялся. Магома продолжал;

— За каждым барханом на нас будут нападать… Ты этого хочешь?

— Нет, — живо ответил взводный.

— Ну, тогда сиди здесь, — мрачно отвечал Магома.

Он был удручен смертью Ворона и не собирался разглагольствовать.

Командир взвода увидел, что он поспешил со своим распоряжением о выступлении. Поэтому он сел рядом с иомудом и ласково сказал;

— Магома, ты не молчи, ты посоветуй.

— Сколько еще времени нам надо было, чтобы мы погибли? — спросил Магома.

— Да если бы еще сутки, все бы издохли, — отвечал взводный.

— Давай эти сутки подождем здесь. Пускай издохнут чабаны хана. Здесь нигде нет воды, — отвечал Магома.

— Ну, ладно, до завтра останемся, а там видно будет, — сказал взводный.

Но еще до заката солнца взводный убедился, что Магома был прав. На бархане появились всадники, загремела стрельба, и по всему лагерю посыпались пули. Горнист заиграл тревогу, и красноармейцы стали седлать коней, чтобы принять бой. Среди бывших пленных узбеков началась паника. Магома очень спокойно подошел к взводному и, показав рукой в сторону противника, сказал;

— Зачем тебе сражаться с ними?

— Пошел к чорту! Ты чего дурака валяешь? — заорал взводный. Магома улыбнулся.

— Белая тряпка — обещание воды и мира. Помахай белой тряпкой, и они придут разговаривать с тобой. Им некуда деться. Ведь я тебе сказал, что здесь воды нет.

— Поезжай сам с ними разговаривать. Накинут тебе аркан на башку, будешь знать! — отвечал взводный.

Магома, вместо ответа, взял у узбека белую чалму, нацепил ее на палку и стал махать в воздухе. К изумлению красноармейцев, выстрелы немедленно прекратились. Магома сел на коня и поехал вперед с белым флагом. Взводный командир взял с собою горниста, пятерых всадников и последовал за ним. Когда они выехали за лагерь, к ним приблизились пять чабанов, вооруженных винтовками. Глядя теперь на своих врагов, красноармейцы могли видеть, какими они сами были в дни жажды. Багровые лица чабанов были налиты кровью и густо присыпаны пылью. Воспаленные кровавые глаза глядели почти безумно. Губы у всех были синие и сочились кровью. Магома без всякого предисловия спросил;

— Братья, почему у хана было так много воды?

— Он берег ее, так как предстоял дальний путь, — отвечал ближайший чабан. Он облизнул свои сухие губы и замолк.

— Я боюсь разговаривать с вами, пока у вас ружья, — с насмешкой сказал Магома. — Но, если вы хотите, я за каждое ружье и коня дам вам половину чашки воды. Чабан выругался, но Магома ласково продолжал:

— Я знаю цену воды. Если вы не хотите — идите с миром, и пусть поможет вам Аллах!

— Дай хоть по целой чашке, — сказал старик-иомуд, выезжая вперед.

— Нет, — твердо отвечал Магома. — Вы убили человека, который лучше вас всех. Сейчас я дам только по четверти чашки. Остальное вы получите тогда, когда приведете того, кто бросил аркан на голову командира.

Тут он снова повернул коня назад. Чабаны загалдели между собой, и старик сказал:

— Мы согласны.

Магома слез с коня и медленно отвязал небольшой мех с водой. Он как будто священнодействовал, наливая воду. Когда он чалил четверть небольшой чашки — не более одного глотка, старик, задыхаясь, протянул руку, но Магома покачал головой и сказал:

— Слезь с коня и отдай винтовку.

Иомуд заплакал и передал ошеломленному красноармейцу винтовку, патроны и повод коня. Старик прополоскал рот и с наслаждением проглотил воду. Остальные, один за другим, спешивались, отдавая оружие и коней и протягивая руку за чашкой. Когда пятеро неприятельских парламентеров остались стоять безоружными.

Магома бережно привязал мех с водой и сел на коня. Старик подошел и припал головой к его стремени.

— Пощади, — сказал он, — как мы приведем этого человека? У него ружье…

— Вы можете его обмануть, — жестоко отвечал Магома.

— Дай хоть напиться людям, дьявол! — возмущенно закричал взводный.

— Они убили Ворона, — непреклонно сказал Магома, и дальнейшие слова протеста застряли в горле взводного командира.

Магома молча повернул коня к лагерю, и красноармейцы последовали за ним. Не успели они доехать до табора, как взводный, оглянувшись, увидел, что позади из-за бархана выехало с полсотни всадников.

— Ох, и много же их, как бы не напали! — с опасением сказал он.

— Когда Ворон увидал тряпки, покрытые кровью, он сказал, что их не больше ста человек, — отвечал Магома и печально добавил: — Ворон был человек мудрый. Здесь половина, вторая половина прячется. И это все.

— Что ж теперь делать? Посмотри, они нас зовут, — сказал взводный и указал рукой.

— Дай мне твой револьвер, — зловеще улыбаясь, попросил Магома.

Взводный вынул наган из кобуры и подал иомуду. Магома спокойно осмотрел его и спрятал себе за пазуху.

— Так ты думаешь, не нападут? Не опасно ехать разговаривать? — тревожно спросил взводный.

— Ты больше не услышишь от них ни одного выстрела. На всякий случай, пусть остальные красноармейцы приготовятся.

Взводный послал в лагерь одного кавалериста, а сам повернул коня за проводником. Пятеро пеших чабанов и двое новых, вооруженные, на конях, с белой тряпкой на палке двигались навстречу кавалеристам.

Позади одного конного шел со связанными руками безоружный иомуд в черном шелковом халате. Его вели на аркане.

— Вот! — приблизившись, сказал старик, показывая рукою на связанного человека. — Это помощник хана, начальник его телохранителей. Он набросил аркан на твоего командира.

Магома, вместо ответа, подъехал к связанному человеку и выстрелил ему в лоб из нагана. Иомуды не шелохнулись. Магома спокойно слез с коня и выдал им еще по четверти чашки воды, не прибавив, однако, ни одной капли. Двое приехавших всадников отдали свои винтовки. Когда они хотели слезть с коней, то оба упали на песок.

— Помрут люди — не злодействуй, дай воды! — сказал взводный, показывая на лежащих. Магома дал обоим по половине чашки и сказал:

— Завтра утром, но не раньше, я буду разговаривать с остальными.

Он нагло показал рукою в сторону молчаливого вооруженного отряда чабанов, на глазах у которого он только что застрелил начальника телохранителей хана.

— Только пусть мне принесут то, что нужно. Вы понимаете… — и он тихо и быстро добавил что-то, обращаясь к иомудам.

Безоружные иомуды отшатнулись от него, и на их лицах выразился ужас.

— Да будет проклята твоя вода! — воскликнул старик. — За одну чашку ты готов напоить нас кровью досыта!

— Вы напали первые на оазис Дарган-Ата, но я на вас не сердит, да поможет вам Аллах, чтоб вы не увидели Лицо Жажды и Аму-Дарью, текущую в песках, — мрачно сказал Магома.

Иомуды молча повернулись и пошли прочь.

— Ну и чорт, злой какой! — с почтением и страхом сказал горнист.

— Они убили Ворона, — коротко ответил Магома. Все повернули в лагерь, и никто не промолвил ни слова.

— Ночью они в последний раз нападут, чтобы взять воду. Приготовься, — задумчиво сказал Магома, обращаясь к взводному. — Я потребовал от них страшную вещь и, прежде, чем ее сделать, они нападут.

По возвращении в лагерь, Магома сам руководил работой. Тюки товаров сложили круглой стеной. В середину уложили верблюдов с водой. Там же, внутри импровизированной крепости, поместили пленных хана — женщин и детей. Остальные тюки вынесли вперед и соорудили четыре баррикады с четырех сторон лагеря. Как только наступила ночь, иомуды открыли стрельбу. Перед утром они произвели конную атаку, но она была легко отбита огнем с баррикад. Потом все затихло, и только были слышны стоны раненых чабанов, оставшихся на песке. Их подобрали и напоили водой.

XII. Суд Магомы.

Когда рассвело, стало видно, что на бархане машут белой тряпкой.

— Поедем, поедем скорей! — возбужденно сказал Магома.

Взводный колебался.

— Что же они — то стреляют, то разговаривают? — но Магома продолжал настаивать, и взводный согласился.

— Бери много красноармейцев, половину бери, — сказал Магома и добавил — и бери много веревок.

Когда они подъехали к бархану, навстречу им, шатаясь и падая, плелись семь безоружных пеших людей. Впереди всех шел старик. Он приблизился и смиренно подал Магоме большой окровавленный сверток. На его лице был беспомощный ужас; еле двигая языком, он пролепетал:

— Там жизнь восьмидесяти человек, мы хотим говорить с тобой. Прими то, что ты требовал.

Он приблизился, и конь Магомы шарахнулся в сторону. Магома дрожащими руками взял сверток и развернул.

Это была голова Джунаид-хана…

…Это была голова Джунаид-хана…

Красноармейцы с ужасом и любопытством глядели на благообразное суровое мертвое лицо с длинной седой бородой.

Магома долго задумчиво смотрел на закрытые мертвые глаза грозного хана, потом спрятал голову в седельный мешок и медленно заговорил:

— Вы не солгали. Я вижу, вы хотите разговаривать. Хан погиб, потому что у него нехватило воды. Что может быть драгоценнее холодной чистой воды! Вы получите всю эту воду, но пусть люди приходят по одному и кладут оружие здесь на песок…

Иомуды слушали, смиренно опустив голову и скрестив руки на груди. Когда Магома замолк, старик закричал, повернувшись назад. Из-за бархана гуськом стали выезжать чабаны. Они ехали шагов на двадцать один от другого. Каждый останавливался шагах в двухстах, бросал винтовку и патроны на песок и, приблизившись, отдавал коня. Магома выдавал каждому четверть кружки воды, а красноармейцы связывали руки пленным назад. Когда вся церемония сдачи окончилась, и коней, нагруженных оружием, отвели назад, в лагерь, Магома сказал, обращаясь к взводному:

— Теперь пусть развяжут руки этим добрым людям, и пусть они идут, куда хотят. — И с жестоким лицемерием он добавил: — Мы не тронем ни одного.

— Ты что же это — над людьми издеваешься?! — сказал взводный, побагровев от ярости. Среди пленных поднялись отчаянные крики, но Магома спокойно спросил:

— У тебя хватит воды на десять дней для всех нас? Нам надо поить скот. Мы будем итти медленно, потому что с нами дети и женщины… Подумал ты об этом?

Взводный помолчал, потом решительно сказал:

— Все-таки раз пленные, убивать нельзя, а водой делиться будем…

— Они убили Ворона, — с неутолимой ненавистью в голосе сказал Магома.

— Ну так что ж, что убили — значит, всех резать надо? А если они в плен сдались? — возразил взводный.

— Они не сдавались в плен. Им была нужна вода. Они продали оружие и коней за воду, — отвечал Магома. — За каждого коня и винтовку я дал по четверти кружки воды. Я окончил свою торговлю, отпусти этих людей — и пусть они идут с миром!

Он повернул коня назад. Пленники молча опустились на колени, как это делали когда-то узбеки пред лицом хана. Взводный увидел, что с Магомой ничего не поделаешь, и стал его просить:

— Ну, послушай, не прикидывайся таким чортом, лучше придумай что другое!

— Если ты хочешь, я буду судить этих людей, — сказал Магома и, увидев, что взводный задохнулся от гнева, добавил: — Не бойся, ты будешь доволен.

Не дожидаясь ответа, Магома подъехал к туземцам, все еще стоявшим на коленях.

— У нас мало годы, — сказал он, — но мы можем спасти вас, и вы будете живы. Вы напали не оазис, сожгли дома, убили много людей, захватили женщин и увели скот. Когда Судьба протянула руку, ваша Чаша на весах Жажды поднялась кверху.

На минуту голос Магомы прервался, он снова вспомнил о смерти Ворона… Потом он овладел собою и продолжал:

— Кровь побежденных должна быть пролита под солнцем по всему песку Каракума. Но вам дано искупить свои злодеяния. Вы получите своих коней и на два дня воды. Вы пойдете и вытащите все камни из колодца Отуз Кулач. Так же вы будете чистить все колодцы, которые засыпали камнями.

— Вот это правильно! — оживившись сказал взводный. — Ежели что напортил, сам и починяй!

Магома продолжал:

— Кроме того, целый год вы будете работать в оазисе Дарган-Ата, чтобы исправить причиненное вами зло. Клянетесь ли вы исполнить все это?

— Клянемся, — вздохнула толпа.

Пленные встали и пошли к лагерю.

Магома галопом поскакал вперед. Когда взводный, не спеша, подъехал к лагерю, он увидел, что узбеки целой толпой гудели и жестикулировали у могилы Ворона. Магома в ногах командира вырыл яму и торжественно проговорил:

— Ворон, ты погиб, не вкусив чистой воды. Но землю у твоих ног я обагрю кровью хана!

Магома бросил в яму голову, которую держал в руках, засыпал яму песком и тщательно притоптал песок ногами…

В БОЛОТАХ КАРЕЛИИ

Из эпохи гражданской войны в Карелии.

Рассказ В. Белоусова

От редакции

Беспримерная по отваге и геройству фронтовая борьба восставшего пролетариата за свободу отделяет нас от темного времени царизма. Не просто, не играючи достигло наше советское государство той силы и крепости, перед которыми вынуждены преклониться многие, сохранившие еще долю трезвости представители буржуазии. Много трудных минут пришлось пережить, прежде чем выйти победителем из всех тех невзгод и препятствий, которые стояли на пути нашего молодого государства.

Особенно много таких трудных минут пришлось выдержать нам в 1919 году.

Всевозможные белые банды наступали отовсюду. Мы знаем, что с юга их мутная волна докатывалась в то время почти до Орла, Юденич подходил к самому Ленинграду (тогда еще Петроград% с востока чехо-словаки и Колчак занимали Волгу, в Архангельске произошел английский десант.

Не миновала войны и маленькая, тогда еще полудикая Карелия. Две лавины белых войск сдавливали в то время ее: с севера — сербо-англо-русско-французский сброд под громким названием Северной армии ген. Миллера и с запада, от Финляндии, — Олонецкая добровольческая армия. Сравнительно большим силам белых были противопоставлены в Карелии незначительные кадры красных. Между тем, если бы поток белогвардейцев не был бы там задержан, белые прорвались бы по линии Свирь — Ладожское озеро — Нева, и Ленинград был бы взят с тылу. Отстоять Карелию было необходимо во что бы то ни стало.

Советские войска дрались в Карелии совершенно беспримерно. Достаточно упомянуть о следующих, полных героизма фактах, чтобы увидеть, как много отваги было проявлено красными бойцами, верившими в правоту своего дела.

Шестьдесят плохо вооруженных красноармейцев сдерживали на Мурманской ж. д., к северу от Онежского озера, в течение нескольких недель продвижение всей армии ген. Миллера.

9 ноября 1919 г. ночью в пургу и мороз батальон красных высадился на берегах Онежского озера, в самдм сердце неприятеля — у Медвежьей горы и внес в ряды белых полную дезорганизацию.

В одну ночь тайно был переброшен советский флот из Петрозаводска по Онежскому озеру и Свири в Ладожское озеро и, неожиданно появившись перед Видлицами, где находился главный штаб Добровольческой армии, после бомбардировки высадил десант и занял Видлицы в полчаса.

Следует прибавить еще, что природные условия Карелии делали борьбу крайне трудной. Дикие горы, покрытые таежными лесами, огромные болота, порожистые реки, обширные озера — все это создает картину хотя и очень красивую, но далеко не способствовавшую ведению войны.

Такая обстановка помогала действиям многочисленных белых групп, которые или действовали самостоятельно, или присоединялись на время к «регулярным» белым бандам и в ту эпоху совершенно наводняли Карелию. Борьба с такими шайками была еще более трудна, чем с войсками, в силу большой их подвижности, и могла вестись только партизанским путем…

Предлагаемый рассказ рисует нам один из тех эпизодов войны, которые могут быть названы одновременно и мелкими и великими, ими была наполнена отважная борьба красных отрядов в своеобразных карельских условиях.

Рассказ написан по результатам личных обследований, произведенных автором на месте, по заданию редакции «Всемирного Следопыта» снарядившей в летнем сезоне 1927 г. в Заонежье и Карелию специальную краеведческую экспедицию.

----

В Маркелицы, в штаб полка привели перебежчика. Он был в рваной шинели, без шапки, и на лице его застыл страх. Он еле шел, и конвоировавшие его два красноармейца то и дело подталкивали его и негромко предлагали:

— Иди, что ль. Некогда здесь с тобой…

Перебежчик боялся наказания и поэтому с изумительной быстротой, захлебываясь словами, выпалил перед командиром полка все, что знал о белофиннах. Большая часть сведений, которые он сообщил, были и раньше известны красным через разведчиков, но одно сообщение оказалось новостью.

Перебежчик передал, что сегодня ночью рота бело-финнов обходным движением пришла в Ним-озеро, в деревню в 20 верстах от Маркелиц, и в следующую ночь намерена перейти по гатям через Липочагское и Кутижское болота и внезапно напасть на Маркелицы с тыла.

Немедленно после того, как перебежчика увели, командир полка вызвал в штаб командира второй роты Алексеева. Алексеев только что собрался ехать на Сян-озеро, где пошаливала какая-то белая банда, и сидел уже на своем сером в яблоках коне, когда вестовой передал ему приказ командира, — и поэтому он явился в штаб полка в полной боевой готовности.

Командир полка вкратце сообщил ему сведения, полученные от перебежчика.

— По приказу начальника дивизии, — сказал командир полка, — мы должны запирать линию Сям-озера — Киндасова. Эта линия беспокойная, и людей брать оттуда мы не можем. Вы знаете болота к северу от Маркелиц?

Алексеев ответил утвердительно.

— Как можно перейти их?

— Только по гатям.

— Как идут гати и что они из себя представляют?

— Одна гать идет из Ним-озера прямо на юг до самых Маркелиц, другая— от озера Эльмит и соединяется с первой в версте к северу от Кутижского озера. Обе они представляют из себя всего лишь бревна и доски, проложенные вдоль болота, и по нивд можно пройти только гуськом.

— Значит, чтобы из Ним-озера подойти к Маркелицам, белые могут воспользоваться лишь одной гатью?

— Да, одной.

— Есть у вас в роте три ловких, сильных и верных человека, хорошо знающих местность?

— Да, есть.

— Сегодня вечером они должны в нескольких местах разобрать гать и спутать их так, чтобы белые заблудились в болоте. На вашу личную ответственность.

— Хорошо, товарищ, будет сделано.

* * *

Алексеев выбрал из своей роты трех красноармейцев. К вечеру, когда в лесу стало сумрачно и потянуло свежим и сырым воздухом с болот, они выбрались из Маркелиц налегке, без винтовок и шинелей, вооруженные наганами и длинными баграми, и пошли по верховой тропе в лес.

Они выбрались из Маркелиц налегке, без винтовок и шинелей, вооруженные наганами и длинными баграми…

У выхода из деревни, часовой, накалывая их пропуска на штык винтовки, шутливо спросил:

— Что, товарищи, никак на медведя с рогатинами пошли?

— Факт! — ответил один из них.

Лес начинался у самой деревни. Был он здесь редким: высокие, прямые сосны росли отдельно, далеко друг от друга. Между ними повсюду лежали большие валуны, наполовину вдавившиеся в землю и сильно обросшие разноцветным мхом. Изредка из земли выпирали целые скалы, округло обточенные когда-то ледником, серые, покрытые, как морщинами, сотнями мелких трещинок.

Недавно прошел дождь, — было сыро.

Тропинка шла то по лужам, то по трясине, то по камням. Иногда через лужи были перекинуты тонкие жерди, чаще же приходилось шагать прямо по воде. Сильно и пряно пахло сырой сосной. Обвалившиеся шишки лежали на земле — влипшие в грязь, намокшие, черные, они мягко раздавливались под сапогами.

Трое посланных шли быстро и молча. Это были: Семен Щукин, Аким Суворин и Николай Кутяпов. Все трое были большие друзья.

Семен Щукин всю германскую войну прослужил в армии. За четыре года дослужился до унтера, был ранен в ногу, поправился, только одна нога у него стала чуть короче другой. Когда он лежал в лазарете в забытьи от боли, он сильно бредил и в бреду все повторял: «ой, нога моя, нога». Так за ним и осталось прозвище Семен-Нога.

Был он среднего роста, рыжий, плотный, языком зря не трепал, но повеселиться — песню спеть или сплясать — был не прочь. В Красную армию он пришел добровольцем.

Аким Суворин, или как его в полку звали, Аким Николаич, за год, который он провел в Красной армии, из прежнего — жалкого, боящегося войны мужичка чудесным образом превратился в отважного красного воина, умного, всегда веселого и неунывающего.

На войну он смотрел, как на сложный и занимательный вид охоты, очень любил попадать в трудные переделки, потому что это казалось ему интересным, и шел на врага, как на крупного и хитрого зверя.

Третий — Николай Кутяпов — был человеком совсем другого покроя. По специальности математик, с высшим образованием, он имел возможность устроиться в тылу, но отказался. На войну он пошел главным образом из любопытства.

Он был высокий, сутулый, должно быть, не очень здоровый.

Первое время он вел себя тихо, очень скромно, но потом как будто что-то переломилось в нем — он стал бросаться в самые опасные и трудные дела, всегда, как казалось, нарочно подвергая себя наибольшей опасности, часто совершенно напрасно. Он сам придумал план запутывания гатей, который очень понравился Алексееву, и Кутяпов был назначен старшим в эту группу трех.

…Через четверть часа ходьбы, Щукин, Суворин и Кутяпов вышли на край леса. Опушка была обозначена канавой, и за канавой лежало покрытое плотным неподвижным слоем тумана болото. Поросшее низкой травой и очень редкими и жидкими елочками, которые все были одной общипанной формы, одного размера и стояли словно нарочно одинаково подрезанные, — болото это тянулось на север на десятки верст и ближайшее селение за ним было в двадцати верстах отсюда.

Там, где кончалась тропинка, упираясь в болото, от самого леса шел и исчезал в тумане ряд бревен, положенных на сырую землю. Бревна эти были полусгнившие, глубоко увязшие в трясину, все мокрые и скользкие. Это и была гать.

Туман на болоте был тяжело придавлен сверху начинавшей спускаться на землю темнотой, и болото дышало густой и липкой сыростью. Справа виднелись более темные, чем туман, пятна-это были холмы — последние отроги Олонецких гор, уходившие здесь на восток и постепенно терявшиеся в низине.

Аким Суворин, выйдя на опушку, посмотрел на небо, на туман, медленно вздохнул и немного задумчиво сказал:

— Никак, товарищи, дождь будет…

— Вот что, друзья, — заговорил Кутяпов, усаживаясь на большой камень и закуривая. Багор он положил на землю. — Знаете вы здешние гати?

— Ясно! — отозвался Семен, разглядывавший что-то интересное на земле и присевший для этого на корточки.

— Ну, вот-с, — продолжал Кутяпов, — план наш такой. Мы должны за Кутижским озером разобрать обе — Ним-озерскую и Эльмитовскую гати так, чтобы они широкой дугой соединились друг с другом. И когда, стало быть, белые пойдут из Ним-озера на Маркелицы…

— Они придут к себе же в Эльмит! — подхватил Аким, стоявший поодаль, оперевшись на багор. — Ловко!

Семен удовлетворенно гмыкнул.

— Вот это самое. Придут к себе же в Эльмит. Кроме того, мы вынем несколько бревен из Нимозерской гати так, для отвода глаз. В том же месте, где устроим большую дугу, мы, стало быть, тоже вынем столько бревен, сколько нужно, чтобы белые пошли обратно в Эльмит и не заметили гать, идущую на Маркелицы… Идет?

— Эх, и надуем же мы их, голубчиков! — с восторгом, от чистого сердца, воскликнул Аким! — Останутся они вот с таким носом! — И он показал рукой, с каким длинным носом останутся белые.

Когда Кутяпов неспеша докурил папиросу, все трое спустились на гать. Туман своей промозглой сыростью сразу охватил их. И сразу все очертания предметов сделались обманчивыми, необычными. Кусты казались какими-то животными, огромными и слизистыми, как студень, застрявшими в тумане. Идущий человек вырастал до чудовищных размеров и, казалось, как-то вприпрыжку плыл по воздуху. Бревна гати растворялись в тумане, и на расстоянии двух шагов их было трудно различить. Сильно темнело.

Сначала красноармейцы зашагали быстро, но скоро убедились, что придется сбавить прыти. Бревна лежали неровно, часто между ними было больше метра расстояния, были они все гнилые, частью превратившиеся в труху, — итти по ним скоро, да еще в темноте, было совершенно немыслимо.

Первым оступился Аким. Он споткнулся о сучок, другой ногой попал на скользкий край бревна, соскользнул и сразу провалился в трясину по колено.

— А, морж твой дедушка! — ругнулся он, с громким хлюпаньем вытягивая завязшую ногу, — давай», братцы, ходу сбавлять. Ничего не видно.

Немного погодя дошла очередь и до Кутяпова.

Он шел впереди и по близорукости более темную траву принял за бревно, шагнул туда и завяз подобно Акиму.

Ему помогли выбраться, потянув его за багор.

Семен шел сзади, шагал аккуратно, в сомнительных случаях щупал перед собой багром и только раз собирался было упасть, но удержался.

Минут через сорок слева от гати, между елками, что-то блеснуло в темноте.

— Кутиж-озеро, — сообщил Кутяпов, одним глазом поглядывая на озеро, а другим на бревно, на которое он метил попасть ногой.

— Я на нем летом мурду ставил, — начал рассказывать Аким. — Ну и рыбы же там, я вам доложу. Так и лезет. Поставил я мурду, ночью прихожу — на плоту подъезжаю — боже ты мой, все так и кипит в моей мурде рыбой! Сеть я, значит, запустил, потянул, так весь плот и утопил вместе с собой, до того рыбы много вытянул… Вот это ламбушка…

— Тише! Стой! — оборвал его Семен.

Все остановились. Кутяпов сразу не удержался, шагнул вперед, под его сапогом, раскатываясь эхом в тумане, сильно затрещало полусгнившее бревно. Испугавшись, Кутяпов присел на корточки.

— Что? — прошептал Аким.

— Вон там словно кто шевелится… — тихо сказал Семен, показывая багром вперед в туман. — Слушай-ка… Ничего?

— Цыц! Шаги! — быстро шепнул Кутяпов.

На гати, где-то вдалеке действительно послышались вдруг шаги, быстро затихли и смолкли.

— Рыбак, — предположил Семен.

— Да! Заманишь теперь сюда рыбака, как бы не так! Лазутчик, белый!

— Ну, ладно. — Кутяпов поднялся и передернул плечами от сырости. — Кто бы то ни был, не останавливаться же нам здесь…

— Факт, — согласился Аким.

У него было несколько излюбленных словечек. «Факт» было одно из них.

Тронулись дальше. Как и предполагал Аким, скоро начался дождь. К счастью, он был не сильный и не заставлял красноармейцев вспоминать о шинелях. Отчасти этот дождь был даже им наруку, так как заглушал их шаги, и меньше было вероятия, что их услышат со стороны белых.

Зато бревна стали очень скоро тонуть в взбухшем болоте и проваливаться под ногами. Пришлось итти еще медленней.

Семен на этот раз шел впереди.

— А слыхали, братцы… — неспеша заговорил он, но сразу вдруг прервал самого себя:

— Фу, чорт!

— В чем дело? — спросил Кутяпов.

— Вроде как будто бревна нет… Еле удержался!

Все трое всмотрелись в темноту перед собой. Семен пошарил впереди багром.

— Нету ничего…

— Как апельсин, — снисходительно согласился Аким, тоже пошарив. — Что же теперь?.. А ну-ка, я попробую. Держи меня, друзья, коли что…

Осторожно уткнувшись в кочку багром, Аким спустился с бревна и шагнул вперед. Послышалось бульканье и такой звук, как будто кто-то, сильно выпуская воздух, сказал: «ппа». Потом все стихло. Силуэт Акима сделался недвижим.

— Ну? — произнес Кутяпов.

Аким повозился в темноте.

— Ппа, ппа, ппа! — зашумело болото.

— Увяз, — послышался спокойный голос Акима.

— Ну, и дура за это! — не сдержался Кутяпов. — Как тебя вытаскивать теперь? И нужно тебе было лезть! Вот тоже…

— Не лай — бревно вижу.

— Где?

— Вон к кусту, аршина два…

— Бревно — факт… — подтвердил он, помолчав.

Устроили совещание. Кутяпов и Семен стояли на бревне, Аким — по пояс в трясине. Решили, что перебраться можно только по баграм, при чем Аким, раз он уже увяз, будет служить мостом и поддерживать багры, чтобы они не утопли.

— Ты как, крепко стоишь? Под ногами-то что? — спросил его Семен.

— Есть что-то. Устою. Лезь, братва!

По переправе, сложенной из трех багров, Кутяпов ползком добрался до Акимова плеча и оттуда к бревну. Укрепившись там, он пощупал руками кругом себя.

— Ну, торопиться, товарищи, надо. Не опоздать бы! — встревоженно произнес он.

— А, что?

— Не спроста здесь два бревна рядом лежат — значит, вытянул кто-то до нас одно из них с того места, где Аким провалился. Потому и дыра получилась. Так-то.

— Вот беспокойство какое, прости, господи, — завозился Аким, и болото под ним забулькало и защелкало. — Это, значит, тот каналья, которого шаги слышали… У-у… Скупался я за него!

Семен быстро перебрался по баграм вслед за Кутяповым. Сложнее дело обстояло с Акимом, — болото не хотело отдавать то, что оно считало уже своим. Но соединенными усилиями Кутяпова-Семена и крепкого багра увязший красноармеец был вытащен.

Скоро подошли к тому месту, где гать разделялась надвое. Одна шла прямо— это была Нимозерская гать, другая— налево — Эльмитовская гать. Сделав несколько шагов по Нимозерской гати, Кутяпов остановился.

— Ну, за работу, друзья, — сказал он. — Некогда прохлаждаться.

…И изогнувшись своей длинной фигурой, он взмахнул багром, зацепил им первое бревно из Эльмитовской гати и изо всех сил потянул его:

— А, ну!

Крюк попал на трухлявое место, не удержался, и Кутяпов неожиданно оказался сидящим верхом на своем бревне.

— Так! — проговорил он. — Нужно осторожней. А ну, еще!

На этот раз он оказался счастливей. Багор зацепился, и бревно подалось. Работа закипела.

Зацепляя бревна баграми, красноармейцы оттягивали их в сторону и складывали так, чтобы Нимозерскую гать соединить постепенным поворотом с Эльмитовской. Необходимо было оставить возможность вернуться в Маркелицы, и поэтому бревна приходилось брать не на наобум, а с выбором. Скоро нашли правильную систему работы. Нимозерскую гать оставили в покое, а ближайшие бревна Эльмитовской гати постепенно, одно за другим, сдвигали со своих мест и загибали их полукругом к Нимозерской гати. Этот полукруг делался все шире и захватывал бревна, отстоящие от места прежнего соединения гатей все дальше и дальше.

Дождь не переставал. Гимнастерки красноармейцев стали совсем мокрыми и неприятно терли тело на шее и руках. К темноте глаза скоро привыкли, но она становилась все гуще, и несколько раз уже торопливо работавшие красноармейцы стукали друг друга баграми по голове. Почерневшие от дождя бревна тоже плохо выделялись в темноте, и часто приходилось останавливать работу, чтобы высмотреть и нащупать нужное бревно.

Вдруг Семен споткнулся, нелепо взмахнул в воздухе багром и, помянув Кузькину мать, во весь рост грохнулся в болото. Скоро такие падения стали повторяться все чаще и чаще, и на них перестали обращать внимание, как на мелкие неприятности…

Бегая по бревнам, красноармейцы попадали то в теплые, то в холодные полосы воздуха. Полосы были неподвижны и, казалось, что это порывы ветра увязли в тумане и так и не сумели выбраться. Елочек здесь было гораздо меньше, только в стороне чернело несколько штук. В болоте попадались окна — опасные провалы, но красноармейцы их во-время замечали и счастливо избегали.

Семен и Кутяпов работали молча, сосредоточенно, только Кутяпов все время энергично сопел, а Семен время от времени, когда ему становилось особенно трудно, натуженно крякал. По этому его кряканью Аким и Кутяпов знали, что что-то случилось, и спешили на выручку. Бывало частенько, что, желая помочь товарищу, кто-нибудь из них сам соскальзывал в трясину. Тогда получалось то, что Аким называл словом, вычитанным из какой-то книжки, — «ассамблея». Иногда он говорил: «ассамблея в болоте».

Аким вообще не был похож в работе на своих товарищей. Он вел все время оживленную, хотя и тихую (Кутяпов запретил говорить громко) беседу с бревнами, называл их по именам, часто задавал им вопросы и был, повидимому, вполне удовлетворен их ответами.

— Ну, как думаешь: вытяну я тебя или нет? — обращался он, например, к какому-нибудь бревну, темневшему поодаль.

Бревно, очевидно, отвечало, потому что Аким сосредоточенно слушал.

— Факт, — вытяну. Я тоже самое говорю. Как апельсин!

Последние слова он произносил с придыханием и несколько шепелявя, потому что уже замахивался багром, старательно закусив при этом язык.

Крюк багра метко впивался в мясо бревна.

— Ну, какое ты есть? — спрашивал тут Аким, слегка потягивая багор. — У, крепкое какое, да и тяжелое! Имя тебе, брат, дядя Пуд, вполне ясно!

Зажав на минуту конец багра между коленями, он смачно плевал на руки и, схватившись опять за багор, мощным рывком тянул к себе бревно. Делал он это всегда как-то слету, неожиданно, как будто хотел невзначай напасть на бревно и не дать тому времени подготовиться к защите.

Чувствовал он себя в этом липком тумане, на скользких бревнах прекрасно.

Семену, как он сам признался, мешала его короткая нога. Аким посоветывал ему подвязать к ней чурочку, чтобы она сравнялась с другой, но из этого ничего не вышло.

Кутяпов время от времени глухо кашлял и большими сгустками сплевывал мокроту.

Несмотря на то, что красноармейцы работали быстро и ловко, скоро стало ясным, что к назначенному сроку — к полночи— они работу кончить не успеют. Еще далеко не было кончено соединение между двумя гатями, а нужно было еще в трех местах, отстоящих друг от друга довольно далеко, вытянуть по нескольку бревен, — на обоих гатях до и после той дуги бревен, которою они укладывали здесь, и затем еще на том месте, где от дуги пока еще отходила гать на Маркелицы.

Кутяпов несколько раз зажигал спичку и смотрел на часы, и всегда при этом недовольно щелкал языком. Наконец, он остановился и с размаху воткнул свой багор в трясину.

— Предложение есть, товарищи, — воскликнул он. — Передохните одну минуточку, слушайте. Если мы будем здесь работать все так же, то не успеем к сроку кончить дело. Я предлагаю остаться здесь двоим, потому что работы здесь осталось немного, а один пусть идет по Нимозерской гати и в трех верстах отсюда вытянет бревна два — три. Это необходимо для отвода глаз. Пусть они думают, что мы только и сделали, что кое-где прервали гать. Двое же оставшихся кончат, во-первых, работу здесь, во-вторых, прервут недалеко отсюда Эльмитовскую гать с той же целью, и уйдут в Маркелицы. Тот, кто пойдет на Нимозерскую, на обратном пути должен вытянуть бревна здесь, где, стало быть, он повернет на Маркелицы так, чтобы здесь прошла только дуга, соединяющая Ним-озеро с Эльмитом, а никакого поворота на Маркелицы не было. Так вот, товарищи! Что скажете? Как ваше мнение?

Семен и Аким подумали.

— Оно, конечно, хорошо, — неуверенно начал Аким, — но только вот как тот один, не случилось бы с ним чего… Увязнет, а помочь некому.

— Ну, и что же мы должны делать? — спросил Кутяпов.

— Да… — вздохнул Аким, — провозились мы здесь долго, что и говорить. Кто пойдет?

— Я! — ответил Семен так поспешно, как будто боялся, что кто-нибудь вызовется раньше его.

— Так, значит, решено. — Кутяпов снова взглянул на часы и, кстати, от той же спички закурил. — Семен пойдет. Имейте в виду, что нам некогда долго рассуждать.

— Факт! — подтвердил Аким. — Пусть идет.

И, повернувшись к Семену, веселым голосом сказал:

— Валяй, Семен-Нога, крой!

Семен повернул.

— Прощайте, товарищи!

— Всего наилучшего!

— Счастливо!

Семен исчез в темноте. Некоторое время слышны были его быстрые шаги, раздававшиеся в тумане, как в пустой комнате, но скоро и они стихли…

Оставшиеся опять принялись за работу. После того, как они послали своего товарища на это очень рискованное и опасное дело, неприятное чувство наполнило их. Кутяпову даже показалось, что его мучает совесть, хотя Семен сам вызвался итти. Аким, вероятно, чувствовал тоже что-нибудь подобное, потому что больше уже не разговаривал с бревнами, а только изредка коротко восклицал:

— А ну, иди!

— Чего застряла!

— Нечего важничать — ползи!

И сама работа пошла сразу как-то медленней, менее уверенно…

…Семен прошел три версты благополучно. Гать все время была хорошая, широкая, Семен ступал осторожно и ни разу не оступился. Сначала он наметил одно место, где собирался вытянуть бревна, но там они оказались такими здоровенными, что одному человеку были не под силу. Тогда он прошел немного дальше и там нашел несколько легких бревен, лежавших по соседству, и вытянул их из гати целых пять штук. Вытащенные бревна он далеко оттянул на свою сторону.

Немного посидев и прислушавшись, нет ли белых, довольный тем, что удачно выполнил поручение, он двинулся в обратный путь. Дождь шел теперь порывами: иногда совсем переставал, иногда лил довольно сильно, но Семен уже привык к нему и не замечал его. Привык он и к темноте и ориентировался в ней.

И пока он так шел, осторожно ставя ноги, то и дело останавливаясь и вглядываясь в темноту, чтобы не ошибиться, куда шагнуть, ему в первый раз за все время пребывания его в Красной армии почему-то вдруг вспомнилась его семья, вспомнились и крестьянские работы, вспомнилась земля. Не та земля, которую он видит каждый день, обагренная по необходимости кровью, смятая, скомканная тысячами солдатских сапог, а земля крестьянская, родящая, мягкая и сыпучая на ощупь, сочно пахнущая силой и жизнью — мать-сыра-земля. Семену стало грустно…

Тем временем, Кутяпов и Аким тоже не зевали. Стряхнув с себя то тяжелое чувство, которое напало на них после ухода Семена, они скоро довели до успешного конца свою дугу, потом почти бегом прошли шагов триста по Эльмитовской гати и вытянули там несколько бревен. Вдвоем на узком бревне работать было неудобно, и поэтому, пока Кутяпов возился с багром, Аким отдыхал.

Кутяпов в пылу работы не слыхал ничего подозрительного, но Аким вполне ясно в течение нескольких минут различал чьи-то шаги, доносившееся издалека с Эльмитовской гати… Акиму даже показалось, что он слышит голоса, но в этом он не был уверен. Кутяиову он не сказал об этом ни слова.

Не теряя ни минуты, пошли обратно.

Подойдя к тому месту, где был поворот на Маркелицы, красноармейцы остановились, — не слышно ли Семена? Все было тихо. Только булькало и лопалось где-то далеко в темноте болото, да монотонно шуршал по траве дождь.

— Нету… Куды ему поспеть, — сказал Аким. — Шутка ли — три версты туда, да три обратно! Подождем его, что ль?

— Нельзя! — решительно заявил Кутяпов. — Ротный будет ждать нас в час. Должны вернуться и рассказать, что сделали, а то там в штабе не будут знать, что делать. Семен может еще долго не вернуться.

— Ладно, идем, — согласился Аким.

У него шевельнулась мысль, что они могут ведь разделиться — один останется ждать, а другой пойдет в Маркелицы, но перспектива сидеть одному под дождем или шагать тоже в одиночестве и в темноте верст пять по болоту, ему совсем не улыбалась, и он эту коварную мысль поспешил прогнать, утешив себя рассуждением о том, что Кутяпов — главный, и ему надо подчиняться.

Однако, пройдя несколько бревен, Аким остановился.

— Слушай-ка, — обратился он к Кутяпову, — а ведь Семену много здесь придется вытаскивать бревен?

— Не очень, только до этих кустов. За кустами продолжения гати больше уже не увидят.

Аким хлопнул у себя на шее какого-то шалого комара, неизвестно какими судьбами попавшего сюда под дождь.

— Первое бревно больно здорово, — сказал он, — одному ему не вытащить, пожалуй.

— Ну!

— Сам посмотри.

Кутяпов вернулся обратно. Первое бревно оказалось, действительно, очень толстым и тяжелым, в особенности теперь, когда оно намокло под дождем и набухло.

— Так вытащим его! — предложил Кутяпов.

— А Семен как?

— Переберется по багру… Что же нам делать? Война, брат, так война, как говорится.

— Это — факт, но только Семену нужно знак оставить, чтобы знал, мимо чтобы не прошел.

— Оставим.

Кутяпов отщепил перочинным ножом от бревна длинную лучину, воткнул ее около гати в землю и привязал на ней свой носовой платок. Знак этот издалека был виден в темноте.

Кутяпов воткнул в землю около гати длинную лучину и привязал на ней свой носовой платок. Знак этот был издалека виден в темноте…

— Хватит?

— А крепко?

— Крепко.

— Ну, ладно.

Вытащить первое бревно даже вдвоем оказалось делом не простым, но в конце концов, после трех неудачных попыток, оно сдвинулось. Оттащив его в сторону, Аким вскинул свой багор на плечо и сразу быстро зашагал по гати. В душе он признался сам себе, что ему порядком надоело околачиваться на этом невеселом болоте. Кутяпов же задержался, чтобы закурить.

Он слышал, как быстро удалялись Акимовы шаги, торопился зажечь спичку, но коробка сильно отсырела, и спички как на грех не хотели загораться. Курить же Кутяпову очень хотелось. Чтобы удобней было закуривать, багор свой Кутяпов положил рядом с бревном на трясину.

— Не потонет, — подумал он.

Чем больше чиркал спичками Кутяпов, тем больше злился. Он ударял по коробке спичками слишком сильно, спички ломались, фосфор на них стирался, спичечная коробка тоже разваливалась. Наконец, Кутяпов бросил и спички и коробку в болото, решив итти так и потерпеть с курением до Маркелиц. Но, нагнувшись за багром, он вдруг вспомнил, что у него должна быть вторая коробка, и стал ее искать. Оказалось, что она провалилась через дыру в кармане и застряла под подкладкой, недалеко от колена.

Желание курить было так сильно, что Кутяпов принялся эту коробку доставать. Для этого ему пришлось присесть на корточки, одну руку засунуть глубоко в карман, а другой рукой через штанину двигать потихоньку коробку кверху. Операция была нелегкая.

И вот, когда он уже ощутил сладость победы, когда коробка подползла уже к его руке, — случилось то, о чем Кутяпов, увлеченный своим занятием, забыл и думать.

От резкого и неудобного движения, одна нога его скользнула с бревна — и Кутяпов потерял равновесие…

Падая в болото, он вмиг сообразил, что угрожает ему, и сделал отчаянное усилие удержаться, но это ему не удалось. Чтобы не упасть в трясину вниз головой, он сильно оттолкнулся от бревна ногами и прыгнул вперед. Он упал в болото аршинах в двух от бревна и сразу провалился по пояс…

Первым движением его было — рвануться назад к бревну. Но бревно оказалось дальше, чем думал Кутяпов, и дотянуться до него было невозможно. Кроме того, трясина взбудоражилась, под ногами что-то лопнуло, выпустив большой пузырь воздуха, потянуло вниз, и он на поларшина погрузился еще. Кутяпов понял, что его дело — кончено.

— Аким, а Аким! — негромко позвал он.

— Аким!

Все было тихо.

— Как это глупо! И в этом-то и заключается все… Какая чушь…

Кутяпов сорвал с себя фуражку и бросил ее на бревно. Фуражка сначала зацепилась за что-то, но потом соскользнула. Кутяпов пошарил кругом себя руками: ничего не оказалось, за что можно было бы удержаться. Багор остался по ту сторону бревна.

Опять позвал Акима и опять не получил ответа.

— Как все-таки далеко он успел уйти, — подумал он.

В кармане Кутяпов почувствовал спичечную коробку и болезненно сморщился. Потом попробовал улыбнуться. Ничего не вышло…

— Каюк, значит, — произнес он.

Он хотел сказать эту фразу спокойно, почти весело, хотел убедить себя ею, что он не боится смерти, но получилось наоборот. Собственный голос, хриплый, пересохший, напугал Кутяпова. Он стал кричать.

Сначала он звал Акима, потом Семена, потом начал кричать просто:

— А-а-а! Помоги-ите!.. А-а-а!

И чем больше он кричал, тем сильней охватывал его дикий ужас перед смертью, тем больше плясала и крутилась перед его глазами огромными фиолетовыми кругами окружавшая его темнота.

Крича, он дергался из стороны в сторону, и кругом него громко ухало, лопалось и вздыхало болото, затягивая свою жертву все глубже и глубже…

Крик Кутяпова перешел в хрип, потом в быстро смолкавшее бульканье, и через несколько минут над болотом все стихло…

* * *

…Аким успел уйти далеко, но крик Кутяпова услыхал. Сначала он подумал, что Кутяпов его догоняет и кричит, чтобы Аким Подождал, но потом понял, что что-то случилось и, перехватив багор в руку, помчался обратно. Не разбирая в темноте, куда он ставит ноги, оступаясь, проваливаясь, он мчался на выручку и все время слышал перед собой крик. Этот крик был до того неестественным и нечеловеческим, что Акиму много раз хотелось остановиться и как следует прислушаться. Ему не верилось, что Кутяпов может так кричать.

Этот крик смолк, когда Аким был уже недалеко от места несчастья. Как ни быстро бежал Аким, как ни было темно, он успел заметить багор, лежавший на траве и фуражку.

Аким понял, что это произошло здесь.

Быстро осмотревшись, он заметался по бревну, всматриваясь в туман, звал, шарил багром по болоту, снова звал, снова метался, но Кутяпова уже не было. Было только темное ровное болото, придавленное тяжелым туманом.

Через полчаса отчаянных поисков, в страшной усталости Аким опустился на гать. Его лихорадило. Перед глазами плыли красные и зеленые петли, голова гудела, сердце билось с невероятной быстротой, все время передавая тупые удары куда-то в горло, руки и ноги.

Акиму стало казаться, что кругом него не действительность, а скверный, тяжелый сон, который скоро рассеется. В изнеможении он закрыл глаза.

Но когда сердце его немного успокоилось и петли перед глазами исчезли, Аким понял, что это все не сон, а явь. Он понял, что произошло громадное, непоправимое несчастье. С трудом собрав мысли, Аким обдумал свое положение и решил, что будет здесь ждать Семена, который теперь-то уж наверное скоро должен притти. Возможно, что и он слышал крики Кутяпова, и тогда, конечно, поспешит.

Не успел Аким подумать этого, как на гати раздались шаги… Аким облегченно вздохнул. Правда, не было в этих шагах характерного Семенова прихрамывания, но Аким не обратил на это внимания.

Шаги приближались. И тут Аким понял, что случилась какая-то несообразность: шаги приближались не с той стороны, в какую ушел Семен. Он ушел по Нимозерской гати, а шаги шли с Эльмита. Аким прижался к бревну.

Темная фигура показалась в тумане и быстро приближалась.

«Может быть, Семен прошел нечаянно дальше, а потом заметил свою ошибку и возвращается» — подумал Акгм и негромко спросил:

— Семен, это ты?

Фигура разом остановилась. Аким увидел, что это не Семен.

— Кто здесь? — спросил незнакомый и неуверенный голос.

Аким совсем прилип к бревну и не отвечал.

— Кто здесь? — значительно тверже повторила свой вопрос фигура. — Стрелять буду! Кто здесь?

- Стрелять буду! Кто здесь? — послышался незнакомый голос…

Аким медленно, не спуская глаз с темной фигуры, стоявшей от него в каких-нибудь четырех шагах, расстегнул кобуру на поясе и неспеша потянул оттуда наган. В это время незнакомая фигура как-то вскинулась, и вслед за этим что-то громко и тупо щелкнуло. Аким почувствовал, как где-то внутри у него сразу полыхнуло огромное ярко-красное пламя, охватило все, весь мир, и сразу погасло.

Пуля пробила мозг. Смерть Акима была мгновенная..

* * *

…Звук распространялся в тумане неправильно, отдаваясь глухими и бесчисленными эхо во всех углах болота — сила его была обманчива, и Семен никах не мог сообразить, с какой стороны шел тот выстрел, какой он услыхал, пройдя уже половину обратного пути до поворота на Маркелицы.

Встревоженный, он остановился и долго слушал. Выстрелов больше не было. Тут ему в голову пришло предположение, что это его товарищи ждут его на гати и дают ему знак, чтобы он поторопился. Поколебавшись с минуту, Семен вынул наган и один раз выстрелил в воздух. Потом он прибавил шагу.

Дождь перестал. Начинался слабый рассвет. Верхние слои тумана слегка побелели, но здесь, на болоте, было еще темно и сыро. Промозглость воздуха Семен ощущал во рту и носу, ощущал ее и в груди. Он кашлял и часто плевался. Дыхание в тумане было затруднено, у Семена появилась одышка, и он шел все еще быстрей и быстрей, желая поскорее выбраться из этого бесконечного болота.

Гать чуть заметно повернула вправо.

«Ну, теперь скоро», — подумал Семен.

В стороне зачернела группа кустов. Они показались Семену знакомыми. Где-то недалеко должен быть поворот на Маркелицы. Каждую минуту Семен ждал увидеть своих товарищей, сидящих на бревнах и поджидающих его. Им на- доело, конечно, сидеть на одном месте в тумане, и они набросятся на него с руганью за то, что долго пропадал.

В особенности Аким. А Кутяпов, поругав немного, скажет:

— Шагаем, шагаем — некогда, — и начнет впереди отмахивать шажищи своими ногами.

Хороший парень Кутяпов!

Придя домой, они все втроем завалятся спать. Ух, как здорово заснут они после такой беспокойной ночи! Заснуть в сухой, теплой постели, под крышей, не пропускающей дождя, и за хорошими стенами, спасающими от тумана.

Гать повернула еще вправо. Ответвления на Маркелицы все еще не было.

Семен удивился. По его расчетам выходило, что он уже подошел к тому месту, где был поворот. Но кругом лежало все такое же пустынное болото, только было оно здесь очень темным. Часто попадались кучи высокой болотной травы, и в ней совсем скрывались бревна.

Семен припомнил, как в какой-то книжке он читал, что человек, идущий по пустыне или степи, где нет дорог и каких-нибудь приметных точек, обыкновенно все время заворачивает незаметно для себя в одну сторону, (в какую— Семен не помнил) и, в конце концов, приходит в то же место, откуда ушел.

Вспомнив это, Семен подумал, что, может быть, гать идет все время прямо, а ему только кажется, что она заворачивает вправо. Но думал он так недолго. На глаз было заметно, как быстро поворачивает гать. У Семена было хорошо развито чувство направления, и теперь он был убежден, что идет не к Маркелицам, а от них.

Он остановился.

— Что я рехнулся, что ли? — подумал он. — Не прошел же я мимо поворота на Маркелицы. Он должен быть влево, а гать все время вертает вправо, Что за притча?

Поразмыслив, он вернулся на несколько десятков шагов назад. Ничего не было. Одна гать, никаких ответвлений и никаких знаков. Кутяпова и Акима тоже не было. Семен хотел было покричать, но ему стало стыдно перед самим собой за свое волнение — и, повернув, пошел дальше, думая, что, может быть, ошибся в расстоянии и, в конце концов, куда-нибудь да выйдет.

Где-то очень далеко зашумела крыльями крупная птица.

— В кутижской роще, — предположил Семен, но определить направление шума опять не смог.

Вдруг, совсем близко от Семена, немного впереди, разорвав слежавшийся сырой воздух, внезапно взвизгнул и сумасшедше забился на высоких нотах истошный человеческий крик:

— По-мо-ги-ите!!

Волосы стали дыбом у Семена от этого крика. От испугу и неожиданности, он чуть не свалился в болото и спасся только тем, что быстро присел на корточки.

Крик оборвался. Семен не дышал. Он слышал, как бурно стучат у него виски.

Опять завизжал крик:

— По-мо-ги-ите!

И снова оборвался.

Семен вобрал в себя очень много воздуху и медленно его выпустил.

— Ух, разве можно так! — отдышался он.

В темноту громко спросил, таким тоном, как будто хотел навести порядок:

— Кто это кричит здесь?

Где-то низко, в самом болоте, кто-то завозился, засопел, захлюпал водой. — Голубчик, родимый, спаси, — всхлипнул жалкий голос.

Семен кинулся вперед. Неожиданно под его ногами бревно кончилось и дальше впереди бревен не было. Гать обрывалась здесь, уперевшись в трясину. Семен еле успел остановиться.

— Где же гать-то? Бревна-то нет!

— Нету, родимый, нету. Вынуты здесь бревна. Ой, спаси, сейчас утону!

— Да как же я тебя спасу. Где ты есть?

— Тут, тут, вот он я!

— Ну, держи багор, достанет! Присмотревшись сквозь туман к голове и плечам, торчавшим из болота, Семен кинул в ту сторону конец багра.

— Ну!

Увязший человек пошевелился.

— Нет, не могу достать. Ближе немного протяни…

Голос его все еще продолжал дрожать и всхлипывать.

Семен встал на самый край бревна, рискуя соскользнуть, и еще раз кинул багор.

— Достал?

— Чуть-чуть, голубчик, совсем чуть-чуть. Сейчас достану.

Семен нагнулся вперед.

— Вот, вот, сейчас достану, — снова послышалось из темноты.

Багор в руках Семена пошевелился.

Внизу на ориентировочной карте крестом обозначено место действия рассказа. На увеличенной карте цифрами указано: 1 —куда послан был Семен разобрать гать; 2 — место, где вынуты были бревна Кутяповым и Акимом на обратном пути (место гибели Кутяпова и Акима); 3—где Кутяпов и Аким вынули бревна (место гибели Семена, который прошел от № 1 по дуге к № 3, не заметив гати на Маркелицы).

— Не тяни сильно, я держу за самый конец, — предупредил Семен, — дай мне перехватиться лучше.

— Ладно! — ответил человек из болота.

Семен вздрогнул.

Это «ладно» было произнесено голосом, который удивительно не был похож на тот стонущий и умоляющий голос, которым этот же человек просил о помощи. Семен почувствовал что-то недоброе. Но не успел он как следует сообразить, в чем дело, как вдруг сильный рывок за багор вперед заставил его потерять равновесие. Удивленно вскрикнув, Семен плашмя упал вперед— в болото. И, падая, он почувствовал, как выскользнул из его рук конец багра.

Отплевываясь, Семен забарахтался в трясине, пытаясь выбраться. Но болото раздалось под ним, и он погрузился в липкую затхло пахнущую тину по грудь.

Завязший человек, которого Семен собирался спасать, возился в темноте. На белесом фоне тумана Семен видел, как он высоко вскидывал багром и снова опускал его на трясину. Очевидно, он пытался зацепить багром за следующее бревно.

Семен молчал. Убедившись, что ему держаться не за что, а до бревна дотянуться немыслимо, он остался стоять в болоте без движений, зная, что малейшее движение может его погубить. Он только тяжело и быстро дышал. Вода медленно проникала под его гимнасте ку и холодные струйки бежали по спине.

Багор вскидывался в воздухе очень долго и во всевозможных направлениях, но на бревно попасть все никак не мог.

Потом он стал подниматься все реже и реже и, наконец, совсем остался лежать на траве. В эту же минуту Семен услыхал опять всхлипывания.

— Друг, — слезливо произнес снова такой же, как прежде, жалкий голос, — прости, ведь бревна-то нет близко…

— Тебя как зовут? — строго спросил Семен.

— Кузьмой… прости, друг…

— Сволочь ты, зачем багор выдернул? Давай его обратно!

— Прости, друг, — все также стонал Кузьма, — я думал, что ты не вытянешь меня, хотел сам зацепиться и вылезти.

— Давай, говорю, багор! Слышишь ты?

Кузьма помолчал.

— Не дам, друг, — застонал он, — боязно мне. Оставишь ш меня здесь, а сам уйдешь…

Семен крепко выругался:

— Балда! Что же я не начал тебя вытаскивать, а? Что же ты хочешь, чтобы я с тобой тоже потонул? Дудки, давай багор!

— Не дам, не сумеешь ты меня вытянуть. Не дам… прости, друг, не могу дать: боязно мне…

— Сволочь!

— Как хошь…

Поведение Кузьмы было настолько несуразным, что Семен даже рассердиться как следует не сумел. Ему не верилось, что этот человек серьезно думает то, что говорит. Он подумал, что Кузьма немного рехнулся от страха и решил ему все объяснить.

— Пойми, — начал Семен. — Ведь багор тебя не сдержит: вместе с тобой потонет.

— Знаю, друг…

— Ну, а знаешь, так чего же? Давай его мне, от меня бревно недалеко, я зацеплюсь, вылезу, а потом и тебя вытяну. А не дашь — оба потонем.

— Знаю, друг, да страшно мне, не могу багор отпустить — уйдешь ты…

Семен плюнул с досады.

— Ну, и чорт с тобой, тони… — И замолчал.

Над болотом медленно двигались в тумане странные звуки. Что-то гудело, неожиданно ухало, как будто проваливаясь куда-то в глубину, щелкало и, словно бичом, разрывно лопалось целыми каскадами пузырьков воздуха, поднимающимися с глубины на поверхность. И каждый звук повторялся и множился бесчисленными эхо. Туман редел. Уже тонким облаком поднялся его верхний слой, оторвавшись от основной массы. Солнце взошло, и его скудные лучи, проникавшие сквозь туман, заставляли там и сям дымиться болото. Густые клубы пара поднимались кругом.

Семен разглядел, наконец, виновника своей беды На Кузьме была солдатская фуражка с кокардой и кожаная куртка. Лицо его было опущено. Он продолжал всхлипывать.

— Ты как сюда попал? — спросил Семен.

Тот всхлипнул громче.

— Не сердись, брат… Человека я убил… испугался, побежал и завяз с испугу…

Семен вздрогнул:

— Какого человека убил? Да говори же, чорт тебя возьми, не тяни!..

Семен весь дрожал. В ожидании ответа, он подался вперед и почувствовал, что болото стало сильнее втягивать его…

— Не знаю, — плаксиво ответил Кузьма, — был там, на гати… на Маркелицкой человек. Убил я его…

Семен стиснул зубы так сильно, что больно стало скулам.

— Так, значит… Кто же ты есть?

Кузьма долго молчал.

— Белый я… — пролепетал он, наконец.

И сейчас же испуганно и торопливо закричал:

— Прости, брат, не хотел я убивать, испугался я очень! Вижу — человек ползет по бревну, думал на меня хочет напасть. А как убил его, еще пуще испугался. Сюда-то я прошел, уже разобрана была гать, а обратно — ноги, руки дрожали — испугался я очень. И провалился… Прости, брат, не сердись…

— Давай багор! — коротко и сурово прервал его Семен.

Кузьма вздрогнул и немного повозился.

— Не могу, родимый, боюсь, — каким-то удивленным голосом ответил он.

Болото, вздыхая и пузырясь, медленно, но неумолимо делало свое дело. Изредка оно произносило так же, как тогда, когда провалился Аким по дороге сюда: «Ппа!» И Семен чувствовал, как трясинная затхлость все ближе и ближе подступает к его лицу. Сапоги промокли, ногам было холодно.

Семен не боялся. Страха не было совсем. Было только неловкое ощущение глупой ошибки.

Семен помнил, как он с Акимом и Кутяповым вышел из Маркелиц, помнил как шли они по гати, и вот здесь получался провал. Дальше он не помнил ничего. Иногда вспыхивали два-три слова, сказанные кем-нибудь, маленькая сценка, появлялись какие-то проблески, какие-то намеки на картину. Семен делал усилие и… все пропадало.

Утомленный, он перестал пытаться что-либо уразуметь и кончил совсем думать.

Из посветлевшего тумана недалеко выступил куст.

Всхлипывания Кузьмы перешли в плач. Семен вспомнил, как он раз когда-то давно высек маленького племянника Андрейку за шалость. Мальчик залез на сеновал и там в углу долго плакал. Семен подходил к сеновалу и слушал. Ему хотелось залезть туда на сено и утешить Андрейку, попросить у него прощения, но было стыдно. Много раз подходил Семен и все не решался войти. Так и проплакал Андрейка до вечера и, утомленный, там и заснул…

Кузьма плакал точь в точь, как Андрейка тогда на сеновале. Семен беспокойно пошевельнулся.

— Кузьма, а Кузьма, — тихо позвал он. — Кузьма!

Плач продолжался.

— Слышь, что ль?.. Не плачь. Брось! Скажи лучше — ты откуда сам?

— Из Тверской губернии… — с трудом проговорил Кузьма.

— Знаю, проезжал… — голос Семена был спокойный, утешающий. — Река там есть большая. Через нее мост построен ба-альшущий.

— Волга, — чуть слышно сказал Кузьма.

— Верно! Хорошая река! Рыбы много?

— Е-есть…

Еще новый слой тумана оторвался вверху и, быстро растаивая, поднялся к небу. Стало светлей. Семен увидел лицо Кузьмы. Было оно молодое, еще безусое, но страшно худое, землистого цвета. Глаза его глубоко и темно ввалились. Рот Кузьмы был болезненно перекошен. Казалось, что Кузьма только что перенес какую-то страшную болезнь.

Как и Семен, Кузьма был погружен в трясину по горло. Багор лежал в стороне. Кузьма за него не держался. Дальше виднелось бревно и там продолжалась гать.

— Это что же? Какая гать — за тобой? — спросил Семен.

— На Эльмит…

Семен как будто не удивился.

— Так ты, значит, белый! — задумчиво заговорил он снова, помолчав. — Выходит, враги мы с тобой… Ты что же здесь делал?

— Смотрел… Поглядеть меня послали, не разобрали ли вы… красные… гать.

— Увидел?

Кузьма громко всхлипнул.

— Прости, брат, человека я убил вашего.

Семен рассердился.

— Ладно, молчи! Ты разбирал гать?

— Нет, брат, не разбирал.

— А кто здесь разобрал?

— Ваши, родимый, красные разобрали.

Семен испуганно дернулся. Задыхающимся, срывным голосом спросил:

— А поворот… на Маркелицы… где?

— Видел, родимый, видел! — торопливо и неестественно закричал Кузьма. — Там поворот был на Маркелицы, только разобранный весь, бревна были вынуты. Ползком там можно было пробраться. И аккурат против этого места палка стояла с платком…

Резким усилием Семен выдернул из болота увязшую руку. Сжал кулак и со злостью ударил им по трясине, разбрызгивая грязную воду.

— Палка с платком! — закричал он. — И ты выдернул ее, да?!

— Выдернул, брат, прости…

И, помолчав, упавшим голосом Кузьма продолжал:

— Понял я теперь — для тебя эта палка была. Знаком, где сворачивать тебе на Маркелицы, а я выдернул… Ты прошел мимо и попал на Эльмитовскую гать. К нам пошел. В свою ловушку попался… И здесь ваши разобрали… Все теперь понял… Прости, брат!.. Не хотел я у белых служить. Заставили. Что ж поделаешь…

Оба замолчали. Кузьма не плакал больше.

Болото под ними глухо шлепало и лопалось. Семен и Кузьма быстро погружались в трясинную муть. Чтобы дышать, им приходилось теперь, до боли сгибая шею, закидывать голову назад.

* * *

Солнце поднималось все выше и выше. Туман беспокойно двигался под ним, дергался и дымился. В нем ползли тонкие серые струи и быстро уносились вверх.

— Я кричать буду, — сказал Кузьма.

— Кричи. Никто не услышит. А если услышит, не пойдет. Время беспокойное…

Разорвав туман, лучи солнца вдруг упали на соседний куст, и верхушка его зазолотилась. Кузьма повернул голову.

— Солнышко, брат, смотри, — сказал он. — И какое веселое! Погляди…

— Солнышко, брат, смотри… какое веселое! — сказал Кузьма, повернув голову…

Семен ничего не ответил.

— Слышишь, брат? — повторил Кузьма.

Со стороны Семена послышалось задавленное булькание. Кузьма хотел посмотреть, но, как только он повернул голову, рот и нос его сразу погрузились в трясину.

Кузьма дернул головой обратно. Только в этом положении он мог еще дышать.

Булькание прекратилось. Страшный, задушенный, совсем не Семенов голос, прерываясь, прохрипел:

— Прощай, Андрейка… Не сердись… ужо… гостинцу из города… привезу… семечек…

—Прощай Андрейка… Не сердись… Ужо гостинцу привезу!.. — прохрипел Семен…

Хрип прервался. В болоте лопнул большой пузырь воздуха, один, другой…

Верхушка куста золотилась все больше и больше. По стебелькам, по веткам и чахлым листьям поползли вниз оранжевые змейки, карабкаясь с сучка на сучок. Кузьма не спускал с них глаз. Смрадная, жидкая муть натекла ему на лицо. Кузьма стал задыхаться. Конвульсивно дернувшись, он широко раскрыл рот, и темная, дурно пахнущая грязь хлынула ему в легкие.

КОРАБЛИ-РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

Исторический очерк М. Зуева-Ордынца

Рисунки Ив. Ткаченко

Текст и рисунки по материалам

Революционного отдела

Центрального Военно-Морского Музея

I. «Люди смекалистые и со сноровкой».

История революционного движения в России неразрывно связана с историей нашего военного флота. Начиная с эпохи декабристов и кончая нашими днями, морской флот и моряки были всегда наиболее деятельными участниками в революционной работе.

Активное участие моряков военного флота в мятежах, бунтах, направленных против царского правительства, во всей вообще революционной борьбе, объясняется тем, что всегда для службы во флоте отбирались «люди смекалистые и со сноровкой». Многие моряки ходили в «дальний вояж», как тогда назывались кругосветные плавания, знакомились с чужими странами, народами, их обычаями, порядками, непохожими на жандармские порядки тогдашней царской России. Это способствовало развитию в моряках, людях и без того смекалистых, свободомыслия, отвращения к рабскому палочному режиму своей родины. На кораблях, приходивших; из-за границы, незаметно провозился страшный для царей груз — революционная зараза.

Первые открытые «матросские бунты» имели место при Александре I. До этого же имеются сведения лишь о. случаях неповинования начальству отдельных лиц из числа военных моряков. А при «благословенном царе», несмотря на железную дисциплину во флоте, на зверскую порку линьками[7]), мордобитие, разгул шпицрутенов[8]), впервые опора трона — военные корабли — выступили против царей, и выступления эти, возникая по разным причинам, все же имели определенную революционную окраску.

II. «Тасманийский бунт».

Тихим майским вечером 1823 года в порт Дервент, на острове Тасмания, вошел русский военный фрегат[9]) «Крейсер».

Генерал-губернатор колонии Сарель радушно принял редких гостей — русских, которые для него были не менее загадочны, чем его же подданные, темнокожие австралийцы. Губернатора приятно поразили порядки на фрегате этих «северных медведей», — чистота, дисциплина. Но ему вскоре и очень горько пришлось разочароваться.

Старый английский чинуша, конечно, не мог знать, что на русском судне не все благополучно. На борту «Крейсера» уже давно назревал матросский бунт. Экипаж фрегата решил, наконец, свести счеты со своим смертельным врагом, старшим лейтенантом Кадьяном.

Капитан-лейтенант И. Кадьян (о котором придется упоминать еще несколько раз) славился во всем Балтийском флоте своей неуживчивостью, скряжничеством, зверской жестокостью, способностью сбивать матроса с ног одним ударом и употреблением при ругани мифологических имен. Матросы, не понимавшие выражений, вроде «Венера лопоухая» или «длинноногий Меркурий», особенно озлоблялись, видя в этом желание оскорбить их и выказать презрение. Во время плавания на «Крейсере» Кадьян и без того суровую дисциплину исказил самым бесмыссленным произволом. Он придирался к любой мелочи, чтобы беспрестанно подвергать людей наказаниям.

На третий день стоянки «Крейсера» в Дервенте большая часть команды была свезена на берег и направлена вглубь острова, вверх по реке Дервент, для рубки дров, заготовки угля, вязки голиков и т. д. А еще через два дня на фрегат примчался сам губернатор Сарель. На трапе он уже кричал, требуя командира фрегата Лазарева. Губернатор привез ужасную весть. Высаженные на берег русские моряки взбунтовались и двигаются к порту с целью захватить фрегат и вздернуть на нок[10]) ненавистного Кадьяна. К русским присоединились английские каторжники и отбывавшие на острове наказание дезертиры. А так как у губернатора, кроме полуроты, вооруженной силы не было, то он уже видел свою колонию целиком во власти бунтовщиков. У капитана Лазарева тоже было безвыходное положение. С оставшейся командой он не мог даже выйти в море, чтобы спасти фрегат.

Неизвестно, чем кончился бы «тасманийский бунт», если бы в дело не вмешался лейтенант Д. И. Завалишин[11]), любимый матросами за доброту, постоянные заступничества и братское к ним отношение. Он предложил капитану успокоить бунтовщиков.

— Возьмите хоть кортик, — сказал Завалишину Лазарев, видя, что тот, отправляясь на берег, оставляет все свое оружие.

— Не надо, — ответил лейтенант. — Я вашими способами не пользуюсь. Не запугивать их еду…

Матросы, действительно, послушались уговоров любимого начальника и вернулись на фрегат. Через неделю «Крейсер», к великой радости губернатора, покинул порт Дервент. А едва вышли в море — на мостике появился снова Кадьян и снова загремел на весь фрегат:

— Шевелись, Апполон губошлепый!

Матросы стиснули зубы и затаили злобу до случая.

III. «Крейсер» опять бунтует.

Случай скоро представился. В ноябре того же года «Крейсер» бросил якорь на рейде Ситхи[12]) в Аляске.

Команда безропотно выполнила все трудные работы по очистке кузова фрегата от морских ракушек и водорослей. Фрегат опять был нагружен, оставалось распустить паруса и выйти в море. Но «Крейсер», к удивлению других русских судов, стоявших в Ситхе, не снимался с якоря. Поползли тревожные слухи о матросском мятеже. И действительно, бунт на фрегате был в полном разгаре. Команда заявила:

— Лучше уберите Кадьяна, а не то мы его за борт выбросим!..

Капитан Лазарев снова пустил в ход Завалишина. Но матросы твердо ответили Завалишину:

— Ваше благородие, мы вас любим, и нам больно будет вас ослушаться. Поэтому просим вас не вмешиваться в это дело…

Завалишин, мрачный, заперся в своей каюте.

Лазарев вынужден был капитулировать. «Крейсер» вышел в море, но уже без Кадьяна… Любитель мифологии был списан на другое судно.

Характерно, что по прибытии в Кронштадт Лазарев, боясь нагоняя со стороны Морского министерства, даже не донес о двух бунтах на «Крейсере». Так первые матросские бунты кончились полной победой восставших. Но не так было в последующие разы.

IV. «Страмовское дело».

Никогда портсмутские лодочники не зарабатывали такие бешеные деньги, как в пасмурный день 13 октября 1827 г. Весь город бросился в порт «смотреть на русских бунтовщиков». Газеты, пользуясь случаем, трубили:

— Бунт в русском военном флоте! Бриг «Усердие» из числа русской эскадры, стоящей на Портсмутском рейде, взбунтовался. Команда отказывается итти в море и, покинув судно, самовольно перешла на английский блокшив[13]).

Английские мещане трусливо останавливали лодки около Модербанки и отсюда, словно диковинного зверя, со страхом рассматривали бунтовщика. Красавец бриг[14]), тихий, загадочный покачивался на воде. Но напрасно портсмутские клерки[15]) и приказчики так пугливо рассматривали бриг. На нем остались лишь офицеры, часть унтер-офицеров, да по мостику в бешенстве метался командир… Это был все тот же пресловутый Кадьян.

Кадьян не унялся. Ему не пошли впрок тасманийский и аляскинский уроки. Перед отправкой «Усердия» в плавание, еще в Кронштадте, он зверски выпорол двух матросов.

Чуть выше по реке виднелся инвалид-блокшив, куда целиком перебралась команда «Усердия».

Вдали — бриг «Усердие». (Восстание в Портсмуте, 13 октября 1827 года). На первом плане — корабль «Александр Невский». (Восстание на Валетском рейде, на острове Мальта, 20 декабря 1827 года).

А на флагманском бриге «Ревель», между тем, шло совещание всех судовых командиров эскадры. Флагман, капитан-лейтенант Селиванов, буквально рвал на себе волосы. И было отчего. Его эскадра бригов должна была спешить в Средиземное море. В воздухе пахло порохом… Может быть, турецкий флот уже разгромил русскую Средиземноморскую эскадру… А теперь, из-за 160 человек бунтовщиков, приходится стоять в Портсмуте, пропуская все попутные ветра. И кроме того, вся эта скандальная история происходит на глазах англичан. Что скажет Европа?

Под вечер, когда густой, как сметана, туман, начал уже затягивать рейд, мимо лодок глазеющих ротозеев бесшумно промчался щегольской офицерский вельбот[16]).

Это заместитель флагмана, капитан-лейтенант Никольский, ехал на блокшив уговаривать мятежников…

Команда «Усердия», узнав о прибытии начальства, выстроилась во фронт и на приветствие Никольского ответила заученным рявканьем:

— Здрав… желам… вашскродь!..

— Чем недовольны, ребята? Почему бунтуете? — спросил Никольский.

Молчание. Лишь 160 грудей дышат прерывисто и взволнованно.

— Согласны вернуться на бриг?

Опять молчание. Никольский вскипел и затопал ногами.

— Не вернемся!.. Здесь останемся!.. Довольно измываться!.. — донеслось из рядов.

Лейтенант Никольский буквально отчалил ни с чем. Всю эту тревожную ночь окна кают-компании флагманского брига бросали снопы света на черную водную поверхность рейда. А на палубе блокшива мелькали тени… Моряки-бунтовщики с тревогой смотрели издалека на эти яркие огни. Что-то будет завтра?..

Назавтра сам флагман Селиванов, совместно с несколькими офицерами, прибыл к бунтовщикам на блокшив. Что произошло потом — осталось тайной. Пристрастный рапорт № 545, от 15/Х — 1827 года кап. — лейт. Селиванова, хранящийся в Морском архиве, нисколько не освещает дальнейших событий, разыгравшихся на английском блокшиве. Но даже из этого рапорта можно заключить, что все уговоры бунтовщиков Селивановым заключались в фразе:

— К вечеру всем быть на бриге! А не то…

Что подразумевалось под этим многозначительным «а не то…» — понять не трудно. И бунтовщики поняли, что их всего лишь полторы сотни безоружных людей против целой эскадры с ее артиллерией и вооруженными командами. А англичане едва ли вмешались бы в «домашние дела» своих союзников — русских.

Вечером 14 октября между блокшивом и бригом «Усердие» засновали лодки. То команда «Усердия» возвращалась на судно. Матросы, сознавая свое бессилие, были мрачны и подавлены. Утром следующего дня «Усердие» принял на борт лоцмана, подтянулся к остальной эскадре и вскоре вместе с ней вышел в море.

Император Николай I на рапорте о бунте команды «Усердия», положил следующую характерную для него резолюцию — «Надо будет взять строжайшие меры, чтобы подобное сему не повторялось. Дело страмовское, и видно, что начальники поступили, как дураки…»

Дураками начальники оказались потому, что ни один из бунтовщиков не был расстрелян. Но так как бриг «Усердие» отличился в Наваринском сражении 8/20 октября 1827 г., то командующий Средиземноморской эскадрой адмирал Гейден нашел возможным дело «предать забвению», приписав его «невежеству матросов и незнанию ими своих обязанностей». Однако, через два месяца новый бунт, вспыхнувший на глазах самого адмирала, доказал ему обратное.

V. «Расстрелять через десятого!»

20 декабря 1827 года. Валетский рейд у острова Мальты, в Средиземном море. На рейде — русская эскадра, два месяца тому назад разгромившая турок у Наварина.

Глухая ночь. На кораблях недавно пробили четыре склянки (два часа пополуночи). Эскадра спит. Бодрствуют лишь вахтенные.

Вдруг меж спящими судами понеслась стрелой легкая шлюпка. От бешеного разгона сердито журчала под носом вода. Но гребец только один, — офицер. Луна играла на галуне эполет.

По эскадре, от судна к судну, перекличкой понеслись окрики вахтенных:

— Кто гребет?

А с двойки в ответ:

— Мимо!

Лишь у флагманского фрегата затормозила шлюпка и с разбегу ткнулась в борт.

— Кто гребет? — встрепенулись вахтенные и на флагмане.

— Офицер с корабля «Александр Невский»! К адмиралу!

Поднявшись на фрегат, прибывший офицер взволнованно подбежал к вахтенному начальнику:

— Господин лейтенант, я — мичман Стуга с «Александра Невского». У нас на корабле бунт! Разбудите адмирала!..

Когда перепуганный сонный Гейден выбежал в кают-компанию, там был уже и начальник штаба эскадры, капитан 1 ранга Лазарев. Тотчас же началось совещание, на которое были приглашены некоторые командиры судов, поднятые с постелей. Эскадра проснулась, заволновалась. Но офицеры загнали всех подвахтенных матросов опять вниз. А виновник переполоха, трехдечный[17]) 120-пушечный корабль «Александр Невский» по внешнему виду был так же тих и спокоен, как и остальные суда эскадры.

Ночь связывала адмиралу Гейдену руки. Он решил выждать утра. Между тем, нач. штаба Лазарев, собрав сведения о причинах бунта на «Александре Невском», сообщил подробности адмиралу.

Брожение экипажа началось тотчас же по выходе корабля из Кронштадта. А длительный, тяжелый поход и затем военная обстановка только подлили масла в огонь недовольства. Кроме мордобойства офицеров (особенно отличался мичман Стуга), команду без стеснения обворовывали в продуктах в пользу офицерского камбуза[18]). 20 декабря 1827 г. экипаж, выведенный из терпения, взбунтовался— и в виде протеста отказался брать койки. Боцман Астафьев взял было свою, но у него ее вырвали и выбросили за борт. Увещания командиров никакого результата не дали. Команда отказывалась покинуть верхнюю палубу…

Рано утром, тотчас после подъема флага, от флагманского фрегата отвалила и понеслась к мятежному кораблю белоснежная гичка[19]) адмирала. Поднявшись на палубу «Александра Невского», старый «волк» Гейден с одного взгляда оценил серьезность положения. Команда, сбившись на юте[20]), как стая затравленных зверей, угрюмо и злобно глядела на адмирала и его блестящий штаб. Гейден понял, что эти, доведенные до отчаяния люди, готовы на все. И он решил пойти на хитрость, на предательство. Какое было дело ему, наемному кондотьеру[21]) — голландцу на русской службе — до страданий крестьянина-матроса! Ласково полилась речь адмирала. Он обещал сейчас же, не сходя с корабля, ознакомиться с их жалобами и сейчас же наказать виновных офицеров.

— Спускайтесь спокойно в свои кубрики[22]) и жилые палубы, — ворковал адмирал, — и будьте уверены, что я накажу ваших обидчиков.

Полуобезумев от злобы и страха, издерганные бессонной, тревожной ночью, матросы попались на удочку старого хитреца. Но лишь только они спустились вниз, выходы были заняты офицерскими караулами. Командир корабля подал, между тем, адмиралу список на 14 человек, «подозреваемых быть зачинщиками». Когда зачинщиков вывели наверх и посадили на гребные суда, остальная команда корабля, в количестве 500 человек, бросилась к выходам.

— Мы их не отпустим!.. Они не виноваты!.. — бесновались у дверей матросы. Но, натолкнувшись на дула офицерских пистолетов, попятились назад. В результате этого второго возмущения наверх вывели еще 6 человек.

Когда лодки с «зачинщиками» отчалили от «Александа Невского», товарищи их бросились к люкам и плача кричали: — «Братцы, не выдадим!.. Пусть всех забирают… Вместе погибать!..»

Вся эскадра, затаив дыхание, следила за шлюпками, увозившими смелых мятежников на «Азов». Матросы остальных кораблей, не обращая внимания на брань и удары офицеров, облепили люки и пушечные порты. Что пережили они, видя как братьев их везут на смерть?..

1 апреля 1828 года по Валетскому рейду раскатился пушечный выстрел. Это начали читать приговор по делу бунтовщиков с «Александра Невского». Приговор был таков:

«Наказать смертью, по жребию, каждого десятого человека по именному списку всех нижних чинов команды «Александра Невского»…

Но, к счастью, этот варварский приговор не был приведен в исполнение. Команда корабля тоже отличилась под Наварином и даже захватила турецкий флаг. Поэтому смертная казнь была заменена битьем шпицрутенами и ссылкой в Нерчинск на вечную каторгу, то-есть смерть мгновенная была заменена медленным гниением заживо в рудниках Сибири.

VI. Буревестники революции.

Восстанием на корабле «Александр Невский» закончим историю матросских мятежей в русском флоте парусной эпохи. Но и позже мятежи во флоте, конечно, не прекращались; правда, они не были уже такими сплоченными, но зато носили несомненно революционную окраску. Перейдем к событиям 1905-6 года, которые ознаменовались рядом восстаний на кораблях как Балтийского, так и Черноморского флотов.

Русско-японская война, начатая царским правительством в 1904 году, привела страну к ряду позорных поражений; достаточно вспомнить хотя бы разгром японцами русского флота у Цусимы. Из-за этих поражений царская власть окончательно потеряла всякое доверие у широких масс населения. Повсюду росло революционное настроение. И моряки, вместе с передовой частью рабочего класса, были первыми буревестниками революции. Они вписали в историю первой русской революции неизгладимые и красивейшие страницы.

Первым и наиболее серьезным событием во флоте было «потемкинское» восстание.

VII. Трагедия в Тендровском заливе.

В понедельник 13 июня 1905 года, рано утром, один из самых крупных броненосцев Черноморского флота «Князь Потемкин-Таврический» пришел в бухту острова Тендер для практической стрельбы. Броненосец провел ночь в бухте, а во вторник 14 июня на борту его разыгрались исторические события.

Броненосец 1-го ранга «Князь Потемкин-Таврический».

От мелочей до великого один шаг. Все дело началось из-за червивого мяса, привезенного на броненосец для матросских котлов. Команда отказалась есть червивый суп, и, когда настал час обеда, никто не пошел за своим баком (чашкой).

Так началась потемкинская трагедия…

Через несколько минут вся команда броненосца была уже выстроена на юте.

— Вы, кажется, недовольны супом? — обратился к матросам командир Голиков.

— Ешь сам, дракон! — бросил кто-то из задних рядов.

— Кто согласен есть суп, пусть станет сюда! — продолжал командир.

Лишь кондуктора да несколько унтер-офицеров выступили вперед. Остальные матросы остались на месте.

— Позвать караул! — закричал Голиков. Матросы увидели, что начальство шутить не собирается, и заколебались.

— Ребята, отходите к орудийной башне, — сказал уже задумавший что-то Афанасий Матюшенко, впоследствии главарь восстания.

Матросы лавиной бросились к башне 12-дюймового орудия. На месте остались лишь человек 20–30 из задних рядов, замешкавшихся и не успевших присоединиться к товарищам. Но едва они тоже двинулись к башне, дорогу им заступил старший офицер броненосца Гиляровский.

— Стойте на месте! Караул, вперед! Боцман, принесите брезент!..

Брезент на судах заменяет саван. Им прикрывают перед расстрелом осужденных. Гиляровский решил, видимо, вырвать с корнем дух мятежа. Хотел ли он действительно расстрелять матросов, или же думал разыграть комедию, чтобы напугать их, — неизвестно. Эту загадку он унес с собой на дно моря.

Кучка приговоренных к смерти замерла. На одну секунду воцарилась могильная тишина. И вдруг раздался крик матроса Вакулинчука, полный предсмертной тоски и отчаяния:

— Братья, отчего вы нас покидаете?..

VIII. Юнгой к адмиралу Макарову!

Наступил решительный момент тендровской драмы.

Гиляровский вырвал у караульного матроса винтовку и, погнавшись за крикнувшим Вакулинчуком, выстрелом в упор смертельно ранил его. Это было сигналом ко всеобщему восстанию. Матюшенко с большей частью команды уже разбил двери патронных погребов и захватил оружие. Началось избиение матросами ненавистных «драконов»-офицеров. Это был страшный, неудержимый ураган классовой мести и давно затаенной ненависти. На юте встречаются два смертельных врага — старший офицер Гиляровский и главарь восстания Матюшенко. Обмениваются выстрелами, но оба дают промах. Тогда Матюшенко ударяет Гиляровского в спину штыком. Смертельнораненый офицер кричит:

— Ты убежишь теперь, каналья! Но я сумею тебя найти!

— Не успеешь, болван! — ответил Матюшенко. — Я прежде отправлю тебя юнгой к адмиралу Макарову…[23])

Труп убитого Гиляровского выбросили за борт. Перебита была большая часть офицеров, в том числе и командир Голиков. Сдавшихся офицеров пощадили. Командные должности были распределены между матросами.

К «Потемкину» присоединился и миноносец «№ 267», бывший при нем На общем собрании команды решено было итти в Одессу для поддержки восставших там рабочих.

IX. Пять выстрелов с «Потемкина».

В 10 ч. ночи 14 июня «Потемкин», в сопровождении миноносца «№ 267», пришел в Одесский порт. Стальной гигант встал на рейде. Страшные 12-дюймовые орудия молча уставили на город свои жерла. Огромные толпы народа сбежались в порт поглядеть на первый корабль революции. Тело убитого Вакулинчука свезли на берег, где вскоре состоялись торжественные его похороны.

Команда «Потемкина», по прибытии в Одессу, связалась с местной организацией РСДРП (большевиков). Чтобы поддержать восстание рабочих и вывести из нерешительности колеблющийся одесский гарнизон, решено было обстрелять городской театр, где заседал военный совет.

15 июня, в 5 часов вечера на «Потемкине» труба горниста заиграла боевую тревогу. Через три минуты орудия броненосца подняли длинные свои морды и замерли… Грянули первые три холостых выстрела, предупреждавшие жителей об опасности. Перед стрельбой боевыми сделали некоторую паузу. Начало темнеть. Корабль-революционер готовился к первому в истории русского флота залпу по ненавистному царизму. Вот как очевидец описывает это событие:

«…Я сидел на четвертом этаже у своего знакомого, на Нежинской улице, когда раздался осушительный гул, как бы от взрыва. Казалось, над головой пронеслось что-то с грозным свистом, и тут же невдалеке послышался звук удара. Явилось тотчас же подозрение, что это выстрел с «Потемкина». Я взглянул на небо, в ту сторону, где иногда среди бледных звезд, топя их в своем голубом блеске, вспыхивал сильный луч прожектора с броненосца. Долго ждать не пришлось. Медленно пробиваясь сквозь тьму, на небо ложился кровавый отблеск зарева. В порту вспыхнул пожар. Ночь дышала огнем и ужасом…»[24]).

Но, благодаря измене сигнальщика, оба снаряда сделали перелет. А вскоре кораблю-мятежнику пришлось подумать о бое с вдесятеро сильнейшим врагом.

X. Один против эскадры.

Ясно, что царские адмиралы не могли спать спокойно, пока по волнам Черного моря носится мятежный броненосец. Против него была выслана целая эскадра. Два раза эта эскадра подходила к «Потемкину», вступала в переговоры и, ничего не предприняв, трусливо уходила обратно в море. Наконец, адмирал Кригер, собрав в кулак сильнейшие суда Черноморского флота, пошел травить мятежника. В боевой колонне двигались пять броненосцев, минный крейсер и шесть контр-миноносцев. «Потемкин» вышел против эскадры один, если не считать малютки-миноноски № 267. Она жалась к правому борту броненосца, как перепуганный утенок к матери-утке. Около 12 часов дня 17 июня враги встретились лицом к лицу (см. схему). Происходит любопытный обмен сигналами между эскадрой и «Потемкиным»:

Адмирал: Сдайтесь, безумные потемкинцы, или примите бой.

«Потемкин»: Мы готовы к бою.

Адмирал: Я не могу принять его здесь, так как при перелете снарядов может пострадать город…

«Потемкин»: Иду к вам.

И, подняв боевой флаг, «Потемкин» двинулся на эскадру. Матрос Лыдзер с флагманского броненосца «Ростислав» после рассказывал:

…«Потемкин» уже близко. Вот он идет между «Ростиславом» и «Тремя Святителями». Ужас, восторг смешались вместе, и я, ухватившись за стойку, оцепенел от этих ощущений. На «Ростиславе» все затихло, притаилось и томительно ждет чего-то страшного, таинственного. А на «Потемкине» ни души не видать, как будто это волшебное, заколдованное судно, как будто это корабль-призрак. «Потемкин» — мощный, грозный и сильный — полным ходом идет против эскадры в пять броненосцев. Это было величественное зрелище, достойное кисти художника. Это было что-то фантастическое, невероятное. Казалось, что это сон, а не действительность…»

Находившийся же на борту «Потемкина» инженер А. Коваленко так описывает напряженные минуты встречи эскадры с мятежником:

«Каждая минута быстро сближала нас с эскадрой. Вот она уже настолько близко, что можно различать суда. Все суда шли по направлению к нам, выстроившись в две колонны; впереди были броненосцы и минный крейсер, позади контрминоносцы. «Потемкин», сопровождаемый миноносцем, который держался все время у самого борта, направлялся прямо в середину первой колонны… Скоро можно было различить, что суда эскадры, как и «Потемкин», шли по-боевому: с выставленными по бортам орудиями. Но вот, мы уже сошлись с эскадрой. «Потемкин» врезывается в самую середину ее… «Потемкин» медленно направляет свои орудия на проходящие суда… «Ростислав» и «Три Святителя» в мрачном безмолвии отвечают ему тем же, а на палубах остальных броненосцев в явном смятении толпится команда… Вдруг на верхней палубе «Потемкина» раздается: «Да здравствует свобода! Ура!»

И в ответ на это восклицание с трех броненосцев, как гром небесный, грянуло могучее и дружное «Ура!»

«Потемкин» без вреда для себя прошел между судами эскадры, повернулся и снова пересек ее фронт. Наконец адмиральские нервы не выдержали, и мощная эскадра на всех парах бросилась уходить. «Потемкин» недолго преследовал ее, а затем снова вернулся в одесскую бухту.

Победа в этом «молчаливом бою» осталась за ним.

XI. Стальная легенда свободы.

Как известно, «Потемкин» остался одиноким в своем гордом мятеже против царя. Одесские рабочие были задавлены карателями-генералами, а остальной Черноморский флот не поддержал мятежника. Забитые матросы не нашли еще в себе сил и классовой смелости восстать.

Команда «Потемкина» решила уйти в Румынию и там интернироваться. Вот что переживали люди, сочувствовавшие революции, прощаясь с кораблем-революционером:

«Часа в четыре дня 18 июня я стоял на обрыве около своей дачи и смотрел в море, ожидая, что вот-вот на горизонте появятся суда черноморской эскадры из Севастополя и, в конце концов, взорвут «Потемкина». И вдруг слева, из-за мыса, где белел маяк, я увидел его. «Потемкин» шел вдоль берегов, одинокий и гордый. Черный дым, как траурный султан, колебался над ним и далеко тянулся в воздухе, не сливаясь с ним и не тая…

Было душно… Парило… И лиловая туча шла из-за моря навстречу отважному и несчастному кораблю, в этой стальной легенде свободы, которая не забудется никогда»…

Схема встречи броненосца «Потемкин» с эскадрой вице-адмирала Кригера (момент около 12 часов дня, 17 июня 1905 г.). На чертеже нарисованы со всеми подробностями (трубами, пушками, минными аппаратами и пр.) все крупные суда, миноносец № 267 и один контр-миноносец; остальные контрминоносцы эскадры (помечены 1, 2, 3, 4, 5, 6) точно такого же устройства. (Заимствовано из книги С. Игната.)

Так закончилось восстание «Потемкина». 25 июня он прибыл в румынский порт Констанцу. Команда разбрелась кто куда. А броненосец, выданный румынами царским властям, был снова отведен в Севастополь.

Но славные одиннадцать дней, в течение которых корабль-скиталец, этот «летучий голландец» революции, бороздил Черное море, останутся в памяти потомков, как сивая легенда, как вечный призыв к свободе, к мятежу против царского насилия и произвола…

XII. Красная эскадра.

Традиции славных потемкинцев не умерли. В ноябре того же 1905 года разыгрались в Севастопольской бухте революционные события, носившие невиданный еще для русского флота широкий размах. После октябрьского манифеста о «свободах», в Севастополе, как и всюду в России, начались расстрелы, избиения и погромы. Матросы некоторых стоявших на рейде судов восстали, поддержанные саперами и крепостными артиллеристами. Начались аресты офицеров. Вечером 13 ноября руководить военными операциями восставших приглашен был П. П. Шмидт, отставной лейтенант флота. Шмидт, не колеблясь, согласился. Бросая вызов царскому правительству, он поднял красный флаг на только что отстроенном крейсере I ранга «Очаков» и дал сигнал:

«Командую черноморским флотом. Гражданин Шмидт».

К «Очакову» тотчас же присоединился броненосец «Св. Пантелеймон». Это был прежний бунтовщик «Потемкин». Однако имя святого, данное броненосцу после июньского мятежа, не помогло. Этот несчастный для царя корабль-революционер первым присоединяется к «мятежному, «Очакову». А к утру 15 ноября вокруг «Очакова» и «Пантелеймона» сгруппировались под красными флагами: минный крейсер «Гридень», контрминоносец «Свирепый», два миноносца под номерами, учебное судно «Днестр» и др., в общем одиннадцать судов. У Шмидта, таким образом, была уже целая красная эскадра.

Но рядом с красной эскадрой, на рейде, под царскими андреевскими флагами стояли мощные враги. В грозном безмолвии высились громады «Ростислава», «Чесмы», «Памяти Меркурия», «Синопа».

А между тем на берегу не дремал известный палач-усмиритель, генерал-барон Меллер-Закомельский. Им уже был вынесен смертный приговор судам-революционерам.

15 ноября, в 3 часа дня, начался безжалостный расстрел несчастного «Очакова».

XIII. Стальной ливень.

Первый предательский выстрел дан был с канонерки «Терец», по катеру, перевозившему революционеров с берега на «Очаков». Катер, пораженный в самую середину, тотчас же пошел ко дну. Это послужило как бы сигналом. Тотчас началась стрельба со всех сторон. На «Очаков» буквально обрушился стальной ливень снарядов. Стреляли с судов, стреляли из орудий крепостной и полевой артиллерии, пулеметы с Исторического бульвара, стреляла залпами пехота.

Одним из первых орудийных залпов на «Очакове» была разрушена электрическая машина. Едва дав шесть выстрелов, «Очаков» вынужден был замолчать.

На нем начался пожар. Но красный крейсер еще в течение долгого времени служил мишенью озверевшим палачам.

Куда хуже вышло с «Пантелеймоном». Здесь не успели даже приладить к орудиям ударники и замки. Страшные 12-дюймовые пушки броненосца были беспомощны. Не дав ни одного выстрела, «Пантелеймон» поднял белый флаг.

Истинным героем вел себя контрминоносец «Свирепый». Он один пошел в атаку на великанов-броненосцев и крейсеров «Память Меркурия», «Ростислав» и «Капитан Сакен». Но, встреченный их огнем, начал тонуть. Однако «Свирепый» красного флага не спускал и стрелял до тех пор, пока не потерял способность двигаться, при чем были разрушены все надстройки его палубы.

XIV. Последние минуты «Очакова».

Свидетель расстрела «Очакова» Д. Вдовиченко рассказывал:

«Не было сил оторваться от жуткого зрелища. На крейсере поминутно вспыхивали огоньки и взвивались столбы дыма. Это разрывались попадавшие в него снаряды. Одиннадцати-, восьми-, шести- и трех-дюймовые снаряды один за другим сыпались на наш гордый крейсер. Видно мне его было, как на ладони. Вот на «Очакове» забегали люди, из носовой его башни грянул выстрел 6-дюймового орудия. Затем второй. Оба по направлению к дворцу главного командира. Больше выстрелов с «Очакова» не было»…

Озверевшие царские палачи не дали почти никому из «взбунтовавшихся» очаковцев перебраться с горевшего крейсера на берег. По катеру с ранеными, отвалившему от «Очакова», стреляли картечью, бросавшихся вплавь расстреливали пулеметами, карабкавшихся на берег приканчивали штыками. Поэтому многие моряки сгорели на крейсере заживо. По словам очевидцев, это было жуткое, потрясающее зрелище:

«Посредине бухты — огромный костер, от которого слепнут глаза, и вода кажется черной, как чернила. Три четверги гигантского крейсера — сплошное море огня. Остается целым только кусочек корабельного носа. Когда пламя пожара вспыхивает ярче, мы видим, как на бронированной башне крейсера вдруг выделяются маленькие черные человеческие фигурки. До них полторы версты, но глаз видит их ясно.

Пожар крейсера «Очаков» (в Севастопольской бухте, в ночь с 15 на 16 ноября 1905 года).

Вдруг в толпе раздается тревожный, взволнованный шопот:

— Тише!.. Там кричат!..

И стало тихо, до ужаса тихо… Тогда мы услыхали, что оттуда, среди мрака и тишины ночи, несется протяжный, высокий голос:

— Бра-а-тцы!..

Пришли солдаты — маленькие, серенькие, жалкие — Литовский полк. Кто-то из нас сказал ближайшему:

— Ведь это, голубчик, люди горят!

Но он глядел на огонь и лепетал трясущимися губами:

— Господи, боже мой. Господи…

А гигантский трехтрубный крейсер горел. И опять этот страшный, безвестный, далекий крик:

— Бра-а-тцы!

И потом вдруг что-то ужасное, нелепое, что не выразишь на человеческом языке, крик внезапной боли, вопль живого горящего тела, короткий, пронзительный, сразу оборвавшийся крик. Это все оттуда…

Больше не слышно криков. Душит бессильная злоба. Мы уезжаем. Крейсер горит до утра…»

Севастопольское восстание было подавлено с неслыханной жестокостью. Шмидт, пытавшийся бежать переодетый— в матросском платье, — был задержан. Он и еще трое матросов с «Очакова» были расстреляны на острове Березани 6 марта 1906 г. Они умерли героями. Шмидт был убит лишь вторым залпом…

XV. Восстание на «Памяти Азова».

Адмирал Чухнин, после подавления очаковского восстания, телеграфировал царю: «Военная буря затихла, революционная — нет». И он был прав. На помощь своему собрату — черноморскому флоту — поднимается флот Балтийский.

В тихой, красивой бухте Попон-Гвик (у Ревеля) мирно стоял учебно-артиллерийский отряд судов: крейсер I ранга «Память Азова», минный крейсер «Воевода» и миноносцы. На судах шла обычная работа, по зеркальной глади бухты скользили катера, шлюпки: ничто не предвещало мятежа. А он грянул в ночь с 19 на 20 июля 1906 года.

Команда «Памяти Азова» получила известие о восстании гарнизона на Свеаборгских островах. Решено было поддержать его, для чего и захватить в первую очередь крейсер.

Началось дело так. На крейсере вдруг погасло электричество. А затем раздался голос главаря восстания, матроса Лобадина:

— Выходи за мной! Ну, братцы, не зевай!..

Матросы бросились к винтовкам. Началась перестрелка с офицерами, во время которой был ранен шпион и доносчик, судовой священник отец Клавдий. Офицеры спустились в баркас и пошли к берегу. По ним командой был открыт огонь из винтовок и 47-мм орудия. Но они успели скрыться.

На «Памяти Азова» взвились красные флаги. Но названные суда эскадры не поддержали восстания. «Азов» поднял сигнал:

«Воеводе» и миноносцу «Ретивый» следовать за мной»!

Последовал ответный сигнал:

«Ясно вижу».

Но названные суда не присоединились. Возмущенный «Азов» повернул пушки правого борта на предателей. Тогда «Воевода» и «Ретивый» бросились к берегу. Команды их, во главе с офицерами, высадились и, оставив суда, убежали в лес. «Азов» один покинул рейд и пошел в Ревель.

Крейсер «Память Азова», под красными флагами, выходит с Попол-Гвикского рейда, утром 20-го июля 1906 года. Вдали — брошенные командами минный крейсер «Воевода» и миноносец «Ретивый».

Во время этого перехода среди команды начались разногласия. Часть несознательных матросов-новобранцев, сагитированная унтер-офицерами, оставшимися на корабле, внезапно подняли контр мятеж.

В 7 часов вечера на палубе «Азова», стоявшего уже около Ревеля, завязалась горячая схватка. Полтора часа шел кровопролитный бой с переменным успехом. Революционеры начали уже одерживать верх, но в это время из Ревеля подоспели два парохода с жандармами и солдатами.

Жандармы взяли «Азов» на абордаж. Рукопашный бой закипел с еще большей силой. В этой неравной схватке предателем писарем Евстафьевым был убит глава восстания Лобадин.

После смерти вождя борьба продолжалась недолго. Вскоре красный флаг пополз вниз. Снова засвистела боцманская дудка. Мятежников схватывают жандармы и отправляют в Вышгородский замок, где их садят в страшную старинную башню «Маргарита».

Суд приговорил 18 человек азовцев на разные сроки каторжных работ. Четверо были расстреляны. Тела их выбросили в море.

XVI. У берегов Африки.

Отголоски революционной бури докатились даже до берегов знойной Африки. 3 октября 1906 года в Алжире (французский порт на африканском побережьи Средиземного моря) на русском военном транспорте «Кронштадт» должен был начаться матросский мятеж. Транспорт «Кронштадт» был старый мятежник. Он принимал участие в кронштадтском восстании моряков в сентябре 1905 года, он бунтовал при отправке в дальнее плаванье. А это был уже третий по счету революционный мятеж «Кронштадта».

Но за несколько часов до начала восстания заговор матросов был раскрыт офицерами. Главарь восстания, матрос Шуляк, спасаясь от преследовавших его офицеров, прыгнул через борт и поплыл к берегу. Мичман Максимов стрелял в него из револьвера, но не попал. Проходившая мимо, случайно или заранее подговоренная — неизвестно, парусная шлюпка подобрала Шуляка. Сидевшие в ней арабы подняли паруса и понеслись к берегу. Офицеры побоялись их преследовать. Дальнейшая судьба Шуляка неизвестна.

«Кронштадт» же был спешно уведен офицерами обратно в Россию, поближе к царским виселицам.

XVII. На далекой окраине.

Последним аккордом революции пятого года было исключительное по своей дерзкой красоте восстание миноносца «Скорый» из состава Дальневосточный эскадры.

17 октября, 1908 год. Владивостокский рейд. В 8 час. 30 минут утра миноносец «Скорый», к ужасу всей эскадры, выбрасывает красный революционный флаг, снимается с бочки, подходит к стенке, где и начинает грузить топливо. Задымили трубы. Миноносец разводит пар во всех четырех котлах и идет к Гнилому углу, месту расположения 2-го армейского полка. Полк, выстроенный на плацу, вдруг панически разбегается. Тогда «Скорый», словно ястреб, полным ходом начинает кружить по бухте, обстреливая при этом казарменные помещения. Стрельба продолжалась до 12 часов дня…

Суть этих событий в следующем. Владивостокский гарнизон тайно подготовлял восстание. Кроме моряков, согласились восстать и пехотные части—10 и 12 сибирские стрелковые полки и 2-й армейский. «Скорый» начал восстание. Командир миноносца, капитан Штер, был убит. Команду на себя взял унтер-офицер Пайлов, совместно с эсэркой Аней Маслениковой. Когда же «Скорый» увидел, что 2-й армейский полк не поддерживает восстания, разбегается, — он начал обстреливать казармы предателей.

Эскадра, стоявшая в гавани, сперва была безучастной свидетельницей событий. Но около часу дня миноносец «Грозный» выпускает по «Скорому» мину, которая, не задев его, прошла под кормой.

Вслед за этим, канонерка «Мандчжур», а также миноносцы «Смелый», «Сердитый» и «Грозный» открыли по «Скорому» огонь. Стреляли офицеры, так как матросы все поголовно отказались убивать своих товарищей.

«Скорый», предполагая прорваться, пошел полным ходом к выходу из бухты. Но снаряды загородили ему путь и заставили вернуться обратно. Затравленный мятежник закрутился по бухте, не находя спасения.

Миноносец «Скорый», обстреливаемый Дальневосточной эскадрой (Владивостокский рейд, 12½, час. дня　17 октября 1908 года).

К часу дня все было кончено. Снаряд перебил паровые трубы «Скорого» и заклинил руль. Миноносец рванулся круто влево и лег на мель у Штабной пристани. Взрывом была убита и часть команды, в том числе и руководители восстания — Пайлов и Масленикова.

Много моряков было сварено паром, вырвавшимся из перебитых труб. Они были обезображены до неузнаваемости, представляя из себя бесформенные куски мяса, которые были перевезены затем в госпиталь в мешках и чехлах от прожекторов.

Восстание продолжалось 4 часа. Оставшиеся в живых из команды «Скорого» были судимы военно-полевым судом. Приговор был самый жестокий: 26 человек— к расстрелу, 92 чел. — на каторжные работы, остальные — в дисциплинарные батальоны и тюрьмы.

XVIII. Лево на борт!

Отгремела первая русская революция (1905 г.). Победа временно осталась за царем. Ушли в Румынию потемкинцы, сгорел «Очаков», сдался растерзанный снарядами «Скорый», спустил красный флаг мятежный «Азов». Было много геройских подвигов, безумной дерзости, тяжелых страданий. Но разрозненность действий, их эпизодичность погубили революцию.

Наступила пора черной реакции. Флот-мятежник временно затих, замолчал, но не побежденный окончательно, копил силы для новых революционных боев. Годы затишья сменило кровавое похмелье Европейской войны. И вот, несмотря на «осадное положение», первым грозным сигналом грядущего Октября послужило возмущение в 1915 году на линейном корабле Балтийского флота «Гангут». Но, не поддержанное остальными судами Балтфлота, оно окончилось кровавой расправой того же царя над мятежниками.

А затем Февральская революция, в которой флот принимает самое активное участие, керенщина, бурные июльские дни, когда Петроград услышал на своих улицах железные шаги «скитальцев морей» — матросов. После этого бешеная травля флота Временным правительством. Но красный кормчий уже повернул влево руль истории. И флот, тоже ему послушный, положив руль «лево на борт», понесся полным ходом к Октябрю.

XIX. «Аврора» идет на выручку.

Временное правительство дышало на ладан. Но, надеясь отвести грозный удар, оно первое начало военные действия. 24-го октября 1917 года Керенский отдал приказ развести мосты через Неву. Этим он хотел отрезать рабочие районы от их штаба — Смольного. Военно-революционный Комитет немедленно приказал районам не допускать разводки мостов, для чего выслать вооруженных красногвардейцев. Районы выполнили приказ, и мосты были заняты красными отрядами. Подкачали лишь василеостровцы, — на Николаевском мосту уже щетинились штыки юнкеров. Громадный рабочий район был лишен удобного сообщения со штабом Ильича — Смольным. Что делать? Однако, выручила «Аврора». Комиссар «Авроры» получает исторический приказ от 24 октября 1917 г. № 1253:

Военно-Революционный Комитет Петроградского Совдепа постановил: поручить вам всеми имеющимися в вашем распоряжении средствами восстановить движение на Николаевском мосту.

«Надо было выполнить приказание, — рассказывает Ал. Холодняк. — Огромное значение переправы через Неву для наступающих войск было для всех очевидно. Однако, командный состав крейсера, не противившийся активно, но и не стоявший явно на стороне Советов, отказался вести корабль вверх по Неве, ссылаясь на рискованность перехода, на возможность посадить «Аврору» на мель.

Не видя поддержки со стороны командного состава, комиссар арестовал офицеров в кают-компании, приставив к ним часовых, а тем временем старшина, сигнальщик С. Захаров, быстро со шлюпки промерил глубину реки по пути крейсера к мосту. Результат оказался удачным, возражать больше не приходилось, командир поднялся на мостик.

Крейсер медленно отделился от стенки завода[25]) и двинулся вверх по Неве, к цитадели Временного Правительства с предостерегающе развернутыми орудиями на верхней палубе…

Мост охранялся юнкерами. Но, когда якорь «Авроры» коснулся грунта реки и тяжело загрохотал канат, когда в непосредственной близости с мостом обрисовался грозный силуэт революционного корабля, юнкера поспешно отступили.

Моряки принялись за дело: зашумели, завертелись со стуком колеса, разводная часть поползла к неподвижной. Мост был сведен, а недалеко от него, сливаясь серым корпусом с надвигавшимися сумерками, верным часовым застыла «Аврора», чуткая, настороженная, готовая к бою».

XX. Славные ребята-моряки,

А между тем, не дремлет и остальной революционный флот. Из Ревеля на помощь питерскому пролетариату выходит крейсер «Олег» и несколько миноносцев. Приходят миноносцы из Гельсингфорса, с рассветом входят в Неву и выдвигаются вперед для обстрела Зимнего дворца. В три часа дня прибыл из Кронштадта транспорт «А м у р» и высадил недалеко от Николаевского моста десант. Одно учебное судно «Океан» (теперь «Комсомолец») дало около 1.000 человек своих учеников-машинистов, в большинстве бывших питерских рабочих.

Прибытие моряков подняло дух питерского пролетариата, готовившегося к решительной схватке с Керенским. Тов. Антонов- Овсеенко в своих воспоминаниях так описывает высадку моряков с транспорта «Амур»:

«Быстро несет меня катер мимо нахохлившегося Зимнего дворца. На набережной какое-то движение. Оказывается, выдвигают орудия на «Авроре» славные ребята-моряки. Условливаюсь, что по сигнальному выстрелу с Петропавловки «Аврора» даст два холостых выстрела из шестидюймовки. Передаю миноносцам, чтобы прошли за Николаевский мост и развернулись по сигналу для обстрела Зимнего. Ну вот, кронштадтцы едут, — изрядно запоздали. Несколько тысяч молодых. стройных парней с винтовками в надежных руках заполняют палубу транспорта. Говорю им краткое приветствие, именем Советской власти указываю им цель: вот Зимний дворец — последнее прибежище керенщины, его надо взять. Сейчас они высадятся у Конногвардейского бульвара, войдут в связь с первым флотским экипажем, и после артиллерийского обстрела атакуют Зимний. Я говорю им, гляжу на эти энергичные, нетерпеливые лица. Нет, этих нечего агитировать. Могучий молодой вал докатился из Кронштадта до Питера. Держись, Керенский! Да здравствует революционный Кронштадт! — невольно взволнованно и радостно заканчиваю я. «Ура-а!»

Решительный момент наступил».

«Аврора» на посту (ночь с 24 на 25 октября 1917 года.

XXI. Залп «Авроры»,

Холодный, серый, бессолнечный день. Затих, притаился Питер. Изредка пробежит трусливой рысцой одинокий прохожий, продребезжит где-то за углом извозчичья пролетка. Катит темные, свинцовые волны Нева. А на ее пенящихся волнах за Николаевским мостом серая громада «Авроры». Выше по реке, ближе к Зимнему дворцу — хищные силуэты миноносцев.

Исстеганный дождями Зимний дворец тоскливо смотрит темными впадинами окон. В этой огромной мышеловке кучка обреченных, перепуганных людей — Временное правительство. Подходят к окнам, глядят на пушки Петропавловской крепости, на орудийные башни «Авроры», глядят в серую полумглу октябрьского дня, в будущее, в неизвестность…

В 6 час. в вечера был послан первый ультиматум Временному правительству о сдаче. Ответа нет. Темнело. С запада, с моря ползли на город сумерки. В 8 часов повторный ультиматум. Тоже без ответа.

И тогда-то началось… На улицах царской столицы загремели, впервые после мятежа декабристов, пушки. Но стреляли уже не в народ, как сто лет тому назад. Нет. Стрелял народ, восставший пролетарий — по царскому дворцу. Цель — Зимний — ярко освещен. Прожектора «Авроры» распилили тьму октябрьской ночи, выдернули из темноты последний оплот Керенского, облегчили прицел для винтовок восставших.

Но вот, в дискантовую трескотню винтовок и в теноровые вскрики трехдюймовок вплелись мощные, басовые ноты… Это заговорила языком своих шестидюймовок «Аврора»…

«У носового орудия крейсера «Аврора», — рассказывает Ал. Холодняк, — стоят наготове артиллеристы. На мостике комиссар, члены судового комитета, сигнальщики напряженно, взволнованно прислушиваются к разгорающейся перестрелке там, где чернеется громада дворца с его почти потухшими, редко освещенными окнами».

Сигнал!

Ослепительно яркая вспышка у дула орудия молнией озарила белую палубу, защитную броню орудия и замерших на своих местах матросов.

Гулко по поверхности воды и по граниту набережных прокатился первый звук орудийного выстрела, неся осадившим дворец бодрящую весть о том, что боевой корабль, революционный крейсер «Аврора», поддержит всеми своими пушками восстание рабочих, моряков и солдат.

Аврорские выстрелы прозвучали не даром. Среди осажденных началась паника. Наступавшие с новой силой пошли на приступ»…

Зимний пал. Сгоревшие заживо очаковцы, расстрелянные азовцы, изорванные в клочья шрапнелями и обваренные паром страдальцы со «Скорого» — были отомщены.

Залп «Авроры» был последним гвоздем в гроб ненавистного, проклятого прошлого. «Аврора» отмстила за погибших сотоварищей и одновременно ревом своих орудий приветствовала рождение уже не отдельных кораблей-революционеров, а красного революционного флота!

XXII. Ледяной поход.

История кораблей-революционеров будет неполной, если не рассказать о последнем их подвиге, об историческом ледяном походе из Гельсингфорса в Кронштадт.

По Брестскому мирному договору, мы должны были очистить Гельсингфорский порт, где зимовал почти весь наш Балтийский флот. Перед моряками встала задача: либо отдать родные суда на разгром немецким империалистам, либо пробиться через сплошной лед к Кронштадту. Моряки решились на последнее, хотя к этому времени на судах был большой некомплект команд, находившихся на революционных фронтах.

14-го апреля 1918 года флот начал свой небывалый в истории поход. Предоставим слово участнику похода И. Шпилевскому:

«По выходе на Большой рейд, уже очистившийся от льда, мы увидали вдали, у Терре-Хесте, наш караван, идущий кильватерной колонной. При проходе через торосы (горы нагромождающегося друг на друга льда), суда, не приспособленные к такой работе, тотчас оборвали почти все буксиры на корме, клепки, шпильки и т. д.

Летом, в свободных водах, миноносцы носятся, рассекая волны подобно чайкам, а теперь они были жалки и беспомощны. Пробивая лед своими острыми носами, миноносцы гнули их, борта получали вмятины. Но никто этим не смущался. Думали:

«Только бы пробиться. Залечим свои раны».

На далекое пространство, насколько хватал глаз, везде дымились суда, везде шла усиленная, адская работа. Ледоколы и «Кречет», точно непобедимые гиганты, ходили взад и вперед, проталкивая суда.

Вот две подводные лодки «Змея» и «Рысь», затертые торосами. Кажется, им, отставшим от своего каравана, нет спасения. Поворачиваем и идем на выручку. После обкалывания льда лодки опять ожили и продвигаются вперед.

Вот в другом месте на мачте поднимается сигнал о помощи. Миноносец, затертый льдами, просит помощи, хотя и идет на буксире. Маленькое нежное суденышко во льдах подобно ребенку, только что начинающему ходить.

Вот пробиваются вперед стройной кильватерной колонной родные братья, красавцы эскадренные миноносцы «Новики».

А 19 апреля, в 15 часов 20 мин., после тяжелого пятидневного похода, мы увидали вдали передовые форты Кронштадта.

— Ура! Суда спасены!..

В Кронштадт и Питер прибыло в нескольких караванах около 167 вымпелов. Были спасены все суда, даже самые маленькие, вроде крошки-буксира «Сент-тенкарри»…

Под красным флагом революции пришли эти суда-революционеры. Они не захотели спустить знамя, развевавшееся на «Потемкине» при встрече с эскадрой, развевавшееся также на «Очакове» под стальным ливнем снарядов, и снова поднять ненавистный им рабский андреевский флаг»…

Учебное судно «Комсомолец» (быв. «Океан». Команда его участвовала во взятия Зимнего Дворца.

СДАНЫ НА МОСКОВСКИЙ ПОЧТАМТ:

№ 10 «Всемирного Следопыта» с приложением «Вокруг Света»

для московских подписчиков — 7 октября;

для иногородних —11 октября.

Вып, 10 «Библиотеки Следопыта»

для московских подписчиков — 26 октября;

для иногородних — 29 октября.

СОВЕТСКИЕ СЛЕДОПЫТЫ

Очерк Н. К. Лебедева

Шесть тысяч экспедиций. — 200.000 километров по неисследованным землям. — В пустыне Монголии и Средней Азии. — На «крыше мира». — За полярный круг — за камнями-самоцветами. — В поисках небесного камня — Открытие последнего великого горного хребта на земном шаре. — В поисках новых богатств, старых песен и сказок.

Десять лет Октябрьской революции — в особенности первые пять — были крайне неблагоприятны для организации больших путешествий и научно-исследовательских экспедиций. В период 1917–1920 гг., благодаря гражданской войне и общей экономической разрухе, вызванной империалистической войной, — число путешествий с научной целью упало «до нуля».

Только начиная с 1921 года, вместе с общим упорядочением жизни в стране, вновь начинается снаряжение экспедиций с научно-исследовательской целью. Целый ряд ученых и научных организаций, во главе с Академией Наук и Русским Географическим Обществом, предпринимают посылку экспедиций в разные малоисследованные уголки нашего обширного Союза.

В кратком очерке нет, конечно, никакой возможности подвести итоги и даже просто перечислить все экспедиции за период 1922–1927 гг. Мы поэтому вынуждены лишь ограничиться упоминанием, что в этой области, за короткий промежуток времени, советскими учеными проделана огромная работа.

Многие, вероятно, даже просто не представляют, насколько велика была работа в области исследования нашей страны за эти короткие пять-шесть лет.

Академия Наук подсчитала, что за период 1922–1927 гг. в СССР было снаряжено около шести тысяч различных экспедиций, при чем членами этих экспедиций было пройдено более чем

двести тысяч километров

по неисследованным землям. Чтобы более ясно представить себе все значение этой цыфры, мы должны вспомнить, что двести тысяч километров превосходят в пять раз длину окружности земного шара по экватору!

Мы не можем подробно говорить в небольшой статье о всех даже наиболее крупных экспедициях за время с 1922–1927 гг., и поэтому остановимся лишь на пяти-шести экспедициях, имеющих наиболее важное значение.

Наиболее выдающейся по своим научным результатам, без сомнения, следует поставить монгольскую экспедицию нашего известного путешественника и исследователя Средней Азии П. К. Козлова.

Эта экспедиция, снаряженная по распоряжению Совета Народных Комиссаров, продолжалась целых три года (1924–1926) и обогатила науку многочисленными и ценными открытиями не только в области географии, но и в области археологии и зоологии.

Экспедиция П. К. Козлова исследовала великую азиатскую пустыню Гоби и составила первую в мире карту центральных областей Гоби. В то же время крупные археологические открытия П. К. Козлова внесли много нового в историю Азии и заставили заговорить о себе весь мир [26]).

Среднюю и Центральную Азию исследовали еще несколько экспедиций. Из этих экспедиций следует отметить экспедицию в Закаспийскую пустыню Кара-Кумы. В этой пустыне советские «следопыты» прошли более тысячи километров по совершенно неизвестной области и претерпели огромные лишения, так как в пустыне нет воды, а сыпучие пески, раскаленные южным солнцем, мешали быстрому продвижению вперед.

Заслуживают упоминания еще две экспедиции — проф. Д. И. Мушкетова и проф. Наливкина — на Памир. Памир — это большая горная страна в средней Азин. Эта страна служит границей между ОСОТ и Индией, и здесь многие горы поднимают свои вершины на высоту восьми километров над уровнем моря. Само название Памир значит—крыша мира.

Действительно, эта страна представляет как бы крышу, если не всего мира, то европейско-азиатского материка, и скаты этой крыши обращены ко всем четырем странам света — на юг, на север, на восток и на запад.

Памир почти совершенно не исследован, а между тем он представляет в научном отношении очень интересную область: он является центром всего обширного евразийского материка, вокруг которого, как бы нарастали со всех четырех сторон низменности и равнины.

Экспедиция проф. Мушкетова летом 1027 г. пробыла на Памире полтора месяца и сделала около двух тысяч километров в необычайно тяжелых условиях.

«В то время, — говорит Д. И. Мушкетов, — как на вершинах нас встречали дожди, снега и вечные льды и леденящие бури, в долинах, в частности в Андижане, нас встретила жара в 70 градусов».

Главной целью экспедиции Мушкетова было изучение причин горообразований и строения горных хребтов средней Азии. Экспедиция выяснила, что громадные массы древнейших горных пород на Памире надвинуты на более молодые породы, при чем здесь происходило как бы «смятие» земной коры. Пласты земной коры древнего индийского материка много миллионов лет назад надвинулись в силу каких-то причин, на древнейшее сибирское плато, и в месте наибольшего «смятия» этих пластов и произошло образование Памира.

Экспедиция проф. Наливкина продолжает исследования Памира и изучение его строения, и члены ее еще не вернулись. По всей вероятности, работы этой экспедиции принесут нам много нового и интересного. На основании этих работ советские геологи, может быть, смогут нарисовать нам грандиозные картины давно прошедших геологических революций, в результате которых и образовался нынешний азиатский материк.

Теперь с жаркого юга, от границ загадочной Индии, перенесемся к холодным полярным областям севера. И эти области, несмотря на свою неприветливость, привлекали многих советских «следопытов». Целый ряд экспедиций было снаряжено для исследования северных полярных морей и земель и, в частности, большого острова Новой Земли.

Из экспедиций «за полярный круг» следует отметить экспедиции академика А. Е. Ферсмана на Кольский полуостров (1920–1922 гг.). Кольский полуостров, несмотря на свою сравнительную близость к центру СССР, является одной из наименее исследованных земель нашего Союза.

В интересной брошюре «Три года за полярным кругом» А. Е. Ферсман подробно описывает работы и открытия этой экспедиции, и поэтому мы не будем здесь говорить подробно об этом, а отсылаем всех интересующихся к этой брошюре. Мы лишь отметим, что академику Ферсману удалось открыть на Кольском полуострове несколько новых ценнейших минералов в неисследованных до этого времени Хибинских горах.

Экспедиция академика Ферсмана открыла для нас целый неведомый мир со своеобразной грозной природой, с дикими ущельями и обрывами, озаренными» ярким полуночным солнцем. Эта сказочная страна хранит в себе целый мир научных загадок, и, несомненно, в ближайшие же годы по следам экспедиции А. Е. Ферсмана двинутся вглубь Кольского полуострова десятки молодых «следопытов».

Действительно, за далеким полярным кругом, среди однообразной природы, среди скал с серыми лишаями и мхами, вы на каждом шагу натыкаетесь на редчайшие камни-самоцветы; здесь вам попадается кроваво-красный или вишневый эвдиалит, там ярко зеленый эгирин или темно-красный нептунит. Среди жалких и чахлых полярных мхов разбросаны золотистые с фены и десятки других, редких и небывалых минералов, переливающихся всеми цветами радуги. Словно кто-то рассыпал свой ларец с драгоценностями и не успел их собрать.

За время с 1922 по 1927 год в СССР было снаряжено шесть тысяч различных экспедиций, которые прошли двести тысяч километров по неисследованным землям. Если все маршруты советских экспедиций уложить в одну линию то эта линия опоясала бы пять раз весь земной шар по экватору.

* * *

Целый ряд экспедиций исследовали и наш Дальний Восток и Сибирь. За последние пять лет было положено начало научного и планомерного Изучения и исследования Якутии.

На всем земном шаре, за исключением его полюсов, нет в настоящее время области, которая была бы так мало известна, как обширная Якутия и соседний с нею Туру-ханский край.

Вследствие этого Академия Наук СССР выработала план исследования Якутии. План работ рассчитан на пять лет и, начиная с 1925 года, ежегодно ряд экспедиций геологических, ботанических, зоологических и этнографических направляются в различные районы Якутии, — пока, главным образом, в наиболее населенные, южные.

Из всех этих якутских экспедиций необходимо отметить экспедиции геолога С. В. Обручева. Из других экспедиций на север Сибири следует упомянуть также об экспедиции минералога Л. А. Кулика в верховья реки Средней Тунгуски для поисков «небесного камня» — метеорита.

Метеориты — вестники из далеких небесных миров — падают сравнительно редко на землю, так как большинство их до поверхности земли не долетает, а сгорает в земной атмосфере, воспламеняясь от трения воздуха. Пролетая в земной атмосфере, небесные камни часто привлекают наше внимание и известны под названием «падающих звезд».

Лишь немногие метеориты успевают долететь до земной поверхности. Эти метеориты раскрывают нам загадки небесных миров, и по ним мы можем судить, из чего составлены звезды и планеты. Вследствие этого изучение метеоритов представляет большой интерес.

В 1908 г. 39 июня в Сибири, в районе Енисейской губернии упал большой метеорит, который пролетел по небу в виде «огненного бревна». В селениях Еяренске и Илимске, находящихся приблизительно на расстоянии 400 км друг от друга, от удара метеорита о землю произошло нечто вроде землетрясения, и во многих домах потрескались стекла в окнах. Население было охвачено паникой. Вскоре в тайге, в верховьях реки Хатанги, начался большой пожар, вызванный, вероятно, метеором. Пожар продолжался все лето и помешал организовать посылку экспедиции для поисков упавшего небесного камня.

В течение последующих лет на поиски метеорита в район верхней Хатанги выезжало несколько экспедиций, но все они закончились безрезультатно. В 1921 году Академия Наук послала специальную экспедицию, под руководством знатока метеоритов Л. А. Кулика. Экспедиции удалось путем расспросов у тунгусов установить район, где упал небесный камень. Но этот район не меньше целой губернии. Вся местность покрыта густым лесом, пересекается горами, многочисленными речками, и поэтому поиски упавшего метеора чрезвычайно трудны.

В 1925 году в тайге посчастливилось встретить тунгусов, которые сказали, что они помнят, как упал небесный огненный камень и как этот камень проделал в тайге как бы большую и прямую просеку в несколько десятков километров длины. Эта просека, по словам тунгусов, вся завалена упавшими деревьями и теперь заросла молодым лесом.

Однако тунгусы отказались показать эту просеку, и экспедиция вернулась без всяких результатов.

В 1926 году Академия Наук снова решила послать Л. А. Кулика в Енисейскую тайгу на поиски небесного камня. Специалисты высчитали, что метеорит должен быть не меньше 250 метров в поперечнике (около полумиллиона тонн или 30 миллионов пудов!). Таким образом, находка его представляет не только чисто научный интерес, но и практический. 30 миллионов пудов чистого железа с примесью, быть может, никкеля и даже платины, составляют очень большую ценность.

Экспедиция Академии Наук во главе с Л. А. Куликом опять выехала в марте 1927 года со станции Тайшет, Сиб. жел. дор, на лошадях в село Пановское на р. Ангаре (в 500 километрах от станции Тайшет). Из Дановского экспедиция отправилась в дальнейший путь на собаках, а затем на оленях. По выработанному плану экспедиция должна произвести подробные разведки в тайге в верховьях реки Хатанги. Летом 1927 г. экспедиция должна была сделать более двух тысяч километров по тайге в разных направлениях и постараться найти метеорит.

Экопедиция Л. А. Кулика в Енисейскую тайгу (лето 1Ь27 года). Разведка в верховьях реки Хатанги, на месте падения метеорита.

Экспедиция увенчалась на этот раз успехом — метеорит был найден! Рассказы туземцев оказались правильными — воздушная струя начисто повалила лес на площади в несколько тысяч квадратных километров и сожгла центральную часть этой огромной площади.

Оказалось, однако, что столкновение о плотной земной атмосферой не прошло для межпланетного гостя безболезненно. Метеорит рассыпался дождем тел различной величины, усеявших воронками десятки квадратных километров.

Эти плоские воронки, достигавшие 40–50 метров в поперечнике и от 2 до 4 метров глубиной, особенно четко были видны на тундре, еще не заросшей молодняком. С вершин окрестных высоких гор они казались скорее элементами лунного ландшафта, нежели нашими земными образованиями.

Трудная доступность совершенно неисследованной местности позволила экспедиции лишь бегло обследовать воронки и окрестный бурелом, сделав маршрутную съемку и фотографические снимки. За раскопки не принимались — спасаясь от голодовки, экспедиция очень скоро бежала.

«Когда я добрался до места падения, — рассказывает Кулик, — то оказалось, что поваленный лес, подобно лучам солнца, обращен вершинами в разные стороны от центра падения. Таким образом, определить направление полета метеорита представится возможным лишь в том случае, если удастся охватить съемкой не только район воронок, но и всю площадь бурелома, имеющую добрую сотню километров в длину.

«Кратковременность лета, сложность и дороговизна организации экспедиции в далекий, затерянный в бесконечной тайге край — побудили меня искать иных путей для предварительного исследования. Наличие в районе падения небесного камня пригодных для посадки бассейнов, особенно — весной, привело меня к убеждению о желательности применения здесь аэро-фотосъемки».

Очень удачно прошла большая экспедиция в Якутию под руководством С. В. Обручева. Этой экспедиции удалось открыть целый большой горный хребет в районе реки Индигирки. Горные вершины хребта поднимаются на высоту до трех тысяч метров и многие из них покрыты вечными снегами. Длина вновь открытого хребта более 1000 километров, а ширина до трехсот километров.

Русское Географическое Общество признало необходимым назвать вновь открытый хребет — хребтом Черского, — в честь И. Д. Черского, известного геолога и географа, умершего в 1892 году на Колыме, в начале своей Колымской экспедиции.

Открытый С. В. Обручевым горный хребет превышает по своей площади весь Кавказ и, вероятно, это последний великий хребет, который можно было еще открыть на земном шаре. Во всех других частях света нет таких больших неисследованных пространств, как у нас на северо-востоке.

Экспедиция С. В. Обручева, в составе 12 человек, испытывала неимоверные трудности. Приходилось сотни километров тащиться по болотам, перебираться через горы, глухую тайгу и бурные глубокие реки. Район, по которому проходила экспедиция, почти совершенно безлюден, и только очень редко путешественники натыкались на небольшие группы якутских юрт.

Экспедиция была захвачена в тайге зимою, и уже в октябре морозы доходили до 30 градусов. Часть лошадей экспедиции пала от истощения и холода, и с огромным трудом путешественникам удалось добраться до поселения Оймекона на верховьях Индигирки. Это поселение сообщается с Якутском и Охотском только зимою, и провоз груза сюда стоит от Якутска зимним путем не менее 7 р. 50 к. за пуд, так что пшеничная мука в Оймеконе стоит 21 рубль пуд.

Оймекон принадлежит к самым холодным местам на земном шаре и соперничает с Верхоянском. Здесь морозы достигают до 60 градусов, и по такому морозу путешественники сделали еще около 700 километров, отделяющих Оймекон от Якутска!

Только 24 декабря 1926 г., пробыв в путешествии 6У2 месяцев, путешественники вернулись в Якутск. Приключения и лишения этой экспедиции и ее открытия подробно описаны в печатающейся сейчас книге С. В. Обручева — «Открытие последнего великого хребта».

Мы не будем останавливаться на многочисленных экспедициях, исследовавших Крым и Кавказ, так как здесь исследования не были сопряжены с огромными опасностями— и все эти экспедиции являлись продолжением прежних экспедиций. Мы не будем также останавливаться и на специальных экспедициях — геологических, ботанических и зоологических, хотя многие из этих экспедиций открыли новые залежи естественных богатств. Кроме таких экспедиций, за последние пять-шесть лет в СССР был снаряжен целый ряд этнографических экспедиций с целью изучения быта разных народов Союза.

В СССР насчитывается до двухсот различных народностей, и до сих пор сохранились целые области и племена, где живы еще первобытные верования, обычаи, песни и сказки.

Революция внесла глубокие изменения в жизнь и быт всех народов СССР и ускорила разрушение старинных отживших верований и обычаев, а между тем для науки представление о прежнем укладе жизни и быта, народов имеет важное значение.

Чтобы запечатлеть умирающие под влиянием социальной революции, уходящие из жизни следы прежнего быта, было организовано несколько этнографических экспедиций. Этим экспедициям удалось впервые выявить народный эпос киргизов, казаков и ойратов. Много сделано также и в области изучения древне-русского эпоса, сохранившегося еще в глухих углах северо-запада РСФСР — в Олонии и в Вологодской и Архангельской губерниях.

Подводя итоги всему сказанному, мы должны еще раз повторить, что исследовательская работа, широко развернувшаяся после Октябрьской революции, привела к целому ряду важных открытий, ценных не только для развития каждой отдельной отрасли знания, не и для познания географии нашего Союза в целом.

Кроме того, работы и открытия научно-исследовательских экспедиций за истекшее десятилетие поставили на очередь ряд новых вопросов. Советские «следопыты» раскрыли ныне картины различных уголков нашей обширной страны, где работы всякого рода, можно сказать, «непочатый край».

Экспедиции первого десятилетия революции — это только первые «наметки», первые шаги в деле действительно-научного и планомерного изучения великой республики трудящихся.

Вез сомнения, в ближайшие же годы мы будем свидетелями, как тысячи молодых и смелых советских «следопытов» будут неутомимо исследовать малоизвестные области СССР, и, в результате этой коллективной работы, мы, в конце концов, будем действительно знать свою страну, которая для очень и очень многих из нас является еще и до сих пор «страною неизвестностей».

ОБО ВСЕМ И ОТОВСЮДУ

ДЕСЯТЫЙ ОКТЯБРЬ ЗА ПОЛЯРНЫМ КРУГОМ

(К рисунку на обложке).

Снежный мех горностая, серебрящаяся трауром лисица, льдистый песец, сверкающий темнобурый куний мех, молочная белизна зайца… И другие меха: дымчато-светлые, огненные, оранжевые, угольно-черные, молочно-голубые… Меха колючие и атласные, щетинистые и бархатные, шершавые и плюшевые…

Все это добывал Лони-охотник, Лони-владыка тундры, властелин зверей и повелитель птиц, белыми неслышными тенями перелетавших с ветки на ветку в очарованном безмолвии полярной ночи…

Лони выехал в факторию Госторга сдавать меха. Темная ночь спала над тундрой, рубины, сапфиры и топазы звезд переливались на ледяном небе. Узкая лесная тропка вела Лони мимо накрытых ватным пологом разлапистых деревьев к далекому Миоран-озеру, скованному морозами. И когда тропа расширялась и фыркающие олени выносили нарту в пушистый снежный овал прогалины, когда неожиданно светлело и темное небо раскидывало над тундрой расшитый драгоценными камнями светящийся ковер — тогда Лони привставал, и гортанный крик «Гей-о-гей-го!» будил сонный покой заснеженных деревьев.

Олени брали вскачь, и ветвистые рога их сплетались в фантастический пляшущий узор. Лони садился, плотнее запахивался в малицу и дремал, вверяя нарту безошибочному инстинкту упряжки.

Полярное небо Лапландии переливалось роями звезд, шли часы, однозвучно скрипел снег под полозьями, опушенные инеем безостановочно бежали олени, меркли звезды, и седые туманы закрывали небо. Нарта с железным визгом проскрежетала по валуну. Лони встряхнуло — и он открыл слипавшиеся глаза.

Небо потемнело еще больше, но там, где еще недавно мерцало семь фонариков Большой Медведицы, где была серебристая пыль Млечного Пути — там вспыхнула сказочным великолепием прозрачно-зеленая, словно колеблемая ветром лента северного сияния. Качаясь и переливаясь, она расширилась и спустила на землю чудовищный стеклянный занавес, драпирующийся в красные и зеленые складки почти неправдоподобной математически-выверенной правильности.

Привычный взгляд Лони сонно-равнодушно скользнул по небу, по тропинке, полого спускавшейся к темневшему в белом ожерельи леса озеру. И вдруг…

В небо, пылающее прозрачно-нежными огнями северного сияния, вызывающе ярко воткнулся ослепительно-яркий, стройный, как гигантская свеча, луч. Он завертелся по небу, обходя его семимильными шагами, заплясал и заметался в быстрой пляске. Потом над притаившейся в снегах тундрой пронесся гулкий гром взрыва, и огненный змей, чертя на угольно-черном небе золотую полосу, взлетел вверх; снова рвануло ледяной воздух взрывом — и потревоженные рубины, сапфиры и топазы звезд роем посыпались на землю…

Прозрачный морозный воздух принес Лони многоголосые крики. Они, казалось, раздавались совсем близко. Пляшущий луч промчался по верхушкам деревьев, дробясь в снежинках фонтанами разноцветных брызг, — и вдруг вонзился огненным глазом в глаза Лони.

Олени, фыркая и храпя, попятились назад. Луч исчез так же мгновенно, как и пришел, и снова грохнули взрывы, и рои звезд посыпались с неба. Ослепленные олени рванулись и бешено помчали нарту вниз, к мертвому зеркалу озера, где дорога круто заворачивала к морю.

Колючий ветер свистел в ушах, снежная пыль слепила глаза, и обезумевшему от ужаса Лони казалось, что он мчится в бездну. Потом вынырнуло море, где по черным волнам медленно плыли освещенные фантастическим светом сверкающие льдины. Еще один поворот — и бешеная упряжка вынесла Лони на берег. Он увидел маяк, сияющий дробящимся и переливающимся светом разноцветных ламп и светящихся транспарантов, увидел оживленную толпу празднично одетых лопарей, и гигантская надпись огненным пожаром метнулась ему в глаза—

ДЕСЯТЬ ЛЕТ СОВЕТОВ!

Скрипя полозьями, отбрасывая причудливые колеблющиеся тени на свеже-укатанный снег, подъезжали новые нарты. Снова стонущий взрыв потряс воздух, и снова огненный клубок прочертил золотую дугу на небе. Лони повернулся и увидел на прибрежном утесе группу людей, зажигавших спицы большого колеса. Спицы задымились, загорелись — и колесо завертелось, вихрем разбрасывая снопы разноцветных искр. А еще выше Лони увидел источник огненного луча. Он струился из пузатого одноглазого котла, и два моряка, поворачивая котел, буравили северное сияние вызывающе властным снопом электрического света…

Это был Десятый Октябрь. Тот Октябрь, который заполнил библиотечку маяка нужными для труженика-зверолова книгами и связал этот заброшенный за северный полярный круг маленький культурный центр волнами радио с далекой — и такой близкой — Москвой. Тот Октябрь, который научил детей Лони грамоте, а самого Лони освободил от гнета царских полицейских и хищников-купцов, менявших на спирт и дешевые побрякушки драгоценную теплоту и бархатную ласку серебристого траура лисицы, снежного плюша горностая, молочной белизны зайца и еще многих других дымчато-светлых, огненных, молочно-голубых и угольно-черных мехов…

С. Наталов.

КРЫША МИРА

(Памир)

В воскресенье 9 октября в одной из аудиторий I МГУ состоялась первая лекция, из цикла географическо-путешественнических лекций, организованного редакцией журнала «Всемирный Следопыт» для своих подписчиков, под названием — Живая Аудитория «Всемирного Следопыта».

Проф. С. Г. Григорьев, известный советский географ, в живописной и увлекательной форме рассказал собравшимся о положении, природе и населении Памира и о его характерных географических особенностях, оживив лекцию личными воспоминаниями о своей экспедиции на Памир. Лекция иллюстрировалась прекрасной коллекцией диапозитивов (световых картин), пополненной новейшими снимками проф. Млодзеевского.

Памир (по-туземному — «Крыша Мира») — высокая горная страна в Центральной Азии, расположенная на границе Союза ССР, Афганистана и Китая. По своей географической широте она лежит примерно на уровне Испании, южной Италии и Греции. С давних пор Памир привлекал к себе взоры путешественников, но благодаря своей удаленности, дикости и недоступности он до сих пор еще мало изучен. В III веке Памир посетил китайский путешественник Сюянь-Цзань, в XIII веке — известный путешественник Марко Поло, в начале XIX века англичанин Вуд и другие.

Памир посещали также наши путешественники,—А. П. Федченко, Н. А. Северцев, Потанин и другие.

Свыше 4/5 пространства всего Памира занимают горы, остальное же пространство приходится на долины, также очень высоко приподнятые над уровнем моря. Средняя высота горных хребтов Памира от 4½ до 5½ километров, а отдельные вершины простираются гораздо выше. Средняя высота этих последних равна высочайшим вершинам Кавказа. Горам центрального Памира свойственны пологие контуры вследствие огромных осыпей, облегающих горы и остающихся на месте (не уносимых водой, так как на Памире воды очень мало). Западному Памиру, наоборот, свойственны более резкие контуры, и характер его гор — скалистый.

Благодаря чрезвычайной сухости климата, линия вечных снегов на Памире держится очень высоко. Так перевал Ак-Байтан, расположенный на высоте Мон-Блана, свободен от снега. Ледники Памира местами достигают больших размеров.

Долины Памира в большинстве случаев совершенно бесплодны и дики. Они представляют собой каменистые, песчаные или глинистые пустыни, и лишь в нескольких местах встречаются зеленые долины, покрытые пышным ковром травы (так наз. «альпийские луга») и редким кустарником. Область Памира в значительной степени подвержена землетрясениям, сила которых бывает очень велика. В ночь с 5 на 6 февраля 1911 г. на Памире произошло так называемое Сарезское землетрясение, во время которого погибло 180 человек и более 300 голов скота. Принимая во внимание крайне малую заселенность Памира и то почти исключительно кочевым населением, цифра эта огромна. Благодаря Сарезскому землетрясению был разрушен кишлак (поселок) Усой, и мн. др., а на реке Бартанге у этого кишлака образовался огромный завал — род естественной плотины, перепрудивший реку и образовавший Сарезское озеро. Озеро это благодаря притоку воды из рек все время увеличивалось в своих размерах вплоть до 1916 г., когда произошел прорыв завала. Настоящие размеры этого озера равны: длина — около 26 км, ширина— 1½ км и глубина — около 265 м.

Климат Памира, несмотря на его южное положение, очень холодный и резко-континентальный. Кроме того, его отличительной чертой является крайняя сухость. Осадков (снега и дождя) на Памире выпадает совершенно ничтожное количество, равное осадкам самых сухих пустынь. Средняя температура января— 18,1°, т.-е. такая же, какая на Новой Земле. Колебания температуры весьма ощутительны— не только годовой, но и дневной. На Памирском Посту летом бывают жары до + 27°, а зимой морозы до — 46°.

Сухость памирского климата характеризует, между прочим, следующее замечательное обстоятельство. На рыхлой песчано-глинистой породе были сделаны надписи — имена и фамилии солдат, — датированные 1894–1895 годом. Надписи эти сохранились до 1922 года, т.-е. почти тридцать лет, при чем в 1901 году проф. С. Г. Григорьев видел их лично. Памир подвержен сильнейшим ветрам, которые, наряду с колебаниями температуры усиленно разрушают горы.

Растительный мир Памира очень беден. В центральном Памире встречается только скудная травяная растительность, приуроченная исключительно к долинам. Деревьев в центральном Памире нет совсем. Только в западном Памире встречаются шиповник и низкорослые береза и ива, небольшими языками вдающиеся в горную страну.

Животный мир Памира также беден, хотя и производит впечатление богатого на фоне полного безлюдия. Из млекопитающих на Памире известны: барс (леопард), медведь, волк, горные бараны (архары) и горные козлы (киики), сурок, памирский заяц, полевка. Из птиц для Памира характерны: орел-белохвост, снежный гриф, горная индейка и др.

Редкое кочевое население Памира составляют киргизы и частью горные таджики, главным занятием которых является скотоводство: овцы, яки, лошади и верблюды. Благодаря чрезвычайно сильной разреженности воздуха, лошади и верблюды на Памире не плодятся, а жеребята не выживают. Земледелием занимаются только таджики, употребляющие при этом крайне примитивные орудия. В административном отношении (на территории Союза ССР) Памир лежит в пределах Киргизской АССР и Таджикистана.

Памир является одним из наименее исследованных мест на земном шаре, превосходя в этом отношении Центральную Африку и соперничая лишь с полярными странами.

Л. Попов.

НАШ ОТВЕТ ЧЕМБЕРЛЕНУ

Редакция «Всемирного Следопыта» продолжает сбор на самолет «Земля и Фабрика». По первому и второму спискам (см ММ 9 и 10 нашего журнала) читателями, авторами и сотрудниками издательства «Земля и Фабрика» было внесено 831 руб. 93 коп. Помещаем третий список пожертвований:

Подписчики и читатели журналов «Всемирный Следопыт» и «30 дней»: С. Елисеев (Рославль) —1 р.; Я. Р. Ивлев (Тамбов) — 64 к.; Н. А. Андронов (Ростов) — 50 к.; Б. Арбатников (Талалеевская) — 30 коп.; И. Ольшевский (Тихвин) — 30 к.; Степанов (Оренбург) — 8 к.; В. П. Кожанов (Астрахань)—1 р.; NN (Оренбург)—24 к.; Е. Л. Прасолов (Кунгур) —50 к.; Н. П. Стеклов (Бе-лозерск)—1 р. 33 к.; Геймердингер (Харьков)— 25 к.; П. Колышкин (хут. Рычков) — 40 к.; И. И. Курский (дер. Бильнево) — 50 к.; Н. И. Ландау (Харьков) — 50 к.; Е. А. Гриценко (Каневская, Кубанской обл.) — 50 к.;

Всего собрано по настоящему списку пившими — 1 039 р. 55 к.

В. И. Никитин (Сталинград) — 50 к.; Наказненко (п/о Убинское)—90 к.; Козич (с. Непмоев) — 40 к.; Никитин (Харьков) — 30 к.; неизвестный — 30 к.; Игудель (п/о Торопец) — 1 р.; Шестопалов (п/о Георгиевск)— 50 к.; Немец (п/о Акбулак) — 40 к.; Гусенец (Москва) —1 р., а всего —13 р. 34 к.

Сотрудники издательства «Земля и Фабрика»—38 р. 33 к.

Авторы, художники, переводчики издательства «Земля и Фабрика)) и редакций журналов «Всемирный Следопыт» и «30 дней»— 155 р. 95 к.

на 15/Х — 207 р. 62 к., а с прежде поступоступившими — 1 039 р. 55 к.

Дальнейший прием взносов продолжается!

Деньги переводите по адресу: Москва, центр, Псковский пер., 7, контора журнала «Всемирный Следопыт», обязательно указывая: «на самолет».

Взносы до 1 рубля можно присылать марками, вкладывая их в конверт. Наклеивать марки на сопроводительное письмо ни в коем случае нельзя.

Московские читатели могут вносить деньги в Московской конторе Госбанка на текущий счет № 2262.

Пишите фамилию и местожительство (город, село, хутор) возможно более четко!

При высылке подписных денег на 1928 год не забудьте прибавить — кто сколько может — на наш самолет!

ПОЛЯРНЫЕ СТРАНЫ

К карте на 4-й стр. обложки

Полярными странами называются две области на земном шаре, расположенные вокруг земных полюсов — северного и южного. Так как наш земной шар вращается, как волчок, вокруг самого себя, то на земле в противоположных друг другу точках мы имеем два пункта, через которые проходит та воображаемая ось, вокруг которой земной шар совершает свое суточное вращение. Если мы возьмем яблоко (воображаемый земной шар) и проткнем его тонкой палочкой, то те места, где входит палочка в яблоко и где она выходит из него, — и будут его полюсами.

Земные полюса, благодаря своему исключительному положению на поверхности земли, отличаются очень многими характерными особенностями по сравнению с другими областями Земли. Здесь, во-первых, нет обычных четырех стран света: востока, запада, севера и юга; на северном полюсе мы видим только один юг, а на южном — во все стороны простирается север. Во-вторых, на полюсах нет также времени в обычном смысле слова; там отсутствует обычное для нас деление суток на день и ночь, и сплошной трехмесячный день сменяет сплошную девятимесячную ночь. Точно так же в полярных странах нет и обычных четырех времен года — а есть только короткое лето и длинная зима.

Когда на северном полюсе царит длинная темная ночь, на южном полюсе стоит беспрерывный день, и солнце делает на небе полный круг, не заходя за горизонт.

Солнце во время короткого полярного лета не поднимается высоко, и его лучи падают на земную поверхность косвенно, как у нас зимою. Вследствие этого солнце летом не согревает землю и не успевает растопить полностью снежный и ледяной покров. Поэтому вся поверхность полярных стран, за очень редкими исключениями, покрыта мощными пластами вечных снегов и льдов.

Арктика, или северная полярная область, получила свое название от древних греков. По-гречески Арктика значит «Страна медведей». Греки назвали так северную полярную область, вероятно, потому, что около небесного северного полюса мы видим созвездия Большой и Малой Медведицы. Но возможно, что причиной наименования северной полярной области Арктикой послужили доходившие до греков смутные сведения о том, что на севере встречаются белые медведи, которых в древние времена было в полярной области, вероятно, гораздо больше, чем теперь.

Арктика объединяет все острова и земли, находящиеся за северным полярным кругом, то-есть севернее 67 градуса сев. широты. К северной полярной области относятся многочисленные острова у берегов Северной Америки: Земли Беринга, Бэнкса, Альберта и Виктории; острова архипелага Перри, Земля Гранта, Гриннель и т. д. Самым большим из полярных островов является Гренландия. У берегов Европы в состав полярной области входят острова Шпицберген, Франца-Иосифа, Ян-Майен, Новая Земля, Медвежий, Колгуев и Вайгач. У берегов Азии — острова Ново-Сибирские, Врангеля, Де-Лонга.

Большая часть земель и островов северной полярной области не имеет постоянного населения вследствие суровости климата. Только летом приезжают сюда рыболовы и охотники за птицей и китами. На некоторых островах живут немногочисленные племена эскимосов.

История открытий и исследований северной полярной области начинается с легендарной экспедиции Пифея Марсельского, который, по преданию, за 3 века до начала нашей эры достиг острова Исландии. Позднее предприимчивые норманны открыли Гренландию. В XVI в. голландский мореплаватель Баренц открыл Шпицберген.

Трудность плавания в полярных морях мало способствовала развитию путешествий в полярные страны, и только в XIX столетии, когда исследователи поставили задачей открытие северного полюса, мы видим, как десятки отважных исследователей с разных сторон устремились в негостеприимные полярные моря. Большая часть экспедиций кончалась гибелью их участников. Из новейших экспедиций в северную полярную область следует отметить экспедицию Франклина (пропала без вести), затем Норденшельда, Нансена на корабле «Фрам», Де-Лонга на корабле Жаннета (погибла), Седова (погибла), Русанова (погибла), Брусилова (погибла), Пири и Свердрупа.

В 1909 г. Пири удалось достичь северного полюса. В 1923–1926 гг. северные полярные страны исследовал Амундсен — на аэропланах и дирижабле. В настоящее время большая часть северной полярной области белее или менее известна. Неисследованным остается лишь участок Северного Полярного Моря между Аляской и полюсом. Американский географ Гаррис предполагает, что здесь должен находиться большой остров вроде Гренландии. Амундсен дал название этому предполагаемому острову «Земля Гарриса».

Южная полярная область называется Антарктикой или Антарктидой, что значит «область противоположная Арктике». Как северная полярная область занимает крайний север земного шара, так южная полярная область находится на крайнем юге.

Исследования Антарктики начались лишь в XVI веке, но только в конце XIX столетия удалось установить, что Антарктика, в противоположность Арктике, представляет собой один большой материк, немного меньший Австралии. Материк этот покрыт высокими горами, погребенными под мощным покровом вечных льдов. На окраине материка есть несколько вулканов. Два действующих вулкана были открыты в 1840 г. английским исследователем Джемсом Россом и названы им «Тером» и «Эребусом».

следования Антарктики велись особенно интенсивно в начале нынешнего столетия. Эти исследования закончились открытием южного полюса в 1911 г. Роальдом Амундсеном. Из других, наиболее выдающихся исследователей южных полярных стран, следует назвать Беллинсгаузена, Жерлаша, Борхгревинка, Дригальского, Роберта Скотта (погибшего со своими товарищами на ледяном материке), Отто Норденшельда, Шарко и Шекльтона.

Примечания

1

Здесь я хочу говорить преимущественно о задачах «Следопыта» в кругу юной части его обширной аудитории. Конечно, я не хочу этим сказать, что молодежь и подростки являются большинством в этой аудитории, но, поскольку «Следопыт» — «журнал семейного чтения», юношество безусловно занимает значительное место в его читательских кадрах. А наша смена заслуживает внимательного рассмотрения ее интересов — в самую первую очередь.

Ю. Л.

2

Столица ассирийского царства, лежавшая на левом берегу р. Тигра.

3

Здесь — путь, полотно которого приподнято (на сваях, стальных или бетонных устоях) над сушей или водной поверхностью.

4

Теперь Запорожье и Кичкас разделяются расстоянием в несколько километров. (Ред.).

5

В изд. «ЗиФ» вышли следующие сборники Александра Сытина: «Брат Идола» (144 стр., ц. 1 р. 10 к.), «Мертвые Всадники» (144 стр., ц. 75 к.), «Стада Аллаха» (152 стр., ц. 95 к.). Для подписчиков «Всем. Следопыта» и «Вокруг Света» — скидка с указанной цены 30 %.

6

Барханы — холмы сыпучего песка, нанесенные ветром, меняющие свои очертания и положение под влиянием тех же ветров пустыни.

7

Линек — короткая веревка, служившая в царском флоте орудием телесного наказания.

8

Телесное наказание, введенное Петром I в сухопутных войсках; состояло в том, что через строй 100–300 человек солдат, вооруженных прутьями, вели осужденного, которого солдаты били по обнаженной спине.

9

Военное трехмачтовое судно, имевшее одну закрытую батарею

10

Нок — свободный конец реи (балки, привешенной к мачте и служащей для прикрепления паруса).

11

Впоследствии участник декабрьского восстания в 1825 г., сосланный в Сибирь. Автор «Записок декабриста».

12

Ситха — главный пункт бывш. русских владений на полуострове Аляска, в Сев. Америке.

13

Непригодное к плаванию судно, стоящее в гавани на мертвом якоре.

14

Небольшое двухмачтовое судно парусной эпохи.

15

Конторщик.

16

Легкое гребное судно с остроконечными носом и кормою.

17

Имеющий три батарейных палубы.

18

Камбуз — кухня.

19

Гичка — длинная узкая шлюпка с плоской кормой.

20

Кормовая часть верхней палубы.

21

Кондотьеры — предводители наемных войск

22

Кубрик — помещение для команды.

23

То же, что «в штаб Духонина» эпохи гражданской войны. Адмирал Макаров утонул под Порт-Артуром, при взрыве броненосца «Петропавловск».

24

А. Федоров.

25

В 1917 году «Аврора» стояла в ремонте у Франко-Русского завода.

26

Об экспедиции П. К. Козлова и его открытиях в свое время во «Всем. След.» были помещены подробные очерки, и потому здесь мы побудем повторять еще раз об этом.

Content

ВСЕМИРНЫЙ СЛЕДОПЫТ
1927 № 11

СОДЕРЖАНИЕ:

К ЧИТАТЕЛЯМ

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О «ВСЕМИРНОМ СЛЕДОПЫТЕ» и «ВОКРУГ СВЕТА»

ДНЕПРОВСКАЯ АТЛАНТИДА

ВЕСЫ ЖАЖДЫ

В БОЛОТАХ КАРЕЛИИ

КОРАБЛИ-РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

СДАНЫ НА МОСКОВСКИЙ ПОЧТАМТ:

СОВЕТСКИЕ СЛЕДОПЫТЫ

ОБО ВСЕМ И ОТОВСЮДУ

ДЕСЯТЫЙ ОКТЯБРЬ ЗА ПОЛЯРНЫМ КРУГОМ

КРЫША МИРА (Памир)

НАШ ОТВЕТ ЧЕМБЕРЛЕНУ

ПОЛЯРНЫЕ СТРАНЫ К карте на 4-й стр. обложки

Примечания