ВСЕМИРНЫЙ СЛЕДОПЫТ

1927 № 10

*

ЖУРНАЛ ПЕЧАТАЕТСЯ В ТИПОГРАФИИ

«КРАСНЫЙ ПРОЛЕТАРИЙ», МОСКВА, ПИМЕНОВСКАЯ, 16

□ ГЛАВЛИТ 87.434 ТИРАЖ 65.000

СОДЕРЖАНИЕ

Страна великанов. Научно-фантастический рассказ В. Афанасьева. — Сигнал бедствия. Морской рассказ Де-Вэр-Стэкпула. — Приключения полярной совы. Натуралистический рассказ А. Буткевича. — Великая Карма. Рассказ Вайта Мусташ из жизни современной Бирмы. — Карабаш — «Золотая Гора». Очерк из уральской горно-рабочей жизни М. Зуева-Ордынца (из краеведческих экспедиций «Всемирного Следопыта»). — Даешь лису! Юмористический охотничий рассказ В. Ветова. — Из великой книги природы. — Обо всем и отовсюду. — Шахматная доска «Следопыта». — Океания. Географический очерк Н. К. Лебедева к карте на последней странице обложки.

СПЕШИТЕ ПОДПИСАТЬСЯ

на «ВСЕМИРНЫЙ СЛЕДОПЫТ» до конца года! Все годовые подписчики, а также продлившие срок подписки до конца года, могут получить за дополнительн. плату: (320 стр.) за 90 коп. известн. роман Ф. ГЛАДКОВА «ЦЕМЕНТ» (в отдельн. продаже 2 р. 25 к.),

сборник юмористических рассказов МИХ. ЗОЩЕНКО (70 рассказов, 280 стр.) за 60 коп. (в отдельн. продаже 1 р. 10 к.) или обе книги за доплату 1 р. 50 к.

Книги высылаются с первым же (по получении денег) номером журнала.

В виду ограниченного количества экземпляров, правом на получение указанных книг пользуются только годовые подписчики, а также выславшие подписную плату до конца года не позднее 15-го сентября.

Доплата за книги, независимо от того, где была произведена подписка на «Всемирный Следопыт» (через почту, отделение центральных газет, экспедицию печати и т. д.), должна направляться только непосредственно в контору журнала: Москва, Центр, Псковский пер. д. № 7, Издательство «ЗИФ».

Наложенным платежом книги не высылаются.

ОТ КОНТОРЫ «СЛЕДОПЫТА»

Для ускорения ответа на ваше письмо в Изд-во, — каждый запрос (о высылке журналов, о книгах и по редакционным вопросам) пишите на ОТДЕЛЬНОМ листке.

При высылке денег обязательно указывайте их назначение на отрезном купоне перевода. При возобновлении подписки и при доплатах НЕ ЗАБУДЬТЕ указать на купоне перевода: «ДОПЛАТА».

При заявлениях о неполучении журнала (или приложений), при доплатах за подписку и при перемене адреса, необходимо прилагать адресный ярлык с бандероли, по которой получался журнал. За перемену адреса к письму надо прилагать 20 коп. почтовыми или гербовыми марками.

Адрес редакции и конторы «Следопыта»: Москва, Варварка, Псковский п., 7. Телефон редакции: 3-82-20. Телефон конторы: 3-82-20.

Прием в редакции: понедельник, среда, пятница — с 3 ч. до 5 ч.

Присланные по почте рукописи размером менее 1/2 печатного листа не возвращаются. Рукописи размером более 1/2 печатного листа возвращаются при условии присылки марок на пересылку.

Рукописи должны быть четко переписаны на одной стороне листа, по возможности — на пишущей машинке.

СТРАНА ВЕЛИКАНОВ

Палеонтологическая фантастика

Василии Афанасьева

Рисунки В. В. Силкина

От редакции.

Среди населяющих Патагонию племен кочевников-тагуэльчей, равно как и у живущих ближе к Андам потомков чилийских арауканцев-монсанеросов существует предание о народе великанов. Первые сведения о мифических патагонских великанах мы находим у самых ранних путешественников, посетивших Южную Америку, как, например, Педро-де-Сиеца (1541 г.), а в особенности — в мемуарах и донесениях миссионеров-иезуитов Стробля и Кордиеля, живших в Южной Америке (и, в частности, в Патагонии) в 1746 г. Местом пребывания народа великанов предания называли страну к югу от реки Рио-Санта-Крус до Пунта-Аренас; однако ученые исследователи Патагонии, интересовавшиеся «народом великанов»— в том числе Чарльз Дарвин — не обнаружили никакого племени гигантов. Надо заметить здесь же, что среди патагонских кочевников нередко встречаются индивидуумы, имеющие рост до 1,8 метра (по Ратцелю), а это обстоятельство, при свойственной патагонскому населению низкорослости (патагонец— от испанского слова «patagos» — коротконогий), быть может, немало способствовало возникновению легенды о великанах…

В своем дневнике («Путешествие на «Бигле») Дарвин сообщает, что ему удалось обнаружить на берегу реки Рио-Тересро (в Аргентине) череп гигантского mylodoria, при чем кости были так свежи, что, по анализу Рикса, содержали 7 % жировых веществ, и потому весьма вероятно отнести смерть животного к самому недавнему времени (Дарвин посетил Патагонию в 1832 году).

Несколько лет назад в одной из патагонских пещер на побережьи Великого океана было найдено до двадцати скелетов mylodon'a вперемежку с человеческими. Вообще же эта своеобразная пещера, очевидно, служила жильем для людей, у которых гигантские милодонты жили на положении домашних животных, о чем свидетельствуют, хотя бы, остатки сена, подстилки, перемешанной с хорошо сохранившимся пометом милодонтов, расколотые кости этого животного, повидимому, вываренные при изготовлении пищи. В пещере, кроме домашней утвари и других предметов обихода ее бывших обитателей, под тонким слоем песка обнаружено также много кусков кожи милодонта, покрытой буро-зеленым мехом, а с мездряной стороны— имеющей костяные бляшки особой формы. Кожа была сухая; но, намоченная в воде, она издавала запах разлагающегося вещества. Между прочим, проф. А. А. Борисяк (в своем переводе книги Э. Рей Ланкастера «Вымершие животные», где приводится вышеуказанное открытие) пишет: «…Возможно, хотя это и кажется невероятным, что милодонт еще и до сих пор существует в таких пещерах этой местности, куда не попадали культурные люди»… (проф. А. А. Борисяк: Э. Рей Ланкастер, «Вымершие животные». ГИЗ, Ленинград, 1925 г., стр. 118–121).

На основании этих данных автор рисует фантастическую картину сохранившегося в кратере потухшего вулкана первобытного оазиса — и приключения в этом замкнутом мирке героя рассказа, украинца Лавро Бригиды…

-------

I. Фонда[1]) Дель-Варто.

Фонда синьоры Амелии Дель-Варто — излюбленное пристанище матросов, грузчиков, рабочих-эмигрантов, кутящих гаучо (скотоводов), разных личностей без определенных занятий, даже просто портовых воров, — вообще того пестрого разноязычного сброда, который в поисках работы, либо сомнительных афер и легкой наживы наводняет зловонные переулки прибрежной части шумного Буэнос Айреса — столицы богатой земледельческой Аргентины.

Посетители фонды, промелькнув через прокуренные, грязные «залы» гостеприимного заведения, тают в бездонной тьме южно-американской ночи. Их заменяют новые посетители, галдящие на всех мировых языках.

Пожилая жирная креолка, донна Амелия, как изваяние богини Кали в индийской пагоде, неподвижно восседает за высоким прилавком буфета, и лишь ее черные мышиные глазки профессиональной кабатчицы с неподражаемой быстротой шныряют по всем углам и закоулкам фонды, во-время подмечая: то подозрительные симптомы в поведении двух гринго[2]), очевидно, намеревающихся удрать, не заплатив по счету, то закипающую ссору за столиком крепко подвыпивших ранчеро[3]), то появление нового, оглушенного гамом, посетителя, робко разыскивающего в тумане сигарного дыма и адского кухонного чада свободное местечко…

Соответствующий приказ глазами или легкий кивок в нужном направлении — и налаженные рычаги кабацкого механизма, в лице трех-четырех поблекших, ярко раскрашенных кельнерш и такого же количества неряшливых официантов с пробритыми проборами на лоснящихся от жирной помады черных головах, — уже юрко пробираются в соответствующем направлении, как ловкие щупальцы гигантского осьминога. Изредка, при невозможности мирно уладить возникший конфликт, или угомонить расходившегося буяна, опять-таки по безмолвному знаку «богини», на сцену появляется внушительная фигура «ливрейного» швейцара Чарли, одноглазого негра, кулачная слава которого известна далеко за пределами заведения Дель-Варто и прилегающих переулков…

Сегодня к группе кутящих гаучо[4]) присоединились два «гостя»: портовый вор дон Коранчо, жилистый проворный человечек, чрезвычайно вычурно и крикливо, по последней моде, одетый, и еще какой-то новый в кабачке субъект, по внешности и платью не то арриеро[5]), не то конный пастух-вакерос, а быть может, степной охотник.

Компания лениво выковыривает из блюда полуостывший жирный фидео[6]) и усердно тянет анизет, — так в заведении торжественно именуется обыкновенная аргентинская водка-кана, сильно сдобренная анисом и сахаром.

Хмель и духота сковывают языки подвыпивших степняков, и только неугомонный дон Коранчо, умышленно длинно, поминутно гадко хихикая, рассказывает скабрезные истории, рассчитывая завлечь компанию в какой-нибудь портовый вертеп и там обобрать…

Странный контраст с костюмом аргентинского ковбоя, с коричневым тропическим загаром представляют голубые глаза, коротко стриженые белокурые волосы и длинные, опущенные вниз, усы другого «гостя» веселящейся компании. Кажется, перенеси это характерное лицо за тысячи километров в захолустье колоритной украинской деревеньки, с ее белыми хатами и черешневыми садами, — и вместо прожженного южно-американского атторонте[7]) перед зрителем явился бы какой-либо мирный, флегматичный Остап или Ничипор. Впрочем, имя этого человека Лаврентий или Лавро Бригида. Он — подольский крестьянин, когда-то, много лет назад эмигрировавший в Аргентину, застрявший здесь, а теперь представляющий ту подозрительную, даже опасную с точки зрения аргентинского виджилянте[8]) личность, которую во славу порядка и законности надо ловить и водворять либо в свинцовые рудники, либо на осушку болот океанского побережья. Вообще — «изолировать»…

Неожиданное происшествие надолго прекратило разглагольствования дона Коранчо: сосед Бригиды, наклонившись за оброненной трубкой, вдруг уставился на широкий кожаный пояс украинца и заорал:

— Вот так штука! Из какого, чорт побери, барана ты сшил свой тирадоре?

Бригида, самодовольно посмеиваясь в усы, неторопливо расстегнул пряжки и небрежно бросил пояс на стол.

— Держу сто пезо[9]) против одного, — сказал, он позевывая, — что ты не видел и никогда не увидишь такого «барана».

Пояс переходил из рук в руки. Он был сшит из одного куска толстой шкуры, на внутренней стороне которой вросли костяные шишки оригинальной формы, а на лицевой кое-где сохранился густой, зеленый с проседью мех.

— Что же это за зверь? Тапир? Бизон?.. Да говори же, чорт!

Бригида махнул рукой и упрямо отвернулся: не стоит, мол, рассказывать…

Однако, компания с пьяным упорством накинулась на украинца, и после долгих пререканий он согласился рассказать историю диковинного пояса, заявив тут же, что вряд ли ему кто-нибудь поверит.

Потребовали еще «анизет» — и Бригида начал повествование.

II. Рассказ охотника.

Лавро говорил довольно хорошо на испорченном испанском языке аргентинских креолов, говорил сначала как-то нехотя, но постепенно вспышки воодушевления стали все чаще оживлять его лицо, а когда в воспоминаниях возникали особенно ярко картины пережитых приключений, в сухую трескотню галльских словосочетаний проскальзывали тягучие переливы украинских слов, иногда целые фразы, которые он не трудился переводить, ибо слушатели, увлекаясь рассказом не менее Бригиды, угадывали смысл сказанного… Даже дон Коранчо, этот трусливый мелкий плут, дитя грязной помойки огромного международного порта, и тот минутами терял мину презрительной недоверчивости и с живым вниманием следил за похождениями странного атторонте.

Чувствовалось, что этот светлый, твердый взгляд не раз в дебрях девственной пампы[10]) скрещивался с взглядом притаившейся золотисто-пепельной пумы, что эта сухая мускулистая рука бронзовой статуи не могла дрогнуть в смертельной борьбе за жизнь, а шрамы и рубцы на теле получены именно при тех жутких обстоятельствах, о которых так просто повествовал рассказчик.

Восемнадцатилетним робким увальнем, не видевшим ничего, кроме родной Кушпыровки да соседнего торгового местечка в глухом захолустье Подольской губернии, Бригида попал в Аргентину, соблазненный рассказами родственника-односельчанина, неоднократно ездившего на заработки в Южную Америку.

Как во сне, перед очарованным взором простодушного юноши замелькали невиданные картины: шумная, нарядная Одесса, огромный океанский пароход «Отавия», сказочные бело-кружевные дворцы Босфора, цветущие острова Архипелага, изменчивая бирюза Средиземного моря, и вдруг — мрачная, жуткая громада Атлантического океана обступила со всех сторон пароход, надолго закрыв сушу от испуганных взоров тоскующего парня. Животный ужас сковывал его члены, когда, уцепившись за толстые медные перила бортовой решетки, с замирающим сердцем, жмурясь и вздрагивая, он отдался могучим вздохам, плавно колебавшим необъятно широкую грудь водяного гиганта. Много дней и ночей длилось это путешествие Бригиды, который невольно чувствовал себя жалкой сухопутной букашкой, уносимой потоком на обломке ветки.

Ступив, наконец, на твердую почву, хотя и чужого и страшного города, он облегченно вздохнул. Просыпаясь ночью, даже смеялся, радостно чувствуя, что пол под ним не рушится в бездну, что зеленый глаз иллюминатора не подмигивает злорадно, зарываясь в волну, и кругом все стоит прочно на месте, не пошатываясь и не поскрипывая от ужаса.

С первых же дней парню не повезло на чужбине: его покровитель, родственник-односельчанин, как раз накануне отъезда артели на работу был на смерть задавлен трамваем, и осиротевший Лавро вместе с артелью, оставшейся без руководителя и «старосты», отправился в далекое западное имение. Впрочем, с этим первым местом службы соединялись хорошие воспоминания: привычная работа в поле, здоровые условия жизни. Минутами можно было даже чувствовать себя как бы дома, на Кушпыровской ниве: кругом слышалась родная речь, мелькали знакомые лица, на черноземах привычно колосилась пшеница, но… стоило взглянуть на буланых рослых быков с черной полосой вдоль спины, запряженных «не по-нашему» — восьмериками в многолемешные плуги, на широкополую шляпу и пестрорасшитую куртку карреро[11]), подъезжавшего в полдень к рабочим на высокой скрипучей повозке с бочками воды, либо взглянуть влево, где, закрывая горизонт, лиловели в тумане, блестя белыми шапками, неприступные Анды, — и снова остро колола тоска, хотелось «до дому»…

Не выдержав этой тоски, Бригида через год оставил место и отправился на родину. В поезде его дочиста обокрали— и с этого момента начались его многолетние скитания по Южной Америке.

Карта Патагонии. В нижней части, слева, полукругом обведен тот район, где скитался Лавро Бригида.

Вот они — эти невеселые страницы жизни: тяжелый труд сезонного рабочего на молотилках, на прокладке железнодорожных линий, на дренажных каналах, в промежутках — скитания по дорогам, в вечном страхе перед недремлющим оком степных жандармов, устраивавших охоты за бродячим людом… Потом — знакомство с бандитами — суровая школа той среды людей-хищников, где ножовая расправа применяется по всякому поводу, где надо спать и есть в «запас», вообще — приспособить свой организм и образ жизни к привычкам шакала… Потом несколько месяцев кошмара аргентинской каторги… Свинцовые рудники, где голод, надрывная работа, «отдых» в зараженных казармах и ежечасные жестокие побои в полгода превращают здорового, смелого парня в трусливую, жалкую собаку, дрожащую от окрика стражника. Бригида и другой каторжник, голландец Питер Ван-Флит, убили стражника и, забрав его оружие, бежали в Чилийские Анды, некоторое время бродили в горах, а когда миновала опасность погони, спустились на равнину…

Был август — начало лета в тех местах. Пампа роскошно цвела, вытягивая из жирной, шоколадной, вязкой земли огромные, в рост всадника, стебли сочных трав, исступленно сплетшихся в борьбе за солнце для своих сочных листьев и до головокружения пахучих цветов… Приходилось прорубаться ножами в этом растительном хаосе или пользоваться попутными звериными тропами, все время напрягая внимание, чтобы не быть застигнутым врасплох нападением пумы или змеи.

Питались яйцами, даже птенцами особенно многочисленных диких уток «намо», гнезда которых усеивали побережья ручьев и болот. Стрелять без крайней необходимости было опасно, — напуганные беглецы, даже в дебрях этого «кампо вирген»[12]) считали себя досягаемыми для пронырливых жандармов.

Наконец, замученные полчищами мс-скитов и свирепых древесных клещей, стосковавшиеся по костру, жареной дичи и, главное, по крепкому, спокойному сну, бродяги решились оставить заросли пампы и вступили в лесистые предгорья Андов. Здесь Лавро лишился спутника: голландец, мучимый припадком малярии, был оставлен Бригидой у костра, а когда, через несколько часов, нагруженный свежей дичью Лавро вернулся к лагерю, он нашел лишь груду окровавленного тряпья и обглоданные, растасканные, кости товарища. Наскоро отыскав среди этих жутких остатков кровавого пира пумы револьвер, которым несчастному Ван-Флиту, очевидно, не удалось воспользоваться, Лавро поспешил покинуть опасное место и продолжал один трудный путь к югу.

III. Зеленый гигант.

Ранним утром с неразлучной винтовкой за плечом Бригида брел по глубокому ущелью, прорытому в скалах небольшой, быстрой патагонской речкой. Вчера он выследил стадо гуанако, но животные чуяли его по ветру и все время уходили к югу. Лавро спустился в ущелье, думая опередить стадо и подкрасться к нему против ветра.

Бригида, из рассказов опытных, бывалых охотников знал, что гуанако — так называемый «верблюд нового света» — является диким представителем давно прирученных человеком остальных представителей того же семейства: ламы, пако (или алпака) и викуньи. На всем протяжении Анд — от Перу до Огненной Земли — и, главным образом, в Южной Патагонии, охотники встречают это своеобразное, красивое животное, покрытое на спине, груди и боках густым руном, переходящим на голове и остальной части туловища в более короткую шерсть, черную на хребте, буро-коричневую на боках и светлопесочную, даже белую на животе, груди и внутренней стороне ног.

Охотники рассказывали Лавро, что патагонцы охотятся на гуанако обычно верхом, так как на ровном месте лошадь без труда настигает бегущее стадо. Выследив стадо, патагонцы оцепляют определенный район веревкой, перевитой яркими лоскутьями и укрепленной на вбитых в землю кольях. Затем, вооружившись «болла» — тяжелыми чугунными ядрами на длинных ремнях, — всадники атакуют стадо, стараясь загнать его в оцепленный район. Окруженные конными охотниками и пестреющим всеми цветами радуги веревочным барьером, внушающим стаду ужас, гуанако собираются в одном месте, при чем вожак и другие самцы стада пытаются защищаться, брыкаясь задними и передними ногами, или плюются, подобно верблюдам старого света. И тут начинается кровавая бойня. Охотники методически, не торопясь убивают все стадо, разбивая «болла» головы животных, а затем прирезывая их ножами.

Этот зверский способ охоты возбуждал в Бригиде отвращение и негодование. Как истый охотник, он любил состязаться с дичью, перехитрить ее и вообще смотрел на охоту, как на искусство, сравнительно мало ценя предоставляемые ею материальные выгоды.

Предстоящая охота волновала и увлекала его. Лавро знал, что пешему охотнику-одиночке очень трудно подойти к стаду, потому что животные необыкновенно осторожны и пугливы, и подбираться к ним приходится поэтому с величайшими предосторожностями. Он охотился на гуанако не первый раз и знал применяемые туземцами-патагонцами уловки. Подойдя достаточно близко, охотник ложится на землю и начинает поднимать вверх то ногу, то руку, то винтовку — вообще, производит какие-нибудь странные телодвижения. Гуанако чрезвычайно любопытны: заметив на своем пути странно двигающийся предмет, все стадо, вслед за вожаком, вытянув вперед головы, с бессмысленно выпученными глазами, напряженно поматывая поднятыми хвостами, крадется к интересному явлению, совершенно забывая про опасность.

Лавро был убежден, что, придерживаясь такой тактики, он не только может выбрать для выстрела любое животное, но и успеет сделать не менее пяти выстрелов, прежде чем гуанако сообразят, что попали в ловушку. Думая об этом, он по временам, выбрав удобное место, взбирался на плоскогорье и, осторожно выглядывая из-за низкорослых, стелющихся по земле кустов, зорко всматривался вдаль. Унылая, типичная для Патагонии местность, пересеченная низкими холмами, покрытая кое-где лишь чахлыми кустами и грубой травой, расстилалась, насколько хватал глаз, а с северо-запада окаймлялась далекими горами. По грязно-голубому небу мчались клочковатые грузные облака, гонимые однообразно-ровным, «ноющим» ветром — тем постоянным ветром Патагонии, который, как говорят, мешает вырастать высоким деревьям и клонит с упорной настойчивостью все растения в одну сторону — к северо-востоку…

Бригида, привыкший за многие годы скитаний по степи к одиночеству, все же испытывал неприятное чувство от унылой картины, а главное — от надоедливого, ровного зудения холодного ветра. Внизу, в ущелье было веселее: высокие отвесные стены скал защищали речку от ветра, и она, хлопотливо ворча и булькая среди огромных, сточенных глыб камня, то рассыпалась тысячами сверкающих в луче солнца улыбок, то мрачно хмурилась, когда солнце пряталось в налетевшее облако. Множество мышей с тонкими ушами и нежным мехом, совершенно не пугаясь человека, деловито суетились по обрыву, очень забавно приседая на задние лапки, что-то высматривали и вынюхивали, задрав вверх острые мордочки, охорашивались или дрались, гоняясь друг за другом.

Бригида присел на камень, чтобы отдохнуть и закусить. Большой слепень пулей налетел на охотника и стал выбирать место, куда бы он мог вцепиться своим обжигающим жалом. Зная по опыту неприятные последствия такого укуса, охотник живо вскочил и, сдернув с головы войлочную шляпу, стал обороняться от насекомого. В тот момент, когда, сбитый ударом шляпы, слепень закружился в песке, а торжествующий Бригида раздавил назойливого летуна, странный, похожий на птичий, скрипучий звук поразил слух охотника. Это не было ржание патагонского ибиса или глубокий утробный клекот грифа. Это было не то хрюканье, не то стрекотание. Звуки приближались. Бригида, хорошо знавший немногочисленных патагонских птиц, ни одной из них не признал в этих странных звуках. Схватив ружье, он осторожно побежал к тому месту, где река круто поворачивала на север. Он был уже почти у поворота, как вдруг…

Как вдруг из-за полукруглой вершины большого валуна, закрывавшего песчаную отмель берега, неожиданно вынырнула голова гигантского невиданного зверя. И зверь и человек замерли в недоумении, рассматривая друг друга.

Зверь, выпучив круглые, блестящие как бусы, янтарно-желтые глаза, с шумом втягивал в себя воздух, при чем влажный черный кончик его мягкого носа слегка шевелился, подрагивая белыми усами, а темно-зеленая с проседью шерсть медленно вздыбилась на затылке, открыв розовые, просвечивающие края маленьких ушей. В следующий момент Бригида со всех ног мчался вдоль берега от опасного места, не решаясь остановиться и судорожно сжимая обеими руками винтовку. Когда в полукилометре от камня, охотник принудил себя замедлить бег и оглянуться — все было спокойно. Так же гулко ворчала река, так же суетились мышиные полчища по обрыву, а по небу неслись хороводы облаков, сталкиваясь и. разрываясь в причудливом танце. Лавро перевел дух… Полно, не померещилось ли ему? Не сон ли он видел?

Но разве мог присниться ему такой зверь? Как ни коротко было мгновение, когда над камнем показалась эта гигантская голова, все же зоркий взгляд охотника с точностью фотографического аппарата запечатлел все ее невиданные детали. Сомневаться было трудно. Но что же это за зверь? Медведь?.. Лев?..

Бригида видел в зверинце Буэнос-Айреса и медведей и львов, а со всеми животными Южной Америки — от тропиков до холодного юга — ему приходилось неоднократно сталкиваться во время многолетних скитаний, но такого огромного зверя он никогда и нигде не видел и ни от кого не слыхал, что такие где-либо водятся. Судя по высоте камня у речной излучины и по величине головы, животное могло иметь около четырех метров высоты. Каковы же должны быть его лапы, его корпус, пасть, зубы, и какое ружье нужно для боя с таким чудовищем?

Лавро с презрением взглянул на свою скорострельную винтовку, вытащил обойму, высыпал на ладонь пули и усмехнулся: даже если влепить все семь пуль в этого гиганта, то вряд ли такие детские игрушки причинят ему вред… Он постепенно успокоился и задумался. Инстинкт охотника толкал его назад, к загадочному камню, но благоразумие человека, видавшего виды, советовало поскорее убраться подальше.

Однако жажда неизведанного приключения превозмогла благоразумие, а мысль, что зверь не бросился на него и даже не пытался преследовать, убедила Лаврентия, что при всей своей силе и громадных размерах, животное или трусливо, или добродушно, а быть может, то и другое вместе. Так или иначе, охотник решил возвратиться. Осторожно подкрался к камню, все время придерживаясь теневой стороны обрыва, и, не доходя до речной излучины, взобрался вверх по крутому склону.

За поворотом река снова извивалась по дну ущелья, уходя вдаль к высоким, окутанным туманом, горным громадам. Нигде, ни внизу, ни на плоскогорьи, не видно было загадочного зверя, и не слышалось никакого подозрительного шума, похожего на его скрипучее хрюканье.

IV. По таинственному следу.

Лавро осторожно спустился вниз, по ту сторону огромного валуна, над которым он увидел голову зверя. Нет, ему не приснилось это чудовище! На сыром, гладком песке, кое-где испещренном разноцветными камушками и раковинками, вдавились тяжелые, огромные следы невиданной формы. Очевидно, животное ходило на задних ногах. В каждом следу спереди явственно отпечатались три огромных когтя. В одном месте зверь, повидимому, присаживался, так как приблизительно в полутора метрах от следа песок сильно вдавился тупым овалом: без сомнения, то был отпечаток короткого твердого хвоста, не прикасавшегося при ходьбе к песку.

Бригида, тщательно исследуя побережье, все более убеждался в том, что гигантское животное, прошедшее здесь каких-нибудь полчаса назад, было не похоже ни на одно из виденных им, что это животное, несмотря на свои размеры и соответствующую им силу, было мирного, даже, пожалуй, трусливого нрава, что встреча с охотником заставила эту неуклюжую тварь обратиться в стремительное бегство, о чем свидетельствовали глубокие рытвины в песке, оставшиеся от мощного бега, при котором трехкоготные лапы не касались пятками почвы. Только на расстоянии километра от камня бегущий след постепенно переходил в отпечатки всей ступни, то-есть в более спокойный шаг; тут же, невдалеке, зверь снова присаживался на корточки, однако не рискнул возвратиться и продолжал отступление вверх по течению речки. Украинец, увлеченный желанием во что бы то ни стало поохотиться за неслыханной дичью, последовал в том же направлении, забыв и про стадо гуанако и про давно миновавший час завтрака.

Неутомимо преследуя зеленого гиганта, делая короткие остановки лишь для сна и попутной охоты, чтобы утолить голод, Бригида на пятый день похода почти достиг конца ущелья и тех огромных отвесных скал, с которых, по всей вероятности, брала начало речка, о чем свидетельствовал приближавшийся с каждым шагом рев водопада и усиливавшаяся мощь течения. Рокочущие струйки воды, пенясь и закручиваясь злыми змейками, долбили углубления встречных камней, извивались, следуя причудам русла, прихотливо сворачивавшего то вправо, то влево. Хотя у берега было очень мелко, но приходилось обходить обломки скал, преграждавшие иногда песчаную отмель, так как не было возможности, даже придерживаясь за скалы, сделать хоть шаг против течения. Кое-где смятые и как будто срезанные верхушки прибрежных низких кустарников свидетельствовали о том, что прошедший здесь недавно гигант пытался утолить голод, но, очевидно, растительность ущелья не была ему по вкусу. Сорванные и изжеванные ветки обильно устилали землю.

Но вот обойден последний извив причудливой речки. Стены скалистого коридора раздались и обступили небольшую котловину, прегражденную с противоположной стороны, как стенами гигантской крепости, могучим горным массивом.

Из середины этого грандиозного барьера, через глубокую щель, не более 20–30 метров в ширину, с высоты приблизительно 150 метров ринулся вниз седой растрепанной лавиной, весь в колеблющемся перламутровом тумане бесчисленных радуг, каскад воды, образуя под собой неистово клокочущее овальное озеро. От рева водопада в этом каменном мешке стоял такой потрясающий гул, что Бригида, выйдя из ущелья, остановился ошеломленный. Через мгновение, почувствовав, что он промок до костей от насыщавшей воздух мельчайшей водяной пыли, охотник поторопился заткнуть ствол винтовки и оглянулся.

Песчаная отмель узкой белой лентой окаймляла берег озера, упираясь в отвесные скользкие скалы, кое-где поросшие мокрым мохом и лишаями. Но итти по этому зыбкому узкому бордюру было невозможно, потому что края размокшего песка, расползаясь под ногой, стремительно съезжали в мчавшийся водоворот озерной пучины. Да и к чему итти вперед, если очевидно, что не только тяжелый гигантский зверь, но даже небольшая, ловкая и легкая собака не могла бы пройти по краю озера: значит, не этой дорогой пошел зверь, если, конечно, он не свалился в озеро, мигом разбившее даже его могучее тело в этой чудовищной водяной мельнице.

— Пошукаем[13])! — пробормотал Лавро и внезапно, инстинктивно почувствовал, что где-то рядом, быть может, в ревущей у ног водяной бездне, или в изгибе мокрых скал, но близко, близко притаилась неминуемая смертельная опасность…

Он не был трусом, но любил жизнь, и эта любовь к жизни вызывала в нем сейчас ту сковывающую движения жуть, которую он не раз испытывал под взглядом невидимой в заросли, притаившейся перед прыжком пумы… Сердце короткими сильными ударами молотом стучало в груди, за ушами давил звенящий напор крови, а все мускулы оледенели в судорожном напряжении…

Страшный удар по голове свалил украинца с ног… В быстро сгущавшемся мраке перед глазами мелькнула огромная волосатая туша и навалилась на грудь… Лавро потерял сознание…

V. В стране великанов.

Быстро бежит голубой прозрачный Буг, закручиваясь ямками мелких водоворотов. Налево у плотины хлопотливо шлепают вальки моющих белье баб, скрипит телега и звонка в неподвижном воздухе раздается высокий тенор, покрикивающий на волов:

— А…ття! А…ття! Дурный! Псс…со! Песо!

Старик Прокоп лениво тянет сверкающий канат ветхого парома, а на пароме сгрудилась белым пятном группа косарей… За Бугом, по склону крутого обрыва ласточкиными гнездами прилепились белые хатки Кушпыровки, лениво попыхивающие в прозрачное небо желтыми дымками из труб. Оттуда вкусно пахнет горячей паляницей и поджаренной копченой грудинкой…

Лавро открыл глаза. Он лежал на мягкой сочной траве, и первое, что бросилось ему в глаза, был ползущий на четвереньках совершенно голый смуглый ребенок, казавшийся несообразно огромного росту. Равнодушно, точно в полусне, следя за движениями ребенка, Лавро повел глазами вправо — и сразу очнулся. Невдалеке, присев на корточки, аппетитом уплетали траву два гигантских темно-зеленых с проседью зверя. Короткие, согнутые в коленях задние ноги, поддерживали массивный суживающийся к плечам корпус. Передние лапы с обезьяньими пальцами, кончавшиеся длинными ногтями, были в постоянном движении: они то загребали охапку травы, то почесывали в разных местах огромное тело, то шевелились бесцельно в воздухе, делая преуморительные движения. Тяжелые челюсти, чавкая, быстро и непрерывно жевали под шевелившимся седоусым черным носом. Не меняя положения корпуса и не переставая жевать, зверь то и дело вертел головой, озираясь во все стороны равнодушным взором янтарно-желтых, блестящих, неподвижных как бусы глаз, и при этом густая короткая грива на затылке дыбилась, открывая розовые кончики маленьких ушей. Короткий голый обрубок черного глянцевитого хвоста крючился и вилял из стороны в сторону от явного удовольствия, доставляемого зверю процессом пищеварения.

Оба гиганта производили впечатление самых миролюбивых тварей… Вот один сделал два-три грузных переваливающихся шага, приблизился к другому вплотную и потянулся к нему мордой, не переставая жевать и тяжко вздыхая от трудов праведных другой, хрюкнув, отстранился корпусом и выставил вперед одну переднюю лапу: «Не подходи, мол, я страшно занят!»

Первый вильнул хвостом, недоуменно оглядываясь, почесал спину и вдруг, выкинув из огромной пасти длинный, липкий, оранжевого цвета язык, деловито стал облизывать сбою черную ладонь. Эта сцена была так забавна, что Бри-гида расхохотался, но тупая ноющая боль сдавила затылок, луг со зверями и огромным младенцем закачался перед глазами, а в ушах зашумели тысячи оглушительных колес… Через минуту, придя в себя, Лавро ощупал голову: она была плотно обвязана мокрой повязкой из грубой ткани. Он попытался встать, но, чувствуя страшную боль в голове и звон в ушах, с величайшим трудом мог лишь приподняться на локте и и медленно оглянулся.

Впереди, за широкой полосой цветущего сочного луга тянулась полоса леса, а за лесом туманным амфитеатром громоздились далекие скалы. Сзади, шагах в двадцати, в отвесной гранитной стене чернел вход в пещеру. Около пещеры, на длинной каменной скамье с высеченным странного рисунка орнаментом, сидел удивительный человек. Это был великан, даже в сидячем положении превышавший рост взрослого мужчины. Тело его, едва прикрытое темно-зеленой звериной шкурой, было коричнево-красного цвета. Жесткие седые волосы и борода окаймляли львиной гривой довольно привлекательное лицо с небольшими, живыми, близко к переносице сидящими глазами.

Старик строгал кусок дерева каким-то странным снарядом — не то ножом, не то напилком, сделанным, как показалось Лавро, из латуни. Заметив, что охотник шевелится, старик поднялся. Да, это был настоящий великан — двух с лишним метров высоты — с прекрасной, сухой, мускулистой фигурой, несколько сгорбленной от старости, но еще гибкой и могучей. Подойдя к Бригиде, он наклонился над ним и не по росту тихим и странно тонким голосом спросил что-то на непонятном языке, в словах которого, очевидно, преобладали согласные буквы.

Старик-великан подошел к Бригиде, наклонился над ним и не по росту тихим и странно тонким голосом спросил что-то на непонятном языке…

— No comprende[14])! — ответил Бригида на аргентинском наречии, затем, в свою очередь, задал старику несколько вопросов: где он, что с ним сделали, почему у него болит голова?.. Повторил вопросы на ломаном французском, английском и немецком языках, даже, подумав, заговорил по-украински, но убедился, что его не понимают.

Дружелюбное поведение великана ободрило Лавро. Он знаками объяснил, что ему хочется пить, что у него очень болит голова и лежать неудобно, а хочется сесть. Все это старик, очевидно, понял, так как, сходив в пещеру, принес большую глиняную чашку, украшенную теми же орнаментами, что и скамья перед пещерой. В чашке была ледяная вода и плавали неизвестные Лавро мягкие коренья приятного запаха, но горькие на вкус. Когда охотник напился, старик из той же чашки намочил обвязывавшую его голову ткань, затем осторожно и легко поднял его подмышки, отнес к пещере, посадил на скамью. Сам сел рядом и с видимым любопытством искоса стал разглядывать Лавро, в особенности — его платье. Даже потрогал большим коричневым пальцем алапаргаты[15]) и толстые ботинки конской кожи, в которые был обут охотник.

И Бригида рассматривал своего соседа. Внимание украинца привлек предмет странной формы — камень с продолбленным вверх ушком, висевший на шее старика на тростниковой бечевке. Когда Лавро протянул было руку к этому предмету, великан вдруг вскочил и, яростно замахнувшись огромным кулаком на испуганного охотника, быстро проговорил какую-то длинную фразу. Тотчас же успокоившись, он снова сел, но зажал в кулак висевший на шее камушек и, подняв вверх большой палец свободной руки с выражением торжественной важности, даже слегка зажмурившись, произнес одно слово:

— Аталдатл!

Ребенок, между тем, ползал за двумя пасшимися зверями и весело смеялся, когда неуклюжие Лари при его приближении переваливались, издавая скрипучее хрюканье, и уходили в глубь луга. Сбоку, из-за поворота скалистой гранитной стены несся непрерывный шлепающий треск, принятый Лавро в полусознании за звук бабьих вальков на родном Буге. Боль в затылке постепенно уменьшалась, Лавро почувствовал голод и объяснил это знаками. Старик снова вошел в пещеру, вынес большую круглую лепешку («Совсем вроде нашей мамалыги!» — подумал Лавро) и огромный ломоть жареного мяса. Все это было пресно и, как ни объяснял Лавро, что «треба посолыты», — старик ничего не поняв. Пришлось есть пресную тягучую лепешку и пресное, жирное, довольно грубое мясо с неприятным привкусом.

Поев и напившись воды, Бригида попробовал встать и сделать несколько шагов. Это, несмотря на головокружение и боль в затылке, удалось. Ему захотелось заглянуть в пещеру, повидимому, служившую жилищем старику. Но великан повелительным жестом остановил его, объяснив знаками, что туда ходить не разрешается.

Тогда Лавро пошел по направлению к лугу. Старик последовал за ним на некотором расстоянии. Кроме виденных двух зверей, на этом лугу вдали паслось еще много таких же созданий. За выступом гранитной стены открывался вид на большое озеро. Вдоль озера тянулась широкая каменная набережная, окаймленная отвесной стеной гранитных утесов. В утесах темнели кое-где входы в такие же пещеры, какую занимал старик.

В полукилометре от места, где стоял Бригида, скалы выступали наподобие высокой башни, украшенной странными изваяниями и орнаментами, между которыми сквозило множество больших и малых отверстий, похожих на окна или, вернее, балконы, — все отверстия выходили на плоские выступы, вроде каменных платформ. Против этого природного гранитного небоскреба на озере виднелось неуклюжее сооружение, сложенное из грубых глыб камня, и от сооружения неслись через водную гладь те шлепающие звуки, на которые Бригида уже раньше обращал внимание.

Дальняя сторона озера терялась в туманной заросли, ограниченной теми же высокими скалами.

Вдоль озера тянулась каменная набережная, окаймленная отвесной стеной. В одном месте скалы выступали наподобие башни с множеством отверстий. Против этого природного небоскреба на озере виднелось неуклюжее сооружение…

По набережной бегало и играло много огромных детей, очевидно, различного возраста. Мысленно прикинув расстояние, Лавро решил, что двое-трое таких малюток могли бы здорово поколотить его, сильного со стальными мускулами мужчину. Несколько взрослых великанов, очевидно, занятых работой, поспешно переходили от здания на озере к пещерам и обратно, перенося на плечах какие-то тяжелые предметы. Все они были одеты в такой же меховой костюм, как и старик.

— Гм! — проворчал Лавро. — Дитей богацько, та де-ж бабы заховалыся[16])?

Он попытался объяснить свои недоумения старику, и притом столь выразительными приемами, что тот, наконец, догадался и, ткнув пальцем по направлению к гранитному небоскребу, произнес все то же слово:

— Аталдатл!

— Чудно! — подумал украинец. — Неужели все их жинки и дивчата живут в той башне? А кто же занимается хозяйством— шьет, обед варит?

Старик не позволил Лавро итти дальше по набережной, и тот понял, что он пленник, что старик приставлен к нему сторожем, что странный народ великанов, населяющий эту местность, считает почему-то его, Лавро Бригиду, «поганым». Иначе он не мог объяснить себе запрещение старика войти в его пещеру и даже приближаться к жилищам прочих соплеменников.

До вечера в положении Лавро не произошло никаких перемен. Пить и есть старик давал ему сколько угодно, относился к пленнику со своеобразным благодушием, но не разрешал далеко отходить от пещеры и почему-то воспротивился желанию Лавро снять повязку и промыть рану на затылке.

К вечеру воздух засвежел, от озера поднялся молочный туман.

Со стороны луга раздалось многоголосое скрипучее хрюканье, и земля задрожала от приближавшегося топота. В вечерних сумерках мимо пещеры потянулась вереница медленно, в перевалку выступавших зверей. Стадо было велико и проходило долго. За последними животными шел пастух-великан, вооруженный толстой, заостренной на конце дубиной, которой он колол мохнатые спины отставших гигантов. Те, хрюкая, почесывали уколотое место передними лапами и прибавляли шагу, но некоторые принимались артачиться: падали на четвереньки, брыкаясь задними ногами, или, широко разевая пасть, издавали частое стрекотание и, размахивая передними лапами, лезли грудью на пастуха. Тот, нисколько не смущаясь, без всякой пощады снова колол их в брюхо, в грудь, куда попало, либо изо всей силы колотил увесистой дубинкой по голове, и мохнатые буяны быстро смирялись.

Когда топот стада замер вдали, а в небе зажглись сияющие звезды, старик вынес из пещеры охапку сена, бросил ее на скамью, потом притащил тяжелую огромную шкуру зеленого зверя и знаками приказал пленнику лечь спать и укрыться шкурой.

Несмотря на необычайную обстановку и неприятный запах, распространяемый тяжелой звериной шкурой, Лавро почти мгновенно заснул.

VI. Могила великанов.

Лаврентию снилось, что он, лежа на шкуре зеленого зверя, летает по воздуху над озером. Солнце ярко светило в глаза странным колеблющимся светом, но вдруг приплыли черные тучи, подул сильный ветер, и шкура стала принимать вертикальное положение, резко поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. Крепко вцепившись в зеленый мех, охотник каждое мгновение рисковал сорваться со страшной высоты в воду, то вниз головой, то, наоборот, вниз ногами, мысленно решая, что падать лучше вниз ногами… Потом ветер стих, шкура низко спустилась над мрачными шумящими волнами озера, стало очень холодно, и Бригида проснулся.

Ни зеленого луга с пасущимися зверями, ни пещеры, ни старика-великана— ничего из окружавшей вчера охотника картины…

Встревоженный Бригида, не обращая внимания на боль в затылке, вскочил и оглянулся: сзади была скалистая стена, иссеченная странными орнаментами, с полукруглым вверху отверстием двери посредине. Сама дверь, сколоченная из необтесанных толстых бревен, была заперта. Скалистые стены имели форму вогнутого полукруга и окаймляли обширную площадку, или террасу. Впереди, за краем площадки, с того места, где стоял охотник, ничего, кроме неба, не было. видно, а когда он шагнул вперед, неожиданно развернулся вид на необъятное пространство моря.

Недоумевая все больше и больше, Лавро осторожно подошел к самому краю площадки и, невольно вздрогнув, отшатнулся: на страшной глубине, внизу, среди черных точек прибрежных скал метался грозный седой прибой, доносясь до верха чуть внятным рокотом. Долго смотрел пленник в эту непрерывно двигавшуюся бездну, стараясь разгадать, для чего новым хозяевам-великанам понадобилось засадить его в эту воздушную тюрьму?

Он только, смутно догадывался, что эта площадка является частью гранитного небоскреба, выходившего, очевидно, передним фасадом на набережную и озеро, а задним фасадом, — так сказать, «черным ходом» — обращенного к морю.

Значит, эта водяная необъятная ширь— Великий океан! В этом не могло быть сомнений: злополучная речка, заведшая его в эти дебри, прорезала Патагонское плоскогорье в направлении с северо-запада на юго-восток.

Он проникся невольным уважением к тем титаническим усилиям, вероятно, многих поколений великанов, которые продолбили в скалах все эти муравьиные ходы и полукруглую огромную террасу над океаном.

— Вот так Аталдатл! — проговорил Лавро, вспомнив слово, которое старик-сторож связывал с этой частью города великанов.

— Аталдатл… — ответил откуда-то тихий голос, заставив Бригиду вздрогнуть от неожиданности. При беглом осмотре террасы ему показалось, что он здесь один. Однако он ошибся: на террасе были еще живые существа: в углублениях или нишах задней стены сидели два великана — взрослый и юноша, почти мальчик, показавшийся Лавро не в пример прочим великанам слабого сложения, с узкой грудью, худыми руками и ногами. Лица обоих поражали странным сходством — не черт, а выражения той мертвенной неподвижности, которую охотник много раз замечал на лицах умирающих… Без сомнения, эти люди умирали, несмотря на то, что на их телах не было ран или других признаков смертельных повреждений…

Бригида робко приблизился к сидевшим, пробовал заговорить с ними, даже потряс юношу за плечо — напрасно: великаны были немы и неподвижны, и, только дыхание, колебавшее на груди меховую одежду, доказывало, что они еще живы.

Необъяснимый страх постепенно овладевал Лавро, запертым в этой воздушной тюрьме в обществе двух шевелившихся трупов… Как безумный кинулся украинец на массивную дверь и, до крови обдирая руки, силился сломать толстые бревна, кричал, бранился, но все было неумолимо тихо, и только из необъятной глубины глухо рокотали волны океана… Устав от неистовых движений, чувствуя тупую боль в голове, Бригида, наконец, свалился на каменный пол и впервые за много лет разрыдался, как ребенок.

Потом его охватило непонятное оцепенение…

Мимо него, по площадке, ровным, спокойным шагом шла женщина. Это была первая женщина-великан, которую он видел так близко. Ростом она была несколько ниже мужчин своего племени, но все-таки на голову выше Бригиды (среди обыкновенных людей считавшегося высоким мужчиной). Она была одета не в шкуру, а в какую-то рубаху из серой грубой ткани, стянутую в талии тростниковым кушаком, концы которого оканчивались плоскими металлическими бляхами. Длинные черные волосы, схваченные у затылка бечевкой, того же вида, как и пояс, спадали на плечи и спину. Она была безусловно красива, несмотря на свойственное ее племени близкое к переносице расположение продолговатых темных глаз.

В руках женщины дымилась глиняная чашка с каким-то питьем. Она направилась к двум сидевшим великанам и положила руку на косматую голову старшего. От этого прикосновения мертвое лицо великана исказилось судорожной гримасой.

Женщина поднесла к его запекшимся губам чашку. Несчастный жадно глотнул несколько раз, потом вздрагивавшей рукой снял с шеи и протянул женщине каменный амулет. Женщина надела его на шею и направилась к юноше.

Жутко было смотреть на его лицо: оно подергивалось в конвульсивных гримасах! Глаза, устремленные на приближавшуюся фигуру, все расширялись, отражая ужас, тоску, мольбу… Лаврентий отвернулся. Он слышал лишь лязг зубов о края чашки и понял, что юноша пил, а когда мимо проплыла тихой тенью женщина, он заметил на ее шее два амулета…. Прежде чем Бригида опомнился и бросился вслед за ушедшей, дверь со стуком захлопнулась, — все опять смолкло.

Когда мимо Бригиды проплыла тихой тенью женщина, он заметил на ее шее два амулета. Прежде чем Лавро опомнился и бросился вслед за ушедшей, дверь за нею захлопнулась — все опять смолкло…

Солнце торжественно тонуло в кровавом хаосе облаков, край площадки узкой раскаленной полоской выделялся на темно-лиловом фоне моря…

Бригида то смотрел на эту красивую черту-границу, то озирался на окутанный уже густой вуалью вечерней тени угол площадки, где скорее угадывались, чем виднелись две скорченные фигуры. На сердце было смутно-тревожно, голова кружилась от обрывков бесформенных догадок.

Вдруг одна из фигур отделилась от стены и пошла вперед. Это был взрослый великан. Он подвигался ритмическим, напряженным шагом лунатика с простертыми вперед руками, с закинутой назад головой… Чуть трогал ласковый ветерок его длинные волосы, и весь этот огромный лиловый силуэт, обрамленный багровым закатом, производил жуткое, потрясающее впечатление. Красная черта-граница медленно подползала к безостановочно двигавшимся ногам. Лавро приковался зачарованным взглядом к этим огромным голым ногам, на пальцах которых тускло поблескивали ногти… Ему показалось, что эти ноги и весь великан, как призрачная птица, взлетели вверх и бесследно растаяли в воздухе. Впереди быстро тускнела зловещая, красная черта…

Рядом с собой Лавро услышал надрывное дыхание загнанной лошади и, вздрогнув, оглянулся. Юноша-великан с низко опущенной головой, спотыкаясь, бежал к тускневшей черте, руки его беспорядочно болтались во все стороны. Лавро попытался догнать его, удержать, крикнуть, но не мог: странная слабость сковывала члены, а язык онемел.

Добежав до края, великан точно опомнился, конвульсивно прянул назад, покачнулся— и с жалким криком рухнул в бездну… А через минуту потемнела и угасла кровавая граница страшной могилы… Надвинулась ночь…

Лавро понял, что на глазах его только что совершалась по приказу неведомого деспота неслыханно-жестокая казнь… Казнь, где приговоренный к смерти сам казнил себя, вопреки воле, вопреки горячему протесту жаждавшего жизни здорового, сильного тела. И мысль, что над ним, Бригидой, совершится сегодня или завтра этот же бессмысленный приговор, пронизывала все существо охотника невыразимым ужасом.

VII. Неожиданное спасение.

Не спалось в эту ночь Бригиде. События последних дней поколебали даже его закаленные нервы многолетнего бродяги. Положение представлялось до того безнадежным, что не раз в голову приходила мысль ринуться вниз со скал по собственной воле, а не томиться, ожидая жестокого приказа неизвестного судилища.

Тоскливо бродил пленник по своей странной тюрьме, смотрел на равнодушно мигавшие звезды, думал о далеком любимом Подольском захолустье и о судьбе, так безжалостно исковеркавшей его жизнь мирного хлебороба, забросившей его в эту страну, где он должен носить несвойственную ему маску бродяги.

Бригида сел недалеко от края платформы, подпер голову кулаком и запел:

Стоит гора высокая,

А пид горою гай…

Сильный красивый голос украинца, отраженный гранитными скалами, широко лился в загадочную тьму бездны, отвечавшей грустному напеву далеким рокотом прибоя…

А молодость не вернется

Не вернется вона…

продолжал певец и, услыхавши сзади чуть слышный шорох, быстро оглянулся. На террасе, прислонясь к стене, стояла женщина — вестница смерти, а в открытой двери неясно вырисовывалось еще несколько фигур. Женщина знаком приказала Лавро не двигаться с места и продолжать прерванное пение.

В уме хитрого украинца мигом созрел план воспользоваться неожиданным преимуществом, которое, очевидно, доставляло ему пение. Он отрицательно покачал головой, указывая вниз на дно пропасти, и с грустным видом отвернулся, украдкой наблюдая за результатами маневра. Женщина приблизилась к открытой двери, отвесила почтительный поклон, быстро и горячо заговорила, очевидно, в чем-то убеждая лицо, находящееся внутри здания. Когда она кончила, наступила пауза, потом голос — тоже женский — ответил:

— Аффа харм…

Женщина вошла в дверь и, тотчас же вернувшись к охотнику, улыбаясь, протянула ему каменный амулет на тростниковой бечевке, знаками объясняя, чтобы он надел его на шею и был спокоен за свою участь. Сопоставив то, что у приговоренных к смерти великанов отбиралось это шейное украшение, а ему, наоборот, приказывали надеть этот предмет, что старик-великан относился к шейному камню с особой бережностью, Лавро понял, что ему даруется жизнь, и произнес в форме вопроса знакомое слово?

— Аталдатл?

— Аталдатл, аффа харм! — улыбаясь ответила женщина и закивала головой.

Лавро выразил, как умел, свою благодарность и продолжал пение, при чем заметил, что большее впечатление на слушателей производят печальные песни: «Виют витры» и другие в этом роде.

VIII. Законы Аталдатл.

С этой ночи Бригида сделался полноправным гражданином страны великанов, при чем впоследствии, когда научился понимать их язык, узнал, что он — первый из иностранцев, удостоившийся такой чести. Все его предшественники (а их было несколько), проникшие в это замкнутое царство, погибли по велению строгих, непоколебимых законов, которыми управлялась эта странная община.

В одной из зал гранитного дворца-храма — резиденции божественной Аталдатл — были собраны вещи, оставшиеся от казненных пришельцев: тут находились средневековые испанские шлемы, шпаги, кремневые громадные пистолеты, быть может, некогда украшавшие воинственных головорезов из предприимчивых отрядов Пизарро; были полуистлевшие латинские молитвенники и грубые коричневые сутаны монахов-миссионеров. Последним по времени «экспонатом» своеобразного музея была лакированная круглая шляпа и принадлежности костюма английского моряка начала прошлого столетия, и тут же были сложены вещи самого Бригиды, впоследствии ему возвращенные.

Предание народа великанов гласило, что некогда «отец света» Ванифалиту, дал дочери своей — мудрой Аталдатл — определенное число каменных амулетов черного цвета для мужчин и красного — для женщин, приказав ей раздать эти амулеты детям своим, населявшим страну. «Лишних» сыновей и дочерей владыка света брал к себе, при чем жить в стране Аталдатл имели преимущественное право только безукоризненно развитые, физически сильные или приносившие пользу, способные люди. Поэтому при недостатке «каменных паспортов» Ванифалиту, при посредстве Аталдатл, всегда призывал к себе всех старых, болезненных, получивших увечья на работе, или, наконец, так или иначе провинившихся против законов великанов. Единственным исключением в этом подборе был отец царствовавшей верховной жрицы, который имел право жить в стране или до своей естественной смерти, или до смерти дочери.

Должность Аталдатл была пожизненна: каждая верховная жрица назначала при жизни преемницу, которая впоследствии должна была заменить умершую, приняв ее имя — Аталдатл — и все ее права. Эта вторая жрица, так сказать, престолонаследница, была единственным звеном, соединявшим Аталдатл с народом. Через нее народу сообщались все веления великого «отца света», через нее же отбирались каменные амулеты у приговоренных к смерти и через нее же они раздавались юношам и девушкам, достигшим брачного возраста и признанным на ежегодном «смотру» достойными стать гражданами страны великанов.

Гигантские звери — единственное домашнее животное народа — охранялись как дар владыки, с особой тщательностью. Кроме мяса, служившего питанием для всего племени, они доставляли мех, из которого изготовлялись одеяния для мужчин-великанов, ковры, устилавшие каменный пол пещер, постельные принадлежности (одеяла, подушки). Необыкновенно прочная шкура зверей находила широкое применение в первобытной технике великанов: из нее выделывались ремни, дверные петли и другие предметы домашнего обихода, а вытапливаемый из туши и костей жир употреблялся для освещения внутренних помещений дворца Аталдатл. «Мужские пещеры», равно как и служебные помещения храма, освещались в случае надобности факелами из смолистого хвойного дерева.

Самовольно убивший зверя или нанесший ему тот или иной вред, немедленно призывался на суд «отца», то-есть на закате солнца бросался со скал в море. Так умер на глазах Бригиды пастух стада, по недосмотру которого одно из гигантских животных, случайно открыв тайную дорогу из страны великанов, пробралось (на глазах пастуха) через скалы и совершило известную читателю прогулку вдоль патагонской речки, побудив своим появлением Лавро пуститься в рискованное приключение, кончившееся его пленом у великанов.

Каждый день, утром и вечером, при выходе из гранитного храма-дворца, вторая жрица, в присутствии пастуха, пересчитывала зверей, и только по ее приказу ежедневно для питания племени убивалось несколько животных. Кроме мяса зверей, едой великанам служил хлеб, изготовляемый из кукурузы, плантации которой тщательно возделывались на огромном участке земли, защищенном каменной оградой от случайного вторжения прожорливого стада гигантов.

Великаны-мужчины выполняли все работы в стране. Они трудились в кукурузных полях, запасали сено для зимнего кормления стада, рубили лес, распиливали на части стволы деревьев, сваленных стадом, перетаскивали гигантские бревна к пещерам; они же работали в строении, расположенном напротив каменного храма, — фабрике, где для потребностей всего племени изготовлялась мука и прочая пища. Все женщины племени жили в каменном дворце-храме, нижний этаж которого состоял из логовищ-конюшен для зверей и складов топлива и сена, служившего зверям пищей в зимнее время.

Каждый год, после сбора урожая, при наступлении холодной погоды, когда стадо переставало выходить из берлог, по велению все той же всемогущей Аталдатл, заключались браки — вернее, «назначались» брачные пары по выбору жрицы. «Назначенный» мужчина переселялся в храм, где ему и его временной жене отводилась особая квартира. С началом рабочей поры, мужья должны были покидать свои недолговечные «домашние очаги», а дети, явившиеся результатом этих браков, по миновании грудного возраста, который в стране исчислялся в три года, или оставались при матерях, если ребенок был девочка, или переходили на жительство в пещеру отца, если ребенок был мальчик. Кроме воспитания потомства, женщины занимались выделкой ткани, служившей им одеждой. Мужчины сами изготовляли себе платье из меха зверей.

Власть верховной жрицы была неограничена; ее веления исполнялись беспрекословно, а неисполнение какого-либо приказа каралось судом «отца света». Каков этот суд, конечно, великаны не знали; им было лишь известно, что, перешагнув роковую черту на террасе смерти по определенному ритуалу, каждый призванный на суд попадает во власть загадочного Ванифалиту и никогда обратно не возвращается.

Впоследствии Лавро узнал, как удалось ему избавиться от путешествия на суд владыки: когда обнаружилось исчезновение зверя, в погоню за ним был послан старик — отец Аталдатл, так как только он, сама Аталдатл и ее преемница были посвящены в тайну безопасного выхода из страны. Старику не удалось настигнуть зверя, и тот благополучно отправился в свою дальнюю прогулку, закончившуюся встречей с Лавро и бегством зверя в обратном направлении.

Старик решил выждать возвращения зверя, — он знал, что, не найдя себе достаточно пищи, гигант недолго побродит в чужом мире. Так и случилось: зверь вернулся через несколько дней и так ослабел, что не смог преодолеть крутого подъема на тайную тропинку, сорвался в озеро под водопадом и погиб. Неожиданное появление Бригиды помогло старику с честью выйти из затруднительного положения. Он оглушил невиданного, странно одетого карлика и принес его с собой, сообщив дочери все подробности приключения.

Аталдатл велела объявить народу, что вместо провинившегося зверя «великий отец» прислал к ней странного карлика, который должен возвестить ей волю Ванифалиту относительно пастуха стада. Жрице нужно было время, чтобы обдумать судьбу несчастного пастуха: уничтожить его, узнавшего, хотя и невольно, тайну выхода из страны, предписывало благоразумие и закон, но было трудно сразу найти ему заместителя, так как звери требовали особых приемов. К тому же разгар рабочей поры не позволял взять в пастухи кого-либо из мужчин, без ущерба для общей пользы.

Закон повелевал также уничтожить и нового пришельца, — однако неожиданные таланты «карлика» дали мыслям жрицы новое направление. Горячее заступничество за пленника молодой Фарунх, преемницы и помощницы Аталдатл, решило участь Бригиды.

Народу была сообщена воля «владыки света»: прежний пастух призывается в Страну Отца, а вновь присланный карлик назначается по повелению Ванифалиту хранителем стада; посему даются ему все права гражданина страны великанов, и подобает относиться к нему с должным уважением, как к слуге «отца света».

Такова была страна, где Лавро приходилось начинать новую жизнь…

IX. Новые обязанности.

Когда новая покровительница Бригиды — жрица Фарунх объяснила ему пастушеские обязанности, украинец был в большом смущении, он боялся не справиться с несколькими сотнями гигантских зверей, из которых каждый мог убить его «легким» ударом лапы. Очевидно, понимая его тревогу, Фарунх дала ему нужные указания: объяснила жестами, даже целыми немыми сценами, как нужно обращаться со стадом в разных случаях, как надо колотить дубинкой упрямящихся гигантов или колотить их по голове толстым ее концом. К зверям надо подходить всегда смело, решительно, впрочем избегая попасть им под ноги, не тревожить их во время сна и во время первой еды, когда они голодны; никогда не бить вожака стада, старого громадного самца, так как, несмотря на присущую этим зверям доброту, вожак может быть очень опасен, если его разозлить, например, не позволив вести стадо туда, куда он захочет.

В заключение Фарунх дала Бригиде горшок с мазью, к запаху которой звери привыкли, и велела охотнику намазать этой мазью тело, а затем заменить свое платье одеждой великана, что было довольно затруднительно, так как «костюмы» мужчин племени были все велики для Лавро. Только костюм подростка, сшитый из шкурки молодого животного, оказался впору. Когда переодевание было закончено, Фарунх объявила, что первое время будет сопровождать нового пастуха, помогая ему постигнуть «тонкости обращения» со зверями, и указала при выходе из каменного храма нишу, стоя в которой надо ожидать появления зверей из берлог.

Вооруженные тяжелыми копьями-дубинами из крепкой пальмы, Фарунх и Бригида взобрались в нишу и стали ждать. Ждать пришлось недолго. Как только выходное отверстие храма побледнело в первых лучах зари, из берлог, откуда распространялось удручающее зловоние, послышалось дружное многоголосое хрюканье и стрекотание; потом раздался топот тяжелых шагов — и гигантскими меховыми шарами в полумраке стали выкатываться звери, следуя за важно выступавшим впереди вожаком. Когда вышли последние животные, Фарунх спрыгнула вниз и пошла за стадом, Бригида последовал за ней.

Вожак во главе своей неуклюжей армии с быстротой, трудно вязавшейся с громадными размерами тварей, устремился вдоль набережной, миновал изгиб скалы и повернул к лесу. Пройдя район, где деревья были частью поломаны, частью смяты, — очевидно, место пастбища в предшествовавшие дни, — вожак первый накинулся на толстое высокое дерево. Гигант обхватил его передними лапами и, упираясь грузными задними ногами и хвостом в землю, стал гнуть к себе роскошную крону. Однако, дерево было крепко и плохо поддавалось. Голод, близость еды и сопротивление дерева приводили зверя в ярость. По временам, разевая пасть, он испускал короткое гневное стрекотание и так тряс дерево, что ломались огромные листья и дождем сыпались куски коры. От этих титанических раскачиваний у подножья дерева образовались огромные бугры. Наконец, с оглушительным треском лопнули корни, и дерево стало валиться. Гигант отскочил в сторону с. удивительной легкостью и, когда завтрак рухнул, с жадностью набросился на сочную крону. Тем временем остальные звери атаковали другие деревья.

Фарунх объяснила, что, когда взрослые звери наедятся, надо выгнать стадо из зарослей, нельзя позволять молодежи зря баловаться и ломать молодые деревья, ибо леса становится все меньше, что сильно тревожит правительницу.

Трудно было Бригиде в первый раз справиться со стадом. Лавро запыхался, даже подумывал присесть отдохнуть где-нибудь в холодке, но, взглянув, как ровно и спокойно дышит Фарунх, как бодро выступает вслед за стадом — устыдился. Не доходя до полосы лугов, вожак присел на корточки, затем грузно повалился на бок и растянулся, лениво вылизывая брюхо, очевидно, готовясь спать. Стадо последовало его примеру, при чем некоторые звери, покряхтывая, стали кататься по земле, выгоняя из густой шубы паразитов и древесных клещей, а другие, подойдя к озеру, пили, плеща длинными оранжевыми языками и очень забавно чихая, когда брызги попадали им в ноздри.

Бригида и Фарунх присели в тени деревьев, на опушке заросли. Жрица пояснила знаками, что теперь стадо проспит до второй половины дня и, таким образом, пастух может отдохнуть довольно продолжительное время. Она попросила украинца снова спеть что-нибудь, и, пока он пел, внимательно следила за его ртом, горлом и дыханием. Несколько раз Фарунх пыталась сама запеть, но это ей не удалось: из горла ее выходило лишь весьма неприятное хрипение. При очевидном наличии сильного и приятного тембра голоса, жрица совершенно не имела понятия о том, как придавать звукам, выходящим из гортани, форму отдельных нот, слагающихся в мелодию.

Лавро с величайшим старанием принялся обучать свою покровительницу пению, но из первого урока толку не вышло — быть может, потому, что сам учитель не уяснял себе механизма пения, а пел бессознательно, как поют птицы.

Покончив с уроком пения, Лавро не без успеха стал обучаться языку великанов: он указывал жрице разные предметы вокруг себя, прикасался к глазам, носу и пр., производил жевательное движение, изображавшее понятие «есть», «пить», «глотать», затем вопросительно взглядывал на Фарунх, а та называла нужное слово, при чем часто ее ответы приводили Лавро в веселое настроение. Так, например, узнав, что «по-великански» нос называется «баубл», Бригида расхохотался до слез, повалившись навзничь на траву и, к немалому изумлению собеседницы, снова и снова принимался хохотать, повторяя:

— А и що ж то за умора… Який же-ж це у биса «бубл»!

Фарунх, в конце концов, с беспокойством схватила себя за нос, чем вызвала у охотника новый взрыв хохота.

Вообще в этом странном языке было много слов с окончаниями на слоги «овл», «катл», даже «ритл» и «митл»…

Веселый урок кончился тем, что Лавро стал учить жрицу по-своему, по-украински, но и тут дело не обошлось без курьезов, так как Фарунх не могла повторить многих слов и вообще все слова украинские коверкала на свой «бублый» лад, так что из «журыться» (грустить) у нее получилось какое-то нелепое слово. Так или иначе, но время до полудня пролетело весело и незаметно. В полдень пастух и жрица пообедали лепешками, а затем вздремнули, проснувшись вместе со стадом, уходившим под предводительством вожака к лугам «на ужин».

Вечером первого дня пастушества, Лавро так устал от беготни за стадом и от таскания увесистой дубины-копья, изрядно понамявшей ему плечи, что еле добрался до каменной комнаты в храме и заснул так крепко, что на другой день Фарунх пришлось довольно энергично будить его.

X. Загадка озера.

Неделя за неделей, месяц за месяцем жил Бригида в стране великанов и, несмотря на то, что с ним все обращались почтительно, что жилось ему в общем легко и беззаботно, все не мог привыкнуть к новой обстановке.

Когда однажды Фарунх объявила ему, что по воле великой Аталдатл в ближайшее «свадебное время» ему, Бригиде, предстоит честь стать мужем Фарунх, это известие не только не обрадовало, но встревожило украинца. Не мог он при всем желании смотреть на окружающее серьезно. Великаны, звери, даже сильно нравившаяся ему «невеста» Фарунх— все представлялось Лавро сном, мечтой, а мысль, как-нибудь удрать из этого диковинного царства в тот мир, где мятется тревожная, трудная, но понятная, обыденная жизнь людей-карликов, — не оставляла охотника ни на минуту. Из разговоров с жрицей он узнал о существовании тайной тропинки, соединявшей эту замкнутую со всех сторон страну-тюрьму с остальным «обыкновенным» миром. Но где она, эта заветная тропинка?

Схема-кроки «Страны Великанов», с горизонтальным разрезом через пещеры и пунктирным обозначением тоннеля, через который протекает река. Женские помещения находятся во дворце (на плане не видны). Непроходимый лес показан, как на планах обозначают обыкновенный лес. Остальные условные знаки, взяты такие, какие употребляются обычно при съемке планов.

Фарунх тщательно обходила этот вопрос, уверяя, что не смеет открыть тайну Бригиде, так как боится навлечь на себя гнев «отца света», который призовет ее неумолимо на суд, несмотря на то, что она, Фарунх, второе лицо в государстве великанов. А в чем заключался этот суд — жрица отлично знала, как знала «неофициальную» версию появления в стране великанов Бри-гиды и вообще все закулисные стороны управления деспотии «божественной» Аталдатл.

Не помогли делу даже соблазнительные рассказы охотника о том, как интересно живут его собратья-карлики, как ездят они по морю на гигантских кораблях, а по земле — на лошадях, поездах, автомобилях, по воздуху на аэропланах и под водой на субмаринах; как одеваются, как строят гигантские дома из железа и камня, какие красивые наряды носят женщины, и как все эти люди-карлики восхищались бы красотой Фарунх, если бы она согласилась покинуть с Лавро эту скучную, мрачную, грубую страну.

Фарунх очень внимательно выслушивала интересные рассказы, но от совместного бегства тоже категорически отказалась. Ее пугал этот неведомый мир людей-карликов. Она не могла представить себе жизнь вне привычных для себя условий.

Пришлось Бригиде искать тайную тропинку самостоятельно.

Он уже давно освоился с управлением стадом. В те дни, когда Фарунх, теперь сопровождавшая его исключительно для собственного развлечения, была занята в храме, он мог на свободе заниматься исследованиями, тем более, что однообразные привычки зверей этому не препятствовали. Украинец попросту предоставлял вожаку управление стадом, а сам забирался далеко в заросли полутропического леса или переносил наблюдения на озеро, особенно привлекавшее его внимание, как очевидный источник той речки, которая в свое время завела его в эту страну.

В озере существовало какое-то течение и притом довольно сильное, судя по скорости, с какой плыли брошенные в воду ветки, устремлявшиеся к городу великанов. В виду того, что ветки, даже большие, трудно было наблюдать на далеком расстоянии, Бригида однажды с великим трудом подкатил и бросил в воду большое дерево, вывернутое с корнем одним из зверей. Дерево медленно поплыло к середине озера, по направлению к гигантским стенам дворца Аталдатл. Несколько часов наблюдал охотник за импровизированным огромным поплавком, пока он не исчез в тени фасада водяной фабрики, стоявшей напротив храма на озере, невдалеке набережной, и соединявшейся с ней каменным мостом.

Вечером Лавро проходил за стадом мимо фабрики. Он увидел на набережной мокрое вытащенное из воды дерево, а Фарунх упрекнула его в том, что он, очевидно, плохо смотрел за молоды зверями, которые, играя, сбросили его в озеро, едва не испортив механизм фабрики. Пользуясь благоприятным предлогом, Лавро попросил разрешения осмотреть устройство фабрики, а Фарунх обещала исполнить его просьбу в первый же день, когда на фабрике не будет работы.

На следующий день, в часы, когда стадо отдыхало, жрица повела Бригида в каменное здание на озере. Оно стояло из двух отделений: одно, побольше, было занято гигантскими, конической формы, жерновами, перемалывавшими кукурузные зерна в муку, из которой тут же в громадном очаге пеклись лепешки; другое отделение, поменьше, заключало двигатель, представлявший обыкновенное мельничное колесо, лопатки которого днем и ночью, без устали шлепаясь по воде, производя те звуки, которые привлекли внимание охотника еще в первый день его явления в стране великанов.

Вода падала на колесо через широкий пролом в стене — стены здания были, очевидно, возведены на подводной скале, продолбленной водой. По ту сторону мельничного вала вода с шумом крутилась в водовороте и уходила куда-то вниз. Вероятно, это было начало подземного ручья или потока, но так как скалы, куда устремлялись воды озера являлись продолжением набережной дворца-храма, то, следовательно, вода из озера вытекает не в патагонскую речку, а куда-то в направлении к великому океану и, таким образом, догадки Бригиды опрокидывались. Надо было искать тайную тропинку где-то в другом месте. Но где?

XI. Бунт зверей.

Однажды ночью Лавро был разбужен чудовищным гамом и ревом, несшимся из нижних этажей храма со стороны звериных берлог. Спустившись вниз, он увидел Фарунх и еще нескольких женщин, толпившихся с зажженными факелами над центральным вестибюлем. Отсюда явственно слышалось многоголосое скрипучее стрекотание и хрюканье, сопение, визг детенышей и топот: стадо было чем-то взволновано или раздражено, но до утра ничего нельзя было узнать, так как никто не решился бы войти в берлоги ночью, да еще при татом смятении.

Возня и шум, то ослабевая, то нарастая, продолжались в берлоге всю ночь, а на рассвете, когда наступило время выхода стада на пастбище, не раздалось обычного призыва вожака, и звери из пещер не вышли. Фарунх догадалась, что вожак ночью околел — это и было причиной волнения гигантов. Необходимо было насильно выгнать зверей из берлог, так как, находясь там, они не сумеют наметить себе нового предводителя. Фарунх приказала принести несколько больших факелов и, сделав Бригиде знак следовать за ней, скользнула по боковому коридору куда-то вниз.

Чем дальше, тем все круче спускался ход; повеяло холодной сыростью, и послышалось журчание воды. Миновав несколько поворотов, они вышли в обширную пещеру, по дну которой с шумом несся широкий поток, вырываясь из-под скалистой стены и уходя вглубь под арку широкого подземного коридора. Один берег потока, расширяясь, образовывал площадку, и в глубине этой площадки Бригида увидел груду наваленных друг на друга огромных деревьев. Фарунх направилась к этой баррикаде и попросила Лавро помочь ей разобрать ее. Рискуя быть придавленными поминутно грозившей обрушиться грудой мощных стволов они, после долгих усилий, разобрали верхушку баррикады, которая, как оказалось, закрывала арку прохода.

Из получившегося отверстия их обдало теплом и отвратительным зловонием берлог, а издали послышался рев взволнованного стада, и Лавро понял, что они вошли в звериные пещеры со стороны, противоположной входу. Фарунх зажгла принесенные факелы, часть взяла сад часть передала Бригиде и с криком размахивая пылавшими смолистыми ветками, побежала вперед. Лавро поспевал за ней, ежеминутно спотыкаясь и скользя в жидкой зловонной грязи, покрывавшей дно берлоги. Впереди смутной громадой колыхался живой мохнатый комок столпившегося стада. Фарунх, а за ней Лавро налетели на эту живую стену с протянутыми вперед охапками факелов. Передние ряды зверей дрогнули, и, напирая на задние, попятились. Через несколько мгновений стадо со страшным шумом и ревом, колыхаясь, повалило к далекому выходному отверстию берлог.

Вожак, вытянув громадное тело, лежал мертвый на своем месте у входа в пещеры.

Когда звери были выгнаны и нестройно, в беспорядке, повалили к лесу, несколько крупнейших и сильнейших самцов, яростно расталкивая и давя остальных, протиснулись вперед и пошли во главе стада, тесно прижимаясь друг к другу, стараясь занять первое место, которое оспаривали прочие претенденты. Обычно добродушные и флегматичные, звери были сильно возбуждены, особенно самки с детенышами; то и дело на ходу возникали драки, шлепали увесистые затрещины, слышался визг, и вообще вся эта толпа куда-то торопилась, «переругиваясь» и толкаясь, как пассажиры бесплацкартного поезда, стремящиеся поскорей занять места в вагонах.

Достигнув опушки леса, головная группа самцов вдруг с ревом сплелась в один чудовищный мохнатый ком и заметалась перед взволнованно стрекотавшим стадом.

Страшно было смотреть на сплетшиеся в борьбе за первенство гигантские торсы. Через мгновение огромная площадь поляны была изрыта и взбуерачена, словно ураганным артиллерийским обстрелом; в воздухе мелькали громадные комья дерна, клочья окровавленного меха, и сквозь рев дравшихся временами слышался жуткий хруст могучих костяков. Наконец, над бесформенным комком стала настойчиво вылезать одна гигантская голова с бессмысленно выпученными глазами-бусами. Напрягая богатырские мышцы, зверь постепенно освободился от ослабевших соперников и, наградив их двумя-тремя прощальными увесистыми шлепками, весь окровавленный, мокрый и взъерошенный, но с величайшей важностью, прихрамывая, поплелся вперед, а стадо шумно потянулось за ним, топча оставшихся на месте раненых или задушенных на смерть участников потасовки. В продолжение всего дня новый вожак то и дело сражался с другими крупными самцами, закрепляя свой незыблемый авторитет главы и хозяина убедительнейшими оплеухами.

Головная трупа самцов вдруг с ревом сплелась в один чудовищный мохнатый ком и заметалась перед взволнованным стадом… Страшно было смотреть на гигантские торсы дравшихся…

XII. Разгаданная загадка.

Хотя наблюдение за битвой зверей очень развлекало Бригиду, однако мысль о подземной реке и втором входе в берлоги не давала украинцу покоя. Ему казалось, что существует какая-то связь между фабрикой на озере, где вода исчезала вдруг в толще скал, и тем широким потоком, который, выходя из-под скалы позади звериных берлог, несется по дну пещеры под арку подземного коридора. Мало того, если предположить, что тем входом в берлоги, каким воспользовались сегодня ночью Фарунх и Лавро, в свое время воспользовался зверь-путешественник, то становится ясно, откуда начинается патагонская речка и откуда, следовательно, надо исходить в поисках тропинки, ведущей к спасению.

Как только наступила ночь и все в храме-дворце смолкло, Бригида тихонько прокрался к тому коридору, по которому провела его ночью Фарунх, и, миновав несколько поворотов, рискнул раздуть спрятанный из предосторожности под меховым плащом тлеющий факел.

Он быстро достиг пещеры и потока и увидел, что сваленные им и Фарунх ночью пни снова подперты бревнами. «Это, верно, работа старика!» — догадался Лавро и пошел вдоль бурлящего потока.

Коридор, по которому неслась вода, был широк и имел просторные берега. Это лишний раз убедило украинца, что зверь ушел именно этой дорогой. В эту ночь Лавро не уходил далеко, опасаясь, что погаснет его единственный факел и что, быть может, Фарунх, Аталдатл или старик вздумают проверить, не догадался ли пленник о значении случайно открытой ему дороги.

Выждав несколько дней и убедившись, что его ни в чем не подозревают, Лавро постепенно перетащил в пещеру запас факелов и несколько ночей подряд тщательно исследовал течение подземной реки, все расширяя свои экскурсии. Однако как далеко ни пробирался он вдоль коридора, ему не удавалось достигнуть конца, то-есть того места, где река выходила из-под скал. Постепенно он обдумал план, дававший ему возможность съэкономить драгоценное время. Ночных часов было, очевидно, недостаточно, чтобы пройти до конца подземного тоннеля, — и Лавро решил воспользоваться течением реки. Выбрав несколько бревен, он связал их вместе и, подтащив импровизированный плот к воде, отважно пустился в путь, направляя ход своего корабля длинной жердью. Через несколько часов плавания, в конце тоннеля стало намечаться туманно-светлое пятно, и вскоре украинец достиг того места, где тоннель переходил в обширный, высокий, озаренный голубым лунным сиянием грот. Дальше поток расширялся и протекал в живописных, поросших лесом, берегах, направляясь к туманным громадам скал.

Загадка была разгадана: очевидно, эта река, где-то впереди, через расщелину скал, образуя водопад, свергалась в горное ущелье, по которому несколько месяцев назад Лавро преследовал зеленого гиганта, а если гигант прошел по этим берегам, — значит, есть путь, доступный для человека, путь, по которому можно бежать из царства Аталдатл.

Схематический вертикальный разрез кратера вулкана, в котором была расположена «Страна Великанов». Для наглядности течение реки показано на уровне ниже уровня озера. На самом деле, конечно, дно озера находилось глубже дна реки, которая не круто опускалась к гроту, как на этой схеме.

Охотник пустил судно по течению и поторопился возвратиться, так как до момента пробуждения стада надо было пройти, даже пробежать несколько километров тоннеля.

XIII. Бегство.

Бригида решил бежать в один из первых дней зимней спячки зверей, когда его исчезновение может быть обнаружено великанами не раньше полуденного — обеденного часа. С величайшими предосторожностями он перетащил на берег потока запас провизии и оружие, недавно по его просьбе возвращенное ему при содействии Фарунх; затем, в течение нескольких ночей соорудил довольно прочный плот с рулем, сделанным из длинного ствола молодого дерева.

Становилось, между тем, все заметнее приближение холодного времени; полевые работы великанов спешно заканчивались; набивались сеном и дровами огромные склады в нижнем этаже; фабрика на озере работала днем и ночью, а стадо стало выходить на пастбище все позднее, при чем самки с детенышами совсем перестали покидать логова. Наконец, наступил день, когда звери совсем не вышли из пещеры. По приказу Фарунх толпа великанов натаскала груды сена в ближайшую ко входу часть звериных берлог. Жрица сообщила Лавро, что он теперь свободен от присмотра за стадом, и что через три дня наступит свадебное торжество. Коварный Лавро постарался встретить известие с радостным видом, но тут же решил, несмотря на некоторые укоры совести, бежать этой же ночью, и поэтому сказал Фарунх, что ближайшие три дня посвятит отдыху от сильно утомивших его пастушеских обязанностей и просит не будить его рано.

В сильном волнении украинец дожидался вечера, когда стихнет шум внутри дворца и можно будет начать осуществление опасной экспедиции… «Только бы, — думал он, — добраться до винтовки и плота, а там легко убежать даже в случае погони, так как по берегу невозможно догнать мчащийся плот».

Наконец наступила желанная минута. С тревожно бьющимся сердцем охотник прокрался к подземной гавани, сбросил меховой костюм, взяв на память только «вот этот самый», сшитый им собственноручно пояс, оделся в обычное платье, захватил оружие и провизию и — мигом столкнул в воду плот, направив его на середину потока, где течение было особенно сильно. Пук факелов на носу плота освещал его путь по извилистому тоннелю, стены которого в красном свете огня искрились миллионами рубинов. Но вот, обогнув несколько торчавших из-под воды скал в устье тоннеля, плот стремительно выплыл в обширный грот, а из грота — на середину многоводной реки, протекавшей в лесистых крутых берегах.

Карта «Страны Великанов». Частые и извилист: горизонтали указывают на сильно пересеченный характер местности с внешней стороны кратера. Густая штриховка обозначает условно лес.

Бригида решил проплыть по реке еще немного, чтобы увеличить расстояние между собой и возможными преследователями. Очень долго отдаваться воле течения было опасно, так как впереди уже довольно отчетливо вырисовывался горный кряж, где река свергалась вниз. Направив плот ближе к берегу, охотник стал высматривать, где бы причалить. Он все время держался левого берега: по его соображениям зверь, убежав из берлог, вероятно, шел именно по этому берегу, потому что вряд ли рискнул бы переплыть поток. И действительно, в одном месте на берегу валялось вывернутое с корнем дерево с пожелтевшей кроной, а дальше уныло торчало несколько обглоданных кустов: очевидно, недавно здесь закусывал зеленый гигант.

Пристать к берегу не удавалось. Плот сносило течением к середине, и Бригида с величайшим трудом удерживал его вблизи берега. Несшийся между тем навстречу, нарастая, гул падавшей воды являлся грозным предупреждением. Отчаявшись пристать, Лавро изо всех сил налег на длинную рулевую жердь и направил судно так, чтобы оно неслось под свешивавшимися над водой ветвями деревьев. Издали наметил ветку и, когда плот проносился под ней, повис над бурлящей водой, а затем осторожно добрался до берега, изрядно поранив руки.

Дальнейший путь охотника тянулся вдоль реки и намечался деревьями, обломанными зверем, и попадавшимися в топких местах его следами и следами старика-великана.

Во второй половине дня, утомленный длинным, безостановочным переходом, Бригида, наконец, достиг горного барьера, через который река, проложив себе узкую щель, яростно вырывалась на свободу из мрачной страны гигантов.

Охотник оглянулся — и не мог удержаться от радостного восклицания. Влево по крутому горному склону вилась неширокая дорога, несомненно проложенная человеческими руками. Бригида, после короткого отдыха, стал быстро взбираться по горному склону и, обогнув огромную скалу, увидел под собой и бушевавший водопад и в фиолетовых сумерках вдали ущелье патагонской речки.

Тропинка зигзагами спускалась к скале, нависшей над устьем ущелья, к тому месту, где когда-то стоял Лавро, впервые увидавший перед собой клокочущий водопад. Опасная экспедиция его близилась к концу, как вдруг сверху послышался крик. Лавро вздрогнул и оглянулся — над ним, высоко на повороте горной тропинки стояла Фарунх.

Несколько мгновений ее гордая, величественная фигура, четко выделяясь на фоне темневшего неба, сохраняла неподвижность бронзовой статуи. Потом, протянув руки к охотнику, Фарунх стала звать его. Бригида отрицательно покачал головой и, указывая по направлению к ущелью, знаками стал предлагать жрице присоединиться к нему.

Неожиданно девушка наклонилась и, когда снова выпрямилась, в руках у нее был зажат большой камень. Она ступила несколько шагов вперед и замахнулась, а Лавро инстинктивно зажмурился. Когда, через минуту, он взглянул вверх, Фарунх быстрым твердым шагом взбиралась вверх по крутой тропинке и, ни разу не оглянувшись, исчезла за скалой…

…Через месяц Бригида работал в качестве «эскаладоре»[17]) в большом степном ранчо и, как странный сон, вспоминал свою жизнь в стране великанов. В самом деле, трудно было себе представить в сравнительно близком расстоянии от прозаических построек обширного промышленного владения «бараньего короля», этого важного торгаша Альваро ди Каруна, — другое, сказочное царство Аталдатл с людьми-великанами, с гигантскими невиданными зверями, гранитным храмом-лабиринтом.

Фарунх… Что стало с ней? Неужто, по таинственному приказу свыше, она тоже отправилась на суд в «страну отца света»?.. И часто перед мысленным взором украинца возникала одна и та же волнующая картина… Мрачная терраса дворца Аталдатл, окутанная вечерними тенями… Впереди сверкает кроваво-красная черта, отделяющая жизнь от смерти… И к этой черте обычным решительным, спокойным шагом идет молодая жрица, вопреки жестоким законам своего народа пощадившая жизнь пленника…

-------

Неистово зазвонивший колокольчик возвещал о закрытии заведения Дель-Варто. Было уже совсем светло, и к гавани с грохотом тянулись вереницы грузовых авто, нагруженных серыми мешками с красными трафаретами фирменных марок и клейм…

СИГНАЛ БЕДСТВИЯ

Морской рассказ Де-Вэр-Стэкпула

Грузовое судно «Зундерланд» (шестьдесят пять метров в длину и девять с половиной в ширину), выстроенное самим его владельцем Клайдом, плавало под командой капитана Хозеа Бийна, пользовавшегося широкой известностью на берегах Тайна и в Саутшильде[18]), откуда он был родом.

В те времена, когда случилась эта история, Бийну было уже за пятьдесят. Это был, так сказать, неотшлифованный алмаз. Несклонный вступать в какие-нибудь пререкания со своими помощниками, он и с владельцом корабля был сух и немногословен (хотя вообще не был молчаливым), а силой воли обладал такой громадной, что, казалось, мог бы ею одной, без всяких машин, вести судно. Кулак у него был словно молот, плечи широченные.

Старший офицер корабля Робертсон был таким тщедушным и невидным, что можно было сто раз пройти мимо и не догадаться, что он старший офицер. Зато второй офицер Фаргус выглядел прямо великаном и богатырем: каждый незнакомый человек, сказал бы, увидев его, что не Робертсон начальник над ним, а он над Робертсоном.

Однако Робертсон, как человек, был все-таки лучше Фаргуса, и море, зная это, избрало старшим помощником на «Зундерланде» именно его; ведь известно, что в коммерческом флоте назначает на должности, намечая лучших и отбрасывая менее годных, — сам Нептун[19]), и что руководится он при этом только одним мерилом: продуктивностью работы.

«Зундерланд» находился у восточных берегов Африки, к северу от Мадагаскара, идя от Дурбана на Марсель и имея в виду заход в Занзибар. Судно уже миновало широту Мозамбика, когда, однажды, Робертсон, поднявшись на капитанский мостик, чтобы сменить Фаргуса, застал его пристально разглядывающим что-то в бинокль, направленный на горизонт с правой стороны от и к курса.

Море было нешуточным. Где-то далеко прошел шторм, и его отдало здесь сильной мертвой зыбью, но сейчас волнение уже стихало, и бинокль держался устойчиво. Робертсон думал о погоде, а не о том, что разглядывал второй офицер, но Фаргус протянул ему бинокль и попросил взглянуть на предмет, который он сам только что старался рассмотреть.

— Я сначала думал, что это чья-то голова, — прибавил Фаргус, — да нет, теперь вижу, что это не голова. Может быть, вы разглядите, что там такое?

Робертсон приставил бинокль к глазам: разгуливающие по морю волны, мраморный узор белой пены, а затем действительно какой-то предмет, что-то вроде части мачты затонувшего судна, метра в два высотой, с обломанной верхушкой.

Таково было первое впечатление. А потом ему удалось рассмотреть, что на самом деле это был маленький пловучий бакан, с укрепленной на нем мачтой; к верхнему концу этой мачты была привязана рама фонаря, а пониже ее виднелось что-то белое, ярко выделявшееся на фоне черного металла рамы; это белое было прикреплено одним концом к мачте и, не переставая, раскачивалось и трепыхалось от ветра и волнения моря. Точно кто-то привязал к мачтовой балке мертвую чайку.

— Ну, как же по-вашему, что это такое? — спросил опять Фаргус.

— Я не знаю, — отвечал Робертсон, не отрываясь от бинокля. — Больше всего меня приводят в смущение размеры этого предмета. На спасательный буй не похоже, — слишком уж верхняя часть велика в сравнении с нижней, — того и гляди опрокинется… Наверное, груз какой-нибудь внизу положен… Вот увидим. А в общем эта штука больше похожа на какую-то дурацкую игрушку, чем на годную вещь.

Он начинал негодовать. Моряка всегда возмущает, когда какая-нибудь пустяковина замешивается в морское дело, а этот плавающий предмет стал казаться Робертсону именно такой пустяковиной. И он уже чувствовал враждебность к нему.

В это время дверь каюты морских карт отворилась, и оттуда вышел капитан Бийн. Помощники сообщили ему о своем недоумении, и он взял в руки бинокль.

Как бы там ни было, а на море все представляет известный интерес: все, что бы ни появилось на его поверхности, имеет свое особое значение. Бийну за долгие годы плаваний приходилось много раз наталкиваться на самые различные затерянные в волнах предметы: на мертвых китов, волокущих за собой пустые лодки, на оболочку аэростата, на спасательный буй в Индийском океане, а однажды близ мыса Горн, навстречу попался парусник, весь обледенелый и без снастей… Но вот такой штуки, как теперь, он никогда еще не видал.

— Что там такое привязано, и сам чорт не разберет, — сказал капитан. — Что-то вроде куска материи… Нет, подождите, это, кажется, бумага. Во всяком случае, это какой-то сигнал. Наверное, тут по близости что-нибудь затонуло в воде, и вот выкинули сигнал с целью обратить внимание плывущих мимо. Приготовьте-ка лодку, Робертсон, и прикажите забрать оттуда какие там есть бумажки. А насчет бакана вы особенно не беспокойтесь, — просто возьмите его к себе на буксир.

Робертсон быстро соскользнул по лесенке с капитанского мостика, а капитан остановился у телеграфа, подождал некоторое время, чтобы расстояние до загадочного предмета сократилось, потом дал звонок в машинное отделение и стал следить, как лодку с командой спускали подъемным краном в море.

Подойдя на веслах к загадочному предмету, Робертсон приказал одному из матросов зацепиться за бакан багром, а сам отрезал и забрал пачку бумаги.

Робертсон отрезал пачку промасленной бумаги..

Через пять минут лодка снова была на борту, и «Зундерланд», взяв прежний курс, пошел вперед, а Бийн принялся за исследование добычи.

Сверху были листы промасленной бумаги, очевидно предназначавшейся для сохранности драгоценного содержимого, и из этих листов он вынул скатанный лист с красными линейками, оборванный по краям.

На нем была короткая надпись, и Бийну удалось прочесть:

Помогите. Полное крушение «Порпойза» у Рыбьего острова. Ю. Мохилла. Умираем с голоду

Ниже карандашом было приписано еще слово, но оно было едва видно и наполовину стерлось. Бийн долго ломал голову над ними.

…Яд….

— Ни черта не разберешь! Кто там травиться будет? И какого дьявола человеку понадобилось неизвестно кому объявлять об этом?

— Наверное, женщина царапала, — заметил Робертсон.

— Женщина ли, мужчина ли, не все ли равно? — возразил Бийн. — А вот, что потерпели крушение у Рыбьего острова, — это дело ясное. И что с голоду умирают — тоже ясно… «К югу от Мохилла»… Это французский остров ведь… Пойдемте-ка, посмотрим по карте.

Они оставили Фаргуса на капитанском мостике, а сами отправились в каюту морских карт.

Эта каюта была славным уголком. У одной из стен ее стояла кушетка, обитая старым красным репсом, рядом помещались шкафчики, и тут же был стол, за которым Бийн и расположился с картой. Водя по ней своим указательным пальцем с большим ногтем, он налег на стол всем туловищем, а Робертсон заглядывал сзади, из-за его плеч.

— Вот он, «Мохилл», — проговорил Бийн. — Но только «Рыбьего острова» здесь никакого нет; есть остров Фрэнсис, недалеко совсем, горсточкой скучившихся скал, милях в пятидесити от Мохилла. Может быть, его и надо подразумевать? Да, другого ничего тут нет и не может быть. Так что дело ясно.

— Но ведь Рыбий остров — это одно, а остров Фрэнсис — это совсем другое, — возразил Робертсон. — Как они могли так смешать два названья?

— Сын мой, — наставительно сказал Бийн, — когда корабль того и гляди разобьется вдребезги, так люди могут делать какие угодно ошибки в своих писаниях. Сидеть и писать в гостинице, хорошим пером, со стаканом грога под рукой и попыхивая трубкой, — это одно, а вот писать в то время, когда скитаешься по морю и взываешь о помощи, и вместо пера у тебя компасная стрелка, вместо стола дверь от люка, а за ноги вцепились какие-нибудь детишки, а рядом с вами еще некая женщина, угрожающая отравиться, — это уже совсем другое дело. Попробуйте тут не наделать ошибок! Однажды в Нью-Йорке я видел, как во время пожара какой-то молодчик выбежал из огня лишь в пижаме, в руках пустая клетка от попугая, а на затылке цилиндр. Ему-то и в голову не приходило, что можно умереть со смеху, глядя на него… А то, помню, одна женщина пассажирка сходила со своего корабля, во время столкновения судов и тащила подмышкой подушку, воображая, что спасает ребенка, а дите-то у нее осталось на койке, и не схвати его тогда корабельный казначей и не выволоки, — так бы и погибло там…

Робертсон молчал. Он все еще разглядывал на карте остров Фрэнсис — это был, собственно говоря, остров Франсуа, но для него и для Бийна он почему-то сходил за остров Фрэнсис.

— Но вот, взгляните сюда, — сказал Робертсон, — здесь вот должен быть курс у них. Предположим, что это глупое судно отнесло в сторону, как же иначе оно могло очутиться тут?.. Ну, а течение…

— Насчет течения надо вам заметить, что предметы, выброшенные на произвол моря, сами создают себе течение. И вот что я вам еще скажу: море надо понимать шире, чем его описывают в адмиралтействах на картах. На нем такое множество всяких течений и пересекающихся курсов, что и поверить трудно. Море нельзя представить себе, как какую-то дорогу: на нем масса и своих улиц, и своих перекрестков. Вот когда вы подходите из-за мыса к Дурбану, вы сейчас же сворачиваете ближе к береговой полосе, а почему это? Да потому, что у вас никакой охоты нет толкаться против течения, но течение это самое вовсе не является каким-нибудь одним цельным течением, совершенно так же, как я вот — вовсе не целиком англичанин, — я с материнской стороны из Уэльса[20]), — нет, в нем несколько течений, и каждый мудрый человек будет выбирать в нем нужный ему курс… А завернуть на Рыбий остров или на остров Фрэнсис мы можем сколько угодно— и сделаем это быстро. Это будет лишь миль на сто тридцать в сторону от нашего курса.

Бийн вышел вместе с Робертсоном, взобрался на капитанский мостик, огляделся кругом, чтобы определить, какая будет погода, и направил корабль на остров Фрэнсис. Робертсон принял вахту, а Фаргус, как только ему сообщили о состоявшемся решении, сейчас же ушел в свою каюту.

* * *

Робертсон был очень неглупым человеком, но невероятно упрямым. И раз уж он пришел к какому-нибудь выводу, то отказаться от него ему было очень трудно. Будь его воля, Робертсон ни за что не свернул бы с курса и не рискнул бы отойти ни на йоту от того, что стояло на бумаге.

Робертсон, как и Бийн, мог рассуждать вполне здраво, но от Бийна он отличался полным отсутствием, или, вернее, недостатком воображения. Вот то, что непосредственно лежало перед глазами, это он видел хорошо и, шагая по площадке капитанского мостика, он все подсчитывал в уме, сколько будет потрачено лишнего времени и сколько будет напрасно сожжено угля из-за той петли, которую они сейчас делали.

Время и уголь были для него ценностями, принадлежавшими владельцам судна, и, как он не мог бы украсть золотые часы у мистера Клайда, старшего из этих владельцев, так точно не считал для себя возможным украсть и какой-нибудь день из времени или какую-нибудь тонну из угля. Все, что происходило сейчас, действовало ему на нервы.

Когда третий офицер судна, Амброз, вышел, чтобы занять вахту, он по лицу Робертсона догадался сразу, что случилось что-то неладное. Взглянув на компас, он увидал, что они вышли из курса. Он тоже, по-своему, был человеком прямолинейным и потому сейчас же задал вопрос:

— В чем дело? Почему мы держим курс на Бомбей? — Амброз крепко уснул еще в тот момент, когда застопорили ход машины, и потому ничего не знал о последующих делах. — Чего ради мы изменили наш курс?

— Об этом вы спросите нашего капитана, — ответил Робертсон. — Это дело его, а не мое. — Он повернулся и ушел вниз.

Тогда Амброз попытался обратиться за разъяснениями к рулевому. Старый Стивен, моряк с темным обветренным лицом, был по своему характеру не более общителен, чем тот руль, которым он правил; но на этот раз он оказался достаточно осведомленным и сообщил Амброзу, что знал сам.

— Видите ли, в чем дело, сэр, — начал он, не сводя глаз с компасной стойки, будто говорил с нею, а не с третьим помощником, и не отрывая рук от колеса. — Тут у какого-то острова крушение потерпели какие-то люди. Мы, значит, подобрали бакан с запиской и втащили на борт эту записку-то, ну а капитан полагает, что это в милях ста тридцати отсюда, от. нашего-то курса, значит, к востоку.

— Ничего себе… — проговорил Амброз, обращаясь наполовину к Стивену и наполовину к самому себе. — Бакан, говорите вы? Ну и что же, был на нем кто-нибудь?

— Да что вы, сэр! Ведь это не то что какой-нибудь порядочный бакан, на нем и кошке-то не поместиться. На нем, значит, мачты кусок прикреплен, а на ней записка-то эта самая. Записку взяли, а бакан так поплыл: на буксир его приняли.

Амброз задал ему еще несколько вопросов и, удовлетворившись разъяснениями, перестал и думать обо всем этом.

* * *

Еще не занялся день, а Бийн был уже на мостике. Вскоре к нему подошел Робертсон, и разговор зашел на тему о том, как красота и свежесть природы нередко заставляют человека забывать и неустройство современного мира. Они смотрели на небо, следили, как на нем погасали звезды, как восток сменял свой покров иссиня ледяной бесконечности на теплую лазурную гладь, и как на эту гладь набегали чередой золотистые розовые облака. Понемногу в морской горизонт стал врезаться верхним краем солнечный диск, и вся мачта судна и его старая желтая труба озарились золотым светом.

— Вот он — остров! — воскликнул Робертсон.

Вдали, за штирбортом[21]), горело под солнцем что-то, похожее с первого взгляда на огромный корабль, накрененный вздутыми парусами. Кругом — скалы, и ничего больше. В бинокль виднелась выглянувшая из моря верхушка подводной горы, одинокая, пустынная, каким бывает все, что окружает вулканы.

— Ну, не говорил ли я вам, — торжественно сказал Бийн. — Ведь вот же он, и могу только одно прибавить: если тут еще не было крушения, то все равно когда-нибудь оно должно случиться.

— Все может быть, — согласился Робертсон.

Бийн позвонил в машинное отделение. Шум винта усилился, и старый «Зундерланд», раскачиваясь, словно заторопившаяся тучная женщина, — побежал к намеченной цели. Пришел Фаргус и остался стоять на мостике, а Бийн и Робертсон пошли курить в каюту с морскими картами.

Бийн долго разглядывал карту и затем произнес:

— Тут до самого острова пойдет глубокая вода — больше, чем на милю, и пока мы идем прямо по направлению к берегу, то нечего и беспокоиться.

Вам бы надо немного погодя пойти вниз и сказать Вилльямсу, чтобы он приготовил несколько одеял. Если беднягам пришлось голодать, то их первым долгом необходимо будет согреть, а потом дать выпить чуточку брэнди. Если там случайно окажется какая-нибудь женщина, я уступлю ей мою койку. А сам устроюсь здесь.

— Ну, если бы это случилось, то я бы мог отдать ей свою каюту, — сказал Робертсон. — Если бы там оказалась женщина… — он не докончил. Он все еще относился с недоверием к предположениям Бийна, однако уж не так категорически не соглашаясь с ним, как раньше: впечатление страшной пустынности скал, виденных им в бинокль, подсказало ему то же, чем с ним поделился Бийн, когда говорил: «Если тут и не было крушения, то должно было быть».

А час спустя не нужно было уже и бинокля, чтобы убедиться, что это правда.

Здесь, к югу от острова Франсуа, море взбегало к самым утесам: предположения о крушении становились такими же Вероятными, как утверждение, что мрамор разобьет стекло. Все утесы были покрыты белыми линиями: так издали выглядели ряда лепившихся на них чаек.

Завыла сирена «Зундерланда», ответило эхо многократным повторением ее воя — и замерло. С криком, визгом и свистом взлетели вспугнутые чайки и, точно снежные хлопья, закружились в воздухе, а потом снова упали на свои места.

По команде Бийна «Зундерланд» пошел быстрее и начал круговой обход острова.

Все чаще и чаще стали виднеться беспорядочные расщелины и уступы в утесах, точно какие-то гиганты играли некогда здесь в кегли береговыми скалами; эта игра была особенно азартной и бешеной на северной стороне, за поворотом цепи скал. Тут утесы снижались— точно скот по тропинке к воде, они сходили к морю и стояли у берегов, сторожа волны. Вот здесь-то и произошло кораблекрушение.

Но кораблекрушение это произошло много лет назад. И кости скелета корабля, взнесенные давним ураганом на берег, были видны теперь на отмели и лежали здесь, словно обглоданные останки какого-то животного, от которых уже отлетел последний коршун с последним куском добычи. Боковые бревна остова корабля, похожие на ребра, еще лепились по сторонам киля, и улыбающийся день так и играл своим светом в пустых пространствах между ними: палуба, обшивка, мачты, руль — все исчезло. Недоставало только черепа для полноты сходства со скелетом мамонта!

Кости скелета корабля, взнесенные давним ураганом на берег, лежали на отмели, слоьно обглоданные останки какого-то животного.

Робертсон думал об одеялах и о брэнди, но вслух об этом ничего не сказал.

Опять заревела сирена, но никаких чаек она не спугнула с этого неприветного берега, и даже эхо вторило ей только глухим, как бы насмешливым откликом… Повеяло пустынностью — той самой пустынностью, что приходится родною сестрою жути, страху и безнадежности.

Бийн отдал команду рулевому и позвонил в машинное отделение, чтобы шли полным ходом. Потом, когда остров остался уже далеко позади, в безмятежной синей дали, блестя каймой белой пены, капитан приказал взять новый курс, а сам, вместе с Робертсоном, отправился в каюту для морских карт.

На капитанском мостике остался Амброз.

В каюте для карт Бийн налил в стакан воды, отхлебнул глоток, подержал его за щекой, а потом, точно найдя воду отвратительной на вкус, открыл дверь каюты и выплеснул все из стакана.

— Так-с, — проговорил он, ставя стакан обратно в стойку, — ну, что вы скажете теперь?

— Да, кажется, что мы маху дали, — ответил Робертсон.

— Остов корабля открыли! Подумаешь, какая штука! — начал опять Бийн, но теперь уже спокойнее, занявшись набиванием трубки. — Вздумали место кораблекрушения отыскать, ну вот и отыскали… Просто, точно судьба смеется над нами. И время потеряли, и курс свой бросили, а уж о затрате угля и говорить нечего. И для чего это все? Только для того, чтобы полюбоваться на эти ребра, вывороченные когда-то бурей на берег…

— Ну да что же особенно досадовать! — сказал Робертсон. — Что тут плохого, если мы взглянули на эти останки? Жаль только, что лет на пять опоздали оказать помощь. Как бы то ни было, но мы сделали все, что могли, и едва ли кому-нибудь на нашем месте удалось бы сделать больше.

* * *

Часа через два остров уже совершенно исчезла сменивший Амброза Робертсон увидал вдали за штирбортом какое-то крошечное пятнышко и какую-то громадную морскую птицу, кружившую над ним. Он проверил себя, взяв бинокль, и сейчас же послал вниз, в буфет, за Бийном.

— Ведь это же лодка там! — воскликнул Робертсон, когда капитан взбирался к нему на мостик.

Бийн наставил бинокль.

— Это они! — сказал он. — Ну, значит, я был совершенно прав! И уголь, значит, мы недаром потратили!

Он скомандовал переменить курс, а сам стоял и смотрел, как далекое крошечное пятнышко становилось все больше и больше.

— А это, должно быть, «Рыбий Остров», — взволнованно говорил капитан, хотя волноваться, вообще, было совсем не в его обычае. — Так себе, грязный холмик какой-то. Его и на карте-то нет. Ну да, так или иначе, а мы во-время подоспели, если только вообще мы еще нужны… Он опять наставил бинокль. — И полным-полнехонько народу! И хоть бы тряпку какую выкинули! Верно, совсем уж сил нет… Держите наготове лодку!.. И положите в нее жбан с водой да несколько кружек! Не надо заставлять их ждать воду.

В это время на мостик взошел Фаргус, и Робертсон побежал вниз исполнять поручения Бийна. Между тем весть о лодке обошла уже всю команду судна, и все свободные, вплоть до смазчиков и кочегаров, столпились на палубе.

Робертсон сам спустился в лодку, и, когда он близко подошел к затерявшемуся в море боту, у него сердце замерло при виде того, что происходило на нем.

Это был большой китоловный бот, полный пассажиров, сильно накренившийся на штирборт. Все люди в нем мрачно молчали, исключение составлял только один, и его громкий голос непрерывно раздавался над водой, долетая до спасителей тягучими, монотонными перепевами.

Немало было у Робертсона за его плавания тяжелых переживаний на море, но никогда еще в жизни не приходилось ему видеть ничего подобного. На боте было одиннадцать мужчин и одна женщина. Шестеро мужчин были мертвы, а остальные пятеро были умирающими от жажды. Женщина прижимала к груди ребенка, и он был единственным на боте существом, не испытывающим страдания.

На боте было одиннадцать мужчин и одна женщина.　Шестеро были мертвы, остальные умирали от жажды

Трудно было бы и вообразить что-нибудь более потрясающее, более жалкое и в то же время более страшное, чем эта кучка людей, заполнявших бот. Слезы так и бежали из глаз Робертсона, пока он перемещал оставшихся в живых людей к себе в лодку, утоляя их жажду и поддерживая кружки около их запекшихся губ.

Когда все шестеро взрослых, оставшиеся в. живых, и ребенок были переведены в лодку «Зундерланда», а китоловный бот взяли на буксир и повернули к кораблю, — чайка, перед тем поднявшаяся далеко-далеко в высь и видневшаяся маленькой точкой в небе, стала спускаться, делая круги все ниже и ниже и скользя в воздухе над самым ботом, и потом уселась на край его обшивки. А вслед за этим в синеве неба появились новые точки, и вдруг чайка за чайкой стали стремительно падать на бот, будто вырвавшись из внезапно открывшейся западни.

* * *

После оказания первой помощи спасенным, Бийн поднялся на капитанский мостик. Он был в очень приподнятом настроении духа. Похоже было на то, что все его новые пассажиры скоро совершенно оправятся от перенесенных ими потрясений. По крайней мере, капитан мог на это надеяться — он сделал все, что было в его силах.

А ведь Робертсон возражал тогда. Если бы Робертсон был на месте Бийна капитаном «Зундерланда», то корабль, несомненно, был бы теперь далеко на севере и сделал бы уже значительную часть своего рейса на Занзибар. Но уже из простой гуманности Бийн, конечно, не станет говорить об этом; да, он — такой человек, что скорее даст руку на отсечение, чем скажет что-нибудь подобное!.. Однако Робертсон сам заговорил на эту тему.

Он пришел на мостик несколько позднее Бийна, когда ему надо было принять вахту. Он стал рядом с Бийном у перил мостика со стороны штирборта, так, что-бы их разговор не мог слышать матрос, управлявший рулем, и повел такую речь:

— Вот о чем я думаю: только благодаря вам эти бедняги и не были сгублены мною. Я положительно не верил, что тут кроется что-нибудь подобное. Я бы все забирал вперед и вперед, если бы был на вашем месте. Во всяком случае, я мешал вам, как только мог… Вот о чем я думаю.

— О! вовсе вы бы не стали это делать. Уверяю вас, что если бы вы вели корабль, то, само собой разумеется, вы поступили бы так же, как и я.

Но Робертсон далеко не был уверен в этом, потому-то он и высказал свое мнение. Правда, он и сейчас не все понимал в этой истории, но обстоятельства обернулись так, что через два дня он уже и совсем по-иному стал рассуждать.

За эти два дня спасенная ими женщина поправилась настолько, что вышла на палубу посидеть и погреться на солнышке. Как это ни странно, но она пострадала меньше всех. Может быть, это произошло оттого, что ее собратья по несчастью отдавали ей большую часть своего малого запаса воды, а, может быть, это объяснялось тем, что она все время сосредоточивала свои мысли на заботах о ребенке.

Теперь она, с ребенком на руках, сидела на палубе и рассказывала Бийну и Робертсону о том, что пережила. Затаив дыханье, слушали они ее историю.

Начала она с рассказа о том, кто она.

Она — жена инженера, приглашенного португальским правительством на работы в Лоренцо Маркез. Сама она жила перед тем в Лондоне и оттуда отправилась к мужу.

У одного из товарищей ее мужа был собственный грузовой пароход, и она решила ехать на нем. Она мало помнит свое путешествие через Средиземное море, ничего не осталось у нее в памяти и относительно Красного моря и о дальнейшем их плавании, вплоть до Индийского Океана. Погода все время была хорошая… Но вот не так давно на борту у них вдруг что-то загорелось.

— Как? У вас был пожар? — воскликнул Бийн. — А я думал, что ваш корабль наскочил на скалу!

— Нет он был уничтожен пожаром. Только что отошел от него бот, как его взорвало, и все другие боты погибли вместе с ним.

— То есть как же это? Значит, это не вы прикрепили к бакану записку, извещая о том, что с вами случилось?

Она решительно ничего не знала о бакане.

— Что же вы хотите сказать этим? Ведь слышали же вы, например, разговоры об острове, о так называемом Рыбьем острове?

Да нет же, она и об острове ничего не слышала! Они с того самого дня, как был пожар, ни разу и земли-то не видели… Их все носило и носило по морю… Воды с собой у них было так мало, и так скоро она вся вышла… До самого последнего момента их все качало на волнах…

— А какое название носил ваш корабль? — спросил Робертсон.

Корабль назывался «Феникс», а капитаном на нем был шотландец Барнс… А вот не могут ли они сказать, как ей добраться до Лоренцо Маркеза?

— Да вот в Занзибаре мы надумаем, как это устроить, — успокоил ее Бийн. — Если там не будет подходящего судна, то мы возьмем вас с собой и дальше, до какого-нибудь английского порта…. Не тревожьтесь, мадам, к вашему супругу вы приедете, — правда с некоторой задержкой. Но из Занзибара мы во всяком случае сможем послать ему каблограмму[22]).

Они оставили женщину няньчиться с ее ребенком, а сами отошли на корму.

— Никак не могу понять, — заговорил Бийн, кладя руку на перила, у которых они остановились. — Не могу понять— и все тут! Ведь я был в полной уверенности, что мы спасли людей с «Порпойза». Что все это означает?

— Совершенно непонятно, — отозвался Робертсон. — Одно лишь можно сказать: свое дело мы сделали. Но уж теперь возвращаться и итти искать этот самый «Порпойз» — решительно никакого смысла нет. На карте ничего не обозначено, кроме острова Фрэнсиса, в том направлении, которое указывается в записке. Тут понадобится целый месяц двум кораблям гоняться за ними взад да вперед, и то едва ли будут какие-нибудь шансы набрести на них…

— Да, — сказал капитан Бийн, — как бы то ни было, а это — «Феникс». Но ведь как я был убежден, что мы спасли именно тех людей!.. И оказывается — совсем не их…

Он повернулся, пошел куда-то в сторону и с того момента уже ни разу не заговаривал об этом происшествии.

По счастью, в Занзибаре они застали пароход, который смог захватить их пассажирку, чтобы доставить ее в Лоренцо Маркез. Вернувшись в Лондон, Бийн рассказал в торговой конторе историю о «Порпойзе» и передал туда в копии ту бумагу с записью, что была снята с бакана. Подлинник ему разрешили оставить у себя.

Вскоре капитану пришлось опять уехать в плаванье, и инцидент этот отнесли в разряд ничем необъяснимых явлений. Но сам Бийн никак не мог выкинуть его из головы. Самое слово «Порпойз» заставляло его вздрагивать. Пароходные списки содержали в себе упоминания о нескольких судах с таким наименованием, и два из них были американские, но ни о каких несчастиях с ними не было и речи…

* * *

Как-то раз встречаю я Бийна. У меня были дела в доках, а Бийн в это время командовал только что отстроенным кораблем «Уэрдэль» и готовился к отплытию на следующий день в Индию. Бийн пригласил меня к себе в каюту, и за стаканом виски, дымя сигарами, мы разговорились.

— Ну, а цела эта бумага с бакана? — спросил я.

— Лежит вот здесь, в шкафу, — отвечал Бийн.

Он поднялся с места, открыл шкаф и вынул оттуда сложенный лист бумаги.

Документ этот очень заинтересовал меня. Я прочитал написанные на листе слова, а потом, с разрешения капитана, вынес бумагу на палубу и стал всячески пробовать расшифровать карандашную приписку внизу.

Был великолепный летний день, но даже и при ярком свете солнца никак нельзя было разобрать стершиеся буквы.

Однако это оказалось все-таки не совсем невозможно. Мне как-то совершенно неожиданно пришло в голову объяснение загадки.

— Пойдемте-ка опять в каюту, — предложил я капитану. — Сейчас я вам раскрою смысл всей этой истории.

Мы снова прошли к нему, сели у стола, и после небольшой паузы я начал:

— На каком-то пароходе, быть может, и плывшем действительно с южной стороны от острова Мохилла, среди пассажиров, находились какие-то до неприличия веселые бездельники, бросившие в море тот маленький бакан. Может быть, эти самые пассажиры и видели останки корабля, которые вы нашли на острове Фрэнсис. Я также уверен, что это именно они и записку писали, и к бакану ее прикрепляли, и в море его бросали, и все это — шутки ради. И конечно, и «Порпойз» и «Рыбий остров» — плоды их досужего остроумия.

— Однако я ничего этого не вижу, — сказал Бийн. — Ни из чего это не вытекает.

— Подождите один момент. Вы нашли этот бакан в начале апреля?

— А из чего это вы заключили? Ну да, в начале апреля, четвертого числа. Откуда вы это узнали?

— Подождите минутку. Вероятно, среди этих самых веселых пассажиров находилась женщина, ну и вот она, чтобы дать понять, в конце концов, что весь этот сигнал — только шутка, прибавила от себя два слова карандашом. Но эти слова по смыслу ничего общего не имеют с тем, как вы их поняли. Никакого яд…[23]) тут нет. Я слова эти расшифровал, и значат они вот что:

poisson d’avril.

— Ну? Что же это такое?

— А это французские слова, означающие: «апрельская рыбка», «первое апреля». Очевидно, этот бакан выкинули с корабля именно в день первого апреля.

Капитан Бийн был так озадачен, что даже не сразу понял. Но зато, когда он уразумел, наконец, в чем дело, он впал в настоящую ярость. Никогда в жизни я не видывал людей в таком состоянии…

Наконец он утихомирился и сказал:

— Если бы эти… дураки… не выкинули этот… «сигнал», чтобы позабавить кого-то… так ведь эти… те несчастные — так бы и погибли на своем боте… Ну что ж! Все, что я могу сказать, это — что и от дураков, иной раз, бывает польза. Я раньше никогда не мог понять, какой толк может быть от дураков. Я всегда говорил, что природа допустила величайшую ошибку, напекши в общей массе людей столько дураков. Теперь я беру свои слова обратно…

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПОЛЯРНОЙ СОВЫ

Природоведческий рассказ А. Буткевича

Рисунки худ. В. А. Ватагина

В октябре 1926 года Московский Зоопарк получил в дар от профессора В. С. Б-ча экземпляр совы-белянки, пойманной им во время полярной экскурсии на Новую Землю. Рассказ профессора о поимке совы и дальнейших ее приключениях, а также о некоторых подробностях плавания, представляется настолько интересным, что редакция «Следопыта» решила поделиться им с нашими читателями. В интересах научной выдержанности рассказа, в уста рассказчика вложены некоторые научные объяснения, почерпнутые автором из вполне компетентных источников.

I.

Начало плавания. — Новая Земля. — Посещение Крестовой Губы. — Поимка совы. — Ее образ жизни. — Лемминги или пеструшки и их нравы.

Экспедиция, в которой я принял участие летом 1926 года, была организована Пловучим Морским Научным Институтом в целях исследования природы Северного Ледовитого Океана. Мы отплыли из Архангельска 12 августа на прекрасно оборудованном собственном пароходе Института «Персее», имея на борту, кроме 20 человек команды, 14 научных работников. Здесь были представители всех областей естествознания: гидрологи, ботаники, зоологи, геологи, бактериологи и др.

Плывя по Баренцову морю параллельно западному берегу Новой Земли, мы миновали южную половину этого острова и, поднявшись выше разделяющего обе половины острова пролива Маточкин Шар, вошли в Крестовую губу северной половины острова.

Посетив здесь последнее на крайнем Севере самоедское становище, состоящее из 6 самоедских семей и 4 русских одиночек, мы продвинулись несколько дальше и, остановившись в устье Крестовой речки, решили сделать экскурсию на берег. В шлюпку нас спустилось, кроме гребцов, четверо: врач, зоолог, геологичка и я. Мы захватили с собой ружья, а я взял еще собаку, сибирскую лайку.

Наказав шлюпке вернуться за нами часа через четыре, мы рассеялись по острову. Геологичка направилась в горы, а я, побродив с товарищами по берегу, двинулся вверх по течению Крестовой речки.

Погода стояла прекрасная. Солнце, несмотря на низкое стояние, сильно пригревало. Воздух был насыщен бодрящей свежестью. В лицо веял тихий, ласковый ветерок. Вся природа кругом напоминала нашу раннюю весну, наш апрель. Вдали сияли на солнце покрытые снегом горы, а здесь внизу — всюду вода: журчали ручейки, неслись бурные минутные потоки. Растительность была жалкая, далеко уступающая растительности южной половины острова, где земля покрыта настоящей альпийской флорой — много злаков и цветов. Здесь же преобладали мхи и лишайники, и только кое-где среди скал, на пригревных местечках, где мхи и лишайники создали достаточный почвенный слой, виднелись цветковые растения: множество желтых маков, низкорослые лютики и из бобовых — астрагалы[24]) с красными цветочками, напоминающими цветы нашей вики или чинши. Не только деревьев, но и кустарников не было в помине. Только кое-где из камней торчали жалкие веточки ползучей ивы. Растительность сосредоточена здесь главным образом в средней полосе: вверху в горах — никогда не оттаивающая, покрытая вечным снегом земля, внизу — заболоченная почва, а на границе между ними — скудная зелень. Что касается животного мира, то первое впечатление этих берегов — полная пустынность.

Я шел по илистому, наносному берегу Крестовой реки, когда повстречался с возвращавшейся из гор геологичкой.

— Ну как? Успешно путешествовали? Медведей белых не встретили?

Я, конечно, шутил. Белые медведи, не выносящие температуры до 0° и выше, в эту пору года находились среди льдов крайнего севера.

— Медведей не видала, а вот какая-то птица белая над головой пролетела, вон там, по ту сторону ущелья.

— А как же вы через ущелье перебрались?

— А по снеговому мостику. Внизу поток, а сверху полоска оледенелого снега перекинута. Идите смело. Не бойтесь. Твердо. Не провалитесь.

Действительно, по снежной арке, соединявшей края глубокого ущелья, я благополучно перебрался через поток. Не успел я сделать нескольких шагов, как заметил парившую над головой крупную белую птицу, сиявшую своей яркой белизной в лучах солнца. Я сразу узнал в ней полярную сову-белянку.

Схватив ружье, я прицелился и выстрелил. Из-за дальности расстояния или, быть может, спешности прицела я дал промах. К великому моему удивлению, выстрел нисколько не испугал птицы. Я знал полярных сов за очень осторожных птиц, с трудом подпускающих к себе на расстояние выстрела. Между тем, эта белянка продолжала кружить над нами, при чем магнитом, притягивавшим ее, оказалась, повидимому, наша собака.

Белая полярная сова

Птица то налетала на мою лайку, то отлетала от нее. Играло ли тут роль простое любопытство или, быть может, этими маневрами сова старалась отвлечь собаку от находившегося где-нибудь поблизости ее гнезда, — я не мог решить.

Я знал, что гнездование полярных сов, начинаясь в мае или июне, затягивается надолго, так как имеет ту любопытную особенность, что свои 8 или 10 яиц сова кладет с такими промежутками времени, что успевшие вывестись старшие птенцы помогают своим теплом высиживанию младших. Но чего я не знал и что мне пришлось впоследствии прочесть, так это то, что собаки пользуются особенной ненавистью полярной совы и что иногда она осмеливается даже нападать на них, бросаясь сверху, подобно соколу, на свою добычу.

Как бы то ни было, маневры совы с собакой кончились для нее трагически. Выстрелив вторично, я увидел, как белая масса перьев, закувыркавшись в воздухе, упала за бугром. Собака бросилась вперед. Я за нею. Взбежав на бугор, я увидел такую картину: на ковре зеленого мха лежала на спине белянка. Вокруг нее металась моя лайка, то с остервенением и яростным лаем набрасываясь на нее, то с жалобным визгом отскакивая от нее прочь. Вся ее морда была в крови. При каждом наскоке собаки лапы совы, как стальные пружины, выбрасывались вперед — и острые когти отражали врага. При моем приближении, сова перевернулась, вспорхнула и, перелетев небольшое пространство, снова тяжело опустилась на землю. У нее, очевидно, было перебито крыло.

На ковре зеленого мха лежала на спине белянка. Вокруг нее металась лайка. Вся ее морда была в крови…

Я хотел было новым выстрелом пристрелить добычу. Но меня вдруг осенила счастливая мысль попытаться взять сову живьем, пользуясь ее неспособностью к летанию. Я побежал за ней и схватил ее за здоровое крыло. Сова зашипела, защелкала клювом, и в ту же минуту я ощутил острую боль в руке, в которую моя пленница глубоко вонзила когти. Однако, после краткой борьбы, словно поняв бесполезность сопротивления, сова как-то сразу смирилась. Придерживая рукой пленницу, крепко вцепившуюся когтями в мое пальто, я вернулся на берег.

Здесь я привязал сову веревкой за ногу к валявшемуся на берегу бревну из того леса-плавника, который заносится на эти берега морскими течениями, а сам отправился собирать водоросли.

Возвращаясь к сове, я еще издали увидал кружившуюся над ней целую стаю поморников — особого вида чаек. Они с криком налетали на сову и били ее крыльями, а несчастная пленница только беспомощно вертелась, пытаясь безуспешно отражать их удары.

Очевидно, поморники пользовались удобным случаем свести старые счеты с хищницей, которая, наряду со своей главной и самой лакомой пищей — пеструшками, не брезговала и их птенцами. Но, кроме мелких пичужек, сова охотится и на более крупную дичь: белых куропаток, зайцев. Один ученый уверяет даже, что сова — ловкий рыболов. Сидя где-нибудь на скале, — рассказывает он, — она зорко вглядывается в прозрачную воду, и когда рыба подплывает близко к поверхности, сова бросается в воду и схватывает добычу.

Освободив пленницу от ее преследователей, я вместе с ней отправился на розыски товарищей и нашел их сидевшими на холме, вблизи которого стояли несколько ветхих, покосившихся, со стертыми надписями, крестов. Это были могилы погибших здесь когда-то путешественников. Кто они были — неизвестно. Этим крестам обязана своим названием и Крестовая губа и Крестовая речка.

Товарищи встретили меня радостными восклицаниями и поздравлениями с удачной охотой. Рассказав им свои приключения, я спросил:

— Ну, а вы какой добычей можете похвалиться?

— Мы тоже не теряли времени даром, — ответил врач. — Вот она наша добыча, похлопал он по мешку, где что-то ворочалось и повизгивало.

Я заглянул в мешок. Там копошилось около десятка зверьков величиной со среднюю крысу или крупную мышь, с короткими хвостиками-обрубками, бурой шерсткой сверху и желтым пушком снизу и с двумя желтыми полосками на голове.

— Лемминги! — воскликнул я.

— Лемминги или пеструшки, — отозвался зоолог. — Весь этот холм, на котором мы сидим, источен их ходами и битком ими набит. Мы прямо хватали их руками, когда они показывались из нор. Да, пока вы ловили хищника, мы наловили его жертв. Главный материал питания сов-белянок — пеструшки. В «урожайные» на пеструшек годы совы позволяют себе роскошь класть больше яиц, то-есть соответственно усиленно размножаются. Что же! Больше пищи — подавай и больше едоков, иначе пеструшки, при их баснословной плодовитости — по несколько выводков в год — заполнили бы весь мир! А вот и следы работы вашего белого палача: полюбуйтесь на этих мертвецов в саванах…

И с этими словами он подал мне несколько светлосерых цилиндриков. Внутри сухой, хрупкой волокнистой пленки были спрятаны, как в футляре, скелеты леммингов, так хорошо сохранившиеся и так чисто отделанные, словно это были искусственные препараты.

— Погадки? — спросил я.

— Они самые, так называемые «погадки». Полярная сова обычно не терзает своих жертв клювом, как бы можно было думать, судя по его крючковатой форме. Она глотает пеструшек целиком, для чего обладает соответственно просторной и растяжимой глоткой. В желудке растворяется все, что может раствориться, а непереваренные части, шкурка и скелет выбрасываются обратно…

— Любопытный способ питания…

— Да, в природе не мало любопытного. Взять хотя бы тех же леммингов или пеструшек. Отчаянный народец! Храбрецы такие, что ни перед каким противником не струсят. Раз вступив в бой, лемминг костьми ляжет, а не отступит; придя в ярость, он вцепляется в палку, ружье, сапоги, брюки… А их переселения, когда, гонимые голодом, десятки тысяч их движутся лавиной, подобно саранче, заполняя канавы, переплывая речки, уничтожая по пути всю растительность и сами преследуемые и беспощадно истребляемые лисицами, волками, воронами, совами и другими врагами! Или вот эта сценка, что мы сейчас наблюдали… Преинтересная сценка! Пеструшки бегают с этого холма на берег моря и таскают оттуда водоросли в норы для зимнего запаса. Работают дружно и прилежно. И вот мы видим: из одной норы выскакивает толстая-претолстая самка и тоже двигается в перевалку за добычей… Но вдруг из той же норы следом за ней вылетает самец, хватает свою неблагоразумную подругу за шиворот и уволакивает ее обратно в нору… Сиди-де смирно, коли у тебя будут скоро дети. Очевидно, матери освобождаются от работы не только по нашим законам, но и по семейным обычаям пеструшек.

Когда мы вернулись с нашей добычей на пароход, весь экипаж собрался полюбоваться очаровательной пленницей. Пушистая, ослепительно белоснежная, с громадными золотисто-желтыми глазами и черными зрачками, она действительно являла великолепный экземпляр этой самой смелой, гордой и умной из всех видов сов. Совершенно белая без крапинок окраска указывала на то, что наша пленница старше 8 лет, потому что, по свидетельству зоологов, до этого возраста, полярные совы сохраняют еще первоначальную крапчатость.

Правда, во время нашей экспедиции нам не пришлось встречать крапчатых сов, но ничего невероятного эта крапчатость не представляет, так как возрастная изменчивость — явление широко распространенное. Эта изменчивость — одно из проявлений так называемого биогенетического закона, согласно которому всякий организм в своем зародышевом и младенческом развитии проделывает все те изменения, через которые когда-то прошел его род. Крапчатость молодых сов, продольная штриховка ястребят, сменяющаяся поперечной пятнистостью взрослых ястребов, бурый цвет волчат — впоследствии серых волков, наконец пятнистость маленьких львят, переходящая в ровно-желтый цвет львов — все это явления одного порядка. Они говорят нам о том, что когда-то совы были крапчатыми, ястреба продольно полосатыми, волки бурыми и львы пятнистыми, и что перемена их окраски явилась результатом медленного, постепенного приспособления к окружающей среде. Белый цвет полярной совы — это так называемая покровительственная окраска, ибо на снежно-ледяном фоне севера она помогает сове не только скрываться от преследователей, но и самой незаметно подстерегать добычу.

II.

Сова на пароходе. — Дальнейшее плавание. — Горбовы острова. — Пловучие льды. — Туман. — Обратный путь. — Посещение Сюльминевой и Машигиной губ. — Сова в море. — Спасение погибающей.

Мы устроили сову на жительство сначала на нижней палубе, а потом на спардеке (верхняя палуба). Из большого ящика соорудили ей клетку, затянув открытую сторону металлической сеткой. Но так как узница, с риском сломать себе клюв, пыталась прорвать им сетку, работая с такой силой, что сдвигала даже с места проволоки переплета, то пришлось заменить проволочную сетку деревянной решоткой. Внутрь клетки вдвигалась доска с устроенным на ней насестом.

Но клетки пленница не любила. Особенно мучительно переносила она свое заточение в бурную погоду, когда качкой ее сшибало с насеста и бросало из стороны в сторону. Поэтому в спокойную погоду пленницу обычно выносили на волю с насестом и доской, к которой она была привязана за лапу веревкой. Веревку она обычно щипала клювом, и приходилось внимательно следить, чтоб она ее не перегрызла. Веревку во-время меняли, но раз не доглядели: сова оторвалась, и лишь по счастливой случайности или, быть может, потому, что крыло совы недостаточно оправилось, она не улетела с парохода. Решили тогда заменить веревку электрическим проводом, полагая, что ей не перегрызть пучка тонкой проволоки, из которой этот шнур состоит. На этом и успокоились.

Кормили сову свежим мясом. Когда пеструшки, которых думали было доставить в Москву, разбежались по пароходу и пропали, сделавшись, вероятно, добычей нашей лайки, кое-кто жалел, что не скормили их сове… Мяса давали около фунта в день. Когда запас свежего мяса иссяк, и экипаж перешел на солонину, сову стали кормить тюлениной, но ела она ее с отвращением, сильно проголодавшись. Воды не пила вовсе. Очевидно, жидкости, содержащейся в мясе, было ей достаточно. Рыбы давать не пробовали.

Одна любопытная особенность кормления совы: чтобы она схватила мясо, нужно было, насадив кусок его на палку, водить этим куском перед ее глазами. Очевидно, привычка питаться движущейся добычей заставляла сову обращать внимание только на то, что копошится и движется. Это внимание ко всему движущемуся отличают и другие наблюдатели. Так, Гольбалль рассказывал, что, подбрасывая все время на воздух свою фуражку, он увлекал за собой сову на протяжении почти четверти мили.

Весь экипаж очень полюбил белянку. При приближении человека, она обычно шипела и щелкала клювом. Пищу, особенно голодной, сова всегда приветствовала пронзительным визгом, раскрывая широко клюв и хлопая крыльями. Удовлетворение свое она выражала своеобразным воркованием или ауканием (а-о-у, а-о-у).

В каютах сову иногда пускали на свободу. Как-то из каюты она перелетела в наш музей, где хранились научные коллекции. Геологичка, испугавшись, как бы она там чего не сокрушила, пыталась ее поймать, за что жестоко поплатилась: сова когтями пронзила ей руку насквозь. Вообще в минуты опасности сова для защиты мало пользовалась клювом, зато когти ее являлись могучим и грозным оружием.

Между тем, плавание наше на север, по направлению к земле Франца Иосифа, продолжалось. По пути мы посетили Горбовы острова. На одном из них — Заячьем острове — находилась изба со складом угля, бензина, провианта и оружия — своего рода спасательная станция для потерпевших аварию полярных путешественников. Нам было дано поручение обревизовать состояние этой станции.

Мы нашли склад в состоянии полного разгрома. Дверь в избу была сорвана с петель, окна выбиты. Все помещение забито снегом и льдом. Оружие исчезло. Провиант уничтожен, как показывали разбросанные пустые жестянки от консервов. Разгром этот был, по всей вероятности, делом рук норвежских промышленников, нередко заходящих в эти края.

Отсюда мы двинулись было к Панкратьевским островам, но до них не дошли, так как путь нам преградили пловучие льды. Около трех часов плыли мы среди льда, сокрушая или расталкивая льдины, толщиною от 20 сайт., и все надеясь, что за полосой льда откроется свободное море. Но надежды наши не оправдались. Чем дальше вперед, тем лед становился все гуще и толще. Боясь быть затертыми льдом, мы повернули обратно и потратили около десяти часов на то, чтобы выбраться из ледяного лабиринта. Выбравшись, мы двинулись дальше на север, идя по крошеву пловучего льда.

Мы достигли уже 79° северной широты, находясь совсем вблизи от земли Франца Иосифа, когда нас опутала пелена тумана. Ждали, что он рассеется, но вместо того, чтобы рассеиваться, он все сгущался и сгущался. Пароход стоял, словно облитый молоком, не рискуя двигаться в этой молочной мгле из опасения налететь на ледяную гору или другое судно. А так как мы знали, что в этих местах туманы длятся иногда неделями, то нам ничего более не оставалось, как двинуться в обратный путь.

На обратном пути мы снова заходили на Новую Землю, посетив две ее губы— Сюльминеву и Машигину, из которых каждая имела свои любопытные особенности. Сюльминева губа славится — как крайне опасное для мореплавателей место. В тихую погоду, когда море спокойно, поверхность его, если не считать выступающих над водой то тут то там скал, кажется гладкой, мирной и безопасной. Но этот покой — предательский покой, и стоит разыграться волнению, как море открывает свои мрачные тайны. Клубящаяся в бесчисленных местах пена указывает, где скрываются под водой страшные буруны, подводные скалы. А когда волнение усиливается и волны ходят как горы, а между ними ложатся глубокие лощины, то со дна этих лощин губа ощеривает свои острые, черные зубы, и горе судну, которое на них налетит: они нанесут ему смертельные раны.

Другое интересное наблюдение, сделанное нами в этой губе, это невероятно громадное количество леса-плавника, при чем леса — не в виде деревьев, выкорчеванных половодьем рек, а леса поделочного, в виде бревен, досок и особенно железнодорожных шпал. Очевидно, материал этот прибило сюда течением от разбитых бурей транспортов разделанного леса, шедших из Архангельска в Европу.

Есть в Сюльминевой губе и глетчер, выползающий к морю из лощины между двумя возвышенностями, но он скромных размеров, по сравнению с громадным глетчером Машигиной губы, окаймляющим высокой ледяной стеной значительную часть берега губы. Перед этой стеной пароход наш кажется игрушкой. От этой стены текучего льда, разъедаемого сверху потоками и подтачиваемого снизу прибоем, отламываются или откалываются куски льда величиной от небольших глыб до громадных ледяных гор или айсбергов.

И вот однажды, когда мы плыли мимо снеговых вершин Новой Земли, их вид на горизонте пробудил, очевидно, в нашей пленнице воспоминания о былой вольной жизни, оживил в ней инстинкт свободы. Сова была беспокойна и усиленно грызла свою привязь. И перед ее отчаянными усилиями не устояли электрические провода. Расщипав обмотку, она перервала клювом одну за другой все проволоки, освободилась, вспорхнула и полетела к далекой земле, но неокрепшее еще крыло изменило ей, и она упала в море…

К счастью, я во-время заметил катастрофу. Бросился к штурману с просьбой повернуть пароход или спустить шлюпку для спасения совы…

— Не имею права менять курс или задерживать ход парохода, — был ответ. — Обратитесь к капитану.

Капитан с живым сочувствием откликнулся на несчастье общей любимицы, хотя пароход успел отойти уже довольно далеко от утопающей. Он сам отправился на капитанский мостик и стал лично руководить движением парохода, направляя его курс на маячившую вдали на волнах белую точку. Волнение было сильное, спускать шлюпку было затруднительно, и поэтому было решено подойти к гибнущей птице как можно ближе, стараясь не задеть ее движением винта или корпуса парохода. Теперь уже видно было, как бедняга, чувствуя всю опасность положения, отчаянно гребла и ногами и крыльями к пароходу и рвалась изо всех сил к тем людям, которые лишили ее свободы, а теперь шли ей на выручку.

Белянка, чувствуя опасность положения, отчаянно гребла и ногами и крыльями к пароходу.

Бросили пробковые круги, но они упали слишком далеко. Тогда спустили на длинном шесте сетку. С замиранием сердца вся команда и состав экспедиции следили за движением птицы. Вот она уцепилась за сетку. Сетка идет назад… Птица держится за нее. Но, когда стали поднимать вверх, вдруг трах… птица срывается — и снова в воде. Вновь опущена сетка, вновь птица цепляется за нее. Затаив дыхание, тянем сетку вверх, и вот, наконец, утопленница на палубе.

Вздох облегчения вырывается из груди команды. И нужно видеть, с каким выражением участия, с какой трогательной нежностью все эти суровые моряки, видавшие виды и закаленные в невзгодах, окружают этот маленький, жалкий, мокрый комочек перьев. Сова лежит на боку с судорожно сведенными лапами, с широко открытым клювом. Она тяжело дышит, ее потускневшие глаза задергиваются пленкой.

Слышатся уныло-сочувственные восклицания:

— Застыла…

— Не выживет…

— Где уж!

— Вода-то как лед!..

Приносят пресной тепловатой воды и обмывают утопленницу от разъедающей морской соли. Сова не шипит и не щелкает клювом, предоставляя делать с собой, что угодно. Скверный признак!

Положив утопленницу в клетку, снесли ее в каюту, но, так как там оказалось недостаточно тепло, то клетку перенесли в топочную.

И вот свершилось чудо. Когда я через час пришел в топочную, обсохшая сова уже сидела на своем нашесте и встретила меня обычным шипеньем и щелканьем клюва. Она ожила. Воскресла из мертвых! Радостная весть мгновенно облетела пароход. К сове приходили с поздравлениями. Настроение экипажа было торжественно-приподнятое, праздничное…

III.

От Архангельска до Москвы. — Сова в Москве. — Вылет на волю и ловля совы. — Передача совы в Зоопарк. — Сова в Зоопарке.

Наконец, 20 сентября мы в Архангельске. Команда устраивает сове проводы и на прощание задает ей пир: вместо отвратительной тюленины ее угощают свежим мясом…

Начинается сухопутное странствование совы, едва ли не горше водного. По железной дороге наша путешественница едет в пассажирском вагоне в клетке с детским билетом. Здесь покойнее, не качает, как на море, но зато грохот поезда оглушает и одуряет странницу.

Но вот мы в Москве. С вокзала сова едет на автомобиле. Мучительный переезд. При каждом толчке автомобиля сову сбрасывает с насеста и бьет о стенки клетки. Наконец сова водворяется на местожительство в столице на четвертом этаже дома близ Патриарших прудов, в профессорском кабинете, где на книжном шкафу ей устраивается насест. Чувствует себя сова на новоселье неважно. Ей душно и жарко в комнате. Дышит она тяжело, с раскрытым клювом, и наибольшее оживление проявляет по утрам, слетая в это время на письменный стол или окно, откуда созерцает двор, крыши, трубы соседних домов.

Что полярной сове тяжко у нас в сентябре, это понятно. Сова — птица умеренно-холодного, но все-таки холодного климата. На Новой Земле она, быть может, даже зимует, так как климат там, благодаря теплым течениям Баренцева моря, сравнительно мягкий. Но от жестоких сибирских морозов, из сибирской тундры и тайги она перекочевывает на зиму южнее, при чем направление перелетов выбирает очень разнообразно и капризно, появляясь то в Средней Азии, то иногда у нас в Средней России. Как исключение, она залетает даже на острова Каспийского моря.

Так прошло три недели, и за это время отмечу два инцидента.

В кабинете обычно никто не ночевал. Раз там лег мой сын и поплатился за свою неосторожность. Сова утром, заинтересовавшись фигурой спящего, решила разглядеть его поближе и спустилась к нему на руку, вонзив, конечно, в нее свои когти. Пострадавший отделался испугом, так как ранки оказались пустячными.

В другой раз в том же кабинете ночевал мой племянник. Проснувшись рано утром, он увидел, что сова уже слетела со своего насеста и, сидя на краю письменного стола, внимательно к нему приглядывается. Опасаясь испытать участь своего двоюродного брата, племянник спрятал руки под одеяло, а на голову надвинул подушку, наблюдая из-под нее одним глазом, что предпримет сова.

Любопытство совы было крайне возбуждено этим маневром. Вопросительно проаукав а-о-у, а-о-у — и проскакав по столу до кровати, она спустилась на стоявший подле кровати стул и, очутившись, таким образом, вровень с подушкой, принялась под нее заглядывать, чтобы выяснить, кто там скрывается…

Тот же племянник явился ближайшим виновником последнего приключения совы, давшего толчок к решению передать ее в дар Зоопарку. Раз как-то, сидя в кабинете и углубившись в чтение, он вдруг услыхал подозрительный шум в комнате и, подняв глаза от книги, с ужасом увидел, что сова, слетев со шкапа, сидит на подоконнике между створками окна, которое он забыл закрыть. Не растерявшись, он схватил длинную половую щетку и, бросившись в соседнюю комнату, думал, махая щеткой из ближайшего окна, пугнуть сову назад в комнату. Но было поздно. Сова оказалась уже за окном и, снявшись с карниза окна, взвилась на окрепших крыльях ввысь и села на вышку радио.

Красивое зрелище являла она, сияя в вышине своей белизной в лучах утреннего солнца! Но иное впечатление произвело появление редкой гостьи на летавших кругом галок. Целая стая их бросилась в атаку на своего исконного врага и мгновенно сбила его с высокого шеста. Сова спустилась на крышу соседнего трехэтажного дома и прибилась к слуховому окну.

Между тем, племянник поднял тревогу, и я с ним и с сыном бросились в погоню за беглянкой. Вбежав во двор дома, куда спустилась сова, мы увидели пожарную лестницу, которая вела как раз к тому слуховому окну, где приютилась сова. Но как ее взять, не спугнув? Решил достать приманку и послал племянника за куском мяса в соседнюю лавочку. Но едва успели принести мясо, как сова снова снялась и скрылась за домами из виду. Где искать беглянку? Побежали по улице, руководясь криками галок, расспрашивая прохожих, забегая во дворы.

— Совы не видали? — спрашиваем у какого-то мечущегося по двору человека.

— Как не видать! Чорт бы вас побрал с вашими совами!.. Распустили эту дрянь, а она, подлая, уж трех голубей у меня сожрала! Выпустил шестерых, а вернулись только трое… Кто мне за них ответит?!.

Но мы уже мчались дальше, прочь от разъяренного голубятника.

Между тем, событие стало уже вызывать волнение на улице. Вместе с нами бежали люди, махали руками, галдели, тыкали в воздух пальцами.

Наконец, скопление народа в одном из дворов и туча галок в вышине указали нам, где искать беглянку. Сова сидела на крыше шестиэтажного дома. Как достать ее оттуда? Дело представлялось явно безнадежным. Но на выручку нам снова явились те же галки. Они бешено бросались на сову, били ее крыльями, щипали клювами, пока, наконец, скользя под их ударами с конька крыши к водосточному жолобу, она не сорвалась оттуда на крышу двухэтажного особняка на соседнем дворе.

Когда мы туда явились, мы увидели, как дворник, подкравшись к сове из-за угла трубы, схватил ее за крыло. Сова немилосердно впилась в его руки когтями, но дворник не выпускал добычи и через минуту сова была у нас в руках.

Случай этот доказал нам всю невозможность держать сову в частной квартире. Единственным местом, где она в наших краях могла бы сносно существовать, являлся Зоопарк. Жаль нам было расставаться с нашей беглянкой. Она успела к нам привыкнуть и меня, например, встречала уже не враждебным шипеньем, а дружелюбным воркованием. Стала она понимать и речь. Когда ей приходилось замешкаться на столе или где-нибудь в комнате, стоило крикнуть: «Совка, лети на место!» — и она летела на свой насест. Однако, делать было нечего, и через несколько дней сова наша была водворена на постоянное жительство в Зоопарк.

Сова-белянка в Московском Зоопарке.

Время от времени мы навещаем ее. Она как-то потускнела, ее снежная белизна сменилась желто-грязной окраской, она смотрит сумрачно, видимо, тоскует. Пишут, что совы-белянки, эти гордые, смелые, вольные птицы, плохо переносят заключение, лишь в исключительных случаях выживая в неволе от 4 до 6 лет. А при долговечности сов, это, в сущности, медленное умирание.

Будем, все же, надеяться, что Зоопарк, поставивший основной своей задачей приблизить обстановку животного к условиям его естественного существования, сумеет успешно акклиматизировать и нашу белянку и что «пророчество» о ее недолговечности в неволе не оправдается.

Добавим в заключение, что уже существует проект поместить сову на воле, на новой территории Зоопарка, рядом с белыми медведями, подрезав ей, конечно, крылья, чтобы она не могла перелететь к песцам, лисицам или волкам, где ей грозила бы неминуемая гибель…

СДАНЫ НА МОСКОВСКИЙ ПОЧТАМТ:

№ 9 «Всемирного Следопыта» с приложением «Вокруг Света»

для московских подписчиков—9 сентября;

для иногородних—13 сентября.

Вып. 9 «Библиотеки Следопыта»

для московских подписчиков—24 сентября;

для иногородних—27 сентября.

Скорпион-самоубийца

Одной из замечательнейших особенностей скорпиона является его своеобразная способность оканчивать жизнь самоубийством, если он не находит возможности избежать угрожающей ему смерти. Чтобы убить себя, скорпион ударяет себя в голову хвостом, последнее кольцо которого содержит пару ядовитых желез, заканчивающихся острым жалом.

На фотографии — скорпион, который кончает жизнь самоубийством после тщетных поисков выхода из окружающего его огненного кольца.

ВЕЛИКАЯ КАРМА

Рассказ из жизни современной Бирмы

Вайта Мусташ

Рисунки худ. Б. Шварца

I. Вдвоем на плоту.

Плот проходил опасное место. Справа и слева в темноте чернели скалистые берега, тесно сдавившие реку. Ю стоял, крепко обхватив рулевое весло, и напряженно всматривался в гущу тропической ночи. То там, то здесь из реки, гнавшей свои воды с головокружительной быстротой, торчали острые верхушки камней; русло то и дело преграждалось упавшими и затонувшими деревьями.

Низко свесившееся над рекой дерево хлестнуло Ю веткой по лицу. С ветки что-то оторвалось и мягко упало на плот. Ю вытянул ногу и осторожно пощупал:

— Банан!

И сейчас же, заметив что-то впереди, быстро пригнулся и резко и тревожно крикнул:

— Йи-ху!

Крик этот с трудом сдвинул тяжелый сырой воздух, но не успел он замолкнуть, как сзади, с другого конца плота, донесся отклик:

— Йи-ху!

Ю налег на весло. Вода кругом заклокотала. Сквозь прогалину, открывшуюся в береговом лесу, мелькнула огромная медно-красная луна и сразу скрылась. Берега сходились все ближе и ближе, все бешеней бурлила между ними вода, стремясь разрушить сковывавшие ее скалы, все головокружительней несся плот. С невероятной быстротой кидался он из стороны в сторону, чтобы, повинуясь ударам двух рулевых весел, миновать опасные камни…

И вдруг скалы, в последний раз надвинувшись друг на друга, сразу расступились и исчезли в темноте. Клокотание воды затихло. Движение плота стало медленней. Река, как ни в чем не бывало, плавно и неспеша разлилась по широкому руслу, и только удалявшийся глухой рокот напоминал об опасных порогах, оставшихся позади.

Ю огляделся по сторонам, положил весло, поднял упавший с дерева банан и медленно направился к середине плота. Там горел костер, с подвешенным над ним маленьким круглым котелком. Одновременно с Ю на свет костра с противоположной стороны плота вышел другой плотовщик — Нэ. Среднего роста, бронзовые, мускулистые, с сильно раскосыми глазами — на первый взгляд, оба они были похожи друг на друга. У обоих одежда состояла всего навсего из широких белых штанов, подхваченных на поясе грубой веревкой. Обоим можно было дать любое количество лет, от двадцати до пятидесяти — так неопределенны были их по-старушечьи морщинистые лица, совершенно лишенные растительности.

Но внимательный наблюдатель открыл бы, что Нэ, вероятно, старше своего товарища, в движениях и глазах которого было больше оживления, и что лоскуток цветной материи, перехвативший волосы Ю, обличал в младшем из плотовщиков некоторую склонность к нарядам.

Главное же, что никак не позволило бы смешать обоих бирманцев, это был глубокий страшный шрам на теле Нэ. Он начинался на шее, под левым ухом, шел наискось через всю грудь и кончался у пояса, с правой стороны живота. Видно было, что рана не была как следует залечена и гноилась, несмотря на то, что прошло много времени с тех пор, как Нэ получил ее.

Ю сдвинул в кучу рассыпавшийся хворост. Костер затрещал, задымил, и маленькие червячки огня полезли вверх, цепляясь с ветки на ветку.

Нэ заглянул в котелок.

— Кипит, — молвил он, — давай рису.

Ю запустил руку в широкий карман своих штанов, долго шарил там и, наконец, вытащил оттуда мешочек. В мешочке оказалось ложки две рису. Нэ взял щепотку, бросил ее в котелок.

От медленно ползших назади, смутно угадываемых в темноте берегов шли терпкие, густые запахи. Ночь была тихая, застойная и удушливая. Такие ночи часто бывают в тропиках осенью, перед началом дождей. Через прорывы в облаках иногда мелькали крупные, яркие звезды. Казалось, что весь небесный свод принизился, опустился к земле, и поэтому звезды и кажутся такими крупными и блестящими.

Изредка с берегов доносился треск ветвей, ломаемых чьими-то тяжелыми ступнями, а раз плотовщики услыхали совсем близко громкое фырканье и плеск воды. Это кто-то из четвероногих обитателей джунглей пришел к берегу напиться…

Нэ осторожно мешал палочкой содержимое котелка. Отблески огня причудливо играли на лице бирманца, то перекашивая, то густо окровавливая его.

Ю лежал на спине, заложив руку за голову и о чем-то думал. Неожиданно он повернулся к своему товарищу.

— Слушай, старик! Ты хотел мне рассказать, откуда у тебя этом шрам. Кто это так вспорол тебя?

— Собака, — невозмутимо ответил Нэ.

— Со-ба-ка? — Ю удивленно приподнялся на локте. — Собака, ты говоришь? Я знаю немало собак! Я даже думаю, что видел самого большого пса, какой только есть во всей Бирме — это пес судьи из Пхинго, но и из того пса ты одной рукой свил бы веревку, если бы захотел…

— Да, — повторил задумчиво Нэ, — меня разукрасила так… собака.

Последнее слово он произнес так странно, что Ю сразу догадался, в чем дело.

— Ты говоришь про… двуногую, старик? — шопотом спросил он, невольно оглядываясь на темную стену леса.

Нэ кивнул головой.

Всколыхнув тяжелую ночь, над рекой пробежал ветерок, зашуршал в прибрежных камышах, заскрипел стволами деревьев в лесу. Ю передернул плечами.

— Расскажи, старик! — сказал он.

— Хорошо, — неспеша ответил Нэ, встряхивая головой, — я расскажу. И пусть мой рассказ разбудит в тебе, мой сын, ненависть, горячую, как лесной пожар, ко всем тем, кто не позволяет каждому из нас, лшамма[25]), иметь свою хижину, свою пищу и… свою свободу. Слушай!

II. Рассказ старика.

«Я работал в долине Зеленого Глаза, у истоков Иравади[26]). Ты слыхал, конечно, про те места — горькая слава о них разошлась по всей Бирме. Там бревна хранятся под навесами, а люди спят прямо в сырой траве, в муравейниках и заживо разлагаются от лихорадки и укусов ядовитых насекомых. Там гибнут тысячами: вязнут в болотах, тонут в бурной реке, уносятся в водопады на оторвавшихся плотах. Там от восхода до захода солнца рабочие стоят по горло в вонючей, зараженной воде лесных болот, отдают свою кровь сотням присосавшихся пиявок, которых нет времени отогнать, их тело терзают колючие растения, и за все это там получают мутную похлебку, по две рыбешки, длиной с мой палец, и маленькую медную монету. Скверное место — истоки Иравади.

У меня был слон, ты знаешь его, — его звали Бо. Хороший, умный слон. И за то, что у меня был слон, мне давали две медных монетки и не заставляли стоять в воде. Бо был сильный слон, он мог тянуть сразу пять больших тиковых[27]) стволов, мой плот к вечеру всегда давал больше других, но надсмотрщики требовали еще больше и больше и, чтобы не лишиться кружки мутной похлебки, я должен был так быстро гонять моего Бо, что он к концу дня шатался от усталости…

Я не мог уйти оттуда. Моя жена была больна. Ее лечил судья из Пхинго, — тот самый, у кого такая большая собака. Он требовал за лечение много денег и говорил, что, если он их не получит, то его собака передавит всех наших кур. Я бережливо копил медные монетки и каждую неделю относил их судье. Он всегда ругался, говорил, что мало, и бил меня палкой, а я становился на колени и просил его простить меня — ведь моя жена была больна…

…Спереди на плот надвинулся далеко вдававшийся в реку темный мыс. Плот царапнул по дну, слегка стукнулся обо что-то углом и, чуть повернувшись, поплыл дальше… Старик продолжал:

— Но вот она умерла… Судья сказал, что она должна была умереть. Зачем же он брал деньги? Я пошел к хозяину и попросил его отпустить меня, чтобы похоронить мою жену.

— Ты не раб, — сказал он, — иди, но ты мне делаешь большой убыток и должен за него заплатить.

— О, господин мой, — ответил я, — я готов тебе отдать все. Если хочешь, отрежь у меня руку — я ничего тебе больше не могу дать.

— Врешь, старик! — Закричал он. — у тебя есть слон.

Мой Бо! Сын мой, сын мой, — я так любил моего Бо! Когда умерла жена, у меня никого не осталось — только Бо. Но хозяин позвал солдат и сказал, что ему некогда: или я должен оставить ему Бо, или итти на работу и не хоронить жену, а за то, что рассердил господина, меня солдаты высекут. Что я мог делать? Я не мог оставить жену, не похоронив ее. Я оставил Бо хозяину и ушел… Солдаты меня все-таки высекли…

Я похоронил жену. И потом я пошел обратно. На Иравади я пришел вечером, когда было уже темно и все спали. Я тоже хотел уснуть, но вспомнил моего Бо. Я так соскучился по нем, мне так захотелось его сейчас же увидеть, тихонько поговорить с ним, погладить его, моего Бо… нет, уже не моего — чужого Бо. И я пошел туда, где стояли слоны. Я долго ходил в темноте, щупал слонов, но Бо никак не мог найти. Я наступил в темноте на спящего сторожа, разбудил, его и меня схватили…

Сам господин захотел видеть и наказать меня. Меня привели к нему.

— Признавайся! — закричал он. — Ты хотел украсть слона, который тебе больше не принадлежит, а, может быть, еще и других слонов! Признавайся!

Я молчал. Я ничего не сказал этой собаке. Моя жена умерла, Бо у меня отняли. Мне больше нечего было терять. Я молчал. Тогда он взял большой кнут и ударил меня. На конце кнута была железная колючка. Ты видишь, что эта колючка сделала со мной…»

— Ну и что, старик, что дальше? — нетерпеливо спросил Ю, видя, что Нэ замолчал.

— Что дальше, сын мой? Ничего! Я упал. Думали, что он меня убил и снесли в лес, к болоту, куда относили мертвых. Там всегда летали стаи орлов-стервятников, пожиравших трупы. Они бросились на меня, но я был жив, я боролся с ними несколько часов, они хотели выклевать мне глаза, но я уполз с того места, пролежал два дня в кустах, весь в крови, весь липкий, и потом ушел вниз по реке… Вот и все, сын мой.

Орды бросились на меня, они хотели выклевать мне глаза, но я был жив, я боролся с ними несколько часов!..

Нэ кончил. Ю сидел некоторое время молча, смотря широкими, удивленными глазами, и вдруг, схватившись за голову, с криком: — Старик! Старик! — рыдая упал на бревна плота…

-------

Скоро должно было взойти солнце. По лесу и по реке проносились сотни и тысячи шорохов, шуршаний, мягких, осторожных шагов, чуть слышные всплески воды — все это сливалось в один, общий напряженно-тихий звук. Казалось, что лес дрожит и волнуется, слушая расе саз старого плотовщика.

Течением плот завлекло в камыши, и они, расступаясь, шуршали и перешептывались сухим, ломким звуком.

Оба плотовщика лежали у потухшего костра.

Внезапно Ю вскочил на ноги, бросился к старику и стал сильно трясти его за плечо.

— Старик, проснись, старик! — кричал он. — Скажи мне, старик, сколько вас было там, в долине Зеленого Глаза?

Нэ не спал. Он удивленно посмотрел на своего молодого друга.

— Сколько нас было? Зачем тебе это, мой сын? Нас было столько, сколько бывает жителей в шести больших селах. Ложись и спи!

— В шести больших селах! — Ю стоял, сжав кулаки, и глаза его горели В шести больших селах! Трусы, подлые трусы! Вы испугались десяти солдат и одной двуногой собаки! Вы не осмелились вздернуть их на первом дереве и трупы отдать на растерзание орлам-стервятникам?!.

С перекосившимся от ужаса лицом Нэ вскочил на ноги.

— Замолчи! Замолчи, Ю! — хрипло шептал он, оглядываясь на берега, на бесстрастный, но жуткий, упорно ползший назад лес. — У тзуте[28]) везде есть уши… Замолчи, безумец, ты погубишь и себя и меня!..

Но Ю не умолкал.

— Трусы! — продолжал греметь он. — Все трусы, и ты, старик, тоже трус! Вы все только и умеете, что ползать на коленях! Жалкие черви!..

И долго еще над рекой, чуть подернутой предутренней желтизной, метались два голоса. Один — смелый, молодой, задорный, — он призывал к борьбе, к жизни, к свободе, — другой — хриплый, тревожный, полный просьбы и страха — умолял о молчаньи, грозил, заклинал…

III. В буддийском монастыре.

Если подняться на галлерею самой высокой башни Кионга[29]) в Тленгу-Мьо[30]), той башни, на крыше которой сцепились в ожесточенной схватке уродливые одноглазые пятиногие чудовища, и повернуться лицом на запад, то панорама, которая предстанет перед глазами зрителя, будет одной из красивейших в Бирме.

От самой башни вниз к реке спускается роскошный монастырский фруктовый сад. Зеленые, желтые, ярко-красные плоды живописными пятнами просвечивают сквозь густую зелень листвы и наполняют воздух легким, приятным ароматом. Аккуратно расчищенные дорожки, посыпанные песком, петлями вьются между деревьями, и то появляются, то исчезают. За высоким каменным забором, охраняющим покой погруженных в «самосозерцание» молчаливых последователей Будды, украшенным теми же странными чудовищами, что и конек башни, — плавно и широко течет величественная река Иравади.

Густые леса обрамляют ее. Кажется, что деревья, глядя в чистые воды Иравади, толкают друг друга, отпихивают, и передние, под напором задних, вот-вот совсем упадут в воду.

По берегу рассыпалось селение. Хижины стоят на отдельных расчищенных лужайках, далеко друг от друга. Все они на сваях, и построены они из бамбука и покрыты пальмовыми листьями. На реке неподвижно застыли несколько рыбацких лодок. Вода настолько спокойна, что даже отсюда, сверху, видно, как в ней переливаются отражения лодок.

За селением опять лес. Он поднимается все выше, становится все синей, окутывается дымкой и, совсем на горизонте, вид замыкают внушительные Араканские горы.

Легкий ветерок несет с гор прохладу, и в то время, как внизу, на реке, стоит удушливый зной, здесь, на галлерее монастыря, дышится легко и свободно. Нет здесь и докучливых насекомых, и поэтому младший ученик, послушник П’га-Т’гена-Байнга, посланный на башню, был очень доволен своей миссией.

Он уселся на перила галлереи и, закинув голову, прислонился к колонне. Потом, прислушавшись и оглянувшись, опасливо вынул из широких складок монашеской рясы трубку, набил ее табаком и, стараясь не шуршать спичками, закурил. Он знал, что, если бы братья монахи поймали его за этим занятием, он был бы жестоко наказан.

Так он просидел неподвижно около часу, лениво поглядывая на воды реки. Но вот из-за поворота реки медленно показался большой плот. Послушник торопливо спрятал в карман рясы трубку, спички, отряхнул руки и быстро побежал по крутой лестнице вниз. Проходя длинным коридором, уставленным по обе стороны сонными фигурами Будды, он скорчил гримасу и показал язык самому жирному и самому сонному Будде.

В полутемную комнату настоятеля послушник вошел степенно, со скорбным выражением лица, бесшумно ступая мягкими туфлями.

— Учитель! — смиренно обратился он, поклонившись, к толстому, заплывшему человеку, сидевшему на подушках посреди комнаты, и, торжественно священнодействуя, вкушавшему персик.

— Учитель! По божественным водам Иравади спускается плот. Что прикажешь?

Учитель ответил не сразу. Он отложил персик, вытер руки атласным полотенцем, лежавшим у него на коленях, и что-то пошептал, с сухим стуком перебирая четки.

— Друг, — сказал он, наконец, слабым голосом умирающего, — пойди к нашему высокому гостю, благочестивому купцу, удостоившему нас своим посещением, и доложи ему. Если будет его воля покинуть нас, наполни самый большой его кувшин лучшим вином и проводи. Ступай!

Послушник поклонился.

— Подожди, друг, — снова застонал учитель, — спусти вторые цыновки: сегодня невыносимое солнце…

Осторожно ступая между подушками, послушник закрыл шторы. В комнате стало совсем темно. Уходя, он случайно рукавом задел Будду, стоявшего на тумбочке у двери. Фигурка покачнулась и чуть слышно стукнула по подставке…

— Ты будешь молиться подряд две ночи за оскорбление всепрекрасного! — раздался в темноте голос учителя, и на этот раз совсем не слабый, а, наоборот, очень твердый и строгий…

IV. Впятером на плоту.

Купец Фа был в монастыре проездом из Тьен-Ни (маленький городок на севере Бирмы) в Рангун. Когда-то Фа сделал большой денежный подарок монастырю за то, что тот помог ему приобрести прекрасную плантацию в здешних местах. Монахи, во главе с настоятелем монастыря, надеялись, что и в будущем Фа не обделит их своими милостями, и поэтому приняли его очень радушно. Купец Фа отдыхал в монастыре вот уже четвертый день.

Молодой послушник нашел его сидящим в саду на скамейке.

Одежда Фа представляла причудливую смесь туземного с европейским: на длинную белую рубаху с широким воротом был надет незастегнутый сюртук; брюки его были завернуты выше колен, открывая жирные волосатые ноги, а на голове высился огромный цилиндр, украшенный сбоку причудливым цветком.

Фа сидел неподвижно, разглядывая свои мясистые пальцы, сплошь покрытые широкими золотыми кольцами, и глубокомысленно беседовал с маленьким горбатым монахом.

— Задержи плот, я поеду на нем, — промолвил он, выслушав донесение послушника.

Голос у купца был неприятный, скрипучий.

Послушник медленно удалился, но, повернув на другую дорожку, вдруг подобрал рясу и, взметнув ногами, вприпрыжку побежал вниз. Он с необыкновенной ловкостью перепрыгнул через калитку и, кубарем скатившись с обрыва к реке, громко позвал плот, который уже поравнялся с монастырем.

Узнав, в чем дело, Нэ и Ю (это были они) поспешили причалить к берегу. Привязав плот к дереву, они присели на корточки и принялись ждать.

Купец не торопился. Он велел собрать свои вещи, в длинной и высокопарной речи поблагодарил «святого» учителя и всех монахов монастыря за гостеприимство, плотно закусил и только тогда спустился к реке, сопровождаемый двумя солдатами, изображавшими из себя также и носильщиков, и группой монахов, наперебой желавших ему счастливого пути.

Легкомысленный послушник наполнил было вином кувшин — не купца, а свой. Заметив ошибку, он побежал назад исправить ее… но на плот больше не вернулся.

Плотовщики встретили купца с низко склоненными головами. Только когда заскрипел приказывающий голос господина, Нэ, выкатив белки, искоса быстро взглянул на него, но сейчас же опять склонил голову.

Своими увесистыми чемоданами купец занял всю середину плота. Солдаты постлали на бревна мягкий ковер, наложили груду подушек и укрепили над ней большой белый зонтик от солнца. Купец, с легким оханием, разлегся на подушках и сейчас же задремал.

Солдаты обругали плотовщиков «косыми дьяволами», вынули замусоленную колоду карт и, усевшись на плоту, подальше от пассажира, стали дуться в карты.

Увесистыми чемоданами купец занял всю середину плота. Солдаты постлали на бревна мягкий ковер, наложили груду подушек и укрепили большой зонтик, а сами сели подальше от пассажира и стали играть　в карты…

Плот, оттолкнутый услужливыми монахами, скользнул на реку, течение его подхватило и повлекло вниз. Плотовщики, управляя веслами, брезгливо косились на жирную фигуру спавшего купца и на солдат, прерывавших игру хриплыми восклицаниями и частым пригубливанием из объемистой бутылочки, находившейся у одного и? них за пазухой.

Солдаты эти были камбоджцы[31]). Приобщившись к европейской «культуре», они нагло держали себя с туземцами, но перед самым последним французским чиновником из метрополии гнули спины. Одежда их была подстать одежде их господина: облезлые пробковые шлемы, грязные белые рубахи, такие же штаны и тяжелые солдатские башмаки с незавязанными шнурками. За спиной у каждого болтался маленький карабин и сумка с патронами.

Выведя плот на фарватер реки, плотовщики легли рядом на бревна у кормового весла. По всему было видно, что Ю пассажирами не особенно доволен. Лежа, он думал, что присутствие на плоту этих людей сулит мало хорошего. Еще неизвестно, какие причуды найдут на жирного купца — и, чего доброго, он заставит плотовщиков не только служить ему, но и останавливать плот там, где ему заблагорассудится, и тогда они опоздают в Рангун и не получат своего заработка.

Старик Нэ был сильно взволнован. Он несколько раз порывался что-то сказать своему другу, но как будто все не решался. Наконец, он не выдержал, решительно наклонился к уху Ю и, косясь через спину своего товарища на солдат, занятых картами, быстро зашептал:

— Слушай, Ю! Ты знаешь, кто этот купец?

— Нет, старик, я его вижу в первый раз, — насторожившись, также топотом, ответил Ю.

— Он… сказать тебе или нет?!. Ну, ладно, знай: это купец Фа, хозяин лесных разработок в долине Зеленого Глаза…

Ю, как ошарашенный, вскочил.

— Так это он тебя?!. — почти закричал он.

— Тссс!!. — старик с ловкостью, удивительной для его лет, повалил Ю на бревна и крепко зажал ему рот ладонью.

— Как ты можешь так кричать! Если они нас услышат, мы погибли… Ну да, это он… Я не мог ошибиться. Я слишком хорошо запомнил поганую морду этой толстой собаки…

— А он тебя не узнал, старик? — тихо спросил Ю, освободившись от крепких тисков Нэ.

— Ха! Он был бы самим Буддой, если бы помнил всех, кого он обобрал или высек…

В это время один из солдат, приложившись к бутылке, запрокинул голову назад — и взгляд его упал на плотовщиков. Он вынул горлышко изо рта и закричал:

— Эй, вы там! Не сметь шептаться! А ну, в разные стороны: один направо, другой налево, марш!

Плотовщики покорно встали и разошлись. Солдат, гордый своей наблюдательностью и правом властвовать, снова обратился к живительному напитку. Увлеченный приятным бульканьем в горле, он не слыхал того маленького слова, которое Ю успел быстро шепнуть своему старому другу. Это слово было:

— Месть!

И Нэ в ответ чуть заметно кивнул головой.

V. Болезнь или тайфун?

В полдень плот пристал к берегу. Купцу захотелось молока, и он послал в прибрежное селение одного из солдат. Тот в точности исполнил приказание своего начальника: вошел в первую попавшуюся хижину, забрал там большой кувшин с молоком и, не обращая внимания на плач детей и слезные просьбы взрослых, принес его на плот. Купец попробовал молоко, почмокал толстыми губами, поморщился и велел принести нового, а это вылить в реку. Не понравился ему и второй кувшин; только третий кое-как удовлетворил купца…

Пока купец пил молоко, закусывая жирными рисовыми лепешками, Ю незаметно скользнул на берег и, скрываясь за кустарником, спускавшимся к самой реке, побежал к лесу.

Только что он ушел, как купец пожелал, чтобы плот не задерживался и отправлялся дальше: господину еще к вечеру надо быть в Баме, чтобы там сесть на пароход.

Подобострастно согнувшись, Нэ предстал пред грозные очи господина и попросил его разрешить дождаться возвращения Ю.

— Куда ушел этот раб? — закричал купец. — Как он осмелился уйти без моего разрешения?

— О, господин! — взмолился старик, опускаясь на колени, — если хочешь, прикажи наказать меня: послал его я. Ниже по реке будет много москитов и летающих муравьев, они будут сильно беспокоить тебя, о мой властелин! Я послал Ю принести тебе сетки, которыми ты мог бы защитить твое драгоценное тело. Не гневайся на него, господин, он ушел по моему приказанию.

Привыкший к заботам о себе, Фа не очень был тронут словами старика, но все-таки жестом показал, что, хотя он и очень рассержен, но прощает.

Ю скоро вернулся. Он, в самом деле, принес несколько больших сеток, искусно сплетенных из тонких растительных волокон и почтительно передал их купцу. Если Фа был бы более наблюдательным, он заметил бы, что один карман молодого плотовщика сильно оттопыривается и что Ю старательно прикрывает его рукой и поворачивается к купцу и солдатам одним боком…

Скоро купец снова задремал на своих подушках. Его примеру последовали и солдаты. Тогда Ю бросил весло и осторожно поманил к себе старика.

— Вот что, Нэ, — быстро зашептал он, когда старик подошел, — хочешь ты или не хочешь, я сделаю то, что я решил. У меня в кармане корень нек-кью[32]). Если человек не спит, когда это нужно, ему дают этот корень в воде — ты знаешь? А ниже по Иравади есть водопад Великой Кармы[33]). — Это ты тоже знаешь. Мы будем у водопада до захода солнца. Наш плот стоит пятьдесят медных монет. Твой шрам, старик, и шрамы тех многих, которые получили их от этой собаки, стоят дороже. Я хочу подарить Великой Карме наш плот вместе… вместе с этими гадами. Пока корень будет держать их в своей власти, мы будем с тобой на берегу. Мы уйдем в лес и оттуда посмотрим, хороший ли аппетит у Кармы… Так, старик?

— Ты безумец, Ю, — испуганно зашептал Нэ, — куда мы пойдем потом? Ведь господин не один — их много, и еще больше французов, а у них много, очень много солдат. Они найдут нас везде. Нас убьют, а в долине Зеленого Глаза другой хозяин так же будет бить кнутом с колючками бирманских крестьян…

— Перестань, Нэ! Недолго жить всем купцам. У крестьян Бирмы есть терпение, но они — люди, и их терпение кончится. Потом, старик, я слыхал… мне говорил один китаец из Аннама, что где-то далеко… в какой-то северной стране, я не помню, как она называется… не осталось ни одного купца, старик…

Старик выпучил глаза.

— Что ты болтаешь? Куда же они могли деваться, Ю?

— Не знаю — их там нет…

— Они умерли?

— Да, китаец говорил, что многие из них умерли.

— От какой же болезни они умерли, Ю?

— Эту болезнь тот китаец назвал… Постой, дай вспомнить, Нэ… Он назвал ее, назвал… Да, он назвал ее — Ле-нин.

— Ле-нин? Что это такое Ле-нин, Ю?

— Не знаю. Это — болезнь, а может быть, тайфун, я не знаю. Но этот тайфун унес всех больших купцов из той страны.

— О, сын мой! Китаец сказал тебе, как итти в эту страну?

— Да, он махнул рукой — вон туда.

— Туда, Ю? — старик сомнительно покачал головой. — Но там не бывает солнца, мой друг.

— Я думаю, что там должно быть другое солнце, ярче нашего. Идем туда, старик… после. Солдаты не посмеют итти за нами. Слышишь, старик?.. Ты молчишь? Ты не хочешь?

Нэ задумчиво глядел себе под ноги. Ю положил ему руку на плечо.

— Так, старик?

— Так, мой сын! — твердо ответил Нэ, вскидывая глаза.

Уходя на свой конец плота, он хотел обойти спавшего купца, но вдруг решительно перешагнул через него, измяв ногами несколько атласных подушек…

VI. Купец боится лихорадки.

На безоблачное небо стали собираться тучи. Они быстро сгущались, темнели, становились все ниже и тяжелей, и вдруг неожиданно, как это часто бывает в тропиках, хлынул страшнейший ливень. Сплошным потоком низвергалась вода с неба, и река сразу помутнела и вздулась.

Видно было, как в селениях, расположенных по берегам, заметались люди, оттаскивая подальше от воды лодки и загоняя скот и кур в хлевы, устроенные под хижинами между сваями. Заволновались и солдаты на плоту. Из чемоданов купца они вытащили большой брезент, устроили из него крышу над господином, прикрыли вещи и сами залезли под брезент.

Фа сначала долго охал, потом медленно опустил руку в карман и вынул оттуда коробку с хинином. Купец много раз видел, что европейцы принимают хинин в сырую погоду, и не хотел от них отставать в культурности, хотя, как уроженец Бирмы, он не был подвержен лихорадкам.

Осторожно положив таблетку хинина в рот, Фа потянулся к кувшину с водой, но вдруг заметил, что кувшин пуст. Положение знатного бирманца оказалось катастрофическим. С одной стороны, ему не хотелось выплевывать драгоценного лекарства, с другой — он боялся раздавить таблетку во рту. Проглотить же ее без воды он не решался.

Когда солдаты увидели, что их господин, с налившимся кровью лицом, корчится в нелепых жутких судорогах, дико ворочает глазами и хочет, но не может что-то сказать, они перепугались.

Положение спас Ю. Он бросился к кувшину, схватил его и побежал с ним к краю плота. Там он задержался ровно на полсекунды больше, чем это нужно было, чтобы просто зачерпнуть воды, и, вернувшись, с почтительным поклоном поставил кувшин рядом с господином…

Таблетка хинина, наверное, все-таки раздавилась во рту Фа, потому что, отхлебнув из кувшина, он потом долго отплевывался и сосал конфеты.

Желая быть европейцем до конца, Фа приказал и солдатам проглотить по таблетке. Те смотрели на лекарство с опаской, но, не осмелившись ослушаться, положили его в рот и, выпучив глаза, подолгу пили из кувшина. Их мнение о вкусе хинина было, должно быть, не высоко…

Дождь все усиливался. С берегов побежали ручьи, вода в реке быстро мутнела. Прибрежные пальмы то и дело встряхивали широкими листьями, и с листьев с громким шлепаньем обрывались огромные капли. Плот пошел быстрее. Брезент купца стал в нескольких местах промокать. Фа накрылся ковром. Путешествие ему уже надоело и, позвав к себе Ю, он строго обратился к нему:

— Скажи мне, когда мы будем в Бамо?

Ю развел руками, показывая, что все — в руках «всевышнего».

— Я не знаю, господин — как этого захочет всепрекрасный Будда, — ответил он.

Фа поморщился. Он не очень-то уважал «всепрекрасного», но перед туземцем «низшего» класса, конечно, не стал бы высказывать своих воззрений.

— А если всепрекрасный будет к нам благосклонен?..

— Тогда в полночь, о господин, твои божественные ноги взойдут на большую дымящуюся лодку белых чужестранцев.

— Гм! В полночь? А не можешь ли ты, с помощью творца природы, поторопиться?

— Если дождь будет продолжаться, господин, божественная Иравади нас понесет быстрей. Тогда в Бамо мы будем к заходу солнца, господин.

— Ты умен — на лице купца появилось нечто в роде благоволения. — Но не задержит ли нас в пути водопад Великой Кармы? Как мы пройдем его?

Ю склонился еще ниже.

— Положись на твоих рабов, властелин! В Великой Карме есть два русла. По одному из них мы сможем, если нам поможет творец, пройти легко.

— Какое же это русло? Правое или левое?

— Это русло, господин… это русло… левое, господин!

Фа протянул плотовщику маленькую медную монету.

— На, возьми, — торжественно произнес он, — и помни щедрость купца Фа, ведущего свой род от самого Ментарагии[34]). Теперь ступай — я хочу спать.

Ю взял монету, но, чуть отвернувшись, коротким движение руки отбросил ее далеко, в воду, а руки брезгливо вытер о штаны…

VII. Корень нек-кью действует плохо.

Тертый корень нек-кью, подсыпанный Ю в кувшин с водой, начал свое действие… Купец спал, спали и солдаты, высунув из-под брезента ноги в стоптанных башмаках. Между тем, вид берегов постепенно менялся. Густой лес то и дело прерывался широкими оврагами, усыпанными большими камнями, из-за леса к самой реке подходили скалы и круто обрывались к воде. Несколько голых темно-коричневых вершин торчало невдалеке над деревьями. Течение воды тоже изменилось. Оно стало неровным, беспокойным и то несло плот очень быстро, то почти останавливалось. Чем дальше, тем реже встречались тихие места, пока, наконец, не стало по всему видно, что недалеко уже то место, где течение реки перерезывается большим горным кряжем и где вода вдруг опрокидывается вниз с высоты пятнадцати метров.

Если бы не было дождя, шум водопада Великой Кармы был бы уже слышен.

Плотовщики ничем не проявляли своего волнения. Вернее, они совсем и не волновались. С тех пор, как было принято окончательное решение, они больше ни одним словом не обменивались о том, что скоро произойдет…

Они сварили себе, как накануне, похлебку и неспеша ее съели. Но старательно вымыл котелок, но вместо того, чтобы просто поставить его где-нибудь на плоту, он привязал его к своему поясу… Ю вынул из волос цветной лоскуток, разорвал его на части и бросил горстью под дождь. Черные волосы молодого бирманца рассыпались до плеч; смоченные водой они лоснились, и вода с них стекала медленно, тугими, крупными каплями.

…Плот несся все быстрей и быстрей. Он миновал несколько рыбачьих хижин, стоявших около самой реки. Против хижин из воды торчали верхушки частоколов, сделанных из прутьев. Рыба, увлекаемая потоком, становится совершенно беспомощной и сотнями попадает в эти частоколы. Рыбакам остается только несколько раз в день осматривать свои рыболовные участки и наполнять лодки богатой добычей.

Нэ, сидевший на краю плота, несколько секунд к чему-то прислушивался. Вдруг он встал.

— Ты слышишь, старик? — спросил его Ю, насторожившись.

Нэ молча кивнул головой.

Ю оглянулся на спавших солдат: все было спокойно. Дождь не утихал, и за его шумом можно было говорить громко.

— Сейчас вон за той скалой, старик, живет рыбак Миен. Он — хороший человек, он нас не выдаст. Мы спрыгнем в воду на его участке и задержимся на частоколе. Дело будет сделано…

— А что, если они проснутся, Ю? — с беспокойством спросил старик. — Тогда ведь ничего не выйдет… Как ты думаешь?

— Да, конечно, Нэ, если они проснутся за двести шагов до водопада, они смогут спастись на последнем частоколе: дальше рыбаков уже нет. Но бояться нечего: корень нек-кью усыпляет лучше, чем ночь после трудного дня. Однако, старик, пора готовиться. Сейчас вот этот мыс, а там и участок Миена.

Река, резко изменив свое направление, вдруг сразу сузилась и понеслась, как бешеный зверь, сорвавшийся с цепи. С обеих сторон ее сдавливали громады скал. Они то сходились так тесно, что плот еле проскакивал между ними, то вновь расступались. Так разъяренные звери ожесточенно набрасываются друг на друга и потом отскакивают, готовясь к новому прыжку. Звериный рев воды, становившийся тем сильней, чем тесней сходились берега, и отдаленный гул водопада дополняли это сходство.

Плот рвануло в сторону, стукнуло о камень и закружило. Одно рулевое весло скатилось в воду.

— Пора, Нэ! — закричал Ю и, как был в штанах, разбежавшись, вперед головой бросился в белую, клокочущую пену.

Пока он прыгал, плот повернулся, и старик не мог нырнуть с того же места. Ему пришлось бежать на другой конец плота.

Вдруг, когда он был уже в каких-нибудь двух шагах от края и уже рассчитывал свой прыжок, за его спиной раздался выстрел, другой…

Старик повернулся, растерявшись. К нему по бревнам большими прыжками бежали солдаты, размахивая карабинами и изрыгая проклятия. Один из них поскользнулся на мокрых бревнах и упал, грохнув карабином. Другой подбежал к старику и схватил его за горло…

— Вы что же это задумали, а? — кричал он, тряся старика. — Удирать вздумали? Вот я вам удеру! Ну-ка, говори, где это животное — твой товарищ, а?

Старик кое-как высвободил шею и перевел дыхание.

— Прости, саиб, — взмолился он. — Мой друг был так неосторожен, что упал в воду, и я не знаю, как его спасти…

— Что? Спасти?! — снова заревел солдат. — Паршивых собак не спасают, а топят, понял?

— Понял, саиб! — вдруг неожиданно твердо и громко ответил плотовщик.

Солдат подозрительно уставился на него. Но фигура Нэ уже успела сделаться опять такой приниженной, такой покорной, что солдат только удовольствовался тем, что пинком ноги толкнул старика на середину плота, крикнув вслед.

— Поговори еще у меня!

Шум возни разбудил и купца. Или Ю слишком мало насыпал тертого корня в кувшин, или корень был еще незрелый, но действие его успело уже кончиться.

Узнав, в чем дело, и увидев, что водопад уже близко, купец в ужасе вскочил на ноги и, неловко наступив на свой цилиндр, скатившийся с головы, бросился к старику.

— Весло! Где твое весло, старик! — закричал он. — Скорей, или ты нас погубишь вместе с собой!

Фа размахивал перед лицом плотовщика револьвером, рука его дрожала, а лицо было полно самого отвратительного животного страха.

— Бери сейчас же весло! Ты должен направить плот в левое русло, не то Карма проглотит нас! Бегом, скорей!

Зрачки Фа расширились, нижняя губа отвисла, посинела, вместе со словами изо рта изрыгалась слюна, а лицо его то бледнело, то густо наливалось кровью.

— Что я могу сделать один, властитель? — растерянно бормотал Нэ. — Мой товарищ погиб, и у меня лишь одно весло.

— Ты ответишь своей поганой шкурой, если не сумеешь провести плот! И весь твой род ответит! Ты направишь нас в левое русло и проведешь через пороги! Я спущу курок, если ты не возьмешься за весло. Выбирай, старик!

Нэ больше не протестовал. Он поднял весло, сразу сильными ударами выпрямил плот и повел его между камнями по узкому ущелью туда, где сквозь неперестававший дождь слышался рев водопада…

Внезапно в голове старика ясно представились последние слова купца, которые сначала Нэ с испугу пропустил мимо ушей. Купец сказал: «Ты направишь плот в левое русло…»

Кривая усмешка пробежала по лицу старого плотовщика.

— Хорошо, господин, — ты получишь свое левое русло, — процедил он сквозь зубы…

VIII. Водопад Великой Кармы.

Ю прыгнул в воду слишком поздно. Течением его пронесло мимо частокола. Но, поборов волны и бешеные водовороты, он все-таки добрался до берега и у следующего мыса вылез на берег. Оглянувшись назад, на реку, он сильно удивился, не видя старика. Тогда он вбежал на ближайшую высокую скалу и увидел оттуда плот. На плоту металась толстая фигура купца, размахивала руками и что-то кричала. Оба солдата с искаженными страхом лицами стояли около Нэ, и под дулами их винтовок старик управлял веслом.

Ю понял все. Он понял, что действие корня прекратилось, что проснувшиеся солдаты помешали Нэ прыгнуть в воду и теперь заставляли старика вести плот через пороги…

— Старик, неужели ты их спасешь? Старик!..

Еле чувствуя под собой землю, Ю несся по берегу за плотом. Он видел, как плот прошел последний рыбацкий частокол, как течение, в буйности которого уже чувствовалась Великая Карма, захватило его и с безумной быстротой понесло за поворот к водопаду…

Делая большие прыжки через камни и поваленные деревья, все быстрей и быстрей бежал Ю. Глотая ртом воздух, он взлетел на последнюю высокую скалу перед водопадом и там остановился…

Под ним клокотала и гудела Великая Карма…

Огромный столб водяной пыли поднимался от реки на высоту больших деревьев. За этой пылью водопада не было как следует видно, но от этого он становился еще страшней. Казалось, что здесь конец всему, что здесь в бездонную пропасть опрокидывается вся природа, опрокидывается со страшным грохотом и ревом.

Над самым водопадом большой голый утес рассекал реку на два русла.

Ю знал, что по одному из этих русел можно спуститься на плоту — он сам не раз благополучно проскакивал там с веслом в руках. Но он также знал, что по другому руслу путь лежит только в одно место: в пасть Великой Кармы, откуда никто не возвращается…

Из-за поворота выскочил плот и, сильно качаясь, понесся прямо на утес.

Ю впился глазами в твердую фигуру Нэ, все так же стоявшего с веслом в руках…

— Старик, неужели… Старик!.. — шептал молодой плотовщик и, весь изогнувшись, так судорожно сжимал кулаки, что ногти пальцев глубоко впивались в тело.

До самого последнего момента плот шел прямо на утес. От одного удара веслом, до самого последнего момента зависело, по какому руслу пойдет плот.

И когда Нэ поднял весло, Ю почувствовал, как у него замерло сердце и как жарко хлынула кровь к горлу…

Весло опустилось. Это был сильный удар. Плот покачнулся и, чуть повернувшись, пошел в левое русло — в то, над которым стоял Ю.

Ю громко и облегченно вздохнул.

— Хорошо, старик! — воскликнул он, — ты не мог поступить иначе…

По короткому руслу, до водопада, плот шел всего несколько секунд. Он как-то необыкновенно спокойно подошел к краю, повис над ним передним концом и, вдруг, беспомощно взметнувшись, ухнул вниз…

Плот спокойно подошел к краю водопада, повис над ним передним концом и вдруг, беспомощно взметнувшись, ухнул вниз…

Ю видел, как не пошевелилась до конца железная фигура Нэ и как в безумном ужасе шарахнулись в сторону, к воде, солдаты и сам купец Фа…

Ю несколько минут стоял молча. Гордо подняв голову, он простер руки к водопаду и, пересиливая его рев, закричал:

— О, Великая Карма! Ты никогда не отдаешь обратно того, кто осмелится спуститься к тебе по левому руслу! Ты не отдашь мне и старика Нэ! Но ни ты, ни чудесная Иравади, матерь Бирмы, никогда еще не получали такой прекрасной жертвы, как эта!

И уже тише Ю добавил:

— Прощай, старик! Прощай, Нэ! Ты отомстил не только за свой, но и за многие другие шрамы. Прощай и будь спокоен! Великая Карма сумеет проглотить еще много купцов, — я это знаю…

-------

По еле заметной лесной тропинке идет Ю. Он идет бодрым, размашистым шагом. С севера медленно ползет над лесом тьма и плотно укутывает землю. Но Ю кажется, что в этой тьме он видит какой-то необыкновенный, радостный свет, зовущий к чему-то новому и большому…

КАРАБАШ — «ЗОЛОТАЯ ГОРА»

Краеведческий очерк М. Зуева-Ордынца[35])

М. Е. Зуев-Ордынец

Когда осталась сзади покрытая облаками вершина Сугомака и длинная, корытообразная впадина Сугомакского озера, когда хилый паровозик узкоколейки с бешеной, вредной для его рахитичного здоровья, быстротой нырнул под очередной уклон, — мой неизменный спутник по этому району, Еремеич, сказал:

— Ну, теперь, гляди, через час в Карабаше будем!

И, помолчав минуту, перерешил:

— А может, и не будем… А может, в горах и на ночь застрянем. Это здесь бывает!

Еремеич — убежденный скептик и самый мрачный, какого я только встречал, пессимист. Но это и не удивительно. Жизнь сделала его таким. С 13 лет он начал работать по шахтам и приискам Урала. А сейчас ему 54 года. Пережил четыре рудниковых обвала, но пострадал только от трех. При первом куском руды сломало руку, при втором — бревном обвалившейся крепи помяло позвоночник, а после четвертого, на радостях, вырвавшись буквально из лап смерти, он, по его собственному выражению, «запировал» на целый месяц, спустил с себя все до нитки и чуть не замерз у дверей своего барака. В результате— туберкулез. Познакомился я с ним еще в Кыштыме. И вот теперь ветер странствий носит нас вместе по вершинам и недрам Урала, в который мы оба влюблены любовью нежной и восторженной.

Еремеич — старикан интересный. Щупленький и сухенький, как живые мощи, он медлителен в движениях (все тело за 40 лет изломала шахта) и нетороплив на слово, так как каждое словцо, прежде чем сказать, обмозгует со всех сторон. А поговорить с Еремеичем стоит: легенды, предания, исторические факты, точнейшие хронологические даты — все тогда к вашим услугам.

Оторвав любовный взгляд от заозерных еловых лесов и от расстилающихся за ними беспредельных, мглистых, призрачных далей, Еремеич повертывается ко мне:

— На золотце теперь глядеть едешь? Што ж, дело интересное. А ты знаешь, когда у нас на Урале впервой золото открыли и какие муки потерпели те, которые открыли его? Нет? Ну слушь, в порядке обскажу тебе все.

И он, не спеша, начинает рассказывать. Но записать его рассказ даже приблизительно — невозможно. Это такой ослепительный каскад острых словечек, безукоризненных в смысле образности сравнений, неожиданных присловий, метких пословиц и выпуклых характеристик, переданных при этом одной только фразой, — что у любого, самого искушенного беллетриста, закружится голова. Поэтому я трусливо ограничиваюсь голой передачей одних лишь фактов его рассказа.

На Урале впервые золото было открыто в 1744 году. Крестьянин Ерофей Марков принес в Горную канцелярию обломок кварца с богатым содержанием вкрапленного в него золота. По его словам, этот обломок был им найден в районе реки Пышмы. Но тогдашние спецы-«рудознатцы» не смогли отыскать золото там, где нашел его неграмотный крестьянин. Думая, что он скрывает от них месторождение золота, они не придумали ничего более лучшего, как бросить его в тюрьму и применить пытку, чтоб развязать ему язык. Выпущен он был из тюрьмы через три года, когда, наконец, золото было обнаружено в том именно месте, на которое указал Марков. За 100 лет на этом руднике было намыто 11 с лишним тонн — около двенадцати тысяч килограмм золота!

Через 20 лет, в 1764 году, около Невьянского завода рабочим Алексеем Федоровым на горелом пне был найден кусок золота весом около 500 грамм. Награда за находку была самая неожиданная. Федорова жестоко искалечили, заковали в кандалы и бросили в подземелье страшной Невьянской «падающей» башни, откуда он был выпущен только через 32 года — слепым стариком. Владелец завода, мрачной памяти Демидов, боялся, что, узнав о находке, казна отберет у него прииск.

В 1813 году на Верх-Нейвинском заводе крестьянская девочка-ребенок Катя Богданова нашла на горе золотой самородок. Чтобы она не рассказала кому-либо о находке, ее беспощадно высекли розгами на заводской конюшне. Ребенок не перенес этого ужаса и помешался…

Еремеич неожиданно, резко обрывает повествование и долго сидит молча, барабаня нервно пальцами по скамье.

Поезд вырывается из тисков узкой выемки-полутуннеля и сползает в горную долину, круглую и плоскую, как тарелка. На дальнем краю ее громоздится невысокий кряж, крайняя вершина которого, лысая и хмурая, возвышается над всеми остальными. Еремеич тыкает в нее пальцем:

— Вот тебе и Карабаш! Любуйся!

Я стараюсь вобрать, запомнить все подробности «золотой горы». Ровный, словно обточенный искусными руками, конус. Лишь на северном скате небольшая, еле заметная выемка. До половины гора одета травой, — с трудом различаешь пятнышки пасущихся стад. Верхняя половина совершенно голая, в изломах и безобразных жевлаках безотрадных серых скал.

— А это вот, — широко обводит рукой Еремеич, — знаменитая Соймоновская долина!..

Она раскинулась по обе стороны нашего пути. Но лишь с одной, левой стороны, насколько хватает глаз, она изрыта большими и частыми ямами. Ямы и кучи песку около них лежат так близко друг к другу, что кажется, будто кто-то хотел вывернуть наружу все нутро долины. Напрасно напрягаю зрение, стараясь увидеть хоть один человеческий силуэт, здание. Никого и ничего. Пустыня.

— Вишь, как издырявили, — любовно говорит Еремеич, — что кроты. Рассыпное золото мыли. Что было-то здесь!.. Э-эх! По золоту ходили, к подметкам липло. В шапке, бывало, песочку принесут и то, гляди, золотников пару намоют. Чуешь? Да-а! Было, да сплыло! — машет он горько рукой.

— А теперь? — тяну я из него слова.

— Что теперь? Сотни пудов золотишка, она, матушка, дала! Высосали все. Копаются и теперь. Да толку-то?.. Что из камней сметану жать! Теперь золото в горе только. Завтра сам увидишь…

* * *

Из поселка выходим рано утром. До подъема на гору идем Соймоновской долиной, по старому прииску. Я опасливо обхожу эти громадные воронки, теперь брошенные навсегда старателями. Есть очень глубокие. В некоторых виднеются еще обомшелые бревна былых крепей. Песок затягивает уже воронки. Края их обрастают цветами и травой. Это земля сама лечит раны, нанесенные ей людьми. И скоро заплывет песком, зарастет травой былая слава Соймоновской долины. Много их таких на Урале, когда-то гремевших по всей России, а теперь позабытых, безвестных, вспоминаемых лишь в рассказах уральских старожилов.

Но стоило в этот момент посмотреть на Еремеича. Он то нырнет в яму, то снова выскочит, берет в горсть песок, трет его между ладонями, чуть ли не нюхает, не лижет его даже. И наконец, грустно-грустно бормочет:

— Кончало Соймоновскую! Под чистую!

Начинается подъем ущельем между Карабашем и Лысой. От раскалившихся на солнце на нас сухим, печным зноем. Еремеич уже не мечется больше по сторонам, а идет сзади нас, тяжело, по-старчески волоча ноги. И вот, наконец, когда от крутого подъема поплыли перед глазами красные круги, а в коленях заломило нудно, выползаем неожиданно на площадку и видим тонкую, как карандашик, трубу золотопромывной фабрики, а чуть выше, но значительно дальше — вход в штольню, барак старателей и около него группу людей. Горят костры, тянет на нас дымом — чадным и сальным. Догадываемся: старатели готовят завтрак.

Встречают нас приветливо:

— Здорогуньки! — и обязательно каждый протягивает руку для пожатия. Я всматриваюсь в них с любопытством. Есть очень интересные типы. Вот высокий старик, иконописное лицо, длинная седая борода шилом— видимо, старообрядец; вот полугородской человек; вот башкир или киргиз, с изрытым оспой лицом и трахомными глазами. Но особенно запомнился один — маленький, кривоногий, заросший бородой, весь какой-то изломанный, перегнутый во все стороны, с вороватыми, цыганскими глазами, блестевшими отливом спелой вишни. Он-то дает нам объяснения. Без конца сыплет трескучим говорком:

— Как насчет золотишка, говорите? Есть! Но плохо. Наше дело, знаете, — прямо, как картежная игра. Выйдет фарт— ладно, а нет фарта — и похоронить не ид что будет. Оно, золотишко-то, в горе идет швами[36]). Нарвешься на хороший «пузырь» — и огребай тогда. А до этого— иной раз, по полгоду даром руками машешь!

Подошедший к нам заведующий прииском, высокий, энергичного вида мужчина, подробно объясняет нам способ добычи золота в Карабаше.

Золото, в виде мелких крупинок, заключено в горной диапситовой породе. Старатели, напав на признаки «шва» или жилы, то-есть заметив в породе несколько золотых блесток, прорубают в горе узкий коридор, штрек, держась направления этих золотых крупинок. Через неопределенный промежуток времени — неделю, месяц, иногда и полгода — эти «швы» приводят их к «пузырю», то-есть к месту, где золото гнездится особенно кучно и богато. «Пузырем» с лихвой покрывается вся предыдущая долгая и бездобычная работа. Это в лучшем случае. А в худшем, можно без конца долбиться в горе, держась «шва» и выбрасывая наверх лишь пустую породу. В большинстве же случаев золото идет ровным, не богатым, но и не бедным слоем. Старатель не находит «пузырей», но и не копается в пустой породе. Такая работа не убыточна, но и не дает ощутимого дохода.

— Эта штука все потроха вымотает, — ввязывается в разговор все тот же старатель с вороватыми глазами. — Работаешь, а словно бы и не работаешь… а так как-то!

— Тогда вам бросить надо вообще эту работу! — резонно заключаю я. — Ищите другую.

Он хитро блестит глазками;

— Чудак-человек ты! Говорю ж тебе— азарт! Слушай сюда. Вот работали мы о прошлый год. Шесть месяцев ровно долбились — ни-ни. Хоть с горы вниз головой бросайся. А потом вдруг кричат: «пузырь!» И правда! Вот тогда-то мы по восемьсот целковых на брата в полмесяца заработали. Видал? Так-то и веемы. Золото оно такое — вцепится, так не отпустит. Олютеешь… Наши еще деды, прадеды от него хлеб ели. Да и не один хлеб, а и винцом запивали.

Еремеичу надоели разговоры и расспросы. Он зовет меня в штольню. Идем. Из черного недра ее тянет леденящим холодом. И такое же леденящее чувство стискивает сердце. Жутковато лезть в эту дыру. Надеваем теплые ватные пиджаки, одолженные старателями, и ныряем в черную пасть. Штольня, то-есть главная шахта, пробита в горе совершенно горизонтально, без всяких наклонов вверх или вниз. А от нее уже разветвляются, разбегаются во все стороны боковые шахты или штреки. В каждом штреке работает своя, обособленная артель старателей. Каждый штрек — это путь к вожделенному золотому «пузырю».

Вид на гору Карабаш с заводского озера. Правее горы — трубы Карабашского медеплавильного завода

Главная штольня на небольшом расстоянии освещена электричеством, а дальше, также и в штреках, первобытная темнота. Но там нам дадут особые лампочки.

По полу штольни, как сытый удав, растянулась громадная кишка, откачивающая подпочвенную воду. Но все же вскоре ощущаю под ногами сырость, затем начинает хлюпать грязь, а после какого-то поворота настоящий яростный поток бросается под ноги. Мои городские ботинки моментально промокают. А сзади, слышу, ехидно посмеивается Еремеич, бултыхая по воде шахтерскими бахилами. Но он вскоре отстает — покрыть кого-то из старателей за неправильную крепь потолка, которая, по его словам, угрожает обвалом. Такой уж он человек, — всюду придерется.

Воздух в штольне чист, ни о каких газах здесь и не слышали. Но зато густо насыщен сыростью. Желтые огоньки лампочек мигают скупо в густом тумане. Очень похоже на городскую улицу в туманный вечер. Впечатление это еще более усиливают боковые штреки, которые, как неосвещенные переулки, уходят куда-то в таинственную тьму. Плохо верится, что находишься под землей, или, вернее, под громадной, мощной горой. Светло, снуют деловито люди, с лязгом катятся по рельсам вагонетки, наполненные породой; улица, да и только.

Но вот сворачиваем в боковой штрек и картина сразу меняется. Темно, как в банке с чернилами. Наши лампы еле мерцают. Иду, осторожно передвигая ноги. Все время почему-то кажется, что сейчас я полечу в неведомую бездонную пропасть. Не знаю уже, сколько времени ползем мы таким образом. И вдруг останавливаемся. Слышу где-то у себя под ногами лязг металла о металл. Оглядываюсь тревожно.

— Родители мои!

Я стою у края действительно бездонной пропасти. Вниз, провалом, уходит узкий колодец. А на дне его блестят огоньки, копошатся люди.

— Это шора, — объясняет мой проводник. — Там-то сейчас золотую породу и выламывают. А в штреке ее нет.

Оказывается, в погоне за золотосодержащей породой, старатели с поверхности штреков уходят вниз, углубляясь шорами или забоями.

Я смотрю на плохонькую лестницу, спускающуюся в шору. Она, как старуха, ощерилась выбитыми кое-где перекладинами. Неприятная дрожь булавками пронизывает спину. Сам того не замечая, пячусь назад.

— Что, франт московский, испугался? — слышу за спиной смешок догнавшего нас Еремеича.

Стискиваю зубы и начинаю спускаться. В левой руке лампа, правой цепляюсь за лестницу. Подолгу болтаю ногой, не находя перекладины. А перекладины мокрые, осклизлые, — сорваться очень легко. И соберут ли тогда мои кости?

— Лезь, лезь, — гудит спускающийся за мной Еремеич. — А то на голову тебе сяду!

Ноги встали на камни. Конец! Втихомолку ликую. Но оказывается — рано. Это только промежуточная площадка. А вниз идет вторая лестница. За ней третья. И вот тогда только мы попадаем в забой. Подумаешь, какая махина у тебя над головой нависла, и жутко станет, наверх захочется.

В забое работают трое. Двое бурят, третий нагружает породу в корзинку, которая ручным способом поднимается наверх. Там породу перегружают в вагонетки и вывозят из штольни. Вся эта работа проделывается членами одной артели.

Бурят в ручную. Один держит шпур, другой ударяет по нему балодкой, молотком с короткой ручкой. От удара, благодаря особому приспособлению, шпур поворачивается и как штопор вгрызается в камень. Но порода очень твердая. Бешено падают удары балодки, хряпает шпур, летит серая каменная пыль. Я вглядываюсь в лица забойщиков. Тверды скулы, запали глаза. Да, только такие справятся с камнем, выгрызут из него золото.

Спускаясь по проклятой лестнице, я утешал себя одной мыслью — увидеть, наконец, золото. Конечно, не грудами, но в таком количестве, которое запомнилось бы на всю жизнь. Шарю глазами. Ничего. Только серый, сырой камень вокруг.

— А где же золото? — спрашиваю наивно.

— Под рубашкой! — отвечает забойщик, устроившийся на «шабаш закурочный».

Думаю, что он издевается над новичком. Оказывается, нет. «Под рубашкой» — по-старательски значит — внутри породы. Надо разбить ее на мелкие куски, чтобы увидеть золотые блестки.

— Вот оно, золото. Глядите! — тыкает забойщик пальцем куда-то в стену. — Как золотая булавочная головка!

И действительно, более меткого сравнения не придумаешь. Словно в камень загнали до головки золотую булавку. Крохотная блестка. Я разочарован донельзя:

— Это только-то?

— Только! — улыбается заведующий прииском. — Нужен именно старательский глаз, чтобы не сбиться, не уйти в сторону от жилы. Но они на этом собаку съели. По внешнему только виду руды они определяют: «здесь есть золото». Расколешь кусок — действительно, есть. Точнее любого геолога!..

Я вспоминаю рассказ Еремеича в вагоне и недоверчиво гмыкаю. Неужели и теперь повторяется старая быль — неграмотные Марковы знают не меньше спецов-«рудознатцев»?..

Из забоя пора убираться. Забойщики сделали свое дело — продолбили в стене с десяток глубоких дыр — «бурок». Но забойщики — в то же время и запальщики. Сейчас они заложат в бурки динамитные шашки и подожгут запальные шнуры. Побежит, зазмеится маленький ехидный огонек. Бежать будет не долго, минуту, от силы полторы. А запальщики за это время должны взлететь наверх, по той лестнице, по которой я спускался, наверное, минут десять, и, отбежав подальше, прилечь за каким-либо выступом. Сорвалась рука, поскользнулась нога, зацепился за что-нибудь — конец! То страшно, — что никто, никто не в силах помочь тогда тебе! Поэтому спеши. Каждая лишняя секунда — твоя смерть. И так — почти каждый день. Ва-банк, а ставка — жизнь. Жуткая игра!

Мы услышали взрывы уже почти около выхода из штольни. Шесть низких, басовых ударов. И в ответ им загудела, застонала гора, словно жаловалась, словно не хотела отдавать скрытое в ней сокровище.

У выхода из штольни наталкиваемся на группу старателей. Среди них вижу и тех запальщиков, бурки которых только что взорвались. Нестерпимое любопытство жжет меня. Подхожу к одному из лих.

— Скажите, неужели у вас никогда не мелькала мысль, что в один далеко не прекрасный день вы не выйдете уже из шахты?

Он блестит в улыбке кипенью зубов и машет рукой.

— Эх, товарищ, всякий баран за свои ноги висеть будет…

И только! Так я и не понял — удаль это бесшабашная, или просто привычка.

* * *

Вприпрыжку с горы вниз — к бегунной фабрике. Это уже проза золотоискательской работы. Выломанная в штольне порода привозится сюда на лошадях. Кусками породы загружают громадные бегунные чаши, диаметром в пять метров. Пускают машину. Вздохи ее будят в горных просторах слабое эхо.

А внутри фабрики грохот обрушивается лавиной. Это бегуны, тяжелые четырехтонные колеса, соединенные осью, бегая по чашам, давят породу, трут ее в порошок. Затем помпы стреляют в чашу струями воды. Мутная песочная кашица выходит через сетчатые отверстия из чаши и падает на поставленные уступами медные листы. Листы эти амальгамированы, благодаря чему частицы золота задерживаются ртутью, а грязь смывается водой.

Промывка кончена. Из чаши выгнали водой все дочиста, до мельчайших крупинок. Наступает ответственнейший момент. Резиновыми щетками начинают счищать с амальгамированных листов налипшее на них золото. Это, по закону, делает сам заведующий прииском.

Типы старателей. Крайний слева (в кожанке, с плетью) — заведующий прииском

Старатели сгрудились вокруг него. Дышут тяжело. Разговоры стихли, точно прилипли у всех языки. Золотая лихорадка трясет их. Амальгама вместе с золотом, в виде мельчайших крупинок ртути, счищается в особые ковши. Слышу, как заведующий недовольно бормочет под нос:

— Мало золота! Ртуть одна…

— Мало, мало! — зло огрызается староста артели. — А ты не каркай раньше времени. И так мои ребята носы повесили. За восемь-то ден мы два с половиной фунта золота намыли.

— А это считается плохой добычей? — спрашиваю я.

Староста удивлен:

— А неужели же хорошей? Ведь нас в артели пятнадцать человек, а некоторые со своими лошадьми. За фураж плати, за харч плати, за динамит плати, за все плати. А тебе останется коли на табачок, и за это спасибо.

Золото уносят в камфорные печи — выпаривать ртуть. Пользуясь свободной минутой, я расспрашиваю заведующего подробнее о заработках старателей. Узнаю вот что.

Среднее содержание золота в кара-башской породе от 2 до 15 грамм на тонну. Самородки встречаются редко, как исключение. Например, за весь прошлый год был найден только один самородок, в 200 грамм. Золото сдается в контору, старатели получают от 66 коп. до одного рубля за грамм, смотря по качеству золота. Но кроме этого, контора дает старателям бесплатно полное техническое оборудование штольни, и так же бесплатно они пользуются бегунной фабрикой.

Приносят из печей выпаренное золото.

— Смотрите! — кричит мне заведующий.

Я нетерпеливо заглядываю в ковш и вижу… черный порошок… Словно мелко измолотый чугун…

— Минутку терпения, — смеется зав. — Наше золото медистое — и, чтобы освободить его от примесей, мы протравляем его азотной кислотой.

Протравку производят при мне. И вот, наконец, девственным блеском засверкало чистое, освобожденное золото. Передо мной, на столе рассыпан песок, вернее, даже не песок, а пудра красновато-желтого цвета. Это властелин капиталистического мира — золото! Теперь у него одна прямая дорога — в государственные хранилища.

Я вспоминаю путь, пройденный золотом, путь от подземных недр до точных аптекарских весов, на которых его сейчас взвесят. Вспоминаю ослепшего в «падающей» башне Федорова, сошедшую с ума Катю Богданову, старателей, засыпанных обвалами в штольнях, запальщиков, разорванных взрывом динамита… Все это — жертвы «желтого дьявола»…

Покидаем мы фабрику поздно вечером. Громадная желтая луна неосторожно зацепилась за вершину Юрмы и беспомощно повисла на ней, словно оправдывая название, данное башкирами этому гиганту[37]). Где-то далеко внизу, в поселке тявкает собака, и от этого тишина здесь, наверху, кажется особенно гнетущей, настороженной. Спит у нас под ногами Соймоновская долина, закутавшись в шубу плотного тумана. Спит и лысый, мрачный Карабаш. Я долго смотрю на «золотую гору» и, подавленный ее сумрачным молчанием, с трудом воображаю, что и сейчас в недрах ее кипит работа, лязгают балодки, и стальной зуб шпура вгрызается жадно в каменное нутро горы.

УКАЗАТЕЛЬ СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ И ИНОСТРАННОЙ ХУДОЖЕСТВ. ЛИТЕРАТУРЫ (изд. «ЗИФ») с биографиями и портретами пролетарско-крестьянских писателей, критическими очерками, кратким изложением содержания книг, отзывами печати, рекомендациями политико-просветительных организаций (Главнолитпросвет, ГУС, ПУР и друг.).

Необходимое пособие для всех библиотек и читален! Данный справочник для всех интересующихся современной литературой!

1000 НАЗВАНИЙ рисунков, многокрасочные вкладки 1000 НАЗВАНИЙ

Высылается по получении 50 к. (можно марками). Наложенным платежом—60 коп.

ЗАКАЗЫ НАПРАВЛЯТЬ: Москва, центр. Псковский пер., 7. Изд-во «ЗЕМЛЯ и ФАБРИКА».

НЕОБЫЧАЙНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

БОЧЕНКИНА И ХВОЩА

СЕРИЯ ЮМОРИСТИЧЕСКИХ РАССКАЗОВ

В. ВЕТОВА

ДАЕШЬ ЛИСУ!

Охотничий рассказ

Не случалось ли с вами когда-нибудь в вашей жизни, что вдруг найдет на вас полоса неудач и невезений?.. Все у вас идет хорошо, пока вдруг что-то не оборвется и не испортится, и тогда у вас ничего уже не выходит, чтобы вы ни предпринимали. Попадая в такую полосу, не отчаивайтесь, терпите: ведь это только «полоса». Даю вам слово, что, рано или поздно, вы выскочите из нее. Твердо верьте, что когда-нибудь (может быть, даже очень скоро) ваш жизненный путь пересечет и «счастливая» полоса, полная удач и везений.

В тот год со мною как раз так случилось, что я попал в «несчастную» полосу. Для охотника это всегда особенно чувствительно. Несмотря на дивную погоду и обилие дичи, мне в эту осень форменно не везло: то на смерть подраненная лиса уйдет в нору перед самым носом, то подстреленного зайца разорвут и поедят мои же собаки, а то, неизвестно почему, охромеет любимая гончая, или у ружья во время охоты сломается боек… Словом, я попал в ужасно «несчастливую» полосу, но, твердо уверенный, что ей придет конец, я решил перебить и переломать ее во что бы то ни стало — и настойчиво продолжал ходить на охоту.

В тот день, когда со мной это случилось, я почему-то был уверен, что, наконец, выскочил из злополучной полосы неудач. Уж очень настроение у меня было хорошее!

Была одна из первых порош, которые так дороги охотникам, и которые надолго остаются у них в памяти.

Еще по дороге в Кибенский лес я в поле застрелил, прямо с лежки, здоровенного, редкостного русачищу, кило на пять-шесть. В таких зайцах одного сала бывает на полкило, а не успел я войти в самый лес, как моя гончая «Докука» подняла другого. Второй русак оказался, что называется, «грамотным» и поводил-таки и Докуку и меня самого, прежде чем попал мне на мушку и, наконец, очутился у меня за спиной. А тут моя неутомимая гончая напоролась на лисицу, и опять пошла у нас потеха.

Лиса попалась тоже матерая, повидавшая на своем лисьем веку не одну гончую собаку. Как я ни ухитрялся, долго не выходило у меня ничего. Много раз в этот день хитро обманывала лиса нас с Докукой.

Докука гонит по горячему следу, а лисица вдруг повернет и пойдет своим следом прямо навстречу собаке. Скрываясь за чащей кустов, она внезапно сделает громадный прыжок в сторону и рядом пропустит мимо себя разволновавшуюся собаку. Докука — старая, опытная выжловка. За свою собачью жизнь она уже перегоняла не один десяток лис и, можно сказать, собаку на них съела… Конечно, она скоро разбирается, в чем дело, и вновь попадает на верный след.

Лисица кружит и путает в самой чаще, не желая выйти на открытое место. Докука нажимает. Лиса решается. Вот она неожиданно появляется передо мной, шагах в шестидесяти. В тот миг, когда ружье ловко подпрыгивает, чтобы встать в мое плечо, в этот миг зеленые глаза зверя встречаются с моими. Это всего лишь миг, какая-нибудь десятая доля секунды, но этого вполне достаточно, чтобы сделать промах по хитрой обманщице: она как будто кидается влево, а на самом деле уходит вправо, в густую чащу осинника, обманув меня своим пушистым хвостом…

Минут через пять я вижу ее уже позади себя. Она дует чистым полем, направляясь в соседний Александровский лес. Смешными, неторопливыми скачками идет она, поминутно останавливаясь и оглядываясь назад, не видно ли собаки, при чем высоко приподнимает свою хитрую мордочку. Докука соображает, в чем дело, и мчится полем за лисой, заливаясь певучим альтом…

Иду в Александровский лес. Лисица крутит там часа полтора, и крутит так мастерски, что мне невозможно с нею ничего поделать.

Вот лиса и Докука несутся обратно в Кибенский… Бегу туда же. Убитые русаки дают себя знать и больно режут мои плечи ремнями. Лиса на малых кругах ходит в самой густой чаще. Она начинает уставать. Вот она переходит в ельник. Теперь я, наконец, понимаю ее тактику. Я заползаю в самую чащу и ложусь, поставив ружье в узкую прогалину. Лежу так с полчаса в мокром снегу, не отрывая глаз от узкого коридорчика между елок. Теперь я знаю, что нужно только терпение, и терпение мое вознаграждено: утомленная и вымотавшаяся лиса бесшумно появляется сбоку. Она сама становится под мушку уже наведенного ружья, и мне остается лишь спустить уже взведенный курок, что я и делаю.

Лиса убита. Это — великолепный матерой самец, роскошный экземпляр, за шкуру которого, без сомнения, дадут большую цену.

Мы с Докукой рады и удовлетворены. Не легко убить лисицу из-под гончей. Пойдите, попробуйте-ка, и если вы с гончими еще не охотились, ручаюсь — вам не убить лисицы нипочем: она вас надует непременно, как бы в теории вы ни изучили эту охоту. Да, лестно убить лисичку из-под гончей, а в особенности такую красавицу, какая теперь находилась у меня в руках. Вошел я на опушку, в редкий кустарник. За спиной у меня матерые русаки, в руках — матерая лисица…

Хватит! Охота очень удачна. Можно л домой собираться, тем более, что начинает темнеть, а до дому порядочно. Больше половины дня водила нас проклятая лисица, измучив и меня и Докуку.

Лисицу таскать тяжело. Чтобы не обременять себя, я решил освежевать ее, и для этой цели уселся на пенек, достав нож и намереваясь начать эту операцию. Не тут-то было: внезапно завизжавшая Докука заставила меня бросить на снег добычу. Бесценная Докука! Она опять кого-то погнала…

Неужто я еще кого-нибудь стукну? Ну, и денек удачный выдался сегодня! Слышу, заворачивает моя собака в овражек, и мне делается ясно, что сейчас буду в кого-то стрелять… Бегу наперерез. Для выстрела еще достаточно светло, и я всматриваюсь, ожидая увидеть несущегося зайца… Гляжу: по дну овражка несется… Кто же?.. Еще лисица! Вот так везение! Она мчится во всю прыть, словно стелется на снегу, красиво вытянув громадный хвост.

Хлоп!.. и эта готова. Подхожу к убитой лисе.

Ну и лисица! Матерущая сука. Не иначе, как супруга убитого кобеля — как раз ему под пару. Красота!

Итак, две лисицы, два русака. Все четыре — матерые. Недурно. Для наших мест чересчур недурно. Можно сказать, редкая, феноменальная удача! Такие случаи долго не забываются охотниками.

Одно лишь неприятно: во время последнего гона я потерял свой нож, и шкуры снять теперь уже нечем. Придется на спине тащить добычу. Я подобрал трофеи и взвалил их на себя.

Но попробуйте-ка на своем горбу потаскать такую компанию! Взвалите на себя, после целого дня беготни по рыхлому снегу, двух матерых лис и двух русаков. Возьмите теперь в руки вашу добрую двустволку… Чувствуете? В одной добыче — более двадцати пяти кило! Теперь прогуляйтесь в таком виде. Через пару километров вы так взопреете, что проклянете всю охоту.

Понял я, что не дойти мне до дому в таком виде. И тут я сообразил, что поблизости должен находиться железнодорожный разъезд «№ 63». Хотя единственный пассажирский поезд и прошел нынче утром, а все же я решил толкнуться на разъезд. Авось, на мое счастье, какой-нибудь товарный поезд пройдет еще в сторону города, а кондуктор войдет в мое положение и дозволит прокатиться на тормозе всего один лишь прогон.

Свернул к разъезду и тихонько поплелся. Пройду четверть часа — и валюсь на снег от усталости. Измучился вдребезги, а на душе легко и хорошо…

Тихонько поплелся к разъезду. Измучился вдребезги, а на душе легко и хорошо!..

«Ну, — думаю, — теперь мне поперло. Жена обрадуется. Вот обрадуется! Прежде всего — лисы: рублей по 17, а то и по 20 за шкуру — это уже около 40 рублей… Жене, так и быть, отдам рублей двадцать пять — тридцать, а остальные денежки — мои. Выпью с Семеном Семеновичем… А зайцы?.. Опять же: и вкусно, и сытно, и много… Жена будет рада. Ей больше нечем будет крыть, когда я днями буду пропадать на охотах… Главное же — факт налицо; моим неудачам отныне конец!».

Я подходил к разъезду. Увешанный добычей, еле взошел я на платформу. При виде меня ахнули и начальник разъезда и станционный сторож. Они обступили меня с расспросами и похвалами.

— Вот это я понимаю — охотничек!

— Ага, попалась, которая курей моих таскала, — радовался сторож, поглаживая убитую лису. — У-у, гладкая какая— на хороших харчах жила.

Докука тоже вызывала восторг.

— Ну и собака… Вот, действительно, я понимаю — салбернара!

Я спросил, не будет ли случайно товарного поезда в город и можно ли будет проехать на нем.

В этот день мне положительно везло. Оказалось, что на запасном пути, у семафора, уже стоит товарный состав, который сию минуту отправится.

Увешанный добычей охотник всегда является героической личностью, и все ему сочувствуют.

— Бегите скорее к поезду… Эн фонари виднеются. Сигайте на тормоз без разговору, и минут через сорок будете дома.

Спотыкаясь, бросился я в указанном направлении, ведя на сворке Докуку. Из надвинувшегося тумана неожиданно выплыли силуэты вагонов. На тормозе последнего вагона чернелась фигура кондуктора. Этот черствый человек, однако, оказался большим формалистом и отказался допустить меня на тормоз. Я спорил и настаивал, а время шло. Раздался свисток кондуктора, и я ринулся вперед с намерением сесть на следующий же тормоз.

Таковой оказался не далее, как через три-четыре вагона. На площадке стоял какой-то человек.

— Эй, гражданин, помогите мне с зайцами и лисами взобраться к вам на тормоз!

— Охотник… Ну что же, лезьте живее. Поезд трогается, — прозвучал низкий бас незнакомца.

— Берите зайцев!..

— Даешь зайцев! — пробасила черная фигура, ловко принимая от меня добычу.

— Возьмите лисицу!..

— Даешь лисицу! — снова пробасил неизвестный гражданин.

Поезд тихонько начинал трогаться.

— Берешь другую!

— Даешь другую!

Вся моя добыча очутилась на тормозной площадке.

Я обхватил обеими руками Докуку и поднял ее на воздух.

— А ну, хватайте теперь собаку за ошейник… Тащите скорее.

— Собаку?.. Да ведь она укусит!

— И не тронет: она смирная… Берешь собаку!.. Ну, скорее.

— Да что вы, гражданин?.. Дурак я што ли, чтобы собак ваших таскать?..

Поезд прибавлял ходу… Я шел рядом с вагоном… Я попробовал прижать одной рукой к себе громко взвывшую Докуку. Свободной рукой я ухватился за железную ручку. Докука с визгом металась. Но незнакомец неожиданно преградил мне дорогу.

— Куда вы претесь, гражданин?.. Нешто сюда можно с собакой?.. Катитесь вы…

— Бросайте обратно лисиц!.. Бросайте скорее!.. — надрываясь, кричал я вслед уходившему поезду.

— Счастливо оставаться! — басила темная фигура негодяя, исчезая во мгле тумана, в котором вскоре исчез и весь поезд, унося мою добычу в неизвестные города и страны… Его дразнящие красные фонари уже уплыли в молочном тумане, и лишь хохотавшие колеса четко отстукивали:

— Счастливо оставаться — басила фигура негодяя…

— Дурак-болван, дурак-болван, дурак-Золван…

* * *

— Где же ваши лисы и зайцы? — встретил меня начальник разъезда.

Я объяснил…

Как хохотал начальник! До чего смеялся станционный сторож! Дураки!.. Они буквально валились от смеха. Видно, скучно жить на разъезде.

Моя история с уехавшими лисами и зайцами внесла большое разнообразие в серую жизнь маленького разъезда «№ 63». Начальник дважды заставил меня рассказать ему все по порядку. Он так был доволен, что распорядился поставить самовар…

Разбитая Докука в углу мрачно зализывала истерзанные лапы, которым нынче так досталось. Она недоумевающе смотрела мне в глаза.

Она все понимала, но, к счастью, не умела ругаться.

Во время чая любезный начальник протелеграфировал на следующую станцию, однако, оттуда ответили, что на подошедшем поезде нет ни зайцев, ни лис, ни подозрительных граждан, говорящих басом. Куда они исчезли — я не узнаю, не узнаю никогда…

Лишь поздно ночью пешком доплелись мы с Докукой домой, усталые до пределов человеческой и собачьей возможности…

Жена ругалась… Нет, до чего она ругалась!.. Ни единому слову из моего рассказа она не поверила и объявила мне, что я всю свою жизнь нагло врал…

Да что жена!.. Семен Семенович, и тот не поверил, когда на следующий же день я ему рассказал все в мельчайших подробностях.

— Рассказывайте, Владимир Сергев!.. — только услышал я от него.

Не знаю, поверите ли вы мне, читатель… Впрочем, спросите у сторожа и начальника разъезда «№ 63». Они, как будто, и теперь там околачиваются… Спросите их. Они вам скажут, лгу я или нет…

ШЕВЕЛИ МОЗГАМИ

РЕШЕНИЕ ЗАДАЧ, ПОМЕЩЕННЫХ В № 7.

Головоломка.

Шарада:

Герб — Арий.

Письмо читателя:

Круги представляют из себя надпись, написанную по телеграфному способу Морзе. Разделив знаки по буквам и читая в направлении, указанном стрелкой (от ее конца), получаем: Шлем привет своим читателям.

Ребус № 4:

На все попытки мировой буржуазии вызвать нас на новую бойню ответим укреплением и усилением своего могущества.

Географический ребус № 5:

Индокитай — пока колония Франции.

ПРАВИЛЬНЫЕ РЕШЕНИЯ ПРИСЛАЛИ:

Всех задач: Боборицкая М. и Чамов М. Н. (Москва).

Части задач: Ахапкин А., Богговут Б., Богородский С., Бондырев В., Будилова В., Васильев А., Волковыский И., Всеволод Л., Данилевич А., Дмитриев А. И., Живаго С., Иванов Я., Карапетьянц М., Крачевцев А., Корнилов А., Каттербах Р. и Ю., Корняков М. В., Кулешов, Курилович М., Куров Б., Лебедев Г. А., Лейшгольд Б., Марченко Г., Михеев Н., Муковозова Г., Подпрятова Н., Рабинович С. А., Рютш А. В., Сапунов Д., Фролов П. Л., Хвостов В. М., Царынкин В., Шкляринский Б., Шманкевич Ю., читатель из Уфы, не указавший своей фамилии.

ОТВЕТЫ НА ПИСЬМА:

Безбородову И., Зимину А. П. (Сталинград), Комарову А., Коритысскому Я. (Москва), Кручинину М. Кузнецову П. Н., (Любимовский пост.). Присланное не подошло.

С. Богородскому, Богоявленскому В., Брыкову Т. Е., Вальтер М., Вуглинскому С. Дей-Карханянц Т. А., Данцову С., Ендовицкому А., Иевлеву Б., Каракозову В., Кригель А., Луценко С., Маркевичу А., Перро Э. Э., Пышкину В., Плаксину В. А., Полуэктову К., Хвостеву В., Д. Царикову и Я. Прушинскому, Шапошникову И. Присланное не пойдет. Или слабо составлено, или не подходит по теме, или же задачи эти были уже помещены в других журналах. Присылайте еще.

Марфину и Муромскому. Спасибо за присланное. Кое чем при случае воспользуемся.

Кригель А. (Киев.) Вы пишете, что мы даем очень трудные задачи. С этим мы не можем согласиться, так как отдел получает массу писем как с решениями задач, так и с указанием на то, что задачи не представляют особого затруднения при решении их. Правда, помещаемые нами задачи требуют большей усидчивости и терпения, чем задачи, даваемые многими другими (напр., пионерскими) журналами, но это-то и должно быть интересно для решающего.

В решении географической задачи из № 4 нет никакой опечатки: если Вы внимательно разберете кружки, то увидите, что они частично покрывают друг друга и скрывают за собой лишние линии.

Желтинову Н. (Буйнакск). Присланная Вами задача-шутка была помещена в старом журнале «Золотое детство». Придумайте лучше свою на географическую тему и пришлите нам вместе с ответом. Другая задача не подходит для нашего журнала.

Нахимову П., Хвостову В. (Астрахань). В ребусе № 2 в слове «Кипр» буква «и» выбрасывается, т. к. в середине стоит запятая, а поэтому и читаем «Кпр».

Скиба Ф. С. Помещать правила решения задачи ребусов мы не имеем возможности по техническим соображениям. Специальных руководств по этому вопросу не существует. Краткие сведения найдете в книгах: 1) Нагов Н. «Ребусы, как их читать и составлять», изд. «Юный Ленинец», Харьков, 16 коп. и 2) Зотов Г. «В часы досуга», изд. «Молодая гвардия», Москва, 75 коп.

Карачевцеву А, См. ответ в № 8 Кондрашову П.

ИЗ ВЕЛИКОЙ КНИГИ ПРИРОДЫ

О РЫБЬЕМ «БЛАГОПОЛУЧИИ».

«Он чувствует себя, как рыба в воде»— вот издавна укоренившееся определение прекрасного самочувствия — бодрого, свежего и веселого.

А между тем, рыбе живется вовсе не так уж хорошо, как оно со стороны кажется. И пресловутое рыбье хладнокровие («холоден, как рыба») и беззаботное рыбье житье в прохладных сумерках подводного царства — все это сказки, придуманные людьми, знакомыми с рыбой лишь по жестянкам консервных фабрик. Жизнь немых обитателей морских и речных глубин полна тревог и самых неприятных неожиданностей.

Даже скромные лягушки нуждаются иногда в лечении у психиатра. В припадке своего лягушачьего психоза они вцепляются в глаза почтенному гиганту-карпу и ослепляют его.

Крошечная мышь-землеройка усаживается карпу на голову и вгрызается в мозг. Жертва ныряет, мечется, бьется, стараясь сбросить смертоносного всадника — но напрасно. Землеройка не оставит добычу, пока не насытится.

Форель, обитательница чистых, быстрых и прозрачных горных речек, издавна пользуется любовью рыбоводов, разводящих ее в специальных проточных прудах. Не в пример прочим рыбам, красавица форель любит чистоту, и рыбоводы, зная это, содержат садки в возможной чистоте. Форелевый пруд — хрустальное зеркало свежей, прозрачной воды, где по золотому песку стайками ходят рыбы, оливково-зеленые вверху, с черными отороченными голубыми пятнами на боках.

Прожорливый налим не найдет в нем ни червей, ни водяных пауков, ни улиток, ни даже мух и комаров, танцующих над гнилыми тинистыми водами. Форелей в определенный час кормят мясным фаршем. И только беззаботные лягушки, прыгающие и плавающие везде, где есть вода, организуют вечерами на берегах пруда свой оглушительный джазбанд.

Лягушачья кость — тонкая, нежная и мягкая— ничуть не похожа на рыбью. Грубая, толстая и колючая рыбья кость переваривается без остатка, а лягушачья — предательски остается в желудке целиком.

Представьте себе, что форелевый пруд на несколько дней остался без призора. Голодные форели в поисках пищи набрасываются на лягушек. После полудюжины проглоченных лягушат положение в желудке форели становится странным, затем трудным и, наконец, угрожающим. Скелеты переварившихся лягушек распирают внутренности, продырявливают бока— и через несколько часов красавица-форель жалко и мертво всплывает, брюхом вверх на зеркальную поверхность пруда…

Инстинктивная забота о будущем поколении заставляет лосося сквозь сотни смертей, покрывая тысячи километров кишащего опасностями моря, плыть к песчаным отмелям неведомой речонки, чтобы посеять там на песке зачатки будущих поколений. Пройдя гигантский путь вверх по течению, с необычайной силой, ловкостью и настойчивостью перепрыгивая через быстрины, запруды и водопады, огромная рыба чуть ли не ползком пробирается на такую мель, где ясно видна ее толстая голубовато-серая спина.

И здесь, после тысяч пережитых треволнений орел-белохвост, сложив мощные буровато-желтые крылья, камнем падает на беспомощного лосося и стрелой уносит его на прибрежные скалы…

Заботы о семье доставляют немало хлопот рыбам. В теплых водах Дальнего Востока водится маленький сом с мудреным латинским названием. Его самка мечет только несколько икринок, но зато крупных, величиною с большой лесной орех каждая. Возникает вопрос — как сохранить столь немногочисленное потомство? Сомиха решает его просто — отец и ближайшие знакомые сомы получают по икринке-орешку в рот и обязуются хранить эти икринки до тех пор, пока из них не выклюнется малек. Все это время самоотверженные живые инкубаторы не едят и доходят под конец до полного изнеможения…

А сколько паразитов гнездится на теле и в крови рыб — таких свежих, чистых и всегда — не правда ли? — вымытых в воде!..

В жабрах карася и леща живут особые клещики. О лени неповоротливого толстяка-леща среди рыбаков ходят легенды, но едва ли он спит спокойно, если его легкие день и ночь грызут отвратительные паучки. Скользкий пестрый налим почти всегда богато обеспечен глистами — иногда ленточными, весьма небезразличными и для человека. В прославленной налимьей печонке часто попадаются камни. Во внутренностях сига находят блестящие шарики, похожие на жемчуг. Опытная хозяйка спешит выбросить покойного владельца этих драгоценностей. И правильно: это едва ли не те же туберкулезные «жемчужины», что губят рогатый скот!..

Во французском Судане обитает особая разновидность сома. Во время десятимесячного» бездождного периода, когда все реки и озера высыхают, сом этот поселяется в земляных норках. Лунными влажными ночами он тяжело выползает оттуда, направляясь к туземным плантациям в поисках пищи. Дышет эта жертва африканского зноя посредством особого вспомогательного дыхательного аппарата, прикрепленного к жаберной дуге и позволяющего сому дышать на суше.

Рыбье «благополучие» и жизнь «беспечальная» — вещь чрезвычайно сомнительная. Чувстввовать себя «как рыба в воде» — далеко не идеал счастья…

ОБО ВСЕМ И ОТОВСЮДУ

КАКОВО ПАДАТЬ С ВЫСОТЫ В 3000 ФУТОВ.

— Прыгну или нет?

Один момент колебаний, затем прыжок в пустоту. Живот как будто сжимается, дыхание захватывает…

Лечу и считаю — два… три… шесть… Падаю быстрее! Двенадцать… тринадцать… Верчусь, кружусь, перевертываюсь вниз головой, медленно, как на медленно работающей фильме… Двадцать семь, двадцать восемь… Рука хватается за шнур парашюта… Пора дергать! Тридцать один! Пора!..

С треском раскрывается парашют, чуть не разбивая вас вдребезги. Остальное похоже на сон. Плывешь по воздуху… Земля приближается… Вы оглядываетесь и ищете места, куда пристать… Под вами зеленая лужайка… Вы касаетесь ее ногами… Кончено!..

Это описание принадлежит военному летчику Берго, который проделал описанный прыжок. Он пролетел 400 метров, прежде чем раскрыть парашют.

Его товарищ Бозе проделал то же самое, но он пролетел 500 метров, а потом уже дернул за шнур парашюта. Оба прыгнули с аэроплана, находившегося на высоте 1000 метров. Опыт был проделан с целью установить, может ли летчик пролететь достаточное пространство, прежде чем успеет дернуть за шнур.

Когда человек падал с большой высоты и разбивался, то обыкновенно говорили, что он умер раньше, чем упал на землю. Оба летчика опровергают это предположение. По их словам, человек совсем не теряет сознания, когда летит с высоты.

«Я мог нагнуться и сбросить с себя галоши, мог сделать другое такое же простое движение, пока летел, — утверждает летчик Бозе. — Мне не было дурно. Я дышал свободно».

Что касается мыслей, то обыкновенно утверждают, что перед летящим с высоты проносится вся его жизнь. И это тоже оказывается неправда, — Бозе, по его словам, думал об обеде…

СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ ЧЕЛОВЕК МОЖЕТ НЕ СПАТЬ.

Два врача Чикагского университета — Фишер и Кейтман — проделали недавно интересный опыт для выяснения действия на человека бессонницы. Они выдержали без сна 115 часов, при чем за ними все время следили ассистенты, которые не давали им уснуть. Первые сутки прошли сравнительно легко, но на вторые появилась усталость и нежелание работать, а ночью очень сильно клонило ко сну между 2 и 4 часами, когда все кругом было тихо. На третью ночь приходилось напрягать все усилия, чтобы не заснуть. «Присутствие ассистента раздражало меня, — рассказывает Фишер, — я готов был его побить, когда он тряс меня, хотя вполне сознавал эту необходимость.

На четвертый день меня повели в кабачок. Но я очень недолго интересовался танцами и пением, и если бы меня оставили хоть на минуту в покое, я бы прислонился к стене и заснул бы даже стоя. Болели глаза, но аппетит был волчий. На пятый день я совершенно никуда не годился. Я ни о чем не мог думать, кроме сна, и в 10 ч. вечера меня оставили, наконец, в покое».

Во все время борьбы со сном, оба врача подвергались частому осмотру ассистентов, которые отмечали давление крови, дыхание, рефлексы и температуру. Доктор Кейтман делает следующий вывод из проделанного опыта. Сон наступает в результате полного ослабления мускулатуры. Напряжением мускулов можно прогнать сон. Но когда человек доходит до пределов усталости, мускулы ослабевают сами собой, и он засыпает независимо от своей воли. Нервное напряжение ведет за собой напряжение мускулов, которое мешает сну. Дыхание, работа сердца и давление крови понижаются по мере продолжения бессонницы, но химических изменений в крови не происходит.

ЧТЕНИЕ ЗА РАБОТОЙ.

На о. Кубе среди рабочих-табачников существует обычай нанимать чтеца (за собственные средства), который читает им в то время, как они работают. Читаются и книги и газеты, и говорят, что работа таким образом живее подвигается вперед. Чтец зарабатывает обыкновенно до 10 английских фунтов (ок. 100 р.) в месяц.

СКОЛЬКО ВЕСИТ ТОЧКА.

Проф. Бок из университета Мильвоки провел недавно интересный опыт: он взвесил на точных весах напечатанное на бумаге слово, на котором не было точки на букве i. Затем, записав показание весов, он эту точку подставил. Получилось увеличение веса на 0,00013 миллиграмма.

КАЛЕЙДОСКОП.

♦ «Английские» булавки существовали уже два тысячелетия назад. В Средней Франконии найдены при раскопках искусно сделанные булавки с застежками, отнесенные археологами к VI веку до нашей эры.

♦ Шаг взрослого человека в среднем имеет длину в 80 сайт.

♦ Плывущие из Ледовитого океана айсберги высотою в 100 метров над поверхностью моря на самом деле имеют в высоту 700 метров: выяснено, что ледяные горы только на 1/7 своей толщины возвышаются над водой.

♦ В Китае существует обычай: сын, любящий и почитающий своего отца, дарит ему гроб.

♦ На хвойных деревьях хороший урожай семян бывает только через каждые 3–4 года.

ШАХМАТНАЯ ДОСКА «СЛЕДОПЫТА»

Отдел ведется Н. Д. Григорьевым

На конкурс:

Печатаются впервые

Задача И. Мохова (Невьянск)

Белые дают мат в 3 хода

Этюд Т. Б. Горгиева (Кизляр)

Белые, начиная, делают ничью

V ВСЕСОЮЗНЫЙ ШАХМАТНО-ШАШЕЧНЫЙ СЪЕЗД

После двухлетнего перерыва всесоюзный шах-съезд открылся в Москве 25 сентября. Программа съезда на этот раз богата и разнообразна: 8–9 октября — всесоюзная шахконференция для обсуждения целого ряда различных шахматных вопросов; с 25 сентября до конца октября — турнир на первенство СССР (приглашены 24 лучших советских шахматиста; со 2-го октября до конца съезда — ряд других всесоюзных состязаний, как турнир республиканских и областных команд, турнир команд различных профсоюзов, чемпионат Красной армии и флота (17 чел.), женский турнир (15–20 участниц) и, наконец, шашечный чемпионат СССР при 25 участниках. Как всесоюзная конференция, так и отдельные состязания (в частности, шахм. чемпионат СССР) представляют собой совершенно исключительное событие в шахматной жизни Советского Союза.

Шахматный чемпионат начался, — играют 21 чел.

БОРЬБА ЗА ПЕРВЕНСТВО В МИРЕ

15 СЕНТЯБРЯ АЛЕХИН НАЧАЛ СВОЙ МАТЧ С КАПАБЛАНКОЙ

Взоры всего шахматного мира прикованы сейчас К Буэнос-Айресу (Аргентина. К). Америка), где сошлись в ожесточенном, хоть и бескровном бою два лучших шахматиста нашего времени. Капабланка играет с Алехиным не одну, не две партии: матч закончится лишь тогда, когда на одной стороне окажется 6 выигранных партий. Так как ничьи при этом не считаются, то можно ожидать, что борьба продолжится еще немало, тем более, что в каждую неделю из 6 дней игры один во всяком случае уходит на доигрывание оставшихся неоконченными партий. Отбить звание чемпиона мира Алехин может только в случае выигрыша матча. При ничейном исходе борьбы (если у каждого противника будет по 5 выигрышей) высшее шахматное звание остается за теперешним чемпионом мира, т. е. за Капабланкой. Из 10 000 долларов (стоимость всего матча) 2000 долл, переходят к Капабланке, из остающейся суммы 4 800 долл, получает победитель, 3000 долл. — побежденный.

Телеграф уже принес сообщения о начале матча. Первую партию (белыми Капабланка) выиграл Алехин (одержавший т. о. свою первую победу над чемпионом мира), вторая партия (белыми Алехин) была ничья, третью партию белыми выиграл Капабланка, четвертая партия (белыми Алехин) — пять ничья.

Капабланка изъявил согласие присылать в «Известия ЦИК» свои описания матча, и его очерки уже печатаются в этой газете.

-------

Следующая партия уже появлялась в советской печати. Возможно поэтому, что она знакома некоторым (если не многим) из наших читателей. В связи с теперешним матчем за первенство мира мы считаем все же нелишним напомнить о последней «смертельной» схватке двух знаменитых соперников. Необходимо подчеркнуть, что партия эта очень сложна, и подробное объяснение ее требует слишком много места. Мы ограничиваемся лишь самыми краткими примечаниями.

НОВО-ИНДИЙСКАЯ ПАРТИЯ

Нью Йорк—24/Н 1927 г.

ОТВЕТЫ ЧИТАТЕЛЯМ.

Многим. Автор задачи (или этюда), участвующий в конкурсе решений, получает столько же очков за данную задачу, сколько и всякий другой участник, указывающий верное решение.

А. Федорову-Мерцу (Симферополь). Задача Голубева имеет побочное, т.-е. не предусмотренное автором, решение (см. ниже), и за нахождение его решающий, конечно, получает дополнит, очки. — Шахм. задаче на рус. яз. посвящены только две книги, из которых одну уже трудно найти на рынке («Шахматную задачу» Л. А. Исаева), другая же пока еще готовится к печати (С. С. Левман: «Современная шахм. задача»).

И. Смирнову (Воронеж). «Будет ли правильной задача (напр. двухходовка), при решении которой мат (на 2-м ходу) можно дать несколькими способами?» Отвечая, скажем только, что в хорошей задаче при всяком варианте (т.-е. при всякой защите черных) мат достигается каждый раз лишь одним путем. — На вопрос, «можно ли при решении двухходовки указывать один 1-й ход», мы повторяли уже неоднократно, что указания 1-го хода для решения двухходовки вполне достаточно.

Мильштейну. «Бывают ли в Китае, Японии, Аравии и Персии шахм. турниры и есть ли там выдающиеся шахматисты?» О шахм. жизни в странах Востока известно только то, что в шахматы там играют много (к Индии это относится во всяком случае) и популярность этой игры в народных массах велика (за исключением, пожалуй, Японии. Интересно еще отметить, что разные восточные народы придерживаются различных правил игры, порой заметно отличающихся от общепринятых на Западе.

Маурину. В качестве учебника, хорошо знакомящего с разными дебютами (начальными ходами партий), можно рекомендовать «Руководство шахм. игры» Грекова и Нёнарокова.

И. А. Видулину (Харьков). Как нам уже приходилось отмечать, список литературы на рус. яз. по задачам очень скромен. Руководств по этюдам — вовсе нет, но есть зато прекрасные этюдные сборники: В. Н. Платов «150 избранных этюдов» (разных композиторов), цена 1 р.75 к. и «150 этюдов» Л. И. Куббеля, ц. 1 р. 90 к.

Уч. А. Петрову (Златоуст). «Что надо для изучения шахмат?» Нужны две вещи: серьезная практика в игре с более сильным противником и знакомство с основными законами игры, с теорией. Последней цели могут служить: для начинающих — «Шахм. азбука» Ненарокова, для имеющих представление об игре — такие книги, как «Шахматы шаг за шагом» Маршалля и Мэкбета, «Первая книга шахматиста» Левенфиша, «Основы шахм. игры» Капабланки, «Учебник шахм. игры» д-ра Эм. Ласкера и др.

В. В. Снотову (Спасск, Ряз. г.). Опечатки в окончании партии Грюнфельд — Земиш (см. № 8 журнала) нет. Если бы на 58-м ходу белые сыграли, по вашему совету, 53. Са6+, то черные ответили бы 53… Крс6! и выиграли бы партию (напр. 54. d8K+ Kpd6 55. Kf7+ Кре7 56. Ла7+ Kpf6 и т. д.).

В. Алекаеву (Сарат. г.), Г. П. Аралову (Бежица), А. Ф. Волосенко (Умань), Юре Гайдарову, пионеру Крашенинникову (АССР Немцев Поволжья), Г. Павловскому, С. Сокову, Н. Трейбергу (Воронеж), Э. М. Файнзильбергу. Присланные задачи полны различных недостатков, о каких мы не раз говорили.

Г. А. Павловскому и другим. При исправлении задач необходимо присылать полностью задачи в новом виде (конечно, с указанием решения).

Г. Королеву (Рязань). Первая двухходовка не решается, решение второй начинается с шаха. Т. о. первые опыты слабы, но работать, понятно, следует, только не в «таком же направлении», а в лучшем.

Картвелишвили (Тифлис). Вы не прилагаете решения к своей двухходовке, простым же глазом их видно целых пять.

Е. Умнову. Первую двухходовку при случае, возможно, используем, вторая не годится (мат в 1 ход).

Уч. Рогалину (Тула). Одна двухходовка слишком проста, другая пригодна для печати.

Куличку (Урюпино). Более приемлема только первая двухходовка, вторая — совсем слаба (и допускает одноходовое решение).

Пионеру Л. Гугелю. Этюд получен и может быть помешен.

И. Мохову (Невьянск). Из присланных задач трехходовкой, как видите, воспользовались, двухходовка м. б. пойдет.

РЕШЕНИЯ ДЛЯ ДИАГРАММ № 8

НАШ ОТВЕТ ЧЕМБЕРЛЕНУ

Сбор на самолет «Земля и фабрика» продолжается. По первому списку, помещенному в № 9 «Всемирного Следопыта», читателями, авторами и сотрудниками издательства «Земля и фабрика» было внесено 453 руб. 08 коп. Помещаем второй список пожертвований:

Авторы, художники, переводчики издательства и редакций журналов «Всемирный Следопыт» и «30 дней» —141 р. 32 к.

Покупатели магазина № 1 «ЗИФ» — 1 р.

Сотрудники магазина № 2 «ЗИФ»—18 р. 28 к.

Сотрудники ленинградского отделения «ЗИФ» — 21 р. 16 к.

Сотрудники издательства «ЗИФ»—171 р. 72 к.

Подписчики и читатели журналов «Всемирный Следопыт» и «30 дней»:

На 27/VIII: Е. Савельев (Купянск)—50 к.; Н. А Осмулькевич (Винница) — 64 к.; Н. Д. Гришин (с. Ногаткино) — 62 к.; Н. Федосюк (Геленджик)—15 к.

На 30/VIII: Силаев — 1 р. 80 к.; А. Г. Беженцев (с. Дубовой Овраг) — 1 р.; М. Скляров (Змиев) —1 р.; В. В. Пилипенко (Геленджик) — 50 к.; Даймович (Рославль) —10 к.; Акиндинов (Люберцы) — 1 р.; Н. Шестунова (Н.-Новгород) — 60 к.; Б. Н. Назаров (с. Карпино) — 48 к.;

И. Н. Резцов (Калмазак) — 2 р. 50 к.; П. Н. Череп (Бахмач) — 1 р.; К. Хомутов (Ганджа) — 1 р. 50 к.; Б. В. Иевлев (Боржом)—1 р.

На 5/IX: Л. Н. Русанов (с. Яковлевка) — 40 к.; А. Овчинников (Ардатов) — 56 к.; М. П. Броновицкий (Киев) — 50 к.; П. А. Великий (Крыловская)— 1 р.

На 8/IX: В. И. Самсонович (п/о Рыково) — 50 к.; А. Шишов (Воткинск) — 1 р.; Филандопиев (Анастасьевск) — 40 к.; О. И. Плаксин — 1 р.

На 16/IX: Николаев (Иглино)—28 к.; М. М. Чернов (Рыбачье) — 1 р.; К. Орлов (Зуевка) — 14 к.; А. А. Тарнягин (Шенкурск) — 50 к.

На 18/IX: И. А. Муравьев (Свеча) — 1 р.; А. И. Гершенгорн (Баку) — 50 к.; С Я. Поздеев (п/о Верхне-Троицк) — 1 р. 20 к.; В. Мусатов (Алма-Ата) — 1 р.

Всего от подписчиков на 22/IX поступило 25 р. 37 к.

Всего собрано по настоящему списку 378 р. 85 к., а с прежде поступившими—831 р. 93 к.

Дальнейший прием взносов продолжается.

Деньги переводите по адресу: Москва, Центр, Варварка, Псковский пер., 7, контора журнала «Всемирный Следопыт», обязательно указывая «на самолет».

Взносы до 1 рубля можно присылать почтовыми марками, вкладывая их в конверт. Наклеивать марки на сопроводительное письмо ни в коем случае нельзя.

Московские читатели могут вносить деньги в Московской конторе Госбанка на текущий счет № 2262.

ВНИМАНИЮ ПОДПИСЧИКОВ И ЧИТАТЕЛЕЙ!

Разработка редакцией предподписной анкеты заканчивается. В еле-дующем номере (№ 11) «Всемирного Следопыта» и «Вокруг Света» будет помещено объявление-проспект с подробными сведениями о том, что дает своим подписчикам «Следопыт» в 1928 году (приложения, сроки рассылки журнала и приложений, условия подписки и т. д.). !!! Ждите подробного проспекта!!!

При этом номере всем подписчикам рассылается № 10 «Вокруг Света».

СЕВЕРНАЯ И ЦЕНТРАЛЬНАЯ АМЕРИКА

Материк Сев. Америки, лежащий на запад от Европы, по ту сторону Атлантического океана, занимает площадь в 20 миллионов кв. км. Сев. Америка в два раза больше Европы и почти вдвое меньше Азии.

История открытия. Америка открыта Колумбом всего лишь с небольшим четыреста лет.

Одновременно с Колумбом и после него были открыты Коботом восточные берега Сев. Америки, Понсо де Леоном — побережье Флориды, а в 1513 г. Васко Бальбоа, перейдя Панамский перешеек, достиг берегов Великого океана. С этого момента стало ясно, что вновь открытые земли не являются восточными берегами Азии, как это предполагал Колумб, а представляют самостоятельный материк. Вскоре этот материк и получил название Америки, по имени мореплавателя Америго Веспучи, который первый описал некоторые страны вновь открытого материка.

Поверхность. Вдоль всего западного берега тихоокеанского побережья тянутся высокие Скалистые горы со своими отрогами. Постепенно понижаясь, они сливаются с обширными луговыми степями и равнинами, которые идут вплоть до берегов Атлантического океана на востоке. Вдоль побережья Атлантического океана почва снова несколько поднимается, образуя невысокие Апалахские или Аллеганские горы.

Весь материк Сев. Америки изрезан глубокими заливами и бухтами (на севере — Гудсонов залив, залив св. Лаврентия, на юге — Мексиканский залив и Калифорнийский). Эти заливы омывают большие полуострова — Лабрадор, Новую Шотландию, Юкатан, Флориду и Калифорнию. На северо-западе материк Северной Ад ерики заканчивается большим полуостровом Аляска, который отделен от Азиатского материка нешироким Беринговым проливом.

Орошение. Сев. Америка богата озерами и реками. На ее территории находятся самые большие озера, какие существуют на земном шаре — Верхнее, Мичиган, Гурон, Онтарио, Эри. Все эти озера соединяются друг с другом узкими протоками.

Почти все большие реки Сев. Америки, за исключением Юкона, Фрэзэра, Колумбии и Колорадо, впадающих в Великий океан, и реки Мекензи, текущей в Ледовитое море, — изливаются в Атлантический океан. Главной рекой Сев. Америки является Миссисипи, перерезывающая материк с севера на юг. Ее наиболее значительные притоки — Миссури, Арканзас, Охайо и Тенесси.

Климат Сев. Америки крайне разнообразен: от полярного на севере до полутропического на юге. На севере идет полоса мерзлых тундр, которая сменяется поясом хвойных лесов, затем идет полоса смешанных лесов и травянистых степей — «прерий».

Население Сев. Америки делится на туземцев (коренных жителей страны) и на колонизовавших страну за последние 400 лет европейцев, а также китайцев и негров. Коренным населением являются индейцы, занимавшие раньше юг и центральные части материка, и эскимосы, обитающие на севере. В настоящее время индейцы и эскимосы составляют ничтожное меньшинство. Большинством же являются «американцы» или «янки», представляющие потомков переселенцев, преимущественно — англичан, ирландцев и шотландцев.

Материк Сев. Америки прорезан поперек несколькими так называемыми «тихоокеанскими» железнодорожными магистралями, которые соединяют важнейшие гавани Атлантического и Великого океанов.

В политическом отношении Сев. Америка делится следующим образом:

Пространство — Население

Сев. — Амер. Соед. Штаты. — 9.500.000 кв. км — 120.000.000 чел.

Канада (Брит, доминион) — 10.000.000.. —.. 9.000.000

Мексика — 2.000.000.. —.. 16.000.000

Ни в одной стране мира капитал не достиг такого развития и такой степени концентрации, как в Сев. — Амер. Соед. Шт. Ежегодная продукция промышленности Соед. Шт. оценивается в 50 млрд. долл., а золотой запас достигает 4½ млрд. дол. (равен нашей годовой продукции!).

Вся политическая и экономическая власть в Соед. Шт. сосредоточена в руках немногих миллиардеров, или трестов, ими возглавляемых. Финансовая мощь американского капитала настолько велика, что его влияние — главенствующее даже на европейском континенте. В наши дни американское золото кочует по всему миру, верша судьбами народов и правительств. И недаром Соед. Шт. отказались войти в Лигу Наций: Рокфеллер, Морган, Вандербильт Форд и другие фактические владыки этой самой развитой и крепкой буржуазной («демократической» — только на словах) республики слишком хорошо знают, что их золото сильнее всех постановлений Лиги.

-------

Под именем Центр. Америки принято обозначать сравнительно узкий перешеек суши, соединяющий материк Сев. Америки с Южной. Этот перешеек составляет, собственно говоря, продолжение Сев. — Американского материка.

В политическом отношении Центральная Америка разделяется на пять маленьких «самостоятельных» республик:

Пространство — Население

Гватемала — 113.000 кв. км — 2.000.000 чел.

Гондурас — 114.000 кв. км — 650.000 чел.

Никарагуа — 123.000 кв. км — 650.000 чел.

Костарика — 60.000 кв. км — 468.000 чел.

Панама — 86.000 кв. км — 400.000 чел.

В действительности, все эти республики находятся под сильнейшим финансовым воздействием Сев. — Амер. Соед. Штатов. Из этих республик наибольшее значение приобрела Панама, через территорию которой прорыт Панамский канал, соединяющий Атлантический океан с Великим. Канал принадлежит Сев. — Амер. Соед. Штатам, и является в их руках могучим орудием экономического и политического господства на обоих мировых океанах.

Примечания

1

Фонда — гостиница, при которой обычно имеется кафе-ресторан.

2

Гринго — иностранец.

3

Ранчеро — помещик, владелец ранчо. Здесь разумеются мелкие собственники небольших хуторов, которые, по свойственной аргентинским креолам хвастливости, торжественно величаются «ранчеро»

4

Гаучо — скотовод.

5

Арриеро— горный проводник.

6

Фидео — нечто вроде макарон, изготовляемых на сале со всякими пряностями.

7

Атторонте — бродяга.

8

Виджилянте — жандарм.

9

Приблизительно 1 руб. 80 коп. на наши деньги.

10

Пампа, пампасы — обширные равнины Аргентины.

11

Карреро — возчик.

12

«Кампо вирген» — девственная степь.

13

По-украингки — «поищем».

14

«Не понимаю»

15

Алапаргаты — кожаные гамаши.

16

По-украински — «детей много, но где же женщины попрятались?»

17

Эскаладоре — стригальщик овец. В осенний сезон (апрель южного полушария Земли соответствует нашему октябрю) такие «овечьи парикмахеры» странствуют по всей Патагонии.

18

Саутшильд, иначе Шильдс — большой торговый город при устье судоходной реки Тайна (в сев. части Англии).

19

Древне-итальянское божество. Как и греческий Посейдон, Нептун почитался у римлян богом морей и покровителем моряков, а также — наездников.

20

Уэльс или Валлис — некогда был самостоятельным княжеством и до XVI века неоднократно восставал против владычества своей покорительницы — Англии. Валлийцы и до сих пор не считают себя англичанами (они — потомки кельтских кимвров и кельтских бритов).

21

Правый борт корабля.

22

Телеграмма, переданная по подводному кабелю.

23

Очевидно, от приписки остались французские буквы «pois… п…», которые могли быть сочтены за английское слово «poison», что значит «яд».

24

Род растения из семейства мотыльковых, многочисленные виды которого, распространенные в Европе, Азии и С. Америке, встречаются в виде кустарников, полукустарников и трав и культивируются, как промышленное или кормовое растение.

25

Так называет себя народ, живущий в Бирме, в долине р. Иравади. Некоторые племена называют себя мранму. Официальное название этого народа — бирманцы или бармезы.

26

Река, орошающая Бирму. Одна из самых замечательных рек. в Индо-Китае. Впадает в залив Пегу, образуя огромную дельту. Имеет несколько больших судоходных рукавов. Уровень воды, в зависимости от времени года, очень различен. По берегам расположено большинство населенных пунктов Бирмы. На этой же реке развертывается действие рассказа.

27

Тик — дерево, очень распространенное в Бирме, ценится как корабельный лес. Примерно втрое крепче дуба.

28

Так в Бирме называются богатые купцы; они обычно имеют, кроме экономической, еще и большую административную власть — немудрено поэтому, что корень всех своих бед и притеснений бирманские крестьяне видят именно в этих всемогущих тзуте.

29

Буддийский монастырь в Бирме.

30

Маленький городок на р. Иравади,

31

Камбоджа — французская колония, находящаяся по соседству с Бирмой. Издавна бирманцы и камбоджцы, натравливаемые друг на друга своими эксплоататорами, враждуют между собой, и поэтому англичане очень охотно берут на службу в свои бирманские колониальные войска камбоджцев. Одновременно свои войска в Камбодже французы вербуют из бирманцев. Если бирманским купцам бывают нужны телохранители, английские власти охотно предоставляют им их из числа камбоджских солдат. Англичане знают, что эти солдаты скорей обратятся против туземцев, нежели против европейцев…

32

Индийская конопля.

33

У буддистов под словом «карма» разумеется многое: это, во-первых — дух, в отличие от хатхи — материи; во-вторых — слепая судьба, будто бы повелевающая человеком; в третьих, это — особое божество — духовная, бестелесная часть Будды. Смысл этого слова самими буддистами часто не понимается, но само слово всегда вызывает религиозное поклонение и уважение к себе.

34

Ментарагия — известный бирманский король, живший в XV веке.

35

Из специальных краеведческих экспедиций, организованных редакцией «Всемирного Следопыта» в течение летнего периода 1927 г.

36

То же, что и жила.

37

Юрма — по-башкирски: «не ходи».

Content

ВСЕМИРНЫЙ СЛЕДОПЫТ
1927 № 10

СОДЕРЖАНИЕ

СПЕШИТЕ ПОДПИСАТЬСЯ

СТРАНА ВЕЛИКАНОВ

СИГНАЛ БЕДСТВИЯ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПОЛЯРНОЙ СОВЫ

Скорпион-самоубийца

ВЕЛИКАЯ КАРМА

КАРАБАШ — «ЗОЛОТАЯ ГОРА»

НЕОБЫЧАЙНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ БОЧЕНКИНА И ХВОЩА СЕРИЯ ЮМОРИСТИЧЕСКИХ РАССКАЗОВ В. ВЕТОВА

ШЕВЕЛИ МОЗГАМИ

ИЗ ВЕЛИКОЙ КНИГИ ПРИРОДЫ

ОБО ВСЕМ И ОТОВСЮДУ

ШАХМАТНАЯ ДОСКА «СЛЕДОПЫТА»

НАШ ОТВЕТ ЧЕМБЕРЛЕНУ

СЕВЕРНАЯ И ЦЕНТРАЛЬНАЯ АМЕРИКА

Примечания