Каттнер Генри

Маска Цирцеи

Да будет проклят этот город

Вот история о Короле, которую повторяют. Задолго до того, как знамена царей увенчали высокие башни халдейского Ура, до того, как крылатые фараоны воцарились в таинственном Египте, далеко на Востоке существовали уже могущественные империи. Там, посреди обширной пустыни, известной как Колыбель Человечества, в самом сердце необъятной Гоби, велись великие войны и горделивые дворцы вздымали свои башни в пурпурное азиатское небо. Но эта история случилась еще раньше, во времена, предшествующие самым старым легендам; в великой Империи Гоби, которая сегодня жива только в песнях менестрелей...

Легенда о Сахмете Проклятом

1. ВРАТА ВОЙНЫ

В серых сумерках рассвета пророк поднялся на внешнюю стену Сардополиса. Борода его развевалась на холодном ветру. Всю равнину перед ним усеивали яркие палатки осаждающей армии, украшенные пурпурным символом крылатого двуногого дракона - гербом воинственного короля Циаксареса с Севера.

Солдаты толпились у катапульт и осадных башен, несколько десятков подошли к стене, где стоял пророк. Глумливые голоса выкрикивали поношения, но седовласый старец не обращал на них внимания. Его запавшие глаза под снежно-белыми кустистыми бровями были обращены вдаль, вде горные склоны, поросшие лесом, расплывались в голубой дымке.

Тонким, пронзительным голосом пророк заговорил:

- Беда, беда Сардополису! Падет жемчужина Гоби, падет и погибнет, навеки уйдет ее слава! Обесчещены будут алтари, а улицы обольются красной кровью. Я вижу смерть короля, вижу позор его подданных...

Солдаты под стеной на мгновение умолкли, но затем копья взметнулись вверх и язвительные крики заглушили слова пророка.

- Спускайся к нам, старый козел! - крикнул бородатый гигант. - Мы воздадим тебе по заслугам!

Пророк опустил взгляд, и крики солдатни постепенно стихли. Старик снова заговорил, очень тихо, но каждое слово было ясным и острым как удар меча.

- С триумфом пройдете вы по улицам города, а ваш король воссядет на Серебряный Трон. Но из лесов выйдет ваша гибель, настигнет вас древнее проклятье, и никто не спасется... Он вернется... ОН... некогда правивший здесь...

Пророк воздел руки вверх и взглянул прямо в красный глаз восходящего солнца.

- Эвое! Эвое!

Потом пророк сделал два шага вперед и прыгнул. Он рухнул на поднятые копья и умер.

В тот день врата Сардополиса пали под ударами больших боевых таранов, и люди Циаксареса ворвались в город как волна прилива, как волки. Они убивали, грабили и пытали без капли жалости. В тот день страх опустился на город, а пыль битвы поднялась выше крыш. Защитников хватали и убивали на месте. Насиловали женщин, убивали детей, и слава Сардополиса канула в пучину позора и ужаса. Последние лучи заходящего солнца осветили знамя Циаксареса с пурпурным драконом, развевающееся на самой высокой башне королевского дворца.

Зажгли факелы, большой зал озарился красноватым сиянием, блики заиграли на Серебряном Троне, на котором сидел победитель. Его черную бороду покрывали пыль и кровь, и невольники смывали с него грязь, пока он сидел среди своих людей, обгрызая баранью кость. И все-таки, несмотря на эту грязь и помятые, изрубленные доспехи, в нем видно было истинное величие. Циаксарес был королевским сыном, последним в роду, который брал начало в далеком прошлом Гоби, когда ею правили бароныфеодалы.

Но лицо его отражало лишь слабый отблеск прежнего величия.

Когда-то оно светилось гордостью и благородной силой, их следы до сих пор читались под маской жестокости и порока, покрывающей черты Циаксареса. Серые глаза, вспыхивавшие красным только в огне битвы, смотрели холодно и бесстрастно. Сейчас этот мертвый взгляд изучал связанного Халема, поверженного короля Сардополиса.

В сравнении с могучим Циаксаресом Халем казался хрупким, но, несмотря на раны, стоял он прямо, а его бледное лицо не выдавало никаких чувств.

Странное зрелище! Мраморный тронный зал, украшенный гобеленами, более годился для веселых празднеств, чем для таких мрачных сцен. Единственный человек, казавшийся естественным в этом окружении, стоял возле трона стройный, темнокожий юноша, одетый в бархат и шелка, явно не пострадавшие в битве. Это был Нехо, наперсник короля, а также - как утверждали некоторые - его злой демон. Неизвестно, откуда он взялся, но влияние его на короля было огромно.

Слабая улыбка появилась на красивом лице юноши. Нехо пригладил свои темные курчавые волосы, склонился и что-то шепнул на ухо королю. Тот кивнул, жестом отослал служанку, занимавшуюся его бородой, и коротко сказал:

- Твоя сила сломлена, Халем, но мы будем милосердны. Поклянись верно служить нам и сохранишь жизнь.

В ответ Халем лишь плюнул на мраморные плиты пола.

Странный блеск появился в глазах Циаксареса. Почти неслышно король прошептал:

- Храбрый человек. Слишком храбрый, чтобы умирать...

Словно вопреки своей воле он повернул голову и встретил взгляд Нехо. Этот взгляд что-то сказал королю, потому что Циаксарес потянулся за длинным окровавленным мечом, встал, спустился с возвышения и замахнулся.

Халем даже не пошевелился, чтобы уклониться от удара, и сталь рассекла его голову. Труп рухнул на пол, а Циаксарес еще постоял, невозмутимо глядя на него. Потом вырвал меч из тела.

- Бросьте эту падаль стервятникам, - приказал он. От ближней группы пленников донеслось гневное проклятье, и король повернулся, ища взглядом человека, посмевшего заговорить.

Двое стражников вытолкнули вперед высокого мускулистого мужчину с желтыми волосами и молодым лицом, потемневшим сейчас от ярости. Мужчина был без доспехов, грудь его покрывали многочисленные раны.

- Кто ты? - спросил Циаксарес со зловещим спокойствием, все еще держа в руке обнаженный меч.

- Я принц Рэйнор, сын короля Халема.

- Ищешь смерти?

Рэйнор пожал плечами.

- Сегодня я уже встречался с ней. Убей меня, если хочешь. С дюжину твоих волков я зарубил... хоть какоето утешение.

За спиной короля послышался шелковый шелест от легкого движения Нехо. Губы короля, скрытые среди спутанной бороды, скривились, лицо вдруг вновь стало решительным и жестоким.

- Вот как? Ты будешь ползать у моих ног еще прежде, чем вновь зайдет солнце, - Он махнулрукой. - Под этим дворцом наверняка есть подземелья для пыток. Садрах!

Плотный мужчина, одетый в кожу, выступил вперед и отсалютовал.

- Ты слышал мое желание. Выполни его.

- Если я приползу к твоим ногам, - тихо сказал Рэйнор, - то перекушу тебе сухожилия, ты, откормленный боров.

Король гневно засопел и молча кивнул Садраху; палач вышел следом за Рэйнором, которого стражники вывели из зала. Циаксарес вновь опустился на трон и задумался на мгновенье, пока невольник не принес ему вина в позолоченном кубке.

Но вино не развеселило короля. Наконец Циаксарес встал и вошел в комнаты прежнего владыки; его люди не посмели там ничего тронуть, опасаясь гнева своего господина. Над шелковым ложем уже висело новое знамя пурпурный дракон с распростертыми крыльями и поднятым шипастым хвостом. Циаксарес долго смотрел на него. Он не повернулся, услышав мягкий голос Нехо:

- Дракон снова победил.

- Да, - тупо ответил Циаксарес. - Еще раз черный позор и порок восторжествовали. Не в добрый день я встретил тебя, Нехо.

Послышался тихий смех.

- А ведь ты сам вызвал меня. Там, у себя, мне было вполне хорошо.

Король невольно вздрогнул.

- Уж лучше бы Иштар в ту ночь поразила меня молнией.

- При чем тут Иштар? Теперь ты чтишь другого бога. Циаксарес резко повернулся и оскалил зубы.

- Нехо, не выводи меня из себя! Я все еще имею власть...

- Ты имеешь самую полную власть, - ответил низкий голос. - Как и пожелал.

Несколько ударов сердца король не отвечал, потом прошептал:

- Я первый покрыл позором наш королевский род. Когда меня короновали, я поклялся могилами предков, что буду верен их памяти, и какое-то время держал слово. Я правил хорошо и справедливо...

- И искал мудрости.

- Да. Но мне было мало, я хотел прославить свое имя и потому вызвал чародея... Блейса из Черного Пруда.

- Блейс, - буркнул Нехо. - Он многое умел. И всетаки... умер.

Дыхание короля стало неровным.

- Знаю. Я убил его... по твоему приказу. А ты показал мне, что стало с ним потом.

- Блейса сейчас не назовешь счастливым, - заметил Нехо. - Он служил тому же господину, что и ты. И потому... - тихий голос вдруг набрал силу, - ... потому живи! В силу нашего договора я дам тебе власть над всей землей, дам прекрасных женщин и сокровища, превосходящие человеческое воображение. Но после смерти ты будешь служить мне!

Король стоял молча, только жилы набухли на его смуглом лбу. Внезапно с хриплым проклятием он вырвал меч из ножен. Сталь сверкнула в воздухе... и со звоном отскочила. По руке короля и всему его телу прошла ледяная дрожь, и одновременно в комнате сгустилась тьма.

Пламя факелов съежилось, воздух стал холодным и... зашептал.

Темнота все наступала, и наконец все покрыл глубокий мрак, среди которого неподвижно стояла фигура, сиявшая жутким неземным светом. Мертвую тишину нарушал лишь прерывистый шепот. Тело Нехо вспыхнуло ярко, ослепительно. Он стоял неподвижно, не произнося ни слова, и король скорчился, сотрясаемый рыданиями. Меч его звякнул о мраморный пол.

- Нет! - прорыдал король. - Пощади... нет!

- У него нет жалости, - ответил тихий голос, холодный и зловещий. Поэтому молись мне, пес, которого зовут королем! Молись мне!

И Циаксарес начал молиться...

2. КРОВЬ В ГОРОДЕ

Принц Рэйнор страдал. Он лежал на пыточном колесе, вглядываясь в каменный свод подвала, сочившийся влагой, а палач Садрах разогревал в очаге железные прутья. Рядом стоял большой кубок вина. Время от времени Садрах, напевая что-то, брал кубок и с шумом отхлебывал.

- Тысячу золотых монет, если поможешь мне бежать,

- без особой надежды повторил Рэйнор.

- Зачем золото человеку, с которого содрали кожу? - спросил Садрах. Ведь именно это ждет меня, если ты сбежишь. Кроме того, откуда тебе взять тысячу монет?

- Из моей комнаты, - ответил Рэйнор. - Они надежно спрятаны.

- Ложь, скорее всего. Впрочем, ты все равно расскажешь мне, где находится тайник, когда я выжгу тебе глаза. Тогда я получу твое золото если оно существует - безо всякого риска.

Вместо ответа Рэйнор дернул веревки, связывавшие его. Напрасно. Принц напряг все силы, кровь застучала у него в висках, но ни на пядь не приблизился к свободе.

- Напрасно тужишься, - бросил Садрах через плечо.

- Лучше побереги силы, они тебе понадобятся, чтобы кричать.

Он вынул из огня железный прут - конец его ярко сиял. Рэйнор вглядывался в орудие пытки, не в силах отвести взгляд. Неприятная смерть...

Но когда раскаленный прут приблизился к груди Рэйнора, железная дверь неожиданно распахнулась, и на пороге появился высокий чернокожий человек. Садрах повернулся и механически поднял прут, словно защищаясь. Потом расслабился и вопросительно посмотрел на пришельца.

- Кто ты, дьявол тебя забери?! - рявкнул он.

- Нубиец Эблик, - поклонился чернокожий. - Я принес приказ от короля. Я заблудился в этом проклятом дворце и нашел тебя только сейчас. У короля есть еще двое пленников, которых он отдает в твои руки.

- Превосходно! - Садрах потер руки. - Где они?

- Все сказано вот здесь, - человек подошел ближе, роясь в складках своего кушака.

И тут в воздухе сверкнул окровавленный кинжал и погрузился в тело. Садрах крикнул и медленно сложился пополам. Нападавший отскочил, а палач повалился на каменный пол, дернулся несколько раз и замер.

- Слава богам! - простонал Рэйнор. - Эблик, верный слуга, ты пришел как раз вовремя!

Черное, уродливое лицо Эблика отразило беспокойство.

- Позволь, принц...

Он перерезал веревки и освободил пленника.

- Это было нелегко. Когда битва разделила нас, я уже знал, что Сардополис падет. Я поменялся одеждой с одним из людей Циаксареса... которого убил... и все ждал случая бежать. Мне повезло услышать, что ты оскорбил короля, и тебя обрекли на пытку, поэтому... - он пожал плечами.

Рэйнор спрыгнул с пыточного колеса и расправил затекшие руки и ноги.

- Бегство будет легким?

- Увидим. Почти все солдаты упились или заснули. Во всяком случае, оставаться здесь нельзя.

Оба они осторожно выскользнули в коридор. Недалеко от двери плавал в собственной крови мертвый стражник. Они торопливо прошли мимо и тихо прокрались через дворец, почасту укрываясь в боковых коридорах, чтобы их не заметили.

- Если бы я знал, где дрыхнет Циаксарес, рискнул бы жизнью, чтобы перерезать ему горло, - заявил Рэйнор. - Подожди! Сюда!

В конце узкого коридора была дверь, она вывела их в сад, залитый лунным светом.

- Я помню, что вошел здесь, - заметил Эблик. - Ну-ка... - Он нырнул в кусты и вскоре появился вновь с мечом в руке и тяжелым боевым топором за поясом. Что теперь?

- Полезем через стену, - ответил Рэйнор и двинулся вперед.

Нелегко было взобраться на высокий защитный вал, но рядом росло раскидистое дерево, и двое мужчин, цепляясь за его ветви, преодолели преграду. Когда Рэйнор спрыгнул на землю по другую сторону стены, кто-то громко вскрикнул. Оглянувшись, он увидел бегущих к нему людей в доспехах, поблескивающих в свете луны. Принц тихо выругался.

Эблик уже убегал, его длинные ноги меряли землю на удивление быстро. Рэйнор бросился следом, хотя первой его мыслью было остаться и принять бой. Но это обернулось бы самоубийством: людей Циаксареса было слишком много.

Преследователи выкрикивали угрозы, сверкали обнаженные мечи. Рэйнор схватил своего спутника за руку, втащил в боковую аллею, и оба припустили быстрее, лихорадочно высматривая хоть какое-нибудь убежище. Через несколько минут Эблик заметил белеющий в темноте храм и свернул к нему. Пробегая через двор, залитый кровью и вымощенный трупами, он выкрикнул какое-то слово, и через мгновенье оба беглеца ворвались в здание.

С высокого свода свисал золотистый шар, слабо сверкавший в полумраке. Это было святилище Солнца, храм Амона, главного бога Сардополиса. Эблик бывал здесь и раньше, поэтому хорошо знал дорогу. Он провел Рэйнора мимо разодранных гобеленов и перевернутых кадильниц, а потом остановился перед золотистой портьерой и прислушался. Погони не было слышно.

- Хорошо! - сказал нубийский воин. - Мне говорили, что отсюда ведет тайный ход, но я не знаю, где его искать. Может, вместе мы найдем его.

Он отдернул портьеру, и оба вошли в святилище. Рэйнор, не сдержавшись, прошептал проклятье, его пальцы судорожно стиснули рукоять меча.

Они оказались в небольшой комнатке со стенами, потолком и полом, голубыми, как летнее небо. Комната была пуста и лишь посреди стоял большой золотой шар.

На этом сверкающем шаре лежал человек.

Одинокий факел на стене бросал свой неверный свет на окровавленное тело, на седую бороду, испачканную кровью. Мужчина лежал на шаре, прибитый железными гвоздями, которые пронзили его ладони и ступни, и глубоко ушли в золото.

Глядя невидящими глазами, с пеной на устах, он перекатывал голову с боку на бок и стонал:

- Воды! Ради Амона, хоть каплю воды! Губы Рэйнора сжались в узкую бескровную линию. С помощью Эблика он вырвал гвозди. Измученный жрец стонал, кусая искалеченные губы, но не кричал. Наконец они положили изуродованное тело на голубой пол. Эблик, пробормотав что-то, исчез, но вскоре вернулся с кубком и поднес его к губам умирающего. Жрец жадно глотал воду.

- Принц Рэйнор! - прошептал он. - Король в безопасности?

Рэйнор кратко рассказал ему, что произошло, и седая голова жреца поникла.

- Поднимите меня... быстрее!

Рэйнор повиновался. Жрец провел изуродованными ладонями по золотому шару и от его прикосновения тот распался на две части, как рассеченный плод. Внутри оказались отверстие и лестница, круто уходившая вниз.

- Алтарь открылся? Я плохо вижу... Отнесите меня вниз. Они не найдут нас в этом укрытии.

Рэйнор взвалил тело старца на плечо и начал спускаться. Эблик следовал за ним по пятам. Алтарь с тихим скрежетом закрылся за их спинами - сверкающий шар, который остановит погоню. Они оказались в полной темноте. Принц шел осторожно, пробуя каждую ступеньку, прежде чем перенести на нее тяжесть тела. Наконец он почувствовал под ногами ровный пол.

Забрезжил слабый свет, словно первые лучи рассвета, и они увидели пустой каменный подвал, сделанный из грубых блоков, каких не было в великолепном городе наверху. В одной стене зияла черная дыра. На полу покоилась округлая металлическая плита, вогнутая посредине, а в углублении лежал обломок какого-то камня, похожего на золотоносный мрамор, размером с половину ладони Рэйнора. На нем были вырезаны символы, из которых принцу был ведом только один - древний крест с петлей, посвященный богу солнца.

Он осторожно положил жреца на пол, но тот все-таки застонал от боли и поднял искалеченные руки.

- Амон! Великий Амон... Дайте мне еще воды! Эблик повиновался. Собравшись с силами, жрец протянул руку и ухватился за одежду Рэйнора.

- Ты силен, это хорошо! Сила нужна для дела, которое тебе предстоит.

- Какого дела?

Пальцы жреца сжались сильнее.

- Да. Амон привел тебя сюда, и ты станешь мстителем. Мои же часы сочтены, силы покидают меня... - Он помолчал, потом заговорил снова: Хочу тебе кое-что сказать. Ты знаешь легенду об основании Сардополиса? Когда-то давно некое страшное божество имело в этом месте свой алтарь, и ему поклонялись все жители леса... пока не пришли служители Амона. Они победили и пленили лесного бога, а затем изгнали его в Долину Тишины, где он находится и сейчас, скованный могучим заклятием и печатью Амона. Но есть пророчество, что однажды Амон будет повержен, а плененный бог разорвет оковы и вернется в свои владения, на руины Сардополиса. День настал! - Жрец вытянул руку. - Как темно вокруг... Но печать должна быть ще-то здесь... ты видишь ее?

- Кусок мрамора? - спросил Рэйнор.

- Да... Это талисман. Возьми его!

Голос жреца звучал властно, и Рэйнор повиновался.

- Взял.

- Хорошо. Береги его. А теперь подними щит. Почти со страхом принц поднял металлическую плиту, оказавшуюся на удивление легкой. Под ней ничего не было, только выщербленный камень с неуклюже вырезанными фигурами и символами. Рэйнор откуда-то знал, что этот валун чудовищно стар, что он существует от создания мира.

- Это алтарь лесного бога, - объяснил жрец. - Он вернется сюда, когда будет освобожден. Ты должен идти к Горному Разбойнику и отдать ему талисман. Он поймет, что это значит. Амон будет отмщен...

Жрец вдруг вскочил, вскинул руки, и слезы потекли из его слепых глаз.

- О-о! - воскликнул он. - Рухнула святыня Амона! Повержена в прах и пыль...

Он упал, как падает дерево, повалился на камень, раскинув руки в стороны, словно на молитве. Так умер последний жрец Амона из Гоби.

Рэйнор на мгновение замер, потом склонился над стариком. Первый же взгляд убедил его, что жрец мертв. Вздохнув, принц сунул обломок мрамора за пояс.

- Похоже, выход там, - сказал он, указывая на дыру в стене, - хотя выглядит он не особенно привлекательно. Ну ладно, пошли.

Ругаясь вполголоса, он втиснулся в узкое отверстие, а Эблик последовал за ним.

3. ГОРНЫЙ РАЗБОЙНИК

Циаксарес медленно мерял комнату шагами, гневно хмуря брови. Раз или два его рука судорожно стискивала рукоять меча, а из груди вырывался громкий стон. Однако он ни разу не взглянул на пурпурный символ дракона, висящий над ложем.

Подойдя к окну, он посмотрел вниз, на город, потом взгляд его устремился дальше, за равнину, в сторону далеких гор, покрытых лесом. Король тяжело вздохнул.

- Смотри лучше, Циаксарес, - произнес чей-то голос. - Ибо оттуда придет твоя гибель, если ты будешь медлить.

- Это ты, Нехо? - устало спросил король. - Какую еще низость я должен совершить?

- Двое людей идут на юг, к Долине Тишины. Они должны умереть прежде, чем доберутся туда.

- Почему? Они приведут подмогу? Нехо ответил не сразу.

- У богов есть свои тайны. В Долине Тишины находится нечто, могущее превратить в пыль всю твою силу и славу. Тогда даже я тебе не помогу. Я могу лишь посоветовать тебе и, если ты меня послушаешь, то все будет хорошо. Но мне нельзя действовать... по причинам, которые тебе незачем знать. Одним словом, отправь своих людей, прикажи им догнать и убить этих двоих. И побыстрее!

- Как скажешь, - ответил король и повернулся, чтобы позвать слугу.

- Нас преследуют солдаты, - сообщил Эблик, обернувшись. Он ехал на длинноногой гнедой кобыле, а Рэйнор - на крупном сивом жеребце с красными ноздрями и огненными глазами. Принц тоже посмотрел назад.

- О боги! - буркнул он. - Циаксарес отправил за нами чуть не половину своей армии. Наше счастье, что мы украли этих лошадей.

Беглецы направили коней на вершину невысокого холма, укрытого лесом. Позади лежала большая равнина и разрушенный город Сардополис, впереди вздымались горы, поросшие дубами, соснами и пихтами.

Нубиец облизал пересохшие губы и хрипло произнес:

- Я чувствую в горле адский огонь. Уйдем из этой глуши, где нечего пить, кроме воды.

- Разбойник напоит тебя вином... или кровью, - ответил Рэйнор. - Так или иначе мы должны найти его и попросить помощи. Когда-то давно один наемник объяснил мне дорогу к нему.

Он пришпорил коня, и тот пошел рысью. Через мгновение вершина холма скрыла беглецов от людей Циаксареса. Всадники все дальше углублялись в лесную глушь, где жили волки, большие медведи и - как поговаривали ужасные, змеи-василиски.

Они ехали мимо заснеженных гор, вонзающих белые шпили вершин в голубизну неба, по краям глубоких ущелий, из которых доносился низкий, рокочущий грохот водопадов. А за ними упрямо шла погоня - отряд угрюмых, грозных солдат. Они двигались медленно, но неумолимо.

Впрочем, Рэйнор знал множество уловок. Трижды проводил он своего жеребца вверх по течению ручьев - умное животное осторожно выбирало дорогу, - а потом спустил лавину, преградившую путь преследователям. Когда всадники добрались до большой котловины, люди Циаксареса остались далеко позади.

Со всех сторон к небу поднимались горы, а посреди лежала широкая долина, поросшая кустами и зелеными рощицами. Далеко впереди виднелся оборонительный вал, прорубленный в одном месте узким проходом.

Справа над ущельем торчала большая серая скала. Голую каменную плоскость рассекала извилистая дорога, высеченная в камне, она вела к замку, стоявшему на самой вершине. Даже с такого расстояния можно было оценить размеры могучего сооружения - каменной крепости, украшенной яркими знаменами, трепещущими на ветру.

Рэйнор указал на замок.

- Там живет Горный Разбойник.

- А вон там - опасность! - ответил Эблик, хватаясь за топор. Смотри!

Из ближней рощи выскочил отряд всадников, засверкали копья, шлемы, щиты. Всадники с криками помчались к пришельцам. Рэйнор взялся было за рукоять меча, но заколебался.

- Спрячь оружие, - приказал он Эблику. - Мы прибыли как друзья.

- Но знают ли они об этом? - возразил нубиец. Все же он оставил в покое свой топор и ждал всадников безоружным. Вперед выдвинулся высокий мужчина на гнедом жеребце.

- Может, вам надоела жизнь, раз вы ищете крепость Разбойника? спросил он. - А может, хотите поступить к нему на службу?

- Мы принесли сообщение от жреца Амона, - объяснил Рэйнор.

- Мы здесь не признаем никаких богов, - рявкнул предводитель отряда.

- Зато, судя по вашим доспехам, вы знаете военное ремесло, - ответил Рэйнор. - Сардополис пал! Циаксарес захватил город и убил моего отца, короля Халема из Сардополиса.

К его удивлению, всадники громко расхохотались, а их главарь ответил:

- А нам какое дело? У нас нет другого короля, кроме Разбойника. Но если хотите, мы отведем вас к нему. Недостойно двенадцати сражаться против двоих, а ваше тряпье немного стоит.

Эблик оскорбился.

- Клянусь богами, учтивость вам незнакома! За один медяк я готов уложить тебя на землю!

Главарь задумчиво почесал затылок и оскалился.

- Если хочешь, можешь попробовать позднее, мой оборванный хвастун. А сейчас идемте, потому что Разбойник сегодня вечером выступает в поход.

Рэйнор кивнул и пришпорил коня. Нубиец ехал рядом с ним. Окруженные людьми Разбойника, они пересекли долину и добрались до подножия скалы. Потом поднялись по крутой опасной тропе на обрывистый склон, переехали подъемный мост и, оказавшись во дворе, спешились.

Рэйнора проводили к Горному Разбойнику.

Это был могучий мужчина с лоснящимися красными щеками и бородой с проседью, в короне, лихо сидящей на спутанных кудрявых волосах. Он сидел в высоком каменном зале перед ярившимся огнем, у ног его стоял железный ларец, из которого он вынимал драгоценности, украшения и золотые цепи, достойные королевской сокровищницы, внимательно разглядывал их и гусиным пером писал что-то на пергаменте, лежавшем у него на коленях.

Подняв голову, он веселым взглядом окинул румяное лицо Рэйнора.

- Ну, Самар, в чем дело?

- Два чужака. У них известие для тебя... во всяком случае, так они говорят.

Внезапно лицо Разбойника стало серьезным, и он подался вперед, роняя драгоценности с колен.

- Известие? Есть только одно известие, которого я могу ждать... Говори! Кто тебя прислал?

Рэйнор смело выступил вперед, вынул из-за пояса обломок мрамора и подал Разбойнику.

- Жрец Амона велел передать это тебе, - сказал он. - Сардополис пал.

На мгновение стало тихо. Потом Разбойник взял камень и внимательно осмотрел его.

- Да, - буркнул он. - Значит, моя власть кончается. Долгие годы мои предки владели этой скалой, ожидая вызова, который все не приходил. И вот он, наконец, - Он поднял голову. - Выйдите все, кроме этих двоих. А ты, Самар, подожди, ты должен это знать.

Все вышли, и Разбойник крикнул им вслед:

- Позовите Дельфию! - Он повернулся и вгляделся в огонь. - Значит, я, Киалех, должен исполнить давний обет моих предков. А захватчики близко. Ну что ж...

Его прервало появление девушки с надменно поднятой головой. Помятые доспехи покрывали ее стройное тело. Подойдя к Разбойнику, она бросила ему на колени сверкающий камень.

- И это моя награда? - фыркнула девушка. - О боги, я захватила замок Оссана почти в одиночку, а получила меньше Самара!

- Ты моя дочь, - спокойно ответил Разбойник. - Может, из-за этого ты хочешь особого положения в нашем вольном братстве? Замолчи и слушай.

Рэйнор с удовольствием разглядывал лицо девушки. Она была красива мрачной, дикой и чистой красотой, видимой в твердой линии подбородка и во взгляде черных глаз. Черные кудри распущенных волос рассыпались по закованным в сталь плечам.

- Ну? - буркнула девушка. - Насмотрелся?

- Успокойся, - сказал ей Разбойник. - Слушайте меня все, я расскажу вам одну историю. - Его глубокий голос стал сильнее. - Когда-то давно, века назад, здесь была варварская страна. Люди чтили лесного бога, называемого... - Он сделал странный знак рукой, - ... называемого Паном. Потом с Севера явились два брата-короля и принесли с собой бога солнца Амона. Началась война, и сталь оросилась кровью. Но Амон победил. Лесной бог был заперт в Долине Тишины, которая находится за моим замком, а два короля заключили соглашение. Один стал править в Сардополисе, а другой, младший, получил во владение большой замок у ворот Долины Тишины и должен был охранять плененного бога, пока не придет известие... - Разбойник взвесил на ладони камень. - Дело в том, что существует пророчество о конце власти Амона. Предсказано, что тоща лесной бог будет освобожден и отомстит тем, кто уничтожил Сардополис. Долгие века мои предки охраняли эту скалу, и я, Киалех - последний из рода. Да, - вздохнул он, - великие дни прошли. Никоща больше Разбойник не выступит в поход, чтобы грабить, разрушать и насмехаться над богами. Никогда... Что там еще?!

В зал ворвался воин. Глаза его сверкали, лицо напоминало волчью морду.

- Киалех! В долине войско!

- Шайтан! - выругался Рэйнор. - Это люди Циаксареса! Они гнались за нами...

- Собрать людей! - вскинулась Дельфия. - Я приму командование...

- Нет! - яростно взревел Разбойник. - Клянусь всеми богами, которых высмеивал... нет! Ты хочешь отнять мою последнюю битву, девчонка? Собери своих людей, Самар... но командовать буду я!

Самар бегом отправился исполнять приказ. Дельфия стиснула руку отца.

- Тогда я буду драться вместе с тобой.

- Для тебя есть другое дело. Проведи этих двоих через Долину Тишины к месту, которое знаешь. Держи, - он бросил принцу мраморный талисман. Когда придет время, ты поймешь, как его использовать.

Сказав это, он исчез за парчовой портьерой. Рэйнор с интересом разглядывал девушку. Ее лицо под загаром побледнело, в глазах был страх. Она готова была без содрогания вступить в кровавую схватку, но поездка через Долину Тишины явно ее пугала. И все-таки она произнесла:

- Идем, у нас мало времени.

Девушка вывела Рэйнора и Эблика из зала. Они прошли через замок, суровый в своем великолепии, затем остановились перед гладкой каменной стеной. Щелкнула скрытая пружина, и часть стены отодвинулась, открыв мрачный проход, уходящий вниз.

Дельфия задержалась на пороге и повернулась к мужчинам.

- Соберите всю свою отвагу, - прошептала она, - потому что сейчас мы спустимся в ад...

4. ДОЛИНА ТИШИНЫ

Поначалу казалось, что в долине нет ничего страшного. Они вышли из пещеры в густом лесу, и Рэйнор, оглядевшись, увидел крутые горные склоны, делавшие это место настоящим каменным мешком. Солнце уже зашло, но полная луна висела над восточной скальной стеной. В ее свете виднелся темный силуэт замка Разбойника.

Они вошли в лес.

Мох под ногами глушил шаги. Трое людей шли в полумраке, рассекаемом полосами лунного света, сочащегося сквозь листья. Рэйнора удивила странная тишина, царившая вокруг.

Не было слышно никаких звуков: молчали птицы и животные, даже ветер не шелестел среди листьев. Однако принцу казалось, что в лесу звучит какой-то жуткий шепот, и этот неясный звук тревожил натянутые нервы.

- Не нравится мне это, - заявил Эблик сдавленным голосом: его уродливое лицо застыло маской страха.

- Здесь заключен Пан, - прошептала Дельфия. - Но его мощь не ослабла...

Молча шли они сквозь тихий лес, и Рэйнор вдруг заметил, что таинственный шепот, наполняющий лесной мрак, начал помалу усиливаться - а может, просто слух его обострился. Приглушенное бормотанье, далекое и слабое, в котором, казалось, разом звучало множество голосов...

Дыхание ветра... шелест листьев... жемчужный смех мрачных потоков...

Теперь все это звучало громче, и Рэйнор поймал себя на том, что думает о бесконечных отголосках первобытного дикого леса. Пение птиц и рев зверей...

И над всем этим - могучий, неуловимый ритм, зловещая мелодия без слов, далекие свирели, при звуке которых у принца по спине пробежали мурашки.

- Это волна жизни, - тихо сказала Дельфия. - Биение сердца первого бога. Пульс земли.

Впервые Рэйнор ощутил близость исконных тайн мира.

Он нередко заходил в лес в одиночку, но никогда еще эта дикая глушь не проникала так в его душу. Он чувствовал огромную неукротимую мощь, спящую в земле под ногами, мощь, неразрывно связанную с жизнью еще в те времена, когда первые живые создания вынырнули из кипящих морей, покрывавших молодую планету. Миллионы лет назад человек вышел из земли, и тавро происхождения было глубоко выжжено в его памяти.

Встревоженный, но удивительно счастливый, как бывают счастливы люди во сне, принц поторопил своих спутников и ускорил шаги.

Лес сменился обширной поляной, на которой торчали потрескавшиеся белые валуны. Колонны и перистили сверкали в лунном свете. Некогда здесь стояла святыня, теперь же руины поросли мхом и вьюном.

- Здесь, - прошептала девушка. - Здесь... Они остановились в центре круга поваленных колонн, и Дельфия указала на блок мрамора со врезанной в него металлической плитой. В металл был вделан осколок мрамора.

- Это талисман, - сказала Дельфия. - Приложи к нему свой.

Молчание... и безголосая волна скрытой жизни, вздымающаяся вокруг них. Рэйнор вынул из-за пояса амулет и шагнул вперед, поборов страх. Склонившись над плитой, он приложил свой кусок мрамора к другому...

Два обломка соединились, словно их притянуло друг к

Другу, образовав один, линия раскола побледнела и на глазах исчезла.

Рэйнор держал в руке талисман... целый!

Далекое бормотанье внезапно усилилось до крика - радостного, громкого, торжествующего! Металлическая плита разлетелась на куски, и под ней принц увидел небольшой резной камень, такой же, как под святыней Амона.

Затем нарастающий рев перекрылся пронзительным звуком свирелей.

Дельфия схватила Рэйнора за руку и потащила назад. Лицо ее было белым как мел.

- Свирели! - воскликнула она. - Уходим... быстрее! Увидеть Пана, значит умереть!

Рев становился все громче, в нем слышен был глубокий, басовитый смех, гремящие крики веселья. Хохот мрачных потоков сменился громом водопадов.

Лес заволновался под порывами ветра.

- Вернемся! - торопила девушка. - Мы разбудили Пана!

Рэйнор машинально сунул талисман за пояс, повернулся и побежал за Дельфией и Эбликом в темноту леса. Ветви над его головой раскачивались на ветру, дикие звуки свирелей раздавались все громче.

Волна жизни нарастала... вздымалась в безумном ликующем гимне.

Ветер шумел:

"Свободен... свободен!"

Невидимые реки пели:

"Великий Пан свободен!"

Издалека донесся стук копыт, громкое блеяние.

Девушка споткнулась, едва не упав. Рэйнор схватил ее за руку и поддержал, борясь с безумным страхом, нараставшим в нем самом. Мрачное лицо нубийца блестело от пота.

"Пан свободен!"

"Эвое!"

Перед ними открылся черный зев пещеры. На пороге Рэйнор быстро оглянулся и заметил, что весь лес раскачивается и идет волнами. Тяжело дыша, он повернулся и поспешил за Дельфией и Эбликом.

- Шайтан! - прошептал он. - Какого демона я выпустил на свободу?

А потом был бег по извилистому коридору, по бесконечным каменным ступеням лестницы, сквозь стену, открывшуюся под пальцами Дельфии... Наконец они оказались в замке, гудевшем от криков. Рэйнор остановился, вырвал меч из ножен и вгляделся в суматоху теней.

- Люди Циаксареса ворвались в замок, - сказал он. Перед лицом врагов из плоти и крови принц вдруг успокоился. Дельфия уже бежала по коридору с обнаженным мечом, и Рэйнор с Эбликом устремились за ней.

Они ворвались в большой зал. Кольцо. вооруженных людей окружало небольшую группу, защищавшуюся у камина. Рэйнор заметил возвышавшиеся над прочими спутанные кудри и бороду Разбойника Киалеха, а за ним - его помощника Самара. Весь пол покрывали трупы.

- Ха! - рявкнул Разбойник, заметив пришельцев. - Вовремя вы явились! В самый раз... чтобы умереть вместе с нами!

5. ДА БУДЕТ ПРОКЛЯТ ЭТОТ ГОРОД!

Угрюмая улыбка тронула губы Рэйнора. Принц бросился в гущу схватки, пронзил мечом чье-то горло и вырвал клинок так резко, что сталь запела. Эблик и Дельфия не отставали от него. Меч девушки и топор нубийца сеяли смерть среди солдат Циаксареса, которых атака сзади застала врасплох.

Враги заметались. Из этой суматохи выскочил один солдат, крепко сложенный малый, и крикнул остальным:

- Окружите их! Их всего трое!

Все смешалось в неистовстве схватки, свисте мечей. Могучие удары разбивали черепа, разбрызгивая вокруг мозг. Дельфия сражалась плечом к плечу с Рэйнором, неустрашимая перед лицом опасности, а ее клинок мелькал в воздухе, словно жало смертоносной осы. Меч принца защищал их обоих, чертя вокруг мерцающую сеть молниеносных ударов.

Разбойник закрутился на месте, его меч пробил шлем врага и глубоко ушел в кость, на мгновение лишив его защиты. Какой-то солдат попытался пронзить горло Разбойника, но Самар отбил удар своим оружием. Эта секунда стоила ему жизни. Точно брошенное копье пробило доспехи и вонзилась в тело.

Самар без звука опустился на землю. Разбойник впал в безумие. Рыча, перескочил он через труп своего помощника и бросился в атаку. Какое-то время он удерживал врагов, а затем кто-то швырнул в него щит. Киалех машинально поднял меч, чтобы парировать удар, и тут волки бросились на свою жертву.

Разбойник вскрикнул и упал, кровь хлынула на бороду, пятная седые волосы. Когда Рэйнор вновь оглянулся, Разбойник лежал мертвым, его голова покоилась среди сверкающих драгоценностей, высыпавшихся из перевернутого ларца.

Рэйнор, Эблик и Дельфия, трое последних защитников, стояли плечом к плечу. Солдаты окружили их, горя жаждой крови, но заколебались при виде сверкающей стали. Никто не хотел погибать первым.

И в этот момент, когда установилась относительная тишина, принц услышал знакомый звук.

Далекий низкий рев донесся до его ушей. И пронзительное пение свирелей...

Шум усиливался, солдаты тоже услышали его и начали недоуменно переглядываться. От этих звуков холодела кровь в жилах.

Радостная суматоха наполнила весь замок. По залу пронесся холодный порыв ветра, невидимыми пальцами касаясь потной кожи. Потом ветер ударил сильнее.

Среди свиста ветра голоса зашептали:

"Эвое! Эвое!"

Они звучали все громче, дикие, торжествующие и неукротимые.

"Пан свободен!"

- О боги! - воскликнул солдат. - Что это за дьявольские фокусы? - Он повернулся, поднимая меч.

Порыв ветра сорвал парчовые портьеры, голоса кричали уже оглушительно:

"Пан свободен!"

Громче заиграли свирели, застучали маленькие копытца. Замок задрожал.

Какой-то смутный, необъяснимый порыв заставил Рэйнора сунуть руку за пояс и вынуть талисман бога солнца. Волна благотворного тепла прошла по его телу - и рев стих.

Рэйнор привлек к себе Дельфию и Эблика.

- Ближе! Станьте ближе!

В зале потемнело. Нет, это просто густой туман опустился вокруг троих воинов, отгородив их от остального мира. Рэйнор высоко поднял печать Амона.

Завеса тумана закружилась, и за ней принц смутно различал солдат, бегавших по залу, словно крысы, попавшие в ловушку. Он крепко обнял закованную в броню талию Дельфии.

Внезапно в зале стало холодно, замок задрожал, как от ударов титанов. Пол закачался под ногами.

Туман потемнел, сквозь его клубы Рэйнор видел удивительные фигуры, которые танцевали и подскакивали... слышал перестук невидимых копыт. Рогатые создания, поросшие мехом, радостно кричали и плясали под звук свирели Пана...

Фавн, сатир и дриада промелькнули в безумной сарабанде сквозь редеющую завесу, послышался вопль человека, и тут же его заглушили свирели.

"Эвое! - гремел демонический крик. - Эвое! Слава Пану!"

Непонятно откуда, но Рэйнор совершенно точно знал, что пришла пора покинуть замок, и быстро. Огромное каменное строение содрогалось, словно дерево под напором урагана. Принц сказал об этом остальным и неуверенно шагнул вперед, высоко подняв талисман.

Стена тумана передвинулась вместе с ним, за ней плясали чудовищные фигуры. Но солдаты Циаксареса больше не кричали.

Трое беглецов промчались через замок, рассыпающийся на куски, через двор и подъемный мост, потом спустились со скалы. Остановились они, только оказавшись в долине.

- Замок! - крикнул Эблик, указывая назад. - Смотрите! Замок рушится!

И верно! Каменная громада с грохотом рухнула в клубах пыли. На вершине скалы остались только руины. Дельфия заплакала.

- Это конец Разбойников на все времена, - прошептала она. - Я... я жила в этом замке более двадцати лет, а теперь все исчезло, как пыль на ветру.

Туман разошелся, и Рэйнор вновь сунул талисман за пояс. Эблик, глядевший на скалу, с трудом сглотнул.

- Что теперь? - спросил он.

- Вернемся как пришли, - ответил принц. - Нужно выбираться из этой глуши, а я не знаю другой дороги.

- Да, - согласилась девушка. - За этими горами тянется пустыня, а единственная дорога ведет в Сардополис. Но у нас нет лошадей.

- Значит, пойдем пешком, - сказал Эблик, но Рэйдор схватил его за руку.

- Смотри! - показал он. - Лошади! Наверное, они испугались и убежали из замка! И... шайтан! Там мой сивый жеребец! Вот здорово!

Вскоре трое всадников уже ехали к Сардополису, а воздух вокруг них, казалось, пульсировал в каком-то жутком ритме.

На рассвете они остановились на вершине холма и увидели равнину внизу. Все трое одновременно осадили лошадей и изумленно переглянулись. Перед ними лежал город... но как же он изменился!

Это были руины.

Гибель пришла в Сардополис ночью. Мощные башни рухнули, в стенах зияли широкие проломы. От королевского дворца не осталось ничего, кроме одной башни, с которой - ирония судьбы - свисало знамя с драконом. На глазах путников эта башня тоже закачалась и рухнула, пурпурный герб свалился в пыль Сардополиса.

На разрушенных башнях и перистилях плясали какието странные фигуры, и Рэйнор поспешно отвернулся. Однако он не мог заткнуть уши, чтобы не слышать далекого напева свирелей, полного удивительно жалобных нот.

- Пан вернулся в свою древнюю святыню, - тихо сказала Дельфия. - Нам не стоит задерживаться здесь.

- Клянусь адом, я с тобой согласен, - буркнул нубиец, пришпоривая своего коня. - Куда теперь, Рэйнор?

- На запад, к Морю Теней. Там, на побережье, есть города и галеры отплывают из портов. Разве что... - он вопросительно посмотрел на Дельфию.

Девушка горько рассмеялась.

- Я не могу здесь оставаться. Эта страна вернулась в первобытное состояние, и Пан снова царит здесь. Я еду с тобой.

Трое всадников двинулись на запад, огибая небольшую рощицу, где лежал умирающий человек. Это был Циаксарес, но так страшно изуродованный, что только сила воли не давала ему умереть. Его лицо превратилось в кровавую маску, богатые одежды были разорваны в клочья. Заметив трех всадников, он попытался крикнуть, но ветер заглушил его возглас.

Рядом с королем, небрежно опираясь на ствол дерева, стоял стройный юноша. Это был Нехо.

- Кричи громче, Циаксарес, - сказал он. - На лошади ты мог бы добраться до Моря Теней, и тогда тебя ждало бы еще много лет жизни.

Король вновь крикнул, но ветер отнес его Крик в сторону и разорвал в клочья.

Нехо тихо засмеялся.

- Слишком поздно. Они уехали. Израненная голова Циаксареса опустилась, борода утонула в пыли. Пересохшими губами король прошептал:

- Если я доберусь до Моря Теней... то буду жить.

- Это правда. Но если не сможешь - умрешь. И тогда... - плечи Нехо задрожали от смеха.

Король со стоном пополз вперед, Нехо двинулся следом за ним.

- Хороший конь доставит тебя к Морю Теней за три дня. Если ты будешь идти быстро, достигнешь его за шесть дней. Но лучше поспеши. Что же ты не встаешь, мой Циаксарес?

Король выплюнул горькое проклятье и прополз еще немного, оставляя за собой кровавый след... Кровь непрерывно сочилась из открытых одинаковых ран над лодыжками.

- Камень, придавивший тебя, был острым, правда, Циаксарес? издевался Нехо. - Спеши! У тебя мало времени, а ты еще должен перейти горы и переплыть реки...

Вот так, следом за Рэйнором, Дельфией и Эбликом полз умирающий король, все хуже слыша свирели Пана, доносящиеся из Сардополиса. Вскоре с голубого неба спустился первый стервятник и двинулся за своей жертвой, терпеливый, как Нехо. Хлопанье его крыльев было едва слышно в тяжелой мертвой тишине.

А Рэйнор, Дельфия и Эблик ехали все дальше, к морю...

Цитадель тьмы

Послушай, о Король, я расскажу тебе о великолепных дворцах и мужественных воинах, что затерялись во мраке истории задолго до того, как Тир и Ниневия возникли, расцвели и обратились в пыль. Во времена, когда мир был молод, Империя Гоби, Колыбель Человечества, была страной чудесной красоты и черного зла, превосходящего воображение. Ничего не осталось ныне от Империи Гоби, любимицы азиатских морей, ничего... Лишь лопнувшая скорлупа, потрескавшийся камень, некогда венчавший обелиск... Только жалобное завывание ветра, причитания об утраченной славе. Послушай еще, о Король, и я расскажу тебе о моих видениях и снах...

Легенда о Сахмете Проклятом

1. ЗНАК ЗЕРКАЛА

Шесть часов умирающий лучник лежал в тени большого дуба. Нападавшие не потрудились содрать с него помятые доспехи - жалкая добыча в сравнении с их коваными кольчугами, сверкающими от драгоценностей. Они уехали с пленницей, оставив раненого лучника среди тел его спутников. Он потерял много крови и теперь, вглядываясь в полумрак леса, ждал лишь смерти.

Воин жадно хватал воздух пересохшими губами. Он вновь попытался доползти до бурдюка из козьей шкуры, лежавшего на лоснящемся боку павшего боевого коня, и вновь потерпел неудачу. Вздохнув, он прижался щекой к холодной земле.

Далекий звук донесся до ушей лучника - стук копыт. Неужели враги возвращаются? Воин стиснул рукой лук, лежащий рядом, попытался наложить стрелу на тетиву.

Две лошади появились перед ним - крупный сивый жеребец и гнедая кобыла. На кобыле ехал высокий, крепко сложенный чернокожий человек, его мрачное лицо выражало беспокойство и тревогу.

Всадник на жеребце казался небольшим по сравнению с нубийцем, но его сильное тело не поддавалось усталости, несмотря на долгие часы, проведенные в седле. Орлиные глаза, молодое загорелое лицо, копна золотистых волос. Увидев под дубом трупы, он осадил лошадь.

- Шайтан! - рявкнул он. - Что еще за дьявольщина?

Пальцы умирающего воина выпустили лук.

- Принц Рэйнор... воды! - простонал раненый.

Рэйнор спрыгнул на землю, схватил бурдюк и поднес к губам лучника.

- Что случилось? - спросил он. - Где Дельфия?

- Они... они ее увезли,

- Кто?

- На нас напали. Это была засада. Мы дрались, но... их было слишком много, Я видел, как они, забрав Дельфию, уехали на юг.

Внезапно лучник удивленно вгляделся во что-то, вытянул руку и снова стиснул лук.

- Смерть идет, - вздрогнув, прошептал он. Потом челюсть его отвисла он был мертв.

Рэйнор разогнулся, холодный гнев горел в его глазах. Он посмотрел на нубийца.

- Мы тоже едем на юг, - коротко сказал он. - Жаль, что мы отстали, Эблик.

- Не стоит жалеть, - ответил тот. - Это судьба, что твой жеребец вчера охромел. Мы попали бы в ловушку и погибли бы.

Рэйнор взялся за рукоять меча.

- Может, и нет. Во всяком случае, у нас еще будет возможность скрестить мечи с этими шакалами.

- Неужели? Я думаю, что...

- Довольно! - рявкнул Рэйнор и вскочил в седло. Он пришпорил коня и галопом проскакал мимо трупов под дубом.

- Здесь есть дорога, ведущая на юг.

Нубиец двинулся следом за ним, бормоча себе под нос:

- Может, ты и принц Сардополиса, только вот Сардополис пал.

Это была правда. Много дней пути отделяло их от королевства, где Рэйнор появился на свет и где для него больше не было дома. Трое бежали из разрушенного Сардополиса - Рэйнор, его слуга Эблик и девушка Дельфия, - а по дороге к ним присоединились другие беглецы.

И вот последний из их спутников был убит здесь, в чужой стране, недалеко от Моря Теней, лежавшего, словно сияющий сапфир посреди Империи Гоби. Когда накануне конь Рэйнора охромел, принц и Эблик отстали, и вот лучники мертвы, а Дельфия похищена.

Всадники ехали быстро, но, когда опустилась ночь, все еще не выехали из большого леса, что окружал их уже много дней. Рэйнор остановился на небольшой поляне.

- Подождем, пока взойдет луна, - сказал он. - Темно, как в могиле.

Принц спешился и потянулся, Эблик последовал его примеру. Поблизости протекал ручей, в котором слуга напоил лошадей, а потом сел на землю, скрестив ноги - угрюмая черная фигура в темноте.

- Звезды уже появились, - сказал он наконец глухим голосом,

Рэйнор поднял голову.

- Да, верно. Но луна еще не взошла. Нубиец продолжал, словно не слыша его:

- Странно. Никогда прежде я не видел таких звезд.

- Что? - Молодой принц пригляделся внимательнее. На черном занавесе ночи бесконечно далекие звезды сверкали ледяным светом. - Они такие же, как и всегда, Эблик.

Но так ли? Легкая дрожь пробежала по спине Рэйнора. Что-то холодное, чужое и пугающее, казалось, тянулось вниз с небес... какая-то смутная тревога нависала над этим диким лесом.

Те же самые звезды... Да! Но почему в этой чужой стране они выглядят так страшно?

- Ты глупец, Эблик, - коротко сказал Рэйнор. - Займись лучше лошадьми.

Нубиец вздрогнул и поднялся.

- Я жалею, что мы попали в эти мрачные места, - пробормотал он. Здесь так холодно... слишком холодно для середины лета.

Тихий шепот прозвучал вдруг из темноты:

- Да, здесь холодно. А взгляд Василиска и вовсе превратит тебя в лед.

- Кто это? - крикнул Рэйнор и резко повернулся, выхватив меч. Эблик присел, готовый прыгнуть.

Раздался тихий смех, и какая-то тень выдвинулась изза ствола дуба. Огромная фигура, смутно различимая в темноте, шагнула вперед.

- Друг. Или, по крайней мере, не враг. Убери оружие, человече. Я не собираюсь с тобой биться.

- Вот как? - буркнул Рэйнор. - Тогда почему ты подкрадываешься, как шакал в темноте?

- Я слышал звуки битвы, слышал чужие шаги в лесу Мирак. Они и привели меня сюда.

Серебряное сияние возникло над деревьями - всходила луна. Луч ее скользнул по волнистой гриве седых волос, густым бровям, длинной курчавой бороде. Черты его лица были почти неразличимы, в темноте можно было разглядеть лишь ястребиный нос да пару черных глаз, внимательно всматривающихся в Рэйнора. Простое серое платье и сандалии составляли всю его одежду.

- Кто ты?

- Меня зовут Гхиар.

- Что это за болтовня о... о василиске? - тихо спросил Эблик.

- Немногие могут читать по звездам, - ответил Гхиар, - но те, кто умеет, знают знаки Зодиака. Прошлой ночью знак Стрельца был затемнен Рыбой Эа, а сегодня на небосклоне правит Василиск. - Низкий голос стал еще глубже; мощный, как десяток боевых труб, он гудел в темных лесных дебрях. - Семь знаков имеет Зодиак! Знак Стрельца и знак Рыбы Эа! Знак Змеи и Зеркала! Знак Василиска и Черного Цветка... И знак Таммуза, который нельзя изобразить. Семь знаков... и нынешней ночью правит Василиск.

Под взглядом его темных задумчивых глаз Рэйнору стало не по себе.

- Я не имею дел со звездами, - гневно заявил он. - Я ищу людей, а не змей и не зеркала.

Гхиар поднял брови.

- Но звезды могут тебе помочь, странник, так же как помогли мне, прогремел он. - Например, они сказали мне о девушке, заточенной в замке Мальрика.

Рэйнор замер.

- Что?

- На этих болотах правит барон Мальрик. Его люди похитили твою девушку, и сейчас он держит ее в неволе.

- Откуда ты это знаешь? - спросил Рэйнор.

- Какое это имеет значение? Я обладаю некой силой... и могу тебе помочь, если захочешь.

- Это колдовство, принц, - буркнул Эблик. - Лучше всего пронзи мечом то, что у него под бородой.

Рэйнор заколебался, почти готовый последовать этому совету. Гхиар пожал плечами.

- Замок Мальрика крепок, а дружина многочисленна. В одиночку тебе не освободить девушку. Позволь помочь тебе.

Смех Рэйнора был полон презрения.

- Ты мне поможешь, старик? Как?

- Старик? Да, я старше, чем ты думаешь. Однако эти дубы тоже стары, но сила их с возрастом растет. Открою тебе один секрет: Мальрик боится звезд. Он родился под знаком Рыбы Эа, которая служит знаку Черного Цветка. Я тоже родился под знаком Рыбы Эа, но мне дана сила, чтобы править, а не служить. Барон знает мою силу, и со мной ты сможешь освободить девушку.

- И что ты на этом выиграешь? - вмешался Эблик. Гхиар помолчал. Холодный ветер раздувал его седую бороду и трепал край одежды.

- Что я выиграю? Может, месть. Может, барон Мальрик мой враг. Какое это имеет для вас значение? Достаточно того, что я помогу вам.

- Верно, - признал Рэйнор. - Хотя это пахнет магией. Но клянусь шайтаном, - он пожал плечами, - нам нужна помощь, если Мальрик и вправду так силен, как ты говоришь.

- Хорошо! - угрюмые глаза Гхиара заблестели. Он сунул руку в складки одежды и вынул небольшой сверкающий предмет. - Этот амулет будет твоим оружием.

Рэйнор взял амулет и с любопытством осмотрел диск серебристого металла размером с ладонь, на котором были изображены шесть знаков: стрела и рыба, змея и круг, цветок и похожее на дракона небольшое создание с длинным хвостом и шипастым гребнем на спине.

Середину диска украшал черный матовый камень, внутри у него горела яркая искорка.

- Знак Таммуза, - прошептал Гхиар, - который нельзя изобразить! Но по звезде в черном опале ты узнаешь Таммуза, Владыку Зодиака.

Рэйнор перевернул амулет - с другой стороны диск был идеально отполирован.

- Не смотри слишком долго в это зеркальце, - предупредил Гхиар. Через знак Зеркала проявляется мощь Василиска, а тебе может потребоваться эта мощь. Покажи Мальрику этот талисман и от моего имени прикажи освободить девушку. Если он согласится - хорошо. Если откажется... глубокий голос понизился до зловещего шепота, - если откажется, переверни амулет и покажи Знак Зеркала.

Гхиар указал рукой на юг.

- Вот твоя дорога. Луна взошла. Отправляйся на юг!

Рэйнор буркнул что-то и подошел к лошади. Молча вскочил он в седло и вывел коня на дорогу. Эблик держался сзади.

Принц оглянулся через плечо. Гхиар все еще стоял на поляне, подняв голову вверх, неподвижный, словно статуя.

Чародей вглядывался в звезды.

2. ЗНАК ВАСИЛИСКА

Вот так принц Рэйнор и нубиец Эблик прибыли в замок барона - серое строение, возведенное среди мрачных лесов из дикого камня. Они выехали из-за деревьев и остановились, молча глядя на широкий луг, где стоял замок, словно зверь, готовящийся к прыжку. Красный отблеск светильников и факелов пробивался сквозь узкие окна. В воротах поблескивали доспехи стражника.

- За мной! - крикнул Рэйнор и пришпорил коня. Они пересекли через луг и прежде, чем дремлющий стражник успел прийти в себя, перед ним выросли две мускулистые фигуры. Рот солдата открылся, но из него не вырвалось ни звука: сверкающая сталь пробила обнаженное горло и вынырнула, испачканная красным. Давясь собственной кровью, стражник ухватился за ворота, медленно сполз на землю и замер лицом вниз.

- Всего один стражник, - буркнул Рэйнор. - Видимо, барон Мальрик не очень-то боится врагов. Что ж, нам легче. Идем.

Они пересекли украшенный флагами двор и вошли в замок, оказавшись в караульной с голыми каменными стенами, где лежали груды оружия - мечи, дубины и железные пики. Напротив входа была большая дубовая дверь. Рэйнор помешкал, затем осторожно подкрался к двери. Она была не заперта; принц приоткрыл ее и посмотрел через щель. Эблик заметил, как напряженно замер его господин.

Рэйнор смотрел на большой замковый зал. Почерневшие от дыма дубовые стропила пересекались под крышей словно паутина. Зал был огромен, пол устилали ковры и богатые меха, длинные столы тянулись от стены до стены. За столами, смеясь и пьяно крича, пировали люди Мальрика - бандиты, поставленные вне закона.

Бородатые мужчины с дикими лицами обгрызали бараньи кости и опустошали большие кубки пряного напитка. Во главе стола на богато украшенном троне сидел сам барон, и странно было, что такой человек управляет этими дикарями. Мальрик был молод, строен и темноволос, длинные волосы свободно спадали на плечи. Он был одет в простую коричневую тунику с широкими, просторными рукавами, а в руках он непрерывно крутил резной позолоченный кубок. Когда двое рослых мужчин втащили стройную девушку, барон поднял голову и улыбнулся.

Это была Дельфия. Она по-прежнему была в своих помятых доспехах, распущенные черные волосы окаймляли бледное лицо, а в черных глазах ее горел огонь. Дельфия выпрямилась и смерила взглядом Мальрика.

- Ну? - бросила она. - Какое еще новое оскорбление ты выдумал?

- Оскорбление? - повторил барон тихим, спокойным голосом. - Я вовсе не собирался тебя оскорблять. Может, сядешь с нами за стол? - Он указал на пустой стул рядом с его троном.

- Лучше уж есть с собаками, - ответила Дельфия.

После этих слов зловещий ропот пробежал по залу. Мощный мужчина, косящий одним глазом, с белым шрамом, пересекающим щеку, вскочил и подбежал к Дельфии. Потом оглянулся на Мальрика.

- Разве я позволил тебе встать, Гюнтер? - мягко спросил барон.

В ответ бандит грязно выругался.

- Клянусь шайтаном! - рявкнул он. - Ты слишком долго заставлял меня ждать, Мальрик. Эта девка моя. Я ее захватил, и мне она будет принадлежать. Если она сядет с нами за стол, ее место будет рядом со мной!

- Вот как? - Голос Мальрика не изменился, только в глазах заплясали иронические огоньки. - Я вижу, тебе надоело мое правление, Гюнтер. Может, ты хочешь сесть на мой трон?

За длинными столами стало тихо. Рэйнор невольно стиснул рукоять меча; он чувствовал смерть, повисшую в воздухе.

Видимо, Гюнтер тоже ее почувствовал, и белый шрам на его щеке налился кровью. С проклятием вырвал он из ножен большой меч и бросился на Мальрика. Клинок свистнул в воздухе.

Барон вскочил так быстро, что движение это было почти незаметно. В одно мгновение он оказался перед Гюнтером, сунул узкую ладонь в широкий рукав и тут же зловеще сверкнул металл.

Рука Мальрика рванулась вперед, словно атакующая змея. Узкий нож мелькнул в воздухе и безошибочно нашел свою цель: через глаз и хрупкую кость лезвие вонзилось прямо в мозг. Гюнтер хрипло вскрикнул, его меч увяз в деревянном столе.

Тело бандита изогнулось дугой, в агонии он вскинул руки к лицу, разрывая ногтями кожу, а потом рухнул и замер у ног Мальрика.

Барон со вздохом сел, пальцы его вновь охватили позолоченный кубок. Казалось, он не замечал хвалебных возгласов, гремевших вокруг,

Потом он перевел взгляд на Дельфию, сделал знак, и стражники вытолкнули ее вперед.

Рэйнор, ждавший у дверей, решил, что пора действовать. Может, это и безумие - соваться вдвоем к вооруженным врагам, но принц уже принял решение. Почемуто он все больше верил в талисман Гхиара. Вынув диск из-за пояса, он стиснул его в ладони, знаком предупредил Эблика, пинком открыл дверь и вошел в зал.

Он успел сделать десять шагов, прежде чем его заметили. Десять шагов, с нубийцем, наступающим ему на пятки и держащим наготове свой большой боевой топор.

А затем волки заметили его и напали.

Почти в ту же секунду Мальрик отдал короткий приказ. Его голос, подобно острому ножу, прошел сквозь крики, и тут же воцарилась тишина. Барон по-прежнему сидел, спокойно разглядывая пришельцев и слегка хмуря брови.

- Ну? - спросил он. - Кто вы такие? - Мальрик быстро взглянул на Дельфию, и та вздрогнула, выдавая свое удивление.

- Мое имя не имеет значения, - ответил Рэйнор. - Я принес весть от Гхиара.

- Гхиар! - В возгласах, прокатившихся по залу, звучали страх и ненависть.

- Что это за весть? - спросил Мальрик.

- Ты должен освободить эту девушку.

Лицо барона оставалось спокойным и даже приветливым.

- Это все?

Рэйнор почувствовал разочарование: он ожидал иной реакции, хотя и не знал, какой. Поведение Мальрика сбило его с толку.

Барон подождал. Не получив ответа, он сделал быстрый жест, и вооруженные мужчины бросились в атаку, крича и размахивая оружием. Рэйнор и Эблик приготовились встретить их.

Вот цена обещаниям чародея! Рэйнор горько улыбнулся, вытащил меч... и тут вспомнил о талисмане. Что там говорил Гхиар?

"Если откажется, переверни амулет и покажи ему Знак Зеркала".

Первые бандиты были уже рядом. Рэйнор поднял руку, в которой держал талисман. Из зеркала вырвался луч света, тонкий, как игла, и ослепительно яркий.

Луч ударил прямо в лицо бандита.

И тут же маска дикого ужаса сменила звериную жажду крови. Мужчина остановился и застыл неподвижно, как статуя.

Забытые слова Гхиара прозвучали в мозгу Рэйнора беззвучным шепотом:

"Взгляд Василиска превратит тебя в лед..."

Теперь из зеркала талисмана изливались потоки бледного света, холодного, как полярное сияние, нематериального, как стрелы легендарной Богини Луны. Светящиеся лучи пронзали воздух, молниеносно находя свою цель. Люди Мальрика замирали один за другим.

Последним замер сам барон, и талисман погас.

- Дельфия! - крикнул принц. Девушка уже бежала к нему через зал.

- Это колдовство, принц, - прошептал Эблик. - Это зло!

- Но оно нам помогло, - буркнул Рэйнор и повернулся навстречу девушке.

И тут холод заполнил все вокруг. Лампы замерцали и погасли, погрузив большой зал в полную темноту.

В непроницаемом мраке Рэйнор услышал крик Дельфии. Выругавшись, он бросился вперед, но споткнулся о чье-то тело. Принц нагнулся, и его пальцы нащупали бородатую щеку мертвого бандита.

- Дельфия! - позвал он.

- Рэйнор! - откликнулась она, и голос ее звучал тихо, словно издалека. - Рэйнор! Помоги!

Меч принца свистнул в темноте. Рэйнор наугад бросился вперед, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, и рука его стиснула твердую, жесткую кожу.

- Дерзкий глупец! - прозвучал гневный голос. - Ты смеешь поднимать оружие на Владыку Зодиака?

Это был голос... Гхиара! При помощи каких-то злых чар чародей оказался в замке Мальрика.

- Смею ли? - яростно откликнулся Рэйнор. - Да я тебя на куски разорву, гнусный колдун!

И он взмахнул мечом, прежде чем Гхиар успел вырваться. Послышался крик боли.

Однако чародей исчез где-то во тьме, и Рэйнор бросился следом, чтобы не дать ему сбежать.

- Глупец! - прошептал голос Гхиара, холодный, но полный ненависти. Слепой неразумный глупец!

Рэйнор, шаривший перед собой, внезапно замер. Странное, зеленоватое сияние разлилось во тьме. Однако оно не давало никакого света, виден был только его источник.

Мерзкая длинная фигура, покрытая сверкающими чешуйками, склонялась над принцем. Она походила на дракона, и Рэйнор вспомнил вдруг символ, который видел на талисмане.

Знак Василиска!

Только инстинкт спас ему жизнь.

Он знал, что взглянувший на чудовище должен умереть. Лишь на мгновение мелькнул перед ним василиск, а затем Рэйнор отвернулся, закрыв глаза руками. Сквозь стиснутые веки в глубочайшие закоулки его сознания вторглись ледяной холод и смертельный страх.

Ничего не видя вокруг, Рэйнор сделал несколько шагов; голова его раскалывалась от боли. Зацепившись ногой за что-то мягкое, он споткнулся и повалился на камни. Все вокруг расплылось в благословенном мраке.

3. ЗНАК ЧЕРНОГО ЦВЕТКА

Рэйнор пришел в себя. Лучи солнца пробивались сквозь кроны высоких дубов, а чей-то грубый голос монотонно ругался сразу на нескольких пограничных диалектах Гоби. Принц понял, что его несут на спине, а грубый голос принадлежит Эблику.

Рэйнор высвободился и соскочил на землю. Нубиец быстро повернулся, на его уродливом лице отразилась радость.

- Слава богам! - воскликнул он. - Значит, ты жив, да?

- Как видишь, - сухо ответил Рэйнор. - Что случилось?

- Откуда мне знать? Когда в замке Мальрика погас свет, я заблудился в темноте и вышел из зала, а когда вернулся, Дельфии не было, а ты лежал носом в пол, и на голове у тебя была шишка с утиное яйцо. Я забрал тебя и двинулся на восток.

- Почему на восток? - удивился Рэйнор. - Конечно, я тебе благодарен, но лучше, пожалуй, было остаться в замке. Дельфия...

- Она тоже на востоке, - буркнул Эблик. - По крайней мере в этом направлении. Я забрал с собой одного из людей Мальрика. Этот пес пришел в себя час назад, и я выбил из него кое-какие сведения. У Гхиара есть крепость в лесу Мирак, где-то там. - Он махнул рукой в сторону восходящего солнца. - Ты сквозь сон проклинал колдуна, так что я все понял. Что теперь?

- Идем в крепость Гхиара, - ответил Рэйнор. - Ты хорошо поступил, Эблик. - Принц быстро рассказал, что с ним случилось. - Где наши лошади?

- Шайтан их знает. Испугались и убежали. Но это недалеко.

- Да? Я начинаю понимать, Эблик. Гхиар использовал меня для своих целей, хотя по-прежнему неясно, как он это сделал.

Рэйнор задумался. Гхиар, несомненно, похитил девушку, но почему он не сделал это с помощью магии? Зачем ему понадобился Рэйнор? Может, он не мог войти в замок Мальрика, покуда кто-то не откроет ему ворота?

Принц слышал о существах, которые не могли войти в дом, если их не перенесут через порог, или не могли перейти через текущую воду. Возможно, это амулет дал Гхиару силу материализоваться внутри замка.

Вспомнив о талисмане, Рэйнор сунул руку за пояс и достал металлический диск. Он оглядел его с новым интересом - искорка в черном камне горела ярким светом.

- Значит, на восток, - решил Рэйнор. - Пошли.

Без лишних слов он двинулся вперед свободным, размеренным шагом, без особого труда поглощая мили. Нубиец не отставал от него и все помахивал большим топором, словно готовился к бою.

Дубовый лес расстилался перед ними до горизонта. Солнце пекло все сильнее, заливая землю потоками света, которые будут жечь пустыню Гоби, даже когда последние упоминания об Империи изгладятся из памяти людей. Через несколько часов деревья поредели, и путники остановились на вершине холма, у подножия которого плескались темные воды озера.

Посреди озера был остров, а на нем - крепость Гхиара.

Цитадель тьмы! Каменная громада, темнее мрачного залива Абаддона, вздымалась в небо - одинокий огромный отполированный прямоугольник черноты, чью угрюмую монотонность не разнообразили ни башня, ни окно. И конечно, не было никакого моста.

Озеро было серо-стальным и казалось холодным, как полярные моря.

Землю вокруг крепости покрывал саван темноты, и ее природа оставалась загадкой. Это не было тенью, потому что время от времени поверхность ее волновалась порывами ветра.

Крепость стояла в глубине долины, и повсюду царила сонная, неземная тишина. Только шепот ветра нарушал извечное молчание, но даже он был странно приглушен.

Это напоминало легендарные Елисейские Поля, где усопшие, испив воды из Леты, блуждали без цели среди вечной тишины страны теней.

Рэйнор тряхнул головой и начал спускаться. Эблик молчал, но обостренные чувства варвара ощущали магию, которой была полна долина. Глаза его были широко раскрыты, ноздри дрожали, чуя нечто, превосходившее его понимание.

Спускаясь вниз, они вскоре ощутили какой-то слабый запах. Гнетущая тишина усыпляла, и веки Рэйнора отяжелели.

Черная магия хорошо защищала цитадель Гхиара!

Добравшись до берега, они обошли озеро и убедились, что на остров нет сухого пути.

- У нас нет времени строить плот, - заметил Рэйнор. - Придется добираться вплавь.

- Хорошо, - согласился Эблик, вглядываясь в серую неподвижную воду. Но нужно держать оружие наготове, принц.

На боку Рэйнора висел стилет. Юноша вынул его из ножен и взял в зубы. Молча прыгнул он в воду, вынырнул в нескольких ярдах от берега и поплыл.

Раньше Рэйнор не представлял, что вода может быть такой холодной. Ледяной холод пронизывал до мозга костей, сильная боль охватила все тело.

Взглянув вниз, Рэйнор заметил, что вода непрозрачна. Его окружала мутная серость, словно он плыл в облаке. Кто знает, какие тайны скрывались в этой непроницаемой глубине? К счастью, никто не напал на них.

Озеро было неширокое, и все-таки Рэйнор был совершенно измотан, когда, бредя по мелководью, наконец добрался до земли. Эблик вскоре присоединился к нему. Перед ними вздымалась таинственная черная крепость Гхиара.

А под ногами росли Черные Цветы!

Они росли так густо, что совершенно закрывали землю. Живой ковер бархатной черноты покрывал островок;

стебли, листья и мягкие лепестки были черными, блестящими и невероятно прекрасными.

Чернильно-черное море цветов волновалось под легким ветерком; только его шелест нарушал глубокую тишину.

Мужчины двинулись вперед, раздвигая цветы ногами. Облачка пыльцы дымкой поднимались за ними, странный запах вновь заполнил их ноздри, но теперь он стал сильным, почти отталкивающим, и заставлял думать о вещах сокрытых и запретных.

Вглядываясь в крепость, Рэйнор поначалу не замечал, что они почти не продвигаются вперед. Потом посмотрел вниз - точнее, попробовал это сделать: мышцы отказывались повиноваться и любое движение требовало немалых усилий. Черные цветы клонились к нему, возле ног принца клубилась темнота.

И это темное облако ползло все выше!

Рэйнор бросился вперед, ноги его подняли новое облако пыльцы, закрывшей его, словно саваном.

Он не замечал, что стоит на месте, медленно раскачиваясь взад-вперед.

Темная завеса опустилась ему на глаза, принцу казалось, что он медленно опускается на землю.

Черные цветы жадно наклонились к нему, бархатные лепестки погладили щеку, еще один цветок закрыл ему рот в призрачном подобии поцелуя. Рэйнор вдохнул запах из самого сердца цветка...

Вдруг завеса поднялась, и Рэйнор увидел вещи, превосходящие воображение. Он тонул в море света, звука и красок. Трубы гремели в его ушах, он слышал грохот - стены рушились под мощными ударами. Вернулись хаотические образы прошлого, Рэйнор вновь переживал и то, что запомнил, и то, что забыл.

Странный убийственный запах по-прежнему заполнял его ноздри, но принц уже не пытался бежать - сонные чары черных цветов опутали его.

Приятно было лежать здесь, отдыхать и вспоминать.

А потом чья-то ладонь схватила Рэйнора за руку. Он поднялся, но тут же вновь тяжело упал. Откуда-то издалека донесся пронзительный крик.

Голос Эблика!

Крик этот пробил завесу тьмы, туманившую разум Рэйнора. Нубиец был в опасности, он звал своего господина. Это сознание придало Рэйнору новые силы, он сумел наконец победить одолевающую его дремоту, настойчивое желание отдохнуть и забыться. Измотанный и залитый потом, принц понял, что видения покинули его.

Он вновь видел перед собой крепость Гхиара на заколдованном острове.

Со сдавленным проклятием он поднялся - у его ног лежал потерявший сознание нубиец. Рэйнор вскинул на плечо безвольное тело и двинулся сквозь море тьмы, даже в эту минуту испытывая странную печаль при мысли о бархатной черной красоте, которую топтал ногами.

Цветы заволновались на ветру, словно шепча слова прощания.

Знак Черного Цветка был побежден!

4. ЗНАК ЗМЕИ

Крепость Гхиара возвышалась перед ними - угрюмая, бесформенная и таинственная - гладкий фасад, лишенный окон и ворот. Рэйнор шел вперед, все еще чувствуя головокружение. И вдруг прямо перед ним в высокой стене открылся вход.

Неужели он не заметил его раньше? Может, и так, но более вероятно, что это бесшумно раздвинулась скрытая дверь, чтобы впустить пришельцев. Эта мысль обеспокоила Рэйнора: выходило, что чьи-то глаза следят за ним глаза чародея Гхиара.

И все-таки принц переступил порог. Едва он это сделал, дверь за ним закрылась. Рэйнор попытался вновь открыть ее, но, как он и ожидал, безуспешно.

Пусть даже ему удалось бы, что с того? Все равно надо было дойти до сердца крепости. Перед ним тянулся слабо освещенный наклонный коридор. Рэйнор угрюмо усмехнулся и пошел по нему, таща Эблика. Нубиец понемногу приходил в себя.

Вскоре черный гигант окончательно оправился. Ловко, по-кошачьи, он соскочил на землю, сжимая в руке большой боевой топор. Потом, не видя перед собой врага, он расслабился и неуверенно улыбнулся Рэйнору.

- Мы в крепости? - спросил он. - Клянусь шайтаном, эти проклятые цветы заколдованы! Это какие-то адские чары!

- Говори тише, - предупредил его Рэйнор. - Гхиар может подслушивать и подглядывать. Впрочем, мы уже не можем повернуть, а я так или иначе собираюсь опробовать свой меч на шее Гхиара.

- Интересно, защитят ли его чары, - усмехнулся Эблик, сверкнув белыми зубами, а его топор со свистом рассек воздух. Нубиец размахивал тяжелым оружием так свободно, словно оно было легче дротика.

Осторожно двинулись они по коридору. Слабый свет шел неизвестно откуда, казалось, светится сам воздух. Стены, свод и пол были сделаны из одинакового темного камня.

Туннель стал выше и шире. Двое мужчин вышли на узкую скальную полку, висевшую над пропастью. Под ногами открылась бездна, далеко внизу стелился молочнобелый поблескивающий туман. На дне пропасти была не вода, а какая-то странная жидкость, излучающая призрачное белое сияние, отражавшееся от гладкого каменного свода.

Над пропастью был перекинут мост, соединявший скальную полку с другим берегом - тонкая дуга, безупречная и прямая. Словно Ледяной Мост из легенд викингов, ведущий к вратам Валгаллы, тянулась она к черной каменной стене, в которой открывалось полукруглое отверстие.

- Мы должны пройти по нему, - угрюмо сказал Рэйнор. - Молись своим нубийским богам, Эблик!

Принц ступил на мост. Он был узким, невероятно узким, и у Рэйнора закружилась голова. Захотелось взглянуть вниз. Усилием воли он поборол это опасное желание, упрямо глядя прямо перед собой. Ладонь Эблика крепко сжала его руку, и нубиец прошептал:

- Это тянет меня! Веди, принц... я боюсь открывать глаза.

- Держись крепче, - бросил ему Рэйнор сквозь стиснутые зубы, но и сам посмотрел вниз, не в силах удержаться.

И тут же накатила дурнота. Далеко внизу в молочнобелой взвеси медленно-медленно двигались какие-то темные тела, извиваясь и крутясь, словно от боли. В полумраке Рэйнор не мог разглядеть их детально, но они напоминали людей. Слепое, изуродованное лицо поднялось вверх, рот раскрылся словно для крика, но из него не вырвалось ни звука.

Существа трепетали в бледной жидкости. Рэйнор знал, что в пропасть смотреть не стоило. Его еще сильнее потянуло вниз, ноги опасно задрожали.

С трудом заставил он себя смотреть вперед, мобилизовав всю свою волю. Медленно, осторожно принц сделал очередной шаг, однако не мог избавиться от воспоминаний об ужасных существах.

Наконец они достигли цели. Задыхающиеся, истекающие потом, ступили они на твердую почву. Перед ними открывался таинственный вход, вырубленный в камне.

- О боги! - простонал Эблик. - Неужели нам придется пройти по этому адскому мосту еще раз? Если мы вообще вернемся...

Однако Рэйнор уже переступил порог и остановился перед Змеей, онемев.

Он оказался в небольшой пещере, высокой и слабо освещенной. Точно напротив входа стоял трон, грубо высеченный из камня, а на нем сидело существо, лишь отдаленно походящее на человека. Оно напоминало Рэйнору тех, которые плавали на дне пропасти.

Черное тело возвышалось над принцем, раздутое и бесформенное, словно примитивный деревянный божок. Гаже всего была голова, по-змеиному уплощенная, с мутными, выкаченными глазами, слепо смотревшими в пространство. Нижняя часть лица неприятно вытягивалась вперед. Существо было целиком покрыто чешуей. Оно сидело неподвижно, а на его висках, напоминая корону, покоилась змея, обернувшаяся вокруг головы. Плоская голова змеи была поднята, как на диадеме фараонов, старые мудрые глаза пронзали Рэйнора холодным взглядом.

Никогда прежде принц не видел такого прекрасного и страшного существа.

Чешуя его мерцала, меняя цвет от красного до фиолетового, от изумрудной зелени до топазовой желтизны, сложный узор на каждой чешуйке тоже двигался и менялся. Ослепительная красота змеи поразила Рэйнора, как меч.

Глаза змеи приковали его взгляд.

Ужасны были эти глаза и непередаваемо чужды. Поначалу они смотрели мягко, почти нежно, как глаза влюбленной девушки. Они околдовывали принца.

Взгляд змеи проникал в самую душу. Рэйнор не чувствовал ничего, ничего не видел и не слышал, ощущая лишь могучие чары, истекающие из этих бесконечно старых глаз.

Он не замечал, что Эблик стоит за его спиной неподвижно, словно парализованный.

Эти светлые бесстрастные глаза не были злы, о нет! Они были старше зла, выше его, как бог выше человеческих стремлений и идеалов.

Эти глаза говорили о неземной мудрости, превосходящей человеческое понимание.

Они целиком завладели сознанием Рэйнора.

Узы, соединявшие его с землей и людьми, постепенно рвались. Он по-прежнему хранил в памяти смех, горячее биение сердца, отблеск пламени на лицах, лязг оружия и дикое возбуждение боем. Эти далекие воспоминания остались ясными, но потеряли всякое значение. Они стали неважными, минули и затерялись в темноте вечной ночи, а затем и вовсе расплылись.

Он помнил нубийца Эблика, гордое бледное лицо Дельфии мелькнуло перед внутренним взором, но образы эти не вызывали никаких чувств.

Все уступало холодной чистой мудрости, текущей среди звезд. Рэйнор воспринимал человека, как груду ожившей глины, ползающую по шару из грязи, воды и камня, который плывет в пространстве, прежде чем его поглотит тьма.

Такое видение показала Рэйнору древняя Змея, а затем сползла с висков сидящего существа, скользнула по полу, подползла к принцу и обернулась вокруг его тела. Плоская голова ее поднялась и оказалась на одном уровне с глазами человека. Взгляд змеи достиг разума Рэйнора, серебряной крепости его души, и принц отступил на шаг.

Потом еще на шаг. Медленно и бездумно приближался он к пропасти, зиявшей за спиной. Принц миновал Эблика, даже не заметив, - сейчас для него не существовало ничего, кроме мрачных древних глаз змеи... более древних, чем сам мир!

За его спиной открывалась пропасть. В последнем проблеске сознания Рэйнор остановился. Его разум пытался вырваться из ледяных объятий. Откуда-то издалека он услышал крик Эблика - слабый, сдавленный, полный отчаяния.

И этот крик вновь спас принца. Рэйнор не мог освободиться сам, но знал, что нубиец зовет его на помощь. Эта мысль стала маленьким огоньком, который быстро вырос, усилился и наконец победил темноту, заморозившую разум принца.

Медленно, очень медленно Рэйнор возвращался к жизни. Под безжалостным взглядом змеи он покачивался на краю пропасти, не слыша уже голоса Эблика. И все-таки победил.

Волна жизни влилась в его тело. Хрипло вскрикнув, он схватил холодное тело змеи, оторвал его от себя и швырнул прямо в пропасть.

Из бездны донесся далекий слабый вздох.

И чары рухнули. Рэйнор пришел в себя, оковы древней магии лопнули. Вздрогнув, он отошел от края пропасти и закричал от радости и триумфа.

Знак Змеи был побежден!

5. ЗНАК РЫБЫ ЭА

Какое-то движение привлекло внимание Рэйнора. Чудовище на троне шевельнулось, уродливая черная рука поднялась, пасть начала открываться. Из обезображенных губ донесся глухой голос, так мог бы говорить мертвец. Опухший язык с трудом произносил слова.

- Пощади! Сжалься и убей меня!

Взгляд его мутных глаз остановился на Рэйноре.

Принц вздрогнул от отвращения и почти инстинктивно вынул меч. Чудовище медленно склонило ужасную голову.

- Убей меня! Убей!

- Ради всех богов, кто ты? - прошептал Рэйнор побелевшими губами.

- Когда-то я был человеком, как и ты, - ответил хриплый голос. Когда-то я правил этой крепостью и был чародеем посильнее, чем Гхиар.

Черная лапа бессильно ударила по подлокотнику трона.

- Гхиар служил мне, и я научил его темному искусству. А он перешел на сторону зла, победил меня и заточил здесь, сделав Змею моим стражником. Даже сейчас он учится мудрости от меня. Я оказываю ему услуги, о которых не могу тебе рассказать. Моя душа блуждает среди звезд, чтобы принести ему знания.

Рэйнор с трудом заставил себя спросить:

- Ты знаешь что-нибудь о девушке, похищенной Гхиаром?,

- Да! Да! Раз в десять лет он нуждается в девственнице, чтобы вернуть себе молодость. Гхиар стар... смерть должна была забрать его века назад, но молодая кровь девушек и их молодые души дают ему свежие силы. Он получает силу и творит новое зло. Иди этим путем и найдешь девушку.

Рэйнор быстро повернулся, но жуткий голос остановил его.

- Подожди! Ты победил Змею, но я по-прежнему связан и терплю муки, которых ты не можешь себе представить. Молю тебя, освободи меня! Убей!

Рэйнор даже через силу не мог снова взглянуть на чудовище.

- Ты хочешь смерти?

- Я должен был умереть века назад. Освободи меня, и я помогу тебе, когда ты будешь в этом нуждаться. Убей меня!

Рэйнор решительно шагнул вперед и поднял меч. Когда клинок метнулся вниз, чудовище заговорило:

- Помни! Знак Таммуза - Владыка Зодиака! Это Высший Знак!

Удар оборвал его слова. Голова чудовища упала с плеч, вонючая кровь фонтаном брызнула вверх. Ужасная тварь безвольной кучей рухнула на камни.

- Кровь шайтана! - буркнул потрясенный Рэйнор. - Похоже, мы попали в самую преисподнюю.

- Святые слова, - ответил ему низкий голос. - Ты еще раз спас нас, господин. Но зачем? Только чтобы обречь на еще худшую смерть.

Эблик, дрожа, тер руками голову. Принц громко рассмеялся, но в смехе его не было веселья.

- Ну что ж, дорога перед нами открыта. А смелый человек выходит навстречу смерти, не дожидаясь, пока она настигнет его. Держи свой топор наготове, Эблик.

Рэйнор обогнул трон и вошел в коридор, открывшийся в стене. Вновь дорога вела их вниз. Это было монотонное движение между гладкими стенами из черного камня.

Что хотело сказать это чудовище на троне? "Знак Таммуза - Владыка Зодиака". Высший знак, который нельзя рисовать... символом которого был черный камень на амулете Гхиара.

Коридор часто поворачивал, но по-прежнему вел вниз, и Рэйнор подумал, что они наверняка зашли очень глубоко под землю. Мышцы ног уже начинали болеть, когда путь им преградила железная дверь.

Впрочем, дверь оказалась не заперта и открылась под рукой принца.

За ней оказалась большая круглая комната, слабо освещенная мутным зеленым светом. На мозаичном полу были изображены знаки Зодиака. Золотой Стрелец и Голубая Рыба, Пурпурная Змея и Черный Цветок, Василиск, сверкающий зеленью, и серо-стальной диск Зеркала.

В центре комнаты лежал огромный, смолисто-черный камень; в котором сверкала ослепительно яркая звезда.

В комнате царил ледяной холод и Рэйнор, подняв голову, понял, почему: крыши не было. Открытый колодец пронизывал мощное строение к уходил к пурпурночерному небу, усеянному бесчисленными звездами. День кончился, и безлунная ночь опустилась на крепость чародея.

Звезды смотрели вниз, на знаки Зодиака. Белые парчовые портьеры закрывали стены. Они раздвинулись, и в комнату вошла Дельфия. Девушка двигалась медленно, глядя прямо перед собой невидящим взглядом. Черные кудри окаймляли ее бледное сосредоточенное лицо. Сделав три шага, она остановилась.

- Дельфия! - крикнул Рэйнор и подбежал к ней. Девушка даже не вздрогнула.

Подняв голову, она смотрела на звезды, и лицо ее выражало нетерпеливое ожидание. Вокруг царила полная тишина и было холодно, так холодно...

Рэйнор схватил Дельфию за плечи и сильно тряхнул.

- Проснись! - крикнул он. - Тебя кто-то околдовал?

- На нее наложили заклятие, - определил Эблик, заглянув в глаза девушки. - Я понесу ее, принц. Думаю, она проснется, как только мы выберемся из этого проклятого места.

Рэйнор заколебался, но прежде, чем он успел ответить, откуда-то прозвучал насмешливый голос:

- Нет, это я понесу девушку! Обещаю не причинять ей вреда.

Рэйнор с проклятием повернулся, поднимая обнаженный меч. Боевой топор мигом оказался вдруг в руке нубийца и задрожал, словно сокол, рвущийся в полет. Позади них, заполняя весь коридор, толпились мужчины, в глазах у них легко читались торжество и ненависть. Отверженные из леса Мирак.

Во главе их стоял барон Мальрик. Хотя они находились в самом сердце крепости чародея, барон беззаботно улыбался.

- Стойте! - прошептал он. - Ни шага или я убью вас! Узкая ладонь скользнула в широкий рукав и выхватила нож. - Каким чудом ты здесь оказался? - спросил Рэйнор.

- Я следил за вами. Я переплыл озеро, прошел поле Черных Цветов и последовал за вами через крепость. Это была нелегкая победа... Из моих людей осталось так мало... Одни заснули среди Черных Цветов, другие умерли потом. Но это не имеет значения. Гхиар поступил легкомысленно, когда нанял тебя выкрасть девушку из моего замка. Может, он и чародей, но в лесу Мирак правлю я!

- Нанял меня? - медленно повторил Рэйнор. - Ты ошибаешься. Гхиар мой враг, так же как и твой.

Мальрик тихо засмеялся.

- Теперь уже неважно, лжешь ты или говоришь правду. И ты, и этот черный умрете здесь, а я вернусь с девушкой в свой замок, но раньше убью Гхиара.

- Если убьешь Гхиара! - произнес чей-то голос. Парчовые портьеры раздвинулись, и в комнату вошел чародей. Мутное зеленоватое сияние окружало белую волнистую бороду гиганта. Темные внимательные глаза смотрели бесстрастно.

- Ты искал меня, Мальрик? Вот он я. Убей меня, если сможешь.

Барон вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Глаза его начали молчаливый, смертельный поединок с холодным взором чародея.

Вдруг, безо всякого предупреждения, рука Мальрика сделала движение, слишком быстрое, чтобы глаз мог его заметить. В воздухе мелькнул нож, ударил в горло Гхиара и со звоном упал на камни со сломанным острием.

- Глупец, - прошептал чародей. - Ты пытаешься бороться со звездами. Я - Владыка Зодиака, Мальрик, и владею знаками, управляющими жизнью людей.

Барон облизнул губы. Неуверенная улыбка скользнула по его лицу.

- В самом деле? Мне кое-что известно о Зодиаке, Гхиар, и я знаю, что ты управляешь не всеми знаками. Ты сам говорил когда-то, что родился под знаком Рыбы Эа. Как можешь ты управлять своим владыкой... или каким-то другим знаком? Ты не Властелин Звезд. Есть один знак... - Мальрик взглянул на большой черный камень, вделанный в центр мозаики. - Да, это Таммуз. Это он Владыка Высшего Знака.

- Но кто может вызвать Таммуза? - холодно ответил Гхиар. - Раз в тысячу лет рождается человек этого знака, и только он может заниматься высшей магией. Да, я сказал тебе, что родился под знаком Рыбы Эа, но кто ты такой, чтобы я говорил тебе правду... как вот сейчас, например? Чародей окинул взглядом Рэйнора. - Что касается тебя и твоего слуги, вы умрете вместе с остальными. Будь ты умнее, не искал бы меня здесь. Эта девушка моя, она нужна мне, чтобы обрести молодость.

- Думаешь, я боюсь колдовства? - рявкнул Рэйнор и бросился вперед. Его меч свистнул в воздухе.

И со звоном отскочил. Оружие выпало из одеревеневшей руки Рэйнора. Бормоча проклятия, принц подобрался, готовый кинуться на чародея с голыми руками.

Гхиар остановил его повелительным жестом.

- Дерзкие глупцы! - прошептал он, и в его ледяном голосе прозвучала угроза. - Вы умрете смертью, какой вот уже тысячу лет не умирал ни один человек. - Руки его взметнулись в странном, зловещем жесте, устремленном к далеким звездам и призывающем нечто. - Гибель ваша близка, ибо я вызываю Знак Рыбы Эа!

6. ЗНАК ТАММУЗА

Зеленое сияние заколебалось и поблекло. Мрачный изумрудный свет залил лишенную крыши комнату. Фигуpa Гхиара стала всего лишь тенью в полумраке, его глубокий голос загремел:

- Эа! Госпожа Эрида и Эапса, живущая в глубинах вод! Шар-ап-си! Силой твоего знака взываю к владыке того, что лежит ниже, стражнику Арала, страны проклятых! Эа, супруга Дакина и Дамгалнунна, поднимись из своей бездны!

Зеленая темнота сгустилась. Напрасно Рэйнор вглядывался в нее, он не мог ничего разобрать. Принц попытался шевельнуться, но не смог - странный паралич охватил его.

Послышался далекий слабый звук - шум воды. Плеск ручьев, грохот могучих водопадов, рев прилива, разбивающегося о базальтовые скалы. Все звуки возвещали приход Эа, владычицы подземных вод.

Сначала не было ничего, кроме светящегося изумрудного тумана, а потом вверху появился более яркий свет, и туман начал подниматься к нему.

Все более сгущались испарения, все быстрее они вращались, образуя огромную воронку, уходившую вверх, к яркому зеленому свечению. А там водоворот исчезал, словно падал в пропасть без дна!

Какая-то неподвижная фигура медленно вплыла в поле зрения - один из людей барона Мальрика. Рэйнор на мгновение увидел искаженное ужасом лицо, а потом течение подхватило мужчину и втянуло в зеленый свет. Издалека донесся пронзительный крик.

Потом пришла очередь остальных. Один за другим люди барона, парализованные странной магией и подхваченные невероятным водоворотом, уходили в ничто. Наконец исчезли все, кроме самого Мальрика.

Потом пришла и его очередь. Его молодое лицо не выражало ничего, но в широко открытых глазах застыл смертельный ужас. Светлые волосы волновались вокруг головы, словно барон плыл по воде.

Мальрик не издал ни звука, он просто поплыл вверх и - исчез.

Течение захватило Рэйнора. Принц чувствовал, что поднимается вверх, словно вдруг лишился веса. Над ним простиралась светящаяся бездна, и он отчаянно пытался справиться со смертоносными чарами.

Но вдруг зеленый туман рассеялся, и Рэйнор повис в черной беззвездной пустоте. Он был один среди вечной ночи.

Вдали вспыхнул холодный белый свет, словно приближался метеор. Рэйнор увидел какой-то круглый предмет, летящий к нему с большой скоростью. Вскоре он повис в пустоте неподалеку, и принц вспомнил чудовище, сидевшее на троне над пропастью - охраняемого змеей пленника, которого он убил. Это была знакомая мерзкая голова, покрытая сверкающей чешуей, с выкаченными глазами и вытянутой мордой.

Чудовищная голова заговорила:

- Ты дал мне свободу, принц Рэйнор, и я обещал помочь тебе, когда это понадобится. Сейчас я тебе помогу. Достань амулет.

Рэйнор вспомнил о талисмане, полученном от Гхиара в лесу Мирак, о диске со знаками Зодиака. Он не сделал ни одного движения, однако амулет оказался в его высоко поднятой руке. Но теперь он выглядел иначе. Знаки Зодиака исчезли, остался только черный камень посредине. Внутри него ослепительно пульсировала звездочка.

- Таммуз - Владыка Зодиака, - прокаркала страшная голова. - Его магия превосходит все, он - владыка истины. С его помощью ты сможешь разорвать колдовские путы. Раз в тысячу лет рождается человек этого знака, и только он может вызвать Таммуза. Я такой человек! Я родился под Высшим Знаком! Гхиар лжет... он похваляется тем, чего у него нет! А сейчас я вызову Владыку Зодиака, чтобы выполнить обещание и помочь тебе. Вызываю... Таммуза!

После этих слов головы черный камень вспыхнул ослепительным холодным светом, невероятно сильным и ярким. Фантастические видения замелькали в стремительном хороводе. Талисман вырвался из руки Рэйнора, и принц почувствовал под ногами твердый камень. Холодный ветерок коснулся вспотевшего лица.

Он вновь был в крепости Гхиара, стоял в комнате-колодце Зодиака. Однако зеленого тумана больше не было.

Дельфия и Эблик застыли неподвижно, рядом с ними стоял чародей. От Мальрика и его людей не осталось и следа.

Борода Гхиара развевалась на ледяном ветру, его глубоко посаженные глаза горели ненавистью. С внезапной необъяснимой уверенностью Рэйнор понял, что мощь Таммуза лишила чародея магических способностей.

Гхиар стал обычным беззащитным человеком!

Издав дикий крик торжества, Рэйнор бросился на него. Гхиар стоял перед ним, лишенный непробиваемых доспехов, однако в огромном теле еще сохранялась нечеловеческая сила. Крепкие мышцы напряглись под жесткой одеждой.

Гхиар нанес сокрушительный удар, и Рэйнор покачнулся. Оглушенный, он тряхнул головой, прыгнул вперед в схватился с чародеем.

Они упали на каменный пол; Гхиар оказался наверху. Пальцы его метнулись к глазам Рэйнора, но принц уклонился, и Гхиар вскрикнул от боли, когда его рука ударила в камень. Внезапно он откинулся назад, а затем навалился ва противника. Тяжесть могучего тела придавила Рэй вора.

Слабеющей рукой принц ударил чародея в лицо - брызнула кровь, пятная седую бороду. Гхиар заревел и сомкнул пальцы на горле Рэйнора, пытаясь задушить.

Принц перекатился набок, стиснул ногами тело Гхиара и зацепил одной ступней другую. Зловонное дыхание со свистом вырывалось изо рта чародея; Гхиар оскалил зубы в злобной улыбке и крепче сжал пальцы.

В голове у Рэйнора гудело, воздуха не хватало. Острая боль пронзила позвоночник - еще секунда и враг сломает ему шею.

И тогда его охватила слепая, безумная ярость. Красная волна захлестнула его, погасив все чувства, кроме дикой жажды убивать... убивать любой ценой.

Рэйнор напряг мышцы ног и изо всех сил стиснул тело Гхиара. От страшного усилия пот выступил у него на лбу, но принц знал, что наступил решающий момент. Или он убьет, или будет убит сам.

Кости треснули и подались, тело чародея внезапно обмякло. Гхиар протяжно крикнул, изо рта хлынула кровь, заливая седую бороду и Рэйнора.

Огромные ладони выпустили горло принца. Последним усилием Гхиар выбросил вверх руки и зарычал как дикий зверь.

Затем он упал, как падает дерево, рухнул на каменный пол и замер. Темный ручеек крови потек через мозаику, добрался до знака Рыбы Эа, под которым родился чародей, и закрыл его.

Гхиар умер.

Тут сознание покинуло Рэйнора, и он погрузился в благословенную тьму. В себя он пришел, лишь почувствовав холод воды на губах и прохладную мягкую ладонь, гладившую его лоб. Принц открыл глаза.

Косые лучи солнца пробивались сквозь листву дуба. Вокруг шумел лес Мирак, зеленый и теплый в дневном свете. Рядом с принцем стояла на коленях Дельфия, восторженно смотревшая на него. Глаза ее уже не были ослеплены чарами.

- Рэйнор, - облегченно произнесла девушка. - Ты жив, слава богам!

- Ясно, жив, - буркнул Эблик, выходя из-за дуба. - Я не тащил бы его столько, будь он мертв. Как ты себя чувствуешь, принц?

- Неплохо, - ответил Рэйнор. - Дьявольски болят ноги, но, кажется, все в порядке. Ты вытащил меня из крепости, Эблик?

- Да, - ответила за нубийца Дельфия. - Он переплыл озеро с тобой на спине. Черные Цветы были мертвы, словно их сожгла молния.

- Если можешь идти, нам лучше уходить, - нетерпеливо заметил Эблик.

Рэйнор встал, кривясь от боли.

- Верно. Найдем лошадей и уедем из этого проклятого леса.

Рэйнор и Дельфия ступили на извилистую тропу, ведущую через лес Мирак. Эблик на мгновенье задержался и поднял взгляд к голубому безоблачному небу.

- Может, боги помогут нам выбраться из этой чащи до ночи, пробормотал он. - Может, за этим черным лесом есть другая страна... где звезды не такие злые.

Он схватил свой боевой топор, поспешил за Дельфией и Рэйнором, и вскоре трое странников исчезли в холодном полумраке огромного леса.

Элак из Атлантиды

ГРОМ НА РАССВЕТЕ

1. ЧАРЫ ДРУИДА

В таверне царил полумрак, в воздухе было сизо от дыма. Гомон голосов то и дело перекрывался хриплыми проклятьями и грубым смехом. В открытую дверь врывался холодный ветер, несущий запах соли со стороны моря, неутомимо омывающего берега Посейдонии.

За одним из столов одиноко сидел невысокий мужчина и, бормоча что-то себе под нос, осушал один за другим кубки вина. При этом он почасту украдкой осматривал зал, не пропуская ничего.

Мужчина был явно обеспокоен и, видимо, потому пьянел не так быстро, как обычно. Его друг Элак опаздывал уже на несколько часов, не спеша возвращаться с тайного свидания с дамой высокого рода, супругой принца Атлантиды. Этого было достаточно, чтобы Ликон встревожился: он ведь еще помнил грозные события последних недель, непрерывное ощущение, будто кто-то следит за ними, и встречу с переодетыми солдатами в лесу под Посейдонией.

Их спасло лишь то, что Элак мастерски владел мечом. Его друг решил, что нападение - дело рук наемников принца Гарникора, но Ликон не был в этом уверен. Их противниками были не посейдонские матросы, смуглые и жилистые, а золотоволосые светлокожие гиганты из тех, что населяют северные берега Атлантиды. А вся Атлантида уже много лун с опаской посматривала на Север.

Остров-континент очертаниями напоминал сердце, рассеченное вдоль водяной артерией, тянущейся от большого залива, скорее, даже внутреннего моря, на севере, и до озера, расположенного на самом южном краю, в тридцати милях от прибрежной Посейдонии. Сколько помнили себя люди, на северные берега всегда нападали рыжебородые гиганты, чьи черные галеры приплывали от скованных льдом земель, лежащих за океаном. Корабли называли драконьими лодками, а их команды викингами - морскими пиратами, оставляющими только руины и пепелища там, где их дракары приставали к берегу. В последнее время ходили слухи о большом вторжении с севера. В тавернах у очагов мужчины точили мечи и похвалялись своей смелостью.

Двое людей в этом шумном зале привлекли внимание Ликона. Первый, уродливый и грубый тип, носил мешковатую коричневую рясу - традиционный наряд жрецовдруидов. У него была большая лысая голова и жабье лицо. По слухам, друиды владели тайными силами, а Ликон привык не доверять жрецам.

Кроме друида, его заинтересовал бородатый гигант с искусственно притемненной кожей. Волосы его, пожалуй, тоже были крашеными, поскольку в свете ламп отсвечивали синевой. Ликон провел ладонью по рукояти меча, и холодное прикосновение металла добавило ему смелости. Грохнув кубком о стол, он потребовал еще вина.

- Что это за водянистые помои? - рявкнул он на трактирщика, сухого старичка в испятнанном фартуке. - Это хорошо для женщин или детей. Принеси то, что может пить мужчина, или... или...

Он вдруг успокоился и не закончил своей угрозы.

- Боже, - буркнул он негромко, когда трактирщик удалился. - Что это со мною сталось? Последние недели превратили меня в труса, скоро я начну подпрыгивать при виде тени. Где же Элак?

Он швырнул на стол золотую монету и поднял кубок - далеко не первый. В конце концов беспокойство и страх переродились в нем в воинственность. Ликон заметил, что бородатый гигант разглядывает его.

Он допил вино, отшвырнул кубок и вскочил на ноги, перевернув стол. Смуглые лица гостей повернулись к нему, настороженные глаза сверкнули в свете ламп.

Ликон был весьма проворен, несмотря на свою полноту. Перескочив через стол, он направился к гиганту. Тот не двинулся с места, только отставил кубок.

Толстяк был здорово пьян. Остановившись, он попытался вырвать из ножен меч, но тот застрял, и это значительно снизило впечатление. Однако Ликон не сдавался. С усилием вытащив оружие, он махнул мечом перед лицом гиганта.

- Я - собака? - спросил он, смерив противника враждебным взглядом.

- Это тебе лучше знать, - пожал плечами бородач.

- Вали отсюда, пока я не отрезал тебе уши твоей же игрушкой.

У Ликона перехватило дыхание, но дар речи быстро вернулся к нему.

- Ах ты, глистово отродье! - заорал он. - Вынимай меч. Я вырежу тебе сердце за эти...

Великан быстро огляделся. Он не был напуган, скорее, раздражен, как если бы Ликон помешал каким-то его планам. Однако он встал и потянулся за мечом. Взволновано чмокая, подбежал трактирщик, сжимая в руке тягу для вытаскивания пробок, и замахнулся, целя Ликону в голову. Тот, однако, заметил подозрительное движение, увернулся, повернулся и почувствовал, что рука его немеет от удара. Клинок бородача целил ему прямо в горло.

Что-то отпихнуло Ликона назад, когда острие почти коснулось его кожи. С трудом попытался он восстановить вертикальное положение. Наконец он встал с мечом в- руке, прижавшись спиной к стене, и... замер от удивления.

Элак, наконец-то, вернулся. Это он оттолкнул Ликона, и теперь его клинок мерцал в полутьме, сталкиваясь с мечом чернобородого. Элак рассмеялся, и в глазах его противника появился страх. Трактирщик жался поблизости, не выпуская из рук своего оружия. Ликон торопливо ухватил тяжелую бутыль и разбил об его голову, а когда тот рухнул, обливаясь кровью, стал следить за схваткой.

Великан отступал перед молниеносными атаками Элака. Немногие могли выдержать невероятную быстроту, с которой Элак орудовал своим мечом. Из раны на лбу бородача брызнула кровь.

- Стой! Остановись, Элак! - крикнул он внезапно и опустил меч, открывая горло.

Элак тоже опустил клинок, насмешливая улыбка скользнула по его волчьему лицу.

- С тебя довольно? - спросил он. - Для твоих размеров смелости у тебя маловато.

Гигант возился со шнуровкой своей куртки. Вдруг он вытащил что-то тонкое, черное и бросил в Элака.

Меч свистнул в воздухе, но не достиг цели. В последний момент Элак успел отпрыгнуть; темный предмет промчался мимо него в воздухе и повернул, чтобы избежать меча Ликона. На мгновенье он неподвижно повис в воздухе, и в шумной еще секунду назад таверне воцарилась удивленная тишина.

Это была змея, крылатая змея! Узкое тело, из которого росли два перепончатых крыла, и треугольная голова с парой глаз-бусинок. Существо повисело немного, затем метнулось вниз, быстрое, как стрела.

Затрещали столы и лавки, послышался топот бегущих ног. Еще чуть-чуть, и выпад Ликона пронзил бы его друга, а крылатая змея отлетела невредимая, успев при этом вонзить зубы в плечо Элака. Коричневая кожа куртки потемнела, а в воздухе запахло гнилью.

- Клянусь Бэлом! - охнул Элак. - Я не могу...

И тут, словно из-под земли, перед ним выросла плотная фигура: друид, взметнув вверх могучие руки, собственным телом заслонил его от атаки. Элак хотел отодвинуть его в сторону, но замер, пораженный...

Из поднятых ладоней друида, затмевая желтый свет ламп, вырвались два языка бледного огня. Они поднимались все выше, росли и наконец слетели с ладоней. Крылатая змея закружилась в воздухе, крылья ее дрожали, но огонь неумолимо тянул ее к себе. Мерцающие пальцы пламени беззвучно расходились и сплетались, пока не образовали вокруг нее сферу. Сияние скрыло змею с глаз.

А потом оно быстро угасло, уменьшилось до размеров сверкающей точки и... исчезло. А там, где только что были змея и пламя, не осталось ничего. Только серая пыль медленно оседала на грубые доски пола.

2. ВИКИНГИ В ЦИРЕНЕ

- Да погибнут так все предатели, - сурово произнес друид.

Гигант лежал на разбитом столе, обратив к потолку смуглое бородатое лицо. На лбу его чернея покрытый волдырями кружок обожженной кожи. Прежде чем Элак или Ликон успели двинуться с места, друид склонился над умирающим и дернул его за волосы.

- Кто тебя прислал? - спросил он. Его жабье лицо блестело от пота. Говори, пес, или...

- Пощади! - простонал раненый, и кровь хлынула у него изо рта.

- Я так пощажу тебя, что твоя душа будет с криком бежать сквозь все Девять Адов. Кто тебя прислал?

- Эльф... - прохрипел мужчина. - Он... Друид молча отвернулся. Элак нахмурился, видя, что смерть остекленила наполненные ужасом глаза гиганта.

- Эльф? - повторил он. - Я знаю это имя.

- Должен знать, - буркнул друид. - Может, тебе известно и мое тоже. Я Далан. Идем, на разговоры нет времени. Сейчас здесь будут стражники.

Ликон попятился было, но Элак схватил его за плечо и толкнул следом за друидом.

- Ему можно верить, - прошептал он. - Я уже слышал об этом Далане, и думаю... - губы его скривились в усмешке, - ... думаю, что рядом с ним нам будет спокойнее, чем где-либо еще.

Бледная луна висела над Атлантидой. Прячась в тени, трое мужчин осторожно двигались вдоль набережной. Один раз, когда мимо шел отряд стражи, им пришлось укрыться в воротах. Наконец Далан ввел их в комнату с низким потолком и старательно запер дверь. Сняв с крюка фонарь, он наклонился и поднял люк в полу.

- Это на всякий случай, - объяснил он и поставил фонарь из стол из неструганных досок.

- Все таки думаю, во имя Бэла?! - потребовал объяснений Ликон. Хмель постепенно выветривался из его головы, и он слегка дрожал. С благодарностью он опустился на стул, подставленный друидом. - Ты убил эту бородатую свинью... Крылатые змеи... колдовские огни... Есть тут чего-нибудь выпить?

- Тебе понадобится ясная голова, чтобы понять то, о чем я собираюсь вам рассказать, - ответил Далан. - В этом есть магия, ты прав, а точнее, знания, которых вы не понимаете. Я убил этого предателя с помощью силы, которой мы, друиды, пользуемся уже много веков. Это власть над огнем, ведь именно им я уничтожил посланца Эльфа.

- Эту змею? А кто такой этот Эльф?

Далан угрюмо взглянул на Элака, и тот помрачнел.

- Этот человек ничего не знает? - спросил он. - Ты не говорил ему о Цирене?

Элак покачал головой.

- Расскажи ему сам, Далан

- Цирена? - удивился Ликон. - Самое северное королевство Атлантиды? Я слышал, что там правит король Орандер, но больше ничего не знаю.

- Несколько лет назад Циреной правил король Нориан, - объяснил друид. - У него были два пасынка, Орандер и Зеулас. Зеулас убил короля.

Элак беспокойно шевельнулся.

- Зеулас убил его, - повторил Далан, - в честной схватке. Оба они были спровоцированы. Из-за этого Зеулас, хоть и был старше, отрекся от короны, покинул Цирену и, как бездомный бродяга, отправился странствовать по Атлантиде.

Ликон повернулся и удивленно посмотрел на Элака.

- Клянусь Иштар! Не хочешь ли ты сказать...

- Да, его настоящее имя - Зеулас, - сказал друид. - Его брат, Орандер, правит Циреной. Точнее, правил.

- Викинги? - спросил Элак.

- Да. Они напали на страну, воспользовавшись помощью чародея Эльфа. Он всегда ненавидел твоего брата: тот не позволял ему заниматься магией и приносить в жертву людей. Вот Эльф и заключил договор с викингами. Он обещал, что уничтожит Орандера в обмен на власть и жертвы, потребные ему для занятий некромантией.

- И он?.. - Элак не договорил, но холодное пламя так и полыхнуло в его глазах.

- Он не мог убить Орандера - мои чары были слишком сильны. Однако он пленил его, и теперь армии Цирены остались без вождя. Их предводители ругаются и дерутся между собой, а викинги уничтожают их порознь.

Ликон, уже почти трезвый, страшно выругался,

- Твое королевство, Элак? Твое королевство? И викинги с этим вонючим колдуном правят в нем? Далан! - он встал, слегка покачиваясь. - Завтра мы отправляемся на Север. Нет, еще сегодня ночью. Я перережу горло этому Эльфу, как свинье.

Элак силой усадил его на место.

- Подожди, Далан. Ты хочешь, чтобы я вернулся в Цирену и повел войска против викингов? Друид кивнул.

- За тем я и прибыл. Эльф застал меня врасплох и схватил твоего брата, но если ты отправишься на Север, у Цирены появится вождь, в котором она нуждается. Мои чары помогут тебе.

- Освободить Орандера?

- Да. А потом уничтожить Эльфа и прогнать с Севера захватчиков! Жабье лицо Далана исказилось гневом. - Они оскверняют алтари друидов, вешают наших жрецов на крестах! Воздают почести Локи, Тору и Одину, демонам из самых мрачных бездн Ада! И еще почитают злых богов Эльфа! Клянусь Мидером, - упомянув имя величайшего божества друидов, друид сделал ладонью необычный жест, - ты поедешь! Должен поехать, Зеулас... Элак... или как прикажешь тебя называть.

Элак встал.

- Я поеду! Хоть я и поклялся никогда не возвращаться в Цирену, но сейчас нарушу клятву.

- И я с тобой, - вмешался Ликон. - В лесах тебе пригодится добрый меч. Дорога до Цирены далека.

- Хорошо. - Далан положил Ликону на плечо свою тяжелую руку. - У тебя хватает отваги, и она тебе понадобится. Но мы не поедем через леса. Смотрите... - Он склонился над столом и куском угля набросал примитивную карту. - Мы сейчас здесь, в Посейдонии. Отправимся в глубь суши и через тридцать миль достигнем Центрального Озера, где ждет мой корабль. Потом рекой поплывем на Север, сквозь сердце Атлантиды, до самого Внутреннего Моря, которое граничит с Циреной. Мы будем плыть по течению, да и гребцы мои сильны.

- А когда выступаем? - Ликону не терпелось.

- Завтра на рассвете. Вы останетесь здесь со мной на ночь.

Элак заколебался.

- Далан, возможно, мы больше не вернемся сюда, а я обещал... В общем, есть одна женщина, с которой я должен увидеться сегодня ночью.

- Велия? - спросил Далан. - Жена принца Гарникора? Я думал, она тебе уже надоела. Кстати, что тебя сегодня задержало?

- Ее поцелуи, - честно признался Элак. - Я обещал увидеться с нею, прежде чем покину Посейдонию.

- Стражники... - пробормотал Далан.

- Я смогу обойти их.

- А тот человек, которого я убил сегодня в таверне? А посланец Эльфа? Повторяю тебе, Зеулас или Элак, Эльф боится тебя. Он знает, что я прибыл в Посейдонию только для того, чтобы привести тебя на Север, где ты выступишь против него. Знает он и то, что, если ты погибнешь, викинга не встретят сопротивления и захватят Цирену. Ему служат не только люди с Севера, есть и другие: изменники, ренегаты...

- Я должен повидаться с Велией, - упрямо повторил Элак и направился к двери.

- Стой! - могучая рука Далана вернула его на место. - Не стоит рисковать понапрасну. Отправимся сегодня, а по дороге ты заглянешь к этой девке за поцелуем или двумя. Но глуп ты будешь, если сделаешь это.

- Не в первый раз женщина делает из него глупца, - оскалился Ликон. Но Далан прав: нам лучше немедленно покинуть Посейдонию. В лесу я почувствую себя безопаснее.

Элак пожал плечами. Он подождал, пока друид сотрет со стола карту, а потом все трое вышли в аллею, залитую лунным светом.

Сверкающий белизной дворец принца Гарникора возвышался над Посейдонией. Со всех сторон его окружал лес и только с юго-запада до самого горизонта тянулся океан. Ликон и Далан, прячась в тени ворот, ждали возвращения своего товарища.

Элак проворно перебрался через стену, потом бесшумно проскользнул аллеями цветущего сада до самой беседки под окнами Велии. Он часто проходил этим путем и на сей раз тоже не встретил никаких преград. Принцесса вышла на балкон, едва он тихо позвал ее. Увидев ее, Элак постоял, восхищаясь стройной фигурой, залитой лунным сиянием. Прозрачная одежда мало что скрывала, и Велия казалась янтарной статуей, покрытой тонким муслином. Распущенные золотистые волосы окружали овальное детское лицо, а светлые глаза вопросительно смотрели на него. Элак молча прижал ее к себе.

- Я покидаю Посейдонию, - сказал он наконец. - Но ненадолго.

Она всем телом прильнула к нему.

- Элак, я бы так хотела... поехать с тобой.

- Нет. Ты должна...

- Я поеду. Я не смогу оставаться с Гарникором. Это зверь, Элак, сущий демон. Ты знаешь, что он купил меня у моего отца, и для него я почти невольница. Я... покончила бы с собой, если бы не встретила тебя.

- Не глупи, - проворчал Элак. - Со временем ты привыкнешь к нему. Хотя, клянусь Иштар, его рожей только детей пугать. Ну, ладно...

- По крайней мере, ты откровенен, бродяга, - произнес чей-то голос. И станешь еще откровеннее, когда я привяжу тебя к колесу рядом с этой потаскухой!

Элак отпустил девушку и повернулся, оказавшись лицом к лицу с человеком, который, вынырнув из тени, внезапно появился на балконе. Принц Гарникор обнажил в улыбке пожелтевшие зубы. Редкая седеющая борода окаймляла его лицо. В одеждах из шелка и атласа он выглядел совершенно неестественно: словно большая обезьяна в мантии. Налитые кровью глазки смотрели на Элака из неглубоких глазниц.

- Трусливый пес! - рявкнул принц, поднимая стилет. - Когда я прикончу тебя, твоей рожей можно будет напугать и солдат.

Снизу, из сада, донесся лязг оружия и топот ног.

3. СКВОЗЬ ЧЕРНЫЙ ЛЕС

Принц Гарникор оказался рядом с Элаком прежде, чем тот успел вытащить меч. Элак попытался уклониться от удара, однако почувствовал, как острие стилета распарывает его тело и соскальзывает по ребрам. Он молча схватился с принцем.

Гарникор поднял вверх окровавленный клинок, но Велия схватила его за руку, не давая ударить. Принц попытался вырвать оружие, но девушка наклонилась и вонзила зубы в его волосатую руку. Он выругался, выронил стилет, и тот упал вниз, в сад.

Кто-то карабкался вверх по решетке беседки. Элак выскользнул из захвата Гарникора, мускулистыми руками схватил его под коленями и резко рванул назад и вверх.

Принц перевалился через мраморное ограждение и исчез в зелени. Стражник, сбитый падающим телом принца, громко вскрикнул.

Элак схватил Велию за руку.

- Идем! - бросил он и потащил ее в комнаты. Потом торопливо огляделся. Их никто не поджидал, видимо, принц был один, если не считать людей в саду.

Теперь инициатива перешла к Велии.

- Я знаю дворец, - сказала она. - Здесь есть один выход, о котором Гарникор мог забыть. Если там нет стражи...

Они бежали погруженными в полумрак коридорами, мимо висящих на стенах шкур и мрачных гобеленов, а позади слышались приглушенные звуки погони. Наконец они ворвались в узкий коридор и сбежали по спиральной лестнице вниз...

Элак подскочил к тяжелой железной двери и одним рывком открыл ее. Кто-то преградил ему путь, застигнутый врасплох, но все равно опасный; в лунном свете сверкнули доспехи. Узкий клинок меча вонзился в тело, кровь брызнула из пробитого горла, и стражник, хрипя, осел на землю. Перескочив через тело, они выбежали в сад.

Мечи бросали холодные блики; тени окружили беглецов. Элак заметил Гарникора со страшным окровавленным лицом и висящей рукой. Однако на стороне беглецов была неожиданность, и они без особого труда пробились к воротам. К их удивлению, они были открыты. Элак подтолкнул Велию и обернулся - погоня была совсем рядом.

Внезапно мощные руки схватили его и потащили сквозь ворота. Лязгнуло железо. Между ним и солдатами на мгновение показалась широкая фигура Далана, а потом, безо всякого предупреждения, из земли вырвался огонь. Языки пламени вытягивались и расширялись, заливая проход красным светом. Друид повернулся.

- Это их задержит, - сказал он. - По крайней мере, на время. А теперь быстрее!

Из тени появился Ликон, и все четверо бросились в темноту, чтобы укрыться в ближайшей роще, прежде чем люди Гарникора сообразят воспользоваться луками. Когда они влетели под спасительные деревья, с трудом переведя дыхание, со стороны дворца донесся грозный рев и крики. По склону холма стекал сверкающий поток вооруженных людей.

- У замка много ворот, - заметил Элак. - Что теперь? Драться или бежать?

- Бежать, - посоветовал Ликон. - Я останусь здесь и задержу их хотя бы на минуту. Вы можете...

- Идемте, - прошептал друид. - Я знаю лес. Идите за мной, и нас никогда не найдут. Ты тоже, Ликон.

Они побежали. Несмотря на свою мощную фигуру, Далан тенью скользил между деревьями, используя для укрытия каждый куст. Наконец звуки погони стихли вдали; только тогда он остановился и вытер пот с уродливого лица.

- Ни один враг не догонит друида в лесу, - заявил он. - Если понадобится, наши чары заставят даже деревья выступить против врага.

- Ну что ж, - проворчал Элак. - Видно, мы не без причины впутались в эту историю. Велия пойдет с нами. Я не могу оставить ее - Гарникор живьем сдерет с нее кожу.

Девушка придвинулась ближе, и Элак обнял ее стройную талию.

- Прекрасно, - сказал Ликон, окидывая ее взглядом. - Мой меч к твоим услугам, госпожа.

Велия поблагодарила его взглядом, и Ликон словно бы вырос. Зато лицо Элака не выражало особой сердечности.

- Идем же, - сказал он. - Нас ждет долгая дорога, прежде чем мы доберемся до Центрального Озера и твоего корабля, Далан.

Друид кивнул и двинулся первым. Остальные шли за ним сквозь залитый лунным светом лес...

Луна вскоре зашла, но Далан уверенно вел их даже при слабом свете звезд. Из темноты доносились странные голоса, крики птиц и шелест листьев. Раз земля задрожала от поступи какого-то огромного зверя, прошедшего мимо, а затем Элак пронзил мечом паука размером с ладонь, который плевался ядом на десять футов вокруг, пока не издох.

К рассвету они добрались до Центрального Озера - холодного голубого зеркала, чьих глубин никто и никогда не измерил. По поверхности тянулись полосы аквамаринового, сапфирового и темно-голубого цвета, а неподалеку от берега покачивалась на якоре длинная галера со свернутыми парусами.

Песок скрипел под их ногами, когда они припустили к воде. Далан крикнул, сложив ладони рупором, и с корабля спустили небольшую лодку.

- Дошли, наконец, - с облегчением выдохнул Ликон. - О, мои бедные ноги.

Он сел и принялся осторожно массировать икры. Свои сандалии он отдал Велии, чье воздушное одеяние повисло лохмотьями, разодранное ветвями и колючками. Девушка скинув обувь, сбросила остатки одежды и вбежала в озеро, смеясь: прохладная вода ласкала ее усталое тело.

Ликон с завистью смотрел на нее.

- Я бы тоже искупался, - сказал он, - но времени нет. Впрочем, пары ведер на борту вполне хватит. А вот и лодка.

На веслах сидели двое мужчин. Далан торопливо приветствовал их и забрался в лодку; его коричневая ряса развевалась по ветру. Остальные последовали за ним; Ликон, Элак и Велия, отказавшаяся от попыток привести в порядок свой наряд и удовлетворившаяся короткой юбочкой.

- Можно плавать вдоль берега, - предостерег ее друид, - но не дальше, где вода глубока. Это озеро доходит, наверное, до самого Ада, а там живут демоны.

Ликон с любопытством огляделся, а потом, явно разочарованный тем, что ни один демон так и не появился, принялся полировать свой меч.

Под палубой галеры ждали крепкие гребцы. Они не были невольниками, и их не приковывали к веслам. Еще поднимаясь на борт, Далан отдал приказ; его дисциплинированные люди мгновенно заняли места и схватили весла. Высокий мужчина поднялся на помост, махнул рукой и крикнул.

Весла опустились, рассекая голубые воды Центрального Озера, и галера понеслась на Север.

На Север, к Цирене!

4. МОЩЬ ЧАРОДЕЯ

Весла в сильных руках толкали галеру к Северу, туда, где берега озера сходились в реку, рассекающую сердце Атлантиды, мчащуюся между гранитными кручами, широко разливающуюся среди солнечных равнин, все быстрее и быстрее текущую в сторону Внутреннего Моря и Цирены. Дни путешествия казались Элаку и Велии самой счастливой порой их жизни. Ликон делил свое время между пьянством и спорами с надсмотрщиком о навигации, о которой не имел ни малейшего понятия. Только над Даланом словно нависла тень, густеющая по мере того, как они двигались на север. Поднятые паруса висели без толку, несмотря на то, что на юге каждую ночь собирались грозовые тучи. Наконец друид позвал Элака к себе в каюту.

- Эльф наводит чары, - угрюмо сообщил он. - Да и принц Гарникор не отказался от погони. Он плывет за нами, и заклятия Эльфа помогают ему.

Элак просто свистнул.

- Это плохо. Откуда ты знаешь?

Далан снял с подставки черную ткань, и в каюте вспыхнул свет, отраженный от хрустального шара размером с человеческую голову.

- Смотри, - сказал друид. - Я узнал об этом несколько дней назад.

Поначалу Элак видел только прозрачный кристалл, который постепенно, очень медленно заполнялся туманом. Перед его глазами промелькнули яркие узоры, сложившиеся затем в изображение: галера с парусами, полными ветра, несущаяся между берегами, которые - это он хорошо помнил - они миновали только вчера. Элак поднял голову.

- Ветер? Но ведь наши паруса...

- Штиль следует за нашей галерой, но корабль Гарникора подгоняют чары Эльфа. Впрочем, мы уже почти во Внутреннем Море и... Подожди-ка!

В кристалле что-то происходило. Отчетливо видимый образ задрожал, пошел волнами, словно отражение в воде, затуманился, расплылся и изменился... В сфере появилось лицо юноши, округлое, словно бы детское. На Элака смотрели невинные голубые глаза, мягкие светлые волосы спадали на плечи. Несмотря на открытость этого спокойного взгляда, он ощущал убийственное зло, таившееся в голубизне глаз, черную угрозу, вовсе не подходящую к этому прекрасному лицу.

- О Мидер! - воскликнул друид. - Это Эльф, он смотрит на нас. Он...

Юноша приоткрыл в улыбке алые губы. Далан приблизил лицо к кристаллу.

- Эльф! - крикнул он. - Слушай! Слушай меня, ты, вонючее дьявольское отродье! Вся твоя гнусная магия не сможет оттолкнуть меня от Цирены... ни меня, ни человека, которого я везу с собой! Передай это Гатраму! Пусть молится своим Одину и Тору, а я втопчу их лица в землю так, как втаптываю твое!

Он продолжал неутомимо, яростно и страшно проклинать чародея, а Элак зачарованно смотрел на него. С лица Эльфа не сходила улыбка. Кристалл потемнел, подернулся туманом и снова стал прозрачным, прежде чем Далан завершил свою тираду. Он вытер вспотевшее лицо.

- Ну, теперь ты видел Эльфа. Первый раз, верно? Элак кивнул.

- И что ты думаешь о нем?

- Я... Это он держит в плену моего брата?

- Да, Орандер у него. А Гатрам, король викингов, делает все, что он ему скажет. Тебе предстоит схватиться с Гатрамом, Элак, а мне - с Эльфом. А галера Гарникора быстро приближается.

- Не понимаю, чего ты боишься, - удивился Элак.

- Твоя сила...

- Она имеет пределы. К тому же, один Мидер знает, какие заклятия помогают Гарникору. Видишь эту бурю?

- Он махнул рукой в сторону окна. С юга надвигались темные тучи. Там все ветры Ада... И все-таки наши паруса висят, словно в мертвый штиль. Смотри. Он указал на север.

- Видишь эту далекую землю? Это остров Кренос, лучше обойти его стороной. Дорога к Цирене лежит мимо него, но, думаю, Гарникор догонит нас раньше.

Далан оказался прав. Длинная галера принца мчалась впереди бури, и возле южного мыса Креноса корабли встретились.

- Одно хорошо, - заметил Далан, раздавая гребцам оружие. - У них на веслах невольники, а у нас - свободные люди и к тому же воины. Они с Цирены и не запросят пощады. Зато у нас нет солдат, а у Гарникора есть.

- Это моя вина, - хмуро произнес Элак. - Если бы я не потащил принца по своему следу...

- Забудь об этом, - Ликон выкатился из-под палубы с мечом в руке, распространяя вокруг сильный спиртной, запах. - Мы повесим этого пса за ноги на его собственной мачте. А кроме того, клянусь Иштар, за такую девушку стоит подраться!

Велия, выглядевшая в просторной тунике стройным юношей, весело рассмеялась.

- Спасибо, Ликон. По крайней мере, мне не придется возвращаться к Гарникору. Здесь можно погибнуть многими способами... и быстро.

- Не думай об этом, - вмешался Элак. - Хотя, возможно, ты права. Трудно радоваться жизни, когда с тебя сдерут кожу. А это любимая пытка принца.

Небо потемнело, налетел ветер. Команда, все с мечами на поясах, склонилась над веслами. На корабле Гарникора спустили парус, но двойной ряд весел быстро гнал галеру вперед.

- Они идут на таран, - буркнул Далан. - Но для этой игры нужны два игрока. Приготовиться.

Перекрывая рев ветра, он отдал команду. Весла поднялись, корабль повернулся, стрингеры затрещали и застонали, когда обе галеры почти столкнулись носами.

- Весла вверх! - рявкнул Далан. - Бросай крюки!

Он собирался обездвижить галеру Гарникора, ломая один ряд ее весел, но опоздал. Дюжина крюков взлетела в воздух, цепи натянулись, соединяя корабли, и через борт хлынула орущая волна жаждущих крови воинов.

- Иди в каюту, - приказал Элак Велии, но она не послушалась. С мечом в руке девушка спокойно стояла рядом с ним, по бокам ее заняли места Ликон и Далан. Гребцы схватились за оружие и встретили нападающих. Ослепительно заблестели клинки.

- Останься здесь, Ликон, - приказал Элак другу. - Охраняй Велию.

И он прыгнул в гущу схватки. Пролетело несколько стрел, но галера раскачивалась и ныряла на волне, не позволяя точно прицелиться. Ветер дул все сильнее, небо темнело все больше.

- Элак, берегись! - донесся крик Ликона.

Элак увернулся от удара, нанесенного словно ниоткуда, и увидел оскаленное, смуглое лицо. Меч его ослепительно сверкнул, метнулся вперед, и враг рухнул на палубу, плюясь кровью. Элак заметил Гарникора, тот, яростно ругаясь, пробивался к нему.

Оба корабля раскачивались на волнах. Краем глаза Элак заметил вспышку огня - это вступил в сражение Далан, и чары перевесили чашу весов в его пользу. Люди способны противостоять холодной стали, но не пламени, которое безумствует в воздухе, оставляя за собой обожженные трупы. Схватка сместилась к бортам, а затем еще дальше, на галеру Гарникора. Там же оказались принц с Элаком, который вдруг услышал торжествующий рев Далана и возглас Велии...

Катастрофа пришла внезапно: удар дикого, ледяного ветра, обрушился на корабли, оторвал их друг от друга и швырнул на обезумевшую воду. Элак увидел галеру Далана, уходившую все дальше, услышал радостный вопль Гарникора и заметил, что принц бросается к нему. Он напряг мышцы, прыгнул и только в воздухе понял, что расстояние слишком велико.

Соленая вода ворвалась ему в ноздри, он задыхался. Отчаянно стискивая меч, он камнем пошел на дно. Потом с трудом поплыл вверх, в сторону смутного зеленого света. Ему удалось не захлебнуться, он ухватился за обломок весла и удержался на поверхности среди беснующихся волн. Однако темнота в конце концов захлестнула его, и он оказался среди теней.

Тени эти язвительно шептали что-то - расплывчатые фигуры с голубыми глазами Эльфа, мчавшиеся куда-то по своим непонятным делам... призрачные видения, необычайные и удивительные... и лица Велии, Ликона и Далана, обеспокоенные и испуганные. Они искали его, он знал это и пытался послать им весточку, но тут мысли развеялись и исчезли...

5. ЖИТЕЛИ ОСТРОВА

Он приходил в себя постепенно, чувствуя в груди тупую боль. С трудом подняв веки, Элак увидел тучи, клубящиеся на сером небе. Недалеко волны с тихим шумом лизали песок. Он попытался сесть и обнаружил, что у него связаны руки.

Элак осмотрелся. Его окружали высокие обрывы, призраками нависавшие со всех сторон. Только доступ к морю был открыт. Какое-то движение привлекло его внимание к каменной стене, вздымавшейся в двадцати футах за ним. В ней была узкая щель, из нее только что вышел человек.

Элак невольно вздрогнул - перед ним стоял пикт, представитель почти легендарной расы, владевшей этой землей так много веков назад, что ныне само их существование было почти полностью забыто. Белые люди с востока сражались с пиктами и убивали их без жалости. Здесь, на острове Кренос, жили, вероятно, последние остатки этого народа.

Мужчина был темнокожим, очень низким - всего пять футов роста - и совершенно безволосым. Даже веки, прикрывающие бледные глаза, были лишены ресниц. Одежда его состояла из одной набедренной повязки, а под гладкой кожей перекатывались мощные мускулы. Черты лица его напоминали животное, и Элак вспомнил легенды, утверждавшие, что пикты были переходной стадией от животного к человеку и обладали способностями, утраченными на высших ступенях эволюции.

Держа в руке нож, пикт склонился над пленником. Голос его был низким и горловым, так что Элак с трудом понимал слова.

- Вставай, чужеземец. Медленно.

Элак с некоторым усилием поднялся, стараясь не совершать резких движений. С сожалением заметил он, что его меч пропал, а ноги тоже связаны ремнем.

Пикт толкнул его в сторону прохода в скале. Тот становился все уже, так что широкие плечи Элака то и дело задевали за стены. Потом, когда они начали спускаться вниз, проход вновь расширился. Элак прикинул, не стоит ли напасть на конвоира, но связанный и без оружия он мог только погибнуть. Скоро он почувствовал под ногами невидимые в темноте ступени.

- Осторожно, - послышался хриплый голос пикта. - Не очень быстро.

Элак послушно замедлил шаги. Впереди показался свет, проход расширился, и он увидел высеченный в камне коридор.

В нем было двести футов длины, а освещали его бронзовые лампы, горевшие в нишах. С одной стороны монотонность серого камня нарушал ряд железных дверей с зарешеченными окошками, с другой был лишь грубо обработанный камень. Элак остановился.

Нож пикта коснулся кожи на затылке пленника. Элак обернулся и увидел еще двух карликов, с мечами длиннее их самих, стоявших за спиной первого. Все трое были одинаково безволосы и темнокожи.

Подталкивая, его погнали по коридору. За железными дверями он видел пленников-атлантов, иные были в кожаных куртках и доспехах, а иные и вовсе голые.

Обращенные к нему лица выражали сильный страх, никто не смел заговорить громко. Люди шепотом проклинали пиктов, а те только усмехались. Злобная радость сверкала в их холодных глазах.

В конце туннеля они остановились. Первый пикт взмахнул рукой, один из его спутников поднял большой железный брус, и Элака втолкнули в камеру.

Лязгнул металл - брус опустился на место. Высеченная в камне камера была пуста, но в противоположной стене находилась еще одна дверь - гладкая железная плита.

Пикты неторопливо удалялись по коридору, а железная плита очень медленно начала отклоняться внутрь.

Через возникшее отверстие в камеру вполз какой-то человек. Рваная одежда прикрывала его исхудавшее тело, спутанные золотистые волосы обрамляли лицо. Пустые глаза были печальны, а с искривленных губ стекала струйка слюны. Дверь за спиной чужака беззвучно закрылась. Элак бросился вперед, но успел увидеть лишь отрезок мрачного коридора и ничего больше.

Мужчина скорчился в углу, он дрожал и тихо постанывал. Элак пригляделся к нему.

- Кто ты? - спросил он. - Ты меня понимаешь?

- Да... да, понимаю. Тень забрала Халфгара, моего сына. Тень в бассейне...

Отчаяние и страх исказили бородатое лицо. Элак глянул в сторону двери, закрывшейся таинственным образом. В чем тут дело с этой... тенью?

Мужчина печально смотрел на Элака.

- Маг Эльф отдал меня пиктам. Мой сын Халфгар попал сюда вместе со мной, потому что сражался с людьми Эльфа. Они...

Элак наклонился над ним.

- Эльф? Значит, эти карлики, пикты, его знают?

- Да. Они служат ему. Учат его чарам, а взамен он дает им сильных мужчин, которых которых они приносят в жертву своим богам. Веками живут они на Креносе и поклоняются... - голос чужака упал до неразборчивого шепота, в глазах сверкнуло безумие. - Тень забрала моего сына. Дверь открылась, и я вошел в коридор, где был бассейн. На воду падала тень. Она бросилась ко мне, а когда я попятился, коснулась. Она не была голодна, ведь она только что поглотила моего сына... забрала его, пока я спал... Есть двери, которые нельзя открывать...

Шепот стих, глаза мужчины расширились. Он вскочил на ноги, обломанными ногтями разрывая себе грудь, выдирая из нее полосы кожи и мяса. Страшный, сверлящий уши крик эхом отразился от стен камеры. Потом мужчина безвольным комком упал в углу камеры. Бородатое лицо смотрело вверх невидящими глазами, и Элак понял, что он мертв.

Услышав тихий шелест, он оглянулся. Медленно, очень медленно открывалась железная дверь. Со стороны Неведомого, ждущего по ту сторону прохода, сочился в камеру туманный, серый свет.

Послышался плеск воды...

Черная галера Далана лежала, выброшенная на берег острова Кренос, искалеченная бурей. Ветер, швырнувший корабль на песок, погнал судно Гарникора на север, и оно исчезло за горизонтом. Гребцы принялись заделывать щели в корпусе и устранять повреждения, а Далан в своей каюте склонился над хрустальной сферой. Глубокие морщинь! избороздили его лоб. Велия и Ликон стояли рядом и, вглядываясь в сферу, следили за образами, мелькавшими в ее глубине.

- Чары Эльфа могущественны, - проворчал друид.

- Он противостоит мне на каждом шагу, и все-таки...

- Элак жив? - с беспокойством спросила Велия. - Почему ты не хочешь сказать мне?

- Потому что сам не знаю. Тише, девушка. Заклятия Эльфа сталкиваются с моими, и я ничего не вижу... пока.

Он снова заглянул в поблескивающий шар. Ликон пожал руку девушки, стараясь ободрить ее.

Вдруг Далан облегченно вздохнул.

- Наконец-то! Он жив, видите?

В кристалле появился образ, маленькое изображение пляжа, окруженного скалами. Под одной из них лежал человек, связанный и без сознания.

- Хвала Иштар! - воскликнул Ликон. - Это далеко? Я пойду за ним.

- Подожди! - оборвал его друид. - Я знаю это место. Союзники Эльфа, пикты, устроили там подземное святилище и... Смотрите!

Велия тихо вскрикнула. В кристалле что-то шевельнулось: какой-то карлик появился из щели в Скале и подошел к распростертому на леске Элаку. Они молча смотрели, как тот подталкивает пленника, заставляя встать, а затем уводит во тьму. На мгновенье глубокая чернота заполнила шар, потом он посветлел, показав длинный коридор, высеченный в камне. Трое темнокожих карликов подталкивали Элака вперед.

- О Мидер! - мертвым голосом пробормотал Далан.

- Он в святилище и, значит, должен быть принесен в жертву...

- Ни за что, пока я жив! - рявкнул Ликон. - Далеко до этого капища? Команда вооружена и умеет пользоваться оружием. Говори, куда идти, Далан, на север или на юг? - Он стоял в дверях и с грозной улыбкой поглаживал рукоять меча. - Я перережу всех этих дьяволов.

- Хорошо. Иди на юг, Ликон, и как можно быстрее. Ты узнаешь место?

- Узнаю. Далеко до него?

- Полчаса ходьбы, если поторопитесь. - Друид оглянулся на сферу. - Я останусь здесь. Ты должен победить пиктов, а мое дело - Эльф. И... Внезапно его большие ладони схватили кристалл. - Поспеши, Ликон. Элак в опасности... в смертельной опасности!

Ликон толкнул дверь и выскочил на палубу, его пронзительный голос нарушил тишину утра. Матросы вскочили на ноги, отбросили весла и молотки, похватали мечи и топоры и через борт спрыгнули на песок. Подгоняемые проклятиями Ликона, они со всех ног помчались на юг.

Вместе с ними, не отставая от Ликона, бежала Велия. В ее глазах горела жажда сражения, грозная улыбка кривила губы. Они бежали так быстро, что добрались к пляжу еще до того, как минули полчаса. Ликон узнал щель в камне и остановил людей, сам выйдя вперед.

Он испытывал странное беспокойство, когда с обнаженным мечом в руке ступил в темноту, стараясь что-нибудь увидеть в ней. Что-то шевельнулось там, и он рубанул мечом врага, которого скорее почувствовал, чем заметил. Сталь оцарапала, ему бедро, но его клинок рассек тело и заскрежетал по кости. Раздался писклявый, почти нечеловеческий вопль. Охваченный яростью, Ликон бил снова и снова, прокладывая дорогу сквозь мягкие тела, падавшие под его ударами.

Матросы, ведомые Велией, ворвались в святилище, и пикты, таившиеся в темноте, накинулись на них, воя от ярости. Все смешались в безумии битвы, хаосе криков, проклятий и стонов умирающих. Наконец Ликон пробился; пикты, словно крысы, разбегались от ударов его меча.

Перед ним открылся слабо освещенный коридор с рядом зарешеченных дверей с одной стороны. Ликон зарубил карлика, бросившегося на него с ножом, остальных, еще живых, оставил Велии и команде, а сам побежал по туннелю, заглядывая по пути в камеры. Узники умоляюще вытягивали руки, прося освободить, но Элака среди них не было.

Дверь в конце коридора была открыта, и Ликон перескочил через порог, оказавшись в пустой камере с приоткрытой железной дверью напротив входа. Он двинулся в ту сторону; красные капли крови стекали с клинка на камень пола.

Где-то рядом тихо плескалась вода...

6. НОЧЬ БОГОВ

Элак переступил порог и оказался в узком коридоре, залитом серым светом. Перед ним раскинулась волнующаяся, искрящаяся в холодном сиянии поверхность воды.

Внезапно послышался голос Далана, тихий, доносящийся словно из воздуха:

- Элак! Элак!

- Далан! Где ты? - прошептал он и огляделся, но увидел только голые стены.

- Нет времени, Элак, - голос друида зазвучал резко. - Тень приближается, когда мы говорим. Прыгай в бассейн и сразу же ныряй. В конце коридора...

Элак еще колебался.

- Но где ты?

- Нет времени для разговоров. Торопись...

Страх в голосе Далана заставил Элака действовать. Он рысью пробежал по коридору и остановился на краю квадратного бассейна. Тот выглядел не слишком-то грозно, так же как и заполняющая его зеленоватая вода. Однако под ней таилась угроза. А на поверхность легла Тень.

Тень человека, отбрасываемая... пустотой! Необъяснимым образом он видел на поверхности воды непрозрачный силуэт, темневший по мере того, как бледнело слабое свечение в коридоре.

- Берегись, Элак! - предупредил его голос Далана.

Элак обернулся и увидел темнокожего карлика. Тот был уже совсем рядом, бледные глаза пылали на яростном зверином лице. В руке он сжимал нож.

Они схватились на краю бассейна и, сцепившись, повалились на пол. Скользкое тело пикта змеей извивалось в руках Элака. Сталь царапнула камень. Пальцы Элака безжалостно стискивали руку, державшую стилет, а карлик резким рывком направил клинок вниз, коснувшись острием груди противника. Изрыгая проклятия, они перекатились и... рухнули в пустоту.

Бассейн поглотил их, втянул в ледяную, как полярные моря, бирюзово-голубую воду. Элак видел лишь эту всеобъемлющую голубизну. Он погружался, задыхаясь без воздуха, и боролся с тревогой, мешавшей думать. Неужели у этого бассейна нет дна?

Сапфировый оттенок сменился глубоким индиго, пенящимся перед его глазами самыми фантастическими узорами. Элак понял, что вокруг него не вода - будь так, он утонул бы еще несколько минут назад. Он чувствовал все более быстрое течение, и вдруг страшный холод ворвался в глубь его разума. Вокруг все резко изменилось.

Он втянул в легкие воздух, затхлый и мертвый, словно им давным-давно передышали, и все-таки удивительно бодрящий. Расплывчатые мерцающие тени кружились вокруг, а затем из темноты выплыло смуглое лицо пикта, похожее на маску демона.

Бледные глаза грозно уставились на него, стилет опустился и вонзился в землю, когда Элак перекатился на бок. Он попытался схватить руку карлика, промахнулся, бросился на него и повалил на землю своей тяжестью. Однако так и не сумел обездвижить мускулистое, скользкое тело.

Пикт вскочил на ноги, оскалил зубы. Элак ударил его лбом в лицо, почувствовал кровь, заливающую глаза, и стряхнул с век красные капли.

Потом он отпустил ладонь карлика, поднял руки и схватил его за горло своими жилистыми ладонями, привыкшими к мечу и топору. Острие ножа скользнуло по его груди, однако пикт ударил слишком поздно.

Узкие пальцы Элака сомкнулись на скользкой шее, сквозь кожу проступили жилы, толстые, как канаты. Раздался тихий треск, и крик агонии замер в горле врага, не успев прорваться наружу.

Бледные глаза остекленели, тело безвольно повисло.

Элак разогнулся и удивленно посмотрел по сторонам.

То, что он увидел, не было земным пейзажем. Изменчивые тусклые комбинации цветов кружились вокруг, сплетаясь в холодном воздухе. Это напоминало тени деревьев, нарисованные солнцем на белой скале, дрожащие арабески танцующих на ветру листьев. Однако необычайные тени существовали не только на глинистой почве под его ногами, они были везде. Одинокий стоял он среди фантастических переплетений мрачных теней.

Танцующие бесцветные тени... Но вправду ли бесцветные? Пожалуй, ему никогда не узнать цвета гротескного переплетения, опутывающего его паутиной магии. Хотя разум говорил ему, что он видит краски, глаза утверждали, что все не так.

Внезапно опустилась тьма и поглотила его. Послышались шаги, они быстро приближались. С чудовищным грохотом циклопических ног что-то прошагало мимо, и гром этой поступи потряс равнину. Не было слышно ничего, кроме титанических шагов.

Потом шаги стихли вдали, тьма рассеялась. Вновь в воздухе закружились мерцающие тени, вновь они стали черными.

Элак услышал шум крыльев. Что-то летело очень высоко, стеная жалобно и протяжно. Это походило на крик потерянной души, бредущей сквозь вечную ночь. Элак почувствовал гнетущий страх, угрозу большую, чем можно себе представить, какую испытываешь лишь перед чем-то настолько чуждым, что тело само съеживается и инстинктивно дрожит. Он знал, что оказался там, где человеку быть нельзя.

- Элак...

Словно откуда-то издалека донеслись тихие слова... голос Далана. Элак прошептал имя друида, и вновь услышал далекий голос:

- Ты попал в опасное место, Элак, но ты еще жив. Кристалл говорит мне, что люди Ликона добивают последних пиктов... Ты очень далеко, Элак, но я спешу к тебе, и Мидер помогает мне.

Снова тьма и удары крыльев. Страшная сила сотрясла тело Элака, словно копье, разбивающееся о щит, и исчезла, а темнота прояснилась, снова явив ползающие тени.

- Ты оказался среди богов, Элак, - донесся шепот Далана. - Ты уже не в Атлантиде, даже не на Земле. Ты попал в далекую страну, к тем, кого поглотила Тень, к богам. Но не к богам Атлантиды или викингов, а к богам мертвых. Вокруг тебя бродят те, чьи тела не похожи на наши, а жизнь чужда нашей жизни. Я иду, Элак...

Сладко и пронзительно прозвучала во тьме струна арфы. Голос Далана растаял вдали, а инструмент вновь зарыдал. Мелодичная музыка стала громче, это была песнь, слова которой - Элак не сомневался в этом - были сложены не на земном языке.

- Элак! - воскликнул друид, удивленный и испуганный. - Магия Эльфа превосходит мои чары. Он...

На мгновенье стало тихо, а потом прозвучал мягкий голос:

- Далан, - прошептал он. - Далан и Элак... мои враги. Теперь ты умрешь, Элак, потому что друид не сможет прийти тебе на помощь. Сила моей арфы остановит его.

Голос Далана очень тихо произнес имя Элака, потом еще раз и наконец умолк. Тени плавали в сером воздухе. Элак машинально потянулся к поясу, но не нашел оружия. Тогда он склонился и вырвал нож из закоченевших пальцев пикта. Он чувствовал, как его охватывает отчаяние. Как он может бороться с Эльфом, одинокий в этом затерянном аду, и без помощи Далана?

- Твоя гибель близка, - прошептал Эльф, и струна арфы издала таинственный, полный сладости звук. - Ты жив, Элак, а в Рагнареке нет жизни. Есть только мертвые боги и пыль человеческих душ.

Тени замедлили свой танец и остановились. Арфа Эльфа умолкла, воцарилась абсолютная тишина.

И тогда, далекая и большая, вздымаясь высоко над горизонтом, в воздухе начала формироваться Тень. Она имела человеческие очертания, но от ее мрачного ядра веяло такой угрозой, что Элак отчаянно стиснул пальцы на рукояти ножа. Он задрожал от страха, который охватывает душу человека, когда та оказывается лицом к лицу с Неизвестным.

7. СОЛОНАЛА И МИДЕР

Что-то зашелестело сзади, и Элак быстро обернулся, поднимая нож. Однако то, что он увидел, заставило его замереть. Даже в сером полумраке он ощутил нечто фантастическое в той фигуре, что появилась из тени. Однако та приветствовала его дружеским жестом, а потом посмотрела туда, где над горизонтом мрачнела и разрасталась Тень. Быстро склонившись над убитым пиктом, фигура шевельнула смуглыми руками... и карлик дрогнул, поднялся и застыл, как кукла.

Он был мертв, в этом Элак не сомневался. Лысая голова безвольно клонилась к поникшему плечу. Элак не видел его лица, но интуиция подсказывала ему, что искра жизни не вспыхнула в пустых глазах. Холодок пробежал у него по спине.

Пикт повернулся, качнулся и побежал туда, где ждала черная громада Тени. Элак почувствовал, как мягкая ладонь скользнула ему в руку, посмотрел вниз и увидел бледное лицо девушки, внимательно разглядывающей его.

Она потянула его за собой, и он повиновался ей с вымученной улыбкой. В конце концов, что могло быть хуже, чем этот ад? Они Шли, а вокруг них кружились тени. Наконец тихий голос произнес:

- Пожалуй, теперь мы в безопасности.

- Ты знаешь язык Атлантиды? - удивился он, и девушка засмеялась в ответ.

- Я говорю на собственном языке. Здесь все едины. Как Тень приходит к каждому в ином виде, и все-таки является одним и тем же, так и все языки звучат здесь одинаково. Мир, где я жила, далеко отсюда. Как твое имя?

- Элак. А как же Тень?

- Она исчезла. Видишь?

Он оглянулся через плечо, но не заметил ничего, кроме танцующих цветных бликов.

- Я оживила мертвое существо, - продолжала невидимая в темноте девушка, - и послала его Тени, чтобы мы могли бежать, пока Она насыщается. На какое-то время мы в безопасности, Элак.

Девушка умолкла. Когда темнота рассеялась, они оказались перед входом в пещеру, открывшимся в стене вала, уходящего вверх и исчезающего в тумане. Бесформенный плоский камень прикрывал вход. Они вошли, и спутница Элака ускорила шаги.

- Идем, - поторопила она. - Нужно укрыться здесь, хотя бы на время.

Однако Элак схватил и стиснул ее плечи пальцами, удивление придало ему сил. Только теперь он заметил, что спутница его не принадлежит ни к одной из земных рас.

Девушка-сатир! Девушка-фавн, стройная, белая и чистая, как холодный мрамор, с округлыми грудями и рыжевато-золотистыми волосами, мягкими волнами спадающими на гладкие плечи. До пояса она была человеком, однако ниже всякое сходство с людьми кончалось и начиналась чистая небывальщина.

Ее ноги, поросшие золотистой шерстью, были изогнуты, как у животного, но не на манер неуклюжих копыт козла, а скорее, как ноги грациозной лани, кончающиеся маленькими копытцами, которые золотисто поблескивали в слабом свете. Лицо, несмотря на классическую красоту, было не менее необычно. Ни одна из земных девушек не имела золотых глаз, похожих на два озерка расплавленного металла, без белков и зрачков, которые, подобно кошачьим, не мигая всматривались в Элака. Формой лица она тоже неуловимо напоминала кошку. Девушка улыбнулась.

- Я кажусь тебе необычной? - спросила она. - Ты тоже необычен, Элак. Но ведь существует еще множество миров, кроме твоего.

- Похоже на то. Клянусь Бэлом, это, должно быть, просто безумный сон!

Она подтолкнула его в глубь пещеры. Слабый свет обшаривал уголки, фиолетовую парчу, которая скрывала камень стен. На полу лежали подушки.

- Меня зовут Солонала, - представилась девушкафавн, грациозно усаживаясь в маленькое гнездышко из мягких подушек. - Тебя тоже привели сюда чары Эльфа?

Элак не ответил, зачарованно глядя на ее удивительные ноги. Солонала тоже взглянула на них, улыбнулась и тихонько стукнула копытцами.

- Мы созданы по разным образцам. Элак кивнул.

- Да, хотя... Эльф, ты сказала? Ты его знаешь?

- Да, я знаю его и боролась с ним. Страна, которой я когда-то владела, лежит далеко отсюда и далеко от твоей земли. Однако мощь Эльфа позволяет ему путешествовать между мирами. Когда он явился в мой, я увидела в нем зло и попыталась его уничтожить. Но он оказался сильнее.

Она пожала стройными плечами.

- Так я попала сюда, точнее, Эльф прогнал меня. Он не мог меня убить, потому что я не человек и разложение, которое однажды уничтожит твое тело, не может коснуться меня. Однако он запер меня в этой стране, где рано или поздно меня поглотит Тень...

- А что такое эта Тень?

Блестящие золотые глаза взглянули на Элака.

- Ты видел ее как тень человека, правда? Человека, подобного тебе. А я видела ее как тень Солоналы. Каждое существо видит в Тени свою собственную... потому что так оно и есть. Это окончательная смерть и уничтожение. Это место - ее жилище, но она может проникать и в другие миры. Если будут открыты ворота. Ворота, подобные бассейну в подземном святилище пиктов.

- Именно здесь пребывают мертвые боги, - голос ее понизился до шепота. - Ты должен был слышать их, Элак. Когда они приходят, всегда наступает тьма, ибо они бродят по этой затерянной стране одинокие, среди вечной ночи.

В тишине прозвучал мягкий, бесконечно далекий звук, словно тронули струну арфы. Он ворвался в разум Элака, и он, почти не отдавая себе отчета в том, что услышал его, почувствовал неодолимую сонливость. Солонала настороженно поглядывала на него своими золотыми глазами.

- Я чувствую магию, - прошептала она.

Голос арфы продолжал звучать, окутывая Элака дымкой сна. Погружаясь в дрему, он еще увидел, как склонилось над ним удивленное личико Солоналы... а потом все пропало.

Элак спал. Он вновь находился в каюте черной галеры, где Далан смотрел в свой хрустальный шар. Внутри шара расцвел огонь, и он все рос, поднимался, пока не повис над блестящей лысиной друида.

Пурпурный кончик пламени изогнулся вниз, превратился в мерцающую розу огня, он покачивался и дрожал, подвешенный в воздухе. Далан молился.

- Выслушай меня, Мидер, Бог Друидов, Владыка Пламени. Пусть длань твоя защитит этого человека от Тени...

Тихий голос арфы рассеял видение. Как в тумане Элак увидел лицо Солоналы с приоткрытыми губами, расплывающееся в серебристых испарениях.

И вновь арфа ударила своим колдовским шепотом в сонный разум Элака... Арфа Эльфа, источающая смертельную магию!

- Элак! - Это был голос Далана.

Гневно зазвенела арфа, но крик перекрыл ее звук.

- Элак! Помоги, Мидер... Элак, услышь меня!

Элак окончательно проснулся, рука его потянулась к ножу на поясе. Откуда-то снаружи доносился тихий голос. Встав, он бесшумно направился к выходу и остановился, широко раскрыв глаза от удивления. На плоском камне перед пещерой присела Солонала; ее светлая фигура сияла среди изменчивых теней, а вокруг копошилась толпа мерзких белых существ, склоненных в -позах слепого обожания. Они двигались так быстро, что он не смог бы даже описать их. Впрочем, не было времени приглядываться; как только он появился, девушка заметила его и повелительным жестом вытянула вперед руку. Белые существа бросились бежать и быстро исчезли вдали.

Только теперь Элак увидел то, чего не заметил сразу: за Солоналой вырастала грозная, страшная Тень!

Девушка опустила руку.

- Чары Эльфа привели Тень, пока ты спал, - объяснила она. - Я не могла тебя разбудить, сколько ни пыталась. Эти крошки... я создала их. Это живые существа, они утолят голод Тени, а мы тем временем попытаемся бежать. Может, нам повезет.

Она умолкла, не веря сама себе. Внезапно прозвучал громкий голос Далана:

- Смелее, Элак! Я иду! Иду с помощью!

И шепот Эльфа - бесплотный, мягкий, насмешливый:

- Что может сделать Мидер в борьбе с Тенью, друид? Твой бог живой, а в Рагнареке нет жизни.

Огромная Тень на горизонте сгустилась, мерцающие тени в воздухе закружились быстрее, словно испуганные.

Элак заметил, что Тень как бы сворачивается и ныряет к ним. Солонала, дрожа, прижалась к нему, и он машинально обнял ее рукой. Девушка вскрикнула... но абсолютная тишина заглушила ее голос. Обоих накрыла тьма. Они соединились с Тенью, стали ничем, полной и окончательной пустотой. У Элака осталось лишь сознание силы, космической мощи Тени, страшной в своем могуществе, не знающем границ. Кроме этого сознания не существовало ничего. Он уже не прижимал к себе Солоналу, чувствуя, как крепость его души, его разум крошится под напором Тени.

И вдруг забрезжила надежда. Элак не понял, откуда она пришла, но вдруг он перестал быть частью Тени. Чтото поднимало его, вытаскивало из засасывающей пустоты уничтожения.

Послышался голос друида, напряженный, но торжествующий:

- Мидер! О, Мидер, Господин Дуба и Огня, спаси его!

Вспыхнул свет - теплое розовое пламя, - и его сияние открыло ему фигуру Солоналы, ее неземную красоту... а также то, на чем она стояла. Это была ладонь.

Гигантская восьмипалая ладонь, которая не могла принадлежать никому из земных созданий. Ладонь самого Мидера, который внял молитве Далана и явился во владения Тени.

Ладонь пошла вверх, поднимая Элака и Солоналу...

... и остановилась. Снова вернулся мрак и скрыл розовые стены, сотканные из пламени. Море тени залило их, словно волна прилива, и ладонь начала опускаться, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее.

Раздался отчаянный крик Далана. И тихий смех Эльфа.

Солонала опустилась на колени перёд Элаком, обняла за шею своими хрупкими руками и коснулась губами его губ. Потом, прежде чем он успел шевельнуться, отскочила и бросилась в пустоту. На долгую, как столетие, секунду ее бледно-золотистая фигурка повисла над бездной черноты... и пропала. Элак вскочил, когда до него донесся ее жалобный крик.

Он опоздал. Ладонь бога пошла вверх, и Элак упал на колени, пытаясь доползти до места, где исчезла девушка, но вокруг была уже только темнота, стоны и вой обезумевшего ветра.

8. ПРИБЫТИЕ В ЦИРЕНУ

- Элак! - Это был голос Ликона.

Элак открыл глаза: бледное сияние заполняло помещение. Он лежал в коридоре, ведущем к бассейну в подземном святилище пиктов, а над ним склонялся Ликон; его круглое лицо раскраснелось от возбуждения.

- Ты жив, Элак? Эти проклятые карлики...

Элак глубоко вздохнул и с трудом поднялся. С его одежды и с волос стекала вода. Он посмотрел туда, где блестела поверхность бассейна, голубая и спокойная, свободная от Тени, еще недавно накрывавшей ее.

- Именно оттуда я тебя и вытащил, - объяснил Ликон, проследив его взгляд. - Ты выскочил из воды не хуже пробки.

- И никого больше не было? Ты больше никого не видел в этом бассейне?

Ликон молчал, глядя в глаза друга. Наконец он покачал головой.

- Нет, - тихо сказал он. - Никого там не было.

А потом уже не было времени для разговоров. Велия привела красных от крови гребцов, закончивших наконец избиение пиктов. Ликон громко похвалялся, сколько карликов убил собственными руками, а потом заявил, что его мучает такая сильная жажда, что он почти готов утолить ее водой.

- Но только почти, - добавил он тут же. - Вернемся на корабль. Буря повредила его не так уж сильно, Элак, и через пару дней мы сможем отправляться.

Черная галера снова плыла на север по Внутреннему Морю. Обогнув остров Кренос, она через вспененные воды направилась дальше, туда, где над горизонтом вырастали обрывистые кручи. Именно там, в самый неожиданный момент, когда корабль уже пристал к берегу, появился корабль принца Гарникора.

- Да раздавит его Мидер! - рявкнул Далан, подходя к борту. Его ряса, покрытая пятнами соли, развевалась на ветру. -Элак, сейчас у нас нет времени сражаться с ними. Нужно собрать вождей и двинуть армии против викингов.

- А как же мой брат? - спроси Элак. - Не забывай о нем.

- Я помню, но его очередь придет позже. Ты не сможешь помочь Орандеру, пока викинги атакуют из крепости Эльфа. Там разместился их штаб, и там же колдун держит твоего брата.

На палубу выскочил Ликон.

- Все Девять Адов и еще дюжина к ним в придачу! - выругался он. Неужели мы боимся Гарникора? Иди вперед, Элак, и забери с собой Далана, а мне оставь парочку гребцов. Мы с ними должны...

- Ты пьян, - спокойно заметил Элак. - Иди проспись.

Он повернулся и посмотрел на длинную галеру, повернувшую к берегу и быстро приближающуюся. После приключения с пиктами он был несколько угнетен, и даже ласки Велии не могли стереть из его памяти образ Солоналы. Самопожертвование девушки-фавна потрясло его больше, чем он мог бы ожидать. Постепенно в нем зрело жгучее желание скрестить оружие с Эльфом и как можно быстрее убить этого мага-менестреля.

Потому он согласился с Даланом.

- Выступаем в глубь суши, так?

- Да, к Лесу Шарн. Там соберутся вожди со своими людьми. Я послал гонца, так что известие разойдется по всей Цирене. Когда войска прибудут в Шарн, мы выступим на север, против крепости Эльфа.

- Хорошо. Однако я бы предпочел иметь свое оружие. Этот меч слишком тяжел. - Элак взмахнул закаленным клинком так, что засвистел воздух. Далан засмеялся.

- Им тоже можно проливать кровь. Идем. Гарникор приблизился на полет стрелы.

С друидом во главе отряд начал подъем на белый обрыв. Они добрались до вершины, когда корабль принца Посейдонии пристал к берегу. Гарникор не стал терять времени и тут же бросился в погоню.

Однако вскоре преследователи остались далеко позади: Далан хорошо знал местность, и его отряд быстро двигался сквозь лесную чащу. Всеобщий энтузиазм передался даже Велии, и она не отставала от мужчин. В ту ночь они разбили лагерь в небольшой котловине у ручья, тихо журчащего среди папоротников и кустов можжевельника.

Элак сидел, глядя на огонь, и рассеянно гладил волосы Велии.

- Хорошо снова оказаться в Цирене, - вздохнул он.

- Не чаял я когда-нибудь пройти по этой земле. Тебе здесь нравится, Велия?

Девушка кивнула. Пламя освещало ее лицо мерцающим светом.

- Это суровая и дикая страна... и, похоже, открытая. Здесь должны жить сильные люди.

- Те, что пришли с севера, сильнее, - буркнул Далан. - По крайней мере, пока у Цирены нет единого вождя.

Он вытянул руку и схватил Ликона, споткнувшегося опасно близко от огня.

- Снова этот пьяный пес, - проворчал он. - Но он хотя бы предан.

- Только богам известно, чего я на самом деле стою,

- ответил ко всеобщему удивлению Ликон, после чего повалился на землю, тихо бормоча что-то. Внезапно он сел, глаза его сверкнули. Послушай, Элак!

Он еще не закончил, когда послышался топот множества ног и хриплый голос Гарникора, выкрикивающего приказы. Враги с криками бросились в атаку.

Резкий голос Элака поднял людей; пламя засверкало на клинках. Секундой позже Гарникор и его команда были уже в круге света от костра.

Люди Далана стойко сопротивлялись. Гарникор рвался к Элаку, и тот с радостью двинулся ему навстречу. Мечи лязгнули, столкнувшись друг с другом, и сила удара вырвала их из рук противников. Обезоруженные, Элак и Гарникор схватились врукопашную - сыплющий проклятьями принц, и его осторожный, молчаливый противник. Они упали, раскидывая в стороны головни из костра.

Внезапно застучали копыта, и кто-то испуганно крикнул:

- Викинги! Осторожно! Викинги! Люди севера!

В котловину с ревом ворвались рыжебородые гиганты.

Как до этого они залили Цирену, так теперь, коля копьями и рубя мечами, неудержимой волной прокатились по лагерю. Люди кричали и умирали, под копытами их лошадей, а те, что уцелели, бежали в лес. Вскоре не осталось уже никого, кроме пришельцев с Севера и двух мужчин, сплетенных в смертельной схватке.

Элак стискивал горло Гарникора, а ноги принца с силой сдавливали ему ребра, не давая дышать: Викинги безуспешно пытались разделить их мечами.

- Гром Тора! - выругался один из них. - Что это за безумцы? Гатрам, они...

Гатрам! При звуке этого имени Элак вырвался из рук противника и вскочил на ноги, не обращая внимания на острия мечей, царапающие ему кожу. Он нашел взглядом рыжебородого гиганта в кольчуге и шлеме, человека некогда сильного, могучего и отважного - человека с мертвым взглядом.

На Элака смотрели помутневшие, холодные и жестокие голубые глаза. Так, значит, вот он какой, Гатрам, вождь викингов, что в союзе с Эльфом пленил брандера, короля Цирены.

- Гатрам? - спросил Гарникор. - Викинг? Мой народ не воюет с викингами. Я из Посейдонии.

Принц выпрямился и вызывающе посмотрел на угрюмого всадника.

Викинг, не говоря ни слова, выбросил ногу, ударив Гарникора обутой в сталь ступней. Брызнула кровь, принц отшатнулся назад, восстановил равновесие, потянулся за оружием, которого не было... и со страшными проклятиями прыгнул на Гатрама.

Конь викинга поднялся на дыбы, и Гарникор повалился под ударами копыт. Гатрам рассмеялся, но глаза его не изменили выражения, когда он смотрел на растянувшегося на земле противника. Потом он взглянул на Элака, и тот почувствовал, как дрожь пробежала по его спине от этого страшного взгляда голубых глаз. Что-то умерло в вожде людей Севера, что-то нечеловеческое было в его глазах.

Гарникор встал, пошатываясь. Гатрам повернул коня в сторону окровавленного пленника и молча слушал, как принц яростно ругается, вне себя от унижения. Наконец викинг заговорил:

- Ты думаешь, я боюсь таких, как ты? Думаешь, меня испугает что-нибудь на этой земле? После того, что мне показал колдун? - Взгляд его был невообразимо страшен в своей холодной жестокости. - Я, который вышел из подземелий цитадели Эльфа, сохранив разум, испугаюсь твоих проклятий?

Он пришпорил коня и исчез в темноте, откуда донесся его приказ:

- Распять этих людей!

9. ВОЖДИ В ШАРНЕ

Слова Гатрама заставили Элака действовать. Он вырвался из рук стражников, однако прежде чем он успел броситься к спасительной стене леса, они схватили его снова. Он отчаянно боролся с ними, но напрасно. Поваленный на землю, он лежал, беспомощный, во власти бородатых, одетых в кольчуги воинов, так же как и Гарникор, лицо которого было одной сплошной раной.

Викинги умело сняли с принца доспехи и потащили его к растущему поблизости дубу. Он проклинал их и пытался вырваться, а его маленькие глазки пылали яростью и страхом. Несмотря на сопротивление, кожаные ремни подняли его тело и прикрепили к мощному дереву. Руки ему выкрутили назад, так что они почти обняли ствол, а затем, используя гвозди и импровизированные молоты, воины с Севера приступили к кровавой работе.

Побледневший Элак смотрел, как железо разрывает тело и дробит кости обреченного, слушал пронзительные крики, срывающиеся с искалеченных губ Гарникора. Наконец викинги оставили его висеть на почти вырванных из суставов руках и отправились за вторым пленником.

Элак напряг мышцы, готовясь к безнадежной борьбе. Внезапно он заметил удивление на бородатых лицах палачей. Викинги смотрели на могучую фигуру в коричневой рясе, стоявшую на краю круга света, отбрасываемого костром.

Это был Далан. Лицо его страшно исказилось от гнева, руки он воздел к небу. Друид молчал, но сама его поза выражала такую страшную угрозу, что воины на мгновенье замерли. Потом с криком бросились к нему, поднимая над головами мечи. Далан сделал руками какой-то жест, словно бросил проклятие во врагов, а потом с его толстых губ слетело слово, чужое и незнакомое.

Мощь была в жесте Далана, и мощь несло слово, которое он произнес. Воздух, казалось, задрожал, напряженный, как перед грозой.

Громовой раскат оглушил Элака, и словно чья-то могучая рука отшвырнула его назад, ослепленного белой стеной пламени. На мгновенье он потерял сознание, а когда пришел в себя, увидел над собой друида. Вполголоса ругаясь, тот старался подняться на ноги. Элак отодвинул его в сторону, встал и огляделся. Лагерь выглядел так, словно в него попала молния. Деревья были опалены, трава почернела, а от викингов остались лишь обожженные трупы в полурасплавленных доспехах.

- О Иштар! - прошептал Элак дрожащим голосом.

- Что здесь произошло, Далан? Это были твои чары? Друид кивнул.

- Это магия огня, которой мне нельзя пользоваться слишком часто. У меня есть власть над пламенем, Элак, а огонь существует на Небе так же, как и на Земле. С помощью Мидера я вызвал молнию. Эти варвары погибли от удара их собственного бога! - Он язвительно расхохотался. - Тебе повезло, что меня не убили в схватке. Смотри, их кони разбежались... по крайней мере те, которых не поразило насмерть.

Элак провел пальцем по опаленным бровям.

- Не понимаю, как я уцелел. Неужели ты умеешь управлять этой своей волшебной молнией, Далан?

- Возможно. А кроме того, викинги были в доспехах, а ты нет. Это тоже имеет значение. Смотри, этот распятый, Гарникор, был без доспехов и тоже еще жив. Хотя, пожалуй, ненадолго.

Элак взглянул на прибитое к стволу дуба изувеченное тело принца, на секунду заколебался, затем решительно направился к нему.

- Что с Ликоном? - бросил он через плечо. - И с Велией? Они в безопасности?

- Да, - кивнул друид. - Ждут поблизости. Но остальная команда погибла или рассеяна. Нужно как можно быстрее добраться до Леса Шарн. Я не знал, что викинги уже зашли так далеко на юг, а вчетвером мы не можем противостоять целой армии. В Шарне мы встретимся с вождями... Что ты делаешь, глупец? Хочешь освободить этого пса?

- Он из Атлантиды, - ответил Элак, выдергивая один из железных гвоздей, пронзивших руку Гарникора.

- Ни один человек не заслуживает такой смерти.

Принц был без сознания. Когда Элак вырвал последний гвоздь, его тело безвольно свалилось на землю.

- Долго ему не прожить, - заметил Элак. - Я не хочу его здесь оставлять. Викинги, если вернутся, наверняка будут его пытать. Но...

- Мы не можем забрать его! О, Боги, ты хочешь кормить его кашкой и выхаживать, а ведь он только что пытался перерезать тебе горло! А Эльф продолжает владеть Циреной и держит в плену твоего брата. Повторяю еще раз: нужно идти в Шарн. И быстро.

- Хорошо, - согласился Элак. - Он не доживет до рассвета, никто не выживет с такими ранами. Итак, в Шарн! А потом выступим на крепость Эльфа.

- Мы выступим на армию Гатрама, - ответил Далан,

- где бы она ни была. А она наверняка будет неподалеку от крепости Эльфа: ведь там разместилось командование викингов.

Фигура друида растаяла в темноте. Элак последовал за своим товарищем, а позади, рядом с могучим дубом, с трудом поднялась жуткая фигура, опаленная, окровавленная, с ранами на руках и ногах. Искалеченные губы дрогнули и раскрылись.

- Крепость... Эльфа, - прошептал хриплый, прерывающийся от боли голос. - И Гатрам!

Мужчина выплюнул кровавую пену, и приступ кашля сотряс его тело. Держась за ствол, он встал и, стискивая зубы, пытался совладать с болью.

- Значит, не доживу до рассвета? - пробормотал он.

- Я доживу... я буду жить, пока не найду Гатрама.

Сделав несколько шагов, принц Гарникор покачнулся и упал, но лежал лишь несколько секунд. Потом он, тяжело дыша и постанывая, медленно пополз в сторону леса.

Элак стоял перед алтарем друидов в Лесу Шарн - большим серым камнем с небольшим углублением, темным от крови жертв, приносимых здесь с незапамятных времен. Светало. День и ночь прошли со встречи с Гарникором и викингами. Пока собирались вожди, вызванные в Шарн гонцами, Этак проспал несколько часов под камнем друидов. Ликон и Велия спали рядом с ним, а Далан бодрствовал, встречая каждого прибывающего. Теперь почти все были в сборе и стояли полукругом в слабом свете утра, их угрюмые лица не эыражали никаких особенных мыслей. Однако Элак видел враждебность в их глазах, следящих за ним с изумлением, хотя и не без подозрительности. Далан тоже заметил это, и лицо его сделалось грозным.

Вперед выступил молодой воин с бычьим загривком и румяными щеками. Скрестив руки на груди, он остановился в нескольких шагах перед Даланом.

- Ты позволишь мне сказать, друид? - насмешливо спросил он.

Далан угрюмо взглянул на него.

- Да, Халмер. Если Цирена хочет, чтобы молокосос говорил от ее имени - говори.

Халмер презрительно рассмеялся.

- Мои слова выражают мысли всех вождей. Так мне кажется. Итак, слушай: викинги по-прежнему удерживают побережье и не пойдут на юг. А если попробуют, мы сможем их отогнать.

- А что с Орандером? - вставил Далан. - Что с вашим королем?

Молодой вождь на мгновенье заколебался, однако внешнее спокойствие друида придало ему смелости.

- Если понадобится, мы будем сражаться за собственную землю, буркнул он. - Но чары Эльфа... кто сможет им противостоять? Говорю еще раз: мы позволим людям Севера оставить себе побережье. Они еще не нападали на мои земли, а если попробуют, я знаю, как с ними справиться.

- Ц Гатрам передавит вас одного за другим, - добавил Далан. - Халмер говорит от имени вас всех? Вы допустите, чтобы ваш король гнил в темнице Эльфа, чтобы викинги, как гнойный нарыв, расползались по побережью? О Мидер! Вам нужна сильная рука владыки. Без Орандера вы начнете грызться между собой, как свора бешеных собак!

Кое-кого, похоже, эти слова пристыдили - никто не решался выступить.

- А кто такой этот Элак? - спросил наконец кто-то. - Ты говоришь, будто это Зеулас, брат короля. Возможно. Значит, ты хочешь, чтобы мы повиновались человеку, убившему своего отчима... такому, который может убить и своего брата, чтобы завладеть Циреной!

Элак выругался и вышел вперед.

- Не нужно быть мужчиной, чтобы править вами, - резко бросил он. Когда я покидал Цирену, здесь не было столько трусов и глупцов. Да, я убил Нориана, но в честной схватке, и большинство из вас наверняка помнят, что отчим не любил ни меня, ни Орандера. А вот захотел бы я править в этой стране женщин? Никогда. Я прошу у вас помощи, но, если вы мне откажете, сам пойду в крепость Эльфа и найду брата.

Слова его несколько расшевелили людей. Вперед вышел высокий старик в помятых доспехах и бросил свой меч к ногам Элака.

- Я в любом случае иду с тобой, а народу у меня немало. Я помню тебя по прежним дням, Зеулас, и знаю, что ты говоришь правду.

Согласно древнему обычаю, Элак поднял меч, коснулся рукоятью лба и вернул его старику.

- Спасибо, Хира. Я тоже помню тебя, и то, что ты всегда готов был сражаться за Цирену. А эти псы... Хира покачал головой.

- Нет, Зеулас или Элак, это не псы. Все они - отважные люди, но страх перед чарами Эльфа и взаимная ненависть сделали их менее благородными.

- Иди с Хирой, чужеземец, - засмеялся Халмер. - И ты тоже, друид. Хира безумец, как и вы. А я возвращаюсь на свою землю. И не присылайте больше гонцов.

Он повернулся, чтобы уйти, но его остановил резкий окрик Далана:

- Подожди!

- Да? - Халмер обернулся.

- Вы грызетесь между собой, слушаете молокососов... и боитесь чар Эльфа. А ведь друиды испокон веков жили в Цирене и теперь не собираются преклонять колена перед богами Севера только потому, что не хватает сильных рук, способных поднять меч. Говорю вам: может, чары друидов защитят вас от Эльфа, а может, и нет. Но, клянусь Мидером! - Жабье лицо Далана превратилось в жуткую демоническую маску, он почти плевался словами в сторону вождей. - Клянусь Мидером, Эльф не защитит вас от магии друидов! А мы еще не утратили своей мощи!

Несколько человек поежились, кое-кто побледнел. Однако Халмер презрительно рассмеялся и пожал широкими плечами.

- Старики и дети могли бы испугаться тебя, - заявил он. - Но не я.

Далан поднял ладонь вверх, и в голосе его прозвучала угроза.

- Так слушай же, Халмер! И смотри. Разве сейчас не время рассвета?

При этих его словах вожди испуганно зашевелились. Никто не заметил, что серая завеса облаков закрыла светлеющую чашу неба и, темнея на глазах, повисла над Шарном. Тень упала на поляну, стволы деревьев в полумраке выглядели зловеще.

Халмер продолжал смеяться.

- Чего нам бояться туч! Слабы твои чары, шарлатан!

Далан молчал, глядя на Халмера из-под прищуренных век. Холодный ветер задул над лесом, зашумели деревья. Становилось все темнее, и испуганные вожди зашептались между собой.

Элак прижимал к себе Велию, заботливо обнимая ее тонкую талию. Ликон, вопреки обыкновению, молчал, со страхом поглядывая вверх. Перед алтарем маячила фигура Далана с грозно поднятыми руками.

В голосе Халмера уже не было прежней самоуверенности, со щек сошел румянец.

- Я не останусь здесь больше, - рявкнул он.

- Уходи, - сказал друид. - Если посмеешь.

Халмер положил ладонь на рукоять меча, повернулся и протиснулся сквозь толпу вождей. Никто не пошел за ним. Подойдя к краю поляны, он остановился и отступил на шаг.

Элаку показалось, что издали, из темноты, что-то смотрит на них, что-то невообразимо ужасное и жаждущее поживы. Халмер, видимо, тоже почувствовал присутствие этого, он колебался, не двигаясь с места.

- Магия друидов слаба, - прошептал Далан. - Что же тебя останавливает, Халмер? Ведь между деревьями ничего нет.

Ничего... кроме тихого шелеста и слабого урчания в темном, девственном лесу. Над Шарном вставал серый рассвет.

- Старики и дети могли бы меня испугаться, - издевался друид. - Но не ты, Халмер. Не ты.

Молодой вождь выругался и, словно скинув невидимые путы, прыгнул в темноту. Урчание стало глубже, поднялось до грозного рыка. Халмер был теперь лишь расплывчатой тенью, ныряющей среди высящихся деревьев. Люди заметили, как он остановился и удивленно посмотрел вверх. Сверкнул выхваченный меч, а рев леса стал оглушительным. Что-то обрушилось вниз, словно сук, оторванный от материнского ствола, падающий сквозь листву на человека, который издал крик жуткого ужаса и... умер. Все видели, как Халмер рухнул под страшным ударом.

Рев леса замер, перешел в слабое урчание, потом в шелест, в почти неслышимый шум.

- Магия друидов слаба, - тихо сказал Далан. - Попрежнему ли Халмер думает так? Он повернулся к вождям.

- Идите за ним, если посмеете! Попробуйте выйти из Шарна, не присягнув Элаку, и проклятие друидов будет сопровождать вас на пути через лес. Клянусь Мидером! Идите и убедитесь, долго ли вам удастся прожить.

Никто не посмел выступить против друида. Один за другим вожди выступали вперед, чтобы бросить свои мечи к ногам Элака.

Вот так Элак принял командование над войсками Цирены, а новости из Леса Шарн разлетелись по стране, как искры от пожара: "Собирайтесь! Готовьте оружие! Страна поднялась против захватчиков с Севера, и брат короля ведет Цирену на Эльфа и Гатрама! Собирайтесь и готовьтесь выступить против орд викингов!"

10. В ДОЛИНЕ ЧЕРЕПОВ

Ликон жадно хлебнул вина, отложил бурдюк и вытер губы тыльной стороной ладони. Потом внимательно оглядел ряды воинов, сверкающую сталь и фыркающих коней, рвущихся в битву. Прошло двенадцать дней с тех пор, как подошли последние воины с гор и из дальних уголков Цирены. Следующие три дня они маршировали, чтобы добраться до Долины Черепов, названной так в память о некоем разбойнике, который в далеком прошлом засыпал ее склоны головами своих врагов. Викинги собрались быстро и тоже стали лагерем в Долине. Теперь армии разделяла только река.

- Когда атакуем? - спросил Ликон Элака, стоявшего рядом с ним на небольшом холме.

- Скоро, - ответил тот. - Через несколько минут выглянет солнце, и на восходе мы перейдем Монру. - Элак погладил клинок своего меча. - Хорошо снова держать в руках такое оружие. Сегодня у него день крещения.

- У моего меча тоже, - заметила Велия, быстро подходя к ним. Легкий панцирь, закрывавший ее тело, сверкал в слабых лучах рассвета. Каштановые волосы выбивались из-под шлема, слишком маленького, чтобы покрыть их. Знаешь, Элак, здесь все иначе, чем в Посейдонии. Для такой жизни я и была создана, а не для надушенного гарема во дворце Гарникора.

- Да, это не Посейдония, - угрюмо согласился Ликон. - Вот где есть хорошие вина! А в этом варварском краю найти вино почти невозможно, а горькое пиво, которое пьют твои соплеменники, Элак, не для меня. - Он сплюнул и вновь потянулся за бурдюком.

Элак прижал к себе Велию и быстро поцеловал ее.

- Мы можем погибнуть сегодня, - сказал он раскрасневшейся девушке. Я бы предпочел, чтобы ты осталась в лагере.

Велия улыбнулась и покачала головой.

- Я попробовала войны и мне понравилось. Послушай...

Вдали заиграли трубы, они звучали все громче и ближе: сигнал катился от склона до склона. А за рекой ждала армия викингов...

- Они хотят обстрелять нас из луков, когда мы будем переправляться, заметил Элак. - Но мы их разочаруем. Мой план готов.

Еще громче зазвучали трубы, загремели барабаны, затрепетали на утреннем ветру боевые стяги. Армия Цирены сдвинулась. Крепкие светловолосые воины шли за вождями, направляя своих скакунов в пенящиеся воды Монры. Элак улыбнулся, глядя на них.

- Хира и Далан переправили своих людей на фланги викингов, - объяснил он Велии. - Враг, вероятно, ждет, что мы попытаемся пересечь реку перед его главными силами, а тем временем... Смотри!

Первый ряд войска Элака был уже в воде и шел вперед под градом стрел. На другом берегу ждали копейщики, а за ними - рыжебородые рыцари в доспехах, с мечами и топорами. Солдаты Цирены внезапно словно прыгнули вперед, минуя передовое охранение, и помчались по склону к реке. Однако в задних шеренгах шла организованная перегруппировка - целые отряды мчались вправо и приближались к берегу наискось, стараясь обойти врага с фланга.

- В чем дело? - удивилась Велия. - Викинги могут ехать так же быстро, как и наши люди. Почему ты?..

Противник за рекой заметил маневр Элака, и часть его людей направилась к флангам, но не очень далеко. Затем громкие крики зазвучали сначала на правом, а потом и на левом фланге. Из-за гребня с обеих сторон обрушились на викингов воины Цирены, их мечи и копья сверкали на солнце.

- Хира... и Далан, - сказал Элак. - Ночью они окружили врага и сейчас дадут нам возможность перейти реку.

Теперь замысел стал ясен: узкий строй солдат удерживал берег реки, а лучники отвлекали силы врага. Задние же ряды воинов Цирены мчались в обе стороны, неслись к берегу Монры, переправлялись и поднимались на противоположный берег под градом ударов и стрел. Это было бы невозможно, не будь воинов Хиры и Далана, сеявших смерть на флангах викингов.

- Переправились! - крикнул Элак. - Теперь наши шансы равны. Теперь все решит сила, а не тактика. Вперед!

Рядом нетерпеливо перебирал ногами большой белый конь, его копыта высекали искры из камней. Элак одним прыжком оказался в седле. Приподнявшись на стременах, он с обнаженным мечом помчался вниз. За ним неслись Ликон и Велия. Вниз, к Монре! Пена взлетела в воздух, когда они помчались по воде. Воины издали боевой клич, и вот уже викинги, отчаянно дерущиеся за каждый дюйм земли, начали отступать вверх, теснимые силами Цирены.

А потом был только кровавый танец мечей, топоров и копий, бросаемых сильными руками; ржание галопирующих коней - их всадники, держа одной рукой поводья, другой наносили удары; падающие лошади, умирающие в кровавой кипени; могучие рыцари, которые сражались, погибали и убивали, даже падая.

Падали черные стяги; крики "Один! Тор с нами!" заглушались криками "Цирена! Цирена!". Элак сделал выпад, потом еще один. Одной рукой он управлял конем, который спотыкался и перескакивал через сражающихся и неподвижные тела павших. Справа над толпой он видел голову Далана и его большой меч, укладывающий вокруг друида все новые трупы. А впереди, в первых рядах армии викингов, ехал Гатрам с рыжей бородой, горящей, как огонь. Словно сама Смерть возвышалась его фигура над телами тех, чьи шлемы и черепа крушил окровавленный топор короля викингов.

"Тор! Тор с нами!"

"Цирена!"

Пот и кровь заливали Элаку глаза. Он старался разглядеть Ликона и Велию, хотя и знал, что в вихре схватки это почти невозможно. Какой-то викинг приблизился к нему и с криком опустил копье для удара. Элак уклонился; острие распороло ему щеку, но клинок глубоко погрузился в шею врага! Элак вырвал меч из раны, и сталь зазвенела, когда он схватился с очередным противником.

Солнце поднималось все выше, и запах пролитой крови мешался с резким запахом пота. Викинги сосредоточили свои силы на гребне, зная, что проиграют, если уступят возвышенность. Король Гатрам словно обезумел, его топор ритмично поднимался и падал, подобно молоту Тора, бога Севера. Войска Цирены остановились, потом покатились вниз.

- Вперед! - Элак пришпорил коня и бросился в толпу врагов, заполняющих Долину Черепов. - Цирена! Вперед, Цирена!

Меч метнулся вперед, быстрый, как змея, и такой же смертоносный - и еще один враг рухнул в агонии.

Крик Элака остановил его людей, прекратив гибельное отступление. Один человек в безумной отваге стал против целой армии, а потом вся армия остановилась и повернула обратно.

- Бей! - раздался крик Далана, хриплый и могучий, как рев трубы. Бей викингов!

Измученные сражением люди почувствовали прилив новых сил; пьяные от крови и убийства, они бросились в атаку, исход которой мог быть только один. Защищавшиеся до последнего викинги были опрокинуты, оттеснены на край и еще дальше, а войска Цирены вырвались из Долины Черепов подобно всепоглощающему пожару. Это был день поражения для пришельцев, их Рагнарек: черные стяги пали, затоптанные копытами коней победителей.

- Бей! Бей викингов!

Элак кричал, стоя на стременах. В поражении захватчиков с Севера он видел гибель Гатрама, конец Эльфа, свободу своего брата. Цирена победила вот все, что он знал. Ликон с окровавленным лицом остановил коня рядом с ним.

- Смотри, Элак! Бегут не хуже кроликов!

Даже в этот момент он не мог удержаться от преувеличения. Рыжебородые гиганты вовсе не бежали, они продолжали сражаться и убивали, даже умирая.

Элак принял решение, глаза его вспыхнули.

- Останься здесь, Ликон. Поведешь людей. Он повернул коня.

- Куда ты, Элак?

- В крепость Эльфа! Немедленно. Я застану его врасплох...

Окончание фразы они не услышали, потому что Элак пришпорил коня и помчался на гребень, а потом вдоль него, по краю поля битвы. Среди общего шума никто не услышал крика Ликона.

Однако Элака заметили. Один конь вырвался из неразберихи битвы и помчался за ним. На спине его сидел Далан в своей коричневой рясе. Даже перед такой битвой он не надел доспехов, и, тем не менее, не получил ни одной царапины, а из тех, кто оказались в пределах досягаемости его меча, немногие остались в живых. Кровь стекала по вырезанным на клинке рунам.

С поля битвы взметнулся вверх смертельный крик викингов, а за Элаком и Даланом устремились мстители: Гатрам на крупном черном жеребце и еще несколько всадников. В мертвых глазах викинга горела холодная жажда убийства.

11. КАК УМЕР ГАРНИКОР

Мрачные воды Внутреннего Моря омывали большое мрачное сооружение крепость Эльфа. Она была почти пуста: викинги уехали, чтобы встретиться в Долине Черепов с армией Элака, а слуг маг держал мало. По слухам, не все из них были людьми.

Перед рассветом с холмов спустился человек и вошел в цитадель. С трудом поднялся он на выщербленные камни стены, охраняющей покой Эльфа, но внутренних ворот, ощетинившихся шипами, преодолеть не мог. Укрывшись в тени, он ждал, поглаживая лезвие длинного меча, который сжимал в искалеченной ладони. Лицо принца Гарникора напоминало морду одного из чудовищ, скалящих зубы с крыши крепости. Он выжил и в поисках Гатрама непонятным образом попал сюда. Сейчас, ничего не зная о битве в Долине Черепов, он сидел и ждал, а глаза его зло поблескивали. В драной одежде он более чем когда-либо походил на чудовищную волосатую обезьяну, поджидающую добычу.

Солнце стояло уже высоко, когда он наконец услышал топот копыт. Быстро отступив, принц укрылся в темной нише. Перед железной калиткой в наружной стене остановились два всадника.

Элак спрыгнул с коня, осматривая каменную стену. Его остановил голос Далана:

- Подожди, тебе не придется взбираться. Я открою тебе дверь.

Не слезая с коня, друид вынул из складок своей рясы какой-то предмет, который бросил в преграду, и на мгновение стена исчезла за завесой ослепительного белого пламени. Испуганные лошади поднялись на дыбы, и жеребец Элака едва не повалил хозяина.

Вскоре огонь погас. На месте калитки виднелась лишь лужа расплавленного металла, а камни портала почернели и потрескались от страшного жара. Далан пришпорил коня, который без труда перескочил над расплавленным железом. Ехавший за ним Элак успел еще заметить огонь, вырывающийся из решетки барбакана "Сторожевая башня.".

- Пока все идет неплохо, - буркнул друид, глядя, как металл стекает на камни двора. - Однако Эльф надеется не на одни ворота и стены.

Элак молча посмотрел вверх. На вершине внутренней стены виднелась жуткая фигура, казалось, вырезанная из темного камня - существо, которое могло происходить из любого из Девяти Адов. Огромное, приземистое и мерзкое, оно, казалось, висело над двором, грозно карауля его. Из уродливых плечей росли широкие крылья. Элак чувствовал зло, таившееся в этом создании, и ему казалось, что маленькие глазки внимательно разглядывают его.

- Идем! Барбакан открыт!

Черный конь друида двинулся вперед, и в ту же секунду Элак скорее почувствовал, чем увидел, как чудовище падает вниз, махая крыльями и вытягивая убийственные когти. Он вонзил шпоры в бока своего жеребца и толкнул его на коня Далана, вырвал из ножен свой меч и, не целясь, ткнул вверх.

Удар тяжелых крыльев выбил оружие из руки, а самого Элака швырнул на камни. Элак схватился с чудовищем, о котором только что думал, что оно вырезано из камня, с уродом, вызванным к жизни черной магией Эльфа. Измученный битвой Элак не был достойным противником для адской твари. Клыки все ближе подбирались к его горлу, он чувствовал зловонное дыхание на лице.

И вдруг тяжесть, давившая на него, исчезла; переводя дыхание, Элак увидел, как Далан поднимает чудовище над головой. Страшная сила таилась в толстом друиде; он швырнул корчащегося урода на камни двора и прыгнул на него. Кроваво сверкнул меч...

- Клянусь Бэлом, - буркнул Элак, поднимая с земли свой меч, - никогда прежде я не видел такого животного. Это был демон, Далан?

- Никто его не видел, - заметил друид, разглядывая мертвое тело чудовища. - Демон - подходящее название для этого древнего создания. Эльф поставил его здесь, чтобы оно стерегло ворота. Но... - Он махнул мечом. Если бы я с такой же легкостью мог перерезать горло чародею... Ну ладно! Оставь коня, Элак, дальше пойдем пешком.

Укрытый в нише Гарникор смотрел и ждал. Когда Элак с Даланом переступили порог и исчезли в подземельях крепости, он выскочил из своего укрытия и последовал за ними.

Со стороны холмов приближалась группа всадников с Гатрамом во главе. Они погоняли лошадей, кричали, и лишь король викингов молчал, сжимая в руке боевой топор, на лезвии которого засохли темные пятна крови.

- К темницам, - сказал Далан, торопливо шагая пустыми коридорами. - Я знаю дорогу, часто видел ее в своем кристалле. Быстро!

Друид словно чувствовал близкую опасность.

Они шли по высоким сводчатым туннелям, и Элак с любопытством заглядывал в боковые ответвления, ведущие в таинственные подземелья крепости; спускались вниз по крутым лестницам, слабо освещенным или совершенно темным; пробегали через залы, где находились сокровища, достойные королевских дворцов. Никто не попался им навстречу. Огромная цитадель была пуста, по крайней мере, такое создавалось впечатление. Они спустились глубоко под землю и наконец дошли до металлической двери, украшенной странными каббалистическими знаками. Здесь Далан остановился.

- Вот сердце замка Эльфа, - тихо сказал он, - здесь он держит твоего брата. Смотри, Элак. - Друид вынул какой-то предмет, завернутый в ткань, снял ее и показал короткий нож, вырезанный, как казалось, из хрусталя. Он таит в себе могучие чары, - объяснял он, подавая нож Элаку рукоятью вперед. - 0н убьет даже чародея, хотя никакая земная сталь не сможет его ранить. Это жертвенный нож друидов.

Элак склонил голову и сунул нож за пояс. Далан повернулся и открыл металлическую дверь. На мгновенье обоих ослепила яркая янтарная вспышка, но вскоре зрение вернулось к ним, и они переступили порог...

Они стояли на платформе, вырастающей из каменной стены, которая уходила вверх, в стороны и вниз, в необозримый простор янтарного сияния, обжигающего глаза. Перед собой они видели только тучи - янтарные клубы, непрерывно передвигающиеся, кружащие перед ними наподобие морских валов, светлые, как пламя, и все-таки холодные и липкие, как туман. Элак невольно отпрянул, пораженный необычным зрелищем.

- Спокойно. - Могучая рука друида сжала его плечо. - Спокойно. Нас ждет опасная дорога. Смотри!

Что-то появилось в поле зрения слева: черный предмет, похожий на большой шар, сплюснутый сверху. Висевший безо всякой опоры в янтарном тумане, он беззвучно подплывал все ближе, пока не остановился в футе от платформы, на которой они стояли. Теперь Элак видел, что это и вправду шар, пустой внутри, как огромный кубок или большой выеденный апельсин со срезанной верхушкой.

- Поедем на нем, - прошептал Далан. - Иди за мной.

Он подошел к краю платформы и прыгнул. Его большое тело в коричневой рясе на мгновенье повисло над золотистой бездной, а потом опустилось внутрь шара. Тот даже не дрогнул.

- Элак! - Друид обернулся и махнул рукой. - Торопись!

Элак не задумываясь прыгнул. Он оттолкнулся слишком сильно и едва не пролетел над шаром, но Далан схватил его и дернул вниз. Элак, заметно побледневший, неуверенно поднялся на ноги.

Стенка шара доходила ему до груди. Его пол диаметром около четырех футов был сделан из какого-то смолисто-черного материала, которого он никак не мог узнать.

Волшебный экипаж заколыхался и поплыл вдоль голой каменной стены. Платформа, на которой они стояли еще совсем недавно, вскоре исчезла в золотистом тумане. Они поплыли по бесконечному морю холодного пламени...

Торопившийся за Элаком и Даланом Гарникор быстро понял, что его преследуют. Однако он не догадывался, что за его спиной оказался человек, которого он ищет. Принц ускорил шаги и толкнул дверь, ведущую на каменную платформу, в тот момент, когда Элак прыгнул в шар. Принц удивленно остановился. Только когда необычный экипаж исчез среди туч, он заметил, что шаги за его спиной становятся громче. Перешагнув порог и прижавшись к стене, он поднял над головой меч.

Люди Гатрама не сразу заметили противника. Они выбежали на платформу всей толпой, воя, как волки, и немного не хватило, чтобы один из них с разгону рухнул в пропасть. Уже почти вися в воздухе, он изогнулся, чтобы остановиться, столкнулся с кем-то из товарищей, схватил его за руку... и никто из них не заметил принца.

Яростно рыча, Гарникор прыгнул вперед. Удар большого меча швырнул одного викинга на другого, и оба, размахивая руками и вогия, исчезли за краем платформы. Прежде чем остальные успели что-либо понять, Гарникор ударил снова. Вид ненавистного лица Гатрама еще больше взъярил его. Поднятый навстречу меч разлетелся под ударом тяжелого клинка, хрустнула кость. Викинги закричали - трое из них уже погибли, и не одному еще предстояло умереть.

Гарникор уподобился самой смерти. Ненависть к королю Гатраму добавила ему сил. Его меч опускался, описывал круги и убивал. И хотя принц был без доспехов, казалось, что никакой удар не может его остановить. Он убил троих врагов и сам был ранен в грудь, спину и бедро. Даже видавшие виды викинги вздрогнули, когда этот смертельно раненый безумец с телом, искалеченным пыткой, рассмеялся им в лицо. Радость переполняла Гарникора, когда он прорубал дорогу к Гатраму. Кровь текла из незаживших ран на ногах и ладонях, вливаясь в красную лужу, растекавшуюся по каменной платформе.

Чья-то голова свалилась с плеч. Отдергивая меч, Гарникор рубанул очередного викинга и разрубил его кольчугу, словно та была из бумаги. Изуродованной рукой принц вытер со лба пот и кровь и увидел, что в живых остался всего один противник - рыжебородый гигант, чей топор со свистом опускался. Принц прыгнул на него, протягивая вперед меч.

Топор глубоко вонзился в загривок Гарникора, принц крикнул и выпрямился, меч выпал из ослабевшей руки. Угрюмая радость, сверкнула в мертвых глазах Гатрама.

Но Гарникор еще не умер. Он покачнулся, пытаясь ухватиться руками за пустоту... Гатрам одиноко стоял среди трупов - последний живой враг.

Принц взревел и прыгнул.

Стальные пальцы стиснули шею Гатрама. Безоружный Гарникор превратил свое тело в живой снаряд, толкающий рыжебородого гиганта назад и вниз... на самый край платформы и еще дальше!

Оба врага рухнули в бездну, сплетясь в смертельном объятии. Принц Гарникор торжествующе кричал, а король викингов, падая сквозь золотистый туман к своей смерти, не издал ни звука.

12. МАГ И ДРУИД

Шар, несущий Далана и Элака, плыл, слегка раскачиваясь, все дальше и дальше. Наконец что-то замаячило в тумане. Друид глубоко вздохнул.

- Прыгай за мной, Элак. И... не медли.

Из клубов янтарного тумана выросла башня. Далан с усилием забрался на край шара и присел. Башня приближалась... Друид прыгнул, нашаривая руками и ногами опору на опасной крутизне. Элак последовал за ним, снова пережив мгновение тошнотворного страха, когда почувствовал под собой бескрайнюю пустоту. Вскоре оба уже стояли на каменной плоскости. Далан указал на вход в туннель.

- Вот наша дорога, Элак. Пошли.

Они осторожно вошли под свод и оказались в коротком коридоре, ведущем вниз, слабо освещенном идущим снизу янтарным блеском. В его конце оказалась незапертая дверь, и Далан настежь распахнул ее. Сразу за порогом стоял фонарь, яркое пламя которого освещало все уголки лежащей перед ними пещеры.

Она была пуста, если не считать небольшого квадратного алтаря из темного камня и человека, стоящего перед ним на коленях. Он держал в руках камень и всматривался в его холодные золотистые глубины.

- Орандер! - крикнул Злак.

Ответа не было. Орандер из Цирены, брат Элака, был подобен каменной статуе. Распущенные волосы львиной гривой окружали его голову, черты лица выказывали силу и благородство. Однако лицо это было словно... занавешено.

Словно тень смерти легла на лицо короля, зыбкая, но все же явная. Элаку показалось, что брат его находится где-то далеко, хотя его тело было здесь, всего в нескольких футах. Он снова позвал Орандера, хотя уже знал, что тот не услышит.

- Цирена лишилась короля, - тихо произнес Далан.

- Могучая магия заключена в этом желтом камне.

- Я разбужу его! - рявкнул Элак, двинулся вперед, но внезапно остановился и на лице его отразилось невероятное изумление. Мгновение казалось, что он борется с пустотой, а руки его скользят словно по невидимой стене, преграждающей путь.

- Могучая магия, - повторил друид. - Нет, не вынимай меч, ты просто сломаешь его. Только одна дорога ведет к Орандеру. Но это опасная дорога.

Видя нетерпеливый жест Элака, Далан торопливо погасил фонарь, потом закрыл дверь, чтобы янтарное сияние не попадало в пещеру. Непроницаемая темнота окутала их.

- Лишь одна дорога ведет к королю, Элак. Дорога, которой я еще не ходил. Смотри.

Сперва Элак не видел ничего. Перед глазами его мелькали светящиеся пятна, которые вскоре побледнели и расплылись в темноте. Они были одни.

А потом Элак увидел небольшую светлую точку.

- Видишь? - спросил Далан, и Элак кивнул в ответ.

- Тогда иди за ней. Так, чтобы огонек постоянно был перед глазами. Иди вперед, не торопясь, пока...

Голое друида затих и слился с тишиной. Элак двинулся к светящейся точке, ожидая столкновения с невидимой преградой, остановившей его только что, однако не почувствовал ничего. Сделав десять шагов, он замер. Орандер должен был теперь находиться где-то рядом.

- Дальше! Быстрее! - прозвучал хриплый приказ Далана.

Желтый огонек исчез, и Элак не сразу отыскал его снова. Теперь он мерцал как маленькая звездочка. Элак двинулся дальше, а точка становилась все ярче.

Но огонек по-прежнему оставался звездочкой, ведущей его сквозь полную темноту. Он вдруг понял, что уже пересек всю пещеру и вот-вот должен столкнуться с каменной стеной. Но нет... и камни под ногами казались другими, какими-то мягкими. Внезапно он ощутил сильное головокружение, а потом - страшную встряску, сорвавшую с места все частицы его тела. Элак потерял ориентацию, ощущая лишь движение, которого не понимал.

Наконец темнота рассеялась, вокруг вспыхнул холодный, желтый свет. Рядом стоял Далан, но они были уже не в пещере. Теперь они стояли под золотистым бессолнечным небом. Вокруг расстилалась пустая, холодно поблескивающая равнина.

- О Иштар! - шепотом сказал Элак. - Где мы, Далан? Это... это не Земля.

- Да, мы сейчас в очень далеком и опасном месте. Мы прошли через ворота в иной мир.

- Ворота?

- Тот желтый камень, - объяснил Далан. - Это мост между нашей землей и этим миром. Более того...

Друид умолк. Равнина начала меняться необыкновенным образом, покрылась мощными волнами, идущими от горизонта. На мгновение Элак увидел удивленное, испуганное лицо Далана, потом какая-то сила разделила их. Между ними раскрылась трещина, и он увидел пылающий & бездне красновато-оранжевый огонь. Ему казалось, что он вращается в пустоте и одновременно с безумной скоростью несется над равниной. На секунду мир сомкнулся вокруг него, словно стиснутый внезапно свернувшейся равниной. С отчаянием ухватился он за рукоять меча.

И вдруг он оказался один на той же широкой, сверкающей равнине, а над ним было только небо цвета бронзы. Друид исчез. Вокруг царила абсолютная тишина.

- Элак! - послышался тихий голос. Он обернулся, но никого не увидел.

И тогда из пустоты появилась тень. Сперва плоская и нереальная, она быстро темнела, обретая форму и массу. Перед Элаком возник человек худощавый голубоглазый юноша с мягкими льняными волосами. Одет он был в тунику из выделанной кожи, а единственным его оружием был стилет за поясом. В руке он держал арфу.

Элак вспомнил лицо, которое видел в хрустальном шаре Далана на галере - лицо чародея Эльфа. И снова он почувствовал невероятное зло, таящееся в глубине этих невинных глаз, выглядывающее, словно дьявол из-под маски.

- Я - Эльф, - сообщил маг. - Впрочем, думаю, ты об этом уже знаешь.

Он даже не мигнул, когда Элак вынул меч и подался вперед.

- Да, знаю, - осторожно согласился Элак. - Где Далан? Верни его сюда. Если же нет, кровь брызнет из твоего горла прежде, чем ты успеешь навести чары.

Эльф усмехнулся.

- Нет, у меня дело только к тебе. Ты помешал моим планам, но я не хочу убивать тебя. Я бы предпочел видеть тебя на троне Цирены.

- Что? - Элак не опустил меча. - Чего ты добиваешься? Говорю тебе, верни сюда Далана!

- Далан тебя обманул. Он сказал, что твой брат - мой пленник?

- Я сам видел его, и ложь тебе не поможет.

- Это правда, Орандер здесь, - признал Эльф. - Но он не пленник. В Цирене он был королем, но в моей стране стал чем-то большим. Я сделал его... богом!

- Что еще за бредни?! - рявкнул Элак. - Хочешь выиграть время? Верни...

Чародей тронул струны арфы. Зазвучала сладкая нота, полная хватающей за сердце горечи, и тут же стало темно.

В ту же секунду Элак ткнул мечом... в пустоту. Громко ругаясь, он наугад махнул клинком.

Темнота рассеялась, и Элак увидел на небе гигантское лицо брата. Удивительный занавес отрешенности по-прежнему закрывал его черты. Отчуждение в глазах короля было таким сильным, что Элак почувствовал холод, словно от дыхания Неизвестного.

Снова послышался тихий голос Эльфа:

- Я показал тебе Орандера, а теперь ты увидишь коечто еще. Я покажу тебе страны, которыми владеет бог... твой брат.

И вновь опустилась завеса тьмы.

Потом Элак увидел дали, освещенные огнями: оранжевыми, пурпурными, желтыми, потрясающими ошеломляющей красотой... и летающие вокруг гигантские тени. Видение медленно рассеялось и исчезло. Элаку казалось, что он висит над огромным городом, возведенным на вершине горы, со множеством террас и садов.

В садах царило неслыханное великолепие. Сверкающие купола и шпили вздымались над широкими улицами, мощеными мрамором; мосты и мостики соединяли берега каналов и прудов, в которых лениво плескалась отливающая желтизной вода.

Жители этого города не были людьми. Они были животными и вместе с тем чем-то большим. Элаку они напомнили каменные статуи прекрасных и гибких, бородатых и крылатых созданий с львиными телами. Мощные мышцы перекатывались под атласной кожей, а лица выражали неизъяснимую мудрость. Перья многоцветных крыльев трепетали под мягким ветерком, который нес запахи, вызывающие в памяти страны Востока.

- Вот Аторама, - донесся из пустоты голос Эльфа. - Орандер владеет всем этим великолепием.

Снова опустилась темнота и вновь разошлась, явив город среди моря, где желтый блеск имел слабый зеленоватый оттенок - белый город, погруженный в зелень, голубизну и пурпур.

Растения оплетали стены башен, змееподобные деревья извивались по улицам. Мужчины и женщины в этом городе двигались степенно и были одеты в просторные одежды, таинственно развевающиеся в полумраке. Взад и вперед проплывали смутные тени...

- Вот Лур, - шепнул Эльф. - Затопленный Лур. И здесь Орандер - бог.

Темнота еще раз опустилась и еще раз поднялась, открыв янтарную равнину, на которой оказался Элак. Улыбающийся маг стоял рядом, он лишь поднял ладонь, когда сверкнул меч.

- Подожди. Ты увидел миры, которые я создал для наслаждения Орандера, где все совершается так, как он пожелает. А теперь я вновь покажу тебе короля.

Таинственно замурлыкала арфа, облака на огненном небе начали собираться, образуя необычайный узор. Постепенно из них сформировалось лицо Орандера, короля Цирены, оно всматривалось во что-то бесконечно далекое. Гигантское лицо висело на небе, фантастически огромное и далекое.

- Орандер, - позвал чародей, - сюда пришел Элак. Огромное лицо не изменилось, губы не дрогнули, но послышался голос, отчетливый и холодный:

- Я слышу.

Этот голос потряс Элака. Он принадлежал кому-то, кто перестал уже быть человеком. И все же это был голос Орандера, поэтому он пересилил страх и окликнул короля по имени.

- Я слышу, - повторил голос. - Я знаю, зачем ты пришел. Это ни к чему. Возвращайся.

- Это ты говоришь за него! - рявкнул Элак, поворачиваясь, чтобы оказаться лицом к лицу с Эльфом.

- Нет, это я сам, бывший когда-то брандером. Эльф сделал меня богом и создал миры для моего наслаждения. Возвращайся.

- Сам видишь, - произнес маг, даже не глядя на Элака. - Может, ты хочешь украсть у бога его миры? Я не накладывал на Орандера никакого заклятия. Король просил меня оказать ему эту услугу, и я сделал это с помощью колдовства: создал миры, которыми владеет твои брат. Неужели ты хочешь силой тащить его обратно в Цирену, из которой он сбежал?

Элак молчал, хмуря брови, а Эльф продолжал:

- Далан позавидовал моей силе, вот и все. Он пытался направить Цирену против меня, поэтому для защиты я вызвал людей Севера. Присоединяйся ко мне, Элак. Ты сядешь на трон Цирены, и мои чары будут служить тебе. Забудь ложь друида.

Сомнение охватило Элака. Он отбросил меч.

- Я не хочу власти, - сказал он, - и не ищу короны. Я пришел сюда, чтобы прогнать захватчиков и освободить брата. Но...

- Но Орандер не хочет освобождения...

- Лжешь!

Это был голос Далана! Элак поднял голову и взглянул на небо - там рядом с гигантским лицом Орандера появилось другое - толстое, как рыло вепря, уродливое, как жаба.

- Клянусь Мидером! - проревел друид. - Ты пытаешься накормить Элака ложью? Теперь тебе не помогут твои заклятия, змеиная блевотина!

Чародей невозмутимо посмотрел вверх, а голос Далана звучал с неба, подобный грому:

- Моя магия сильнее твоей, иначе меня не было бы здесь. Ты пытаешься заполучить поддержку Элака, ибо не смеешь схватиться с ним сейчас, когда у него при себе жертвенный нож друидов.

Эльф скривился, но Далан продолжал кричать, не обращая на него внимания:

- Элак! Страшное заклятие связывает Орандера. Он одурманен ядом магии Эльфа, заклятием, брошенным на него исподтишка. Но ты можешь вернуть его в Цирену, и он будет благодарен тебе за это. Человек не создан для того, чтобы быть богом. Страшная опасность грозит Орандеру, если он не вернется. Расскажи ему о Цирене, Элак, о его народе...

На секунду Элак задумался, вглядываясь в гигантское лицо своего брата, потом с криком радости схватил лежавший на земле меч и поднял его вверх. Божественный лик изменился, завеса тьмы приподнялась с его глаз.

- Орандер! - крикнул Элак. - Орандер! Вернись в Цирену! Пришельцы с Севера разоряют побережье, они приплыли на драконьих лодках с огнем и мечом. Вожди сражаются, но им нужен король, а если его не будет, Цирена вновь падет, Орандер, вспомни свое королевство, вспомни поля своей страны, зеленые под теплым солнечным светом и серебристые в сиянии луны. Вспомни дома и стада своего народа, Лес Шарн и алтари друидов, горы и равнины Цирены, своего коня и меч... вспомни все это! Вспомни тех неустрашимых, что сидели на троне до тебя, вспомни кровь и сталь, из которых возникло твое королевство! Вернись в Цирену, Орандер!

Огромное лицо больше не было ликом бога. Орандер, король Цирены, взглянул на Элака, в жилах которого быстрее побежала кровь.

- Разбей камень, Орандер! - раздался крик друида. - Разбей дьявольский камень, который ты держишь в руках!

Послышался гром и треск, словно мир раскалывался пополам. Небо потемнело, вокруг загремело, вспышки молний разорвали тьму. Рухнули обломки затопленного Лура, огромная и великолепная Аторама рассыпалась по склонам горы, а звери с криками разлетелись, безумно колотя крыльями воздух. И над всем этим звучал смертельный крик гибнущей вселенной, вибрируя и поднимаясь в страшном крещендо ужаса.

Элак заметил искривленное ненавистью лицо Эльфа и почувствовал, как что-то оплетает его тело подобно кольцам огромной змеи. Он выронил меч, но тут же вспомнил о хрустальном кинжале за поясом и выхватил нож друидов. Снова и снова вонзал он его в холодное, невидимое в темноте и пятившееся перед ним тело.

Потом он почувствовал, как на его горле смыкаются клыки, и отчаянно ударил кинжалом. Раздался страшный крик смертельной муки. Во внезапном просветлении Элак увидел тело Эльфа, падающее в бездонную пропасть, вдруг открывшуюся под ним. И пока он смотрел, какая-то невидимая сила, таившаяся в бездне, разодрала Эльфа на куски. Вновь стало темно. И тихо.

Рядом кто-то завозился, громко согия. Затеплился огонек, и Элак увидел друида, склонившегося над фонарем. С удивлением понял он, что стоит в пещере рядом с черным алтарем. Он быстро оглянулся.

Какой-то человек поднимался с пола, на камнях вокруг него валялись желтые осколки. Орандер, вышедший из магического транса и освобожденный от чар, с трудом встал.

Элак бросился к нему и схватил брата за руки.

- Орандер! Слава Иштар!

- Поблагодари лучше Мидера, - сухо заметил Далан. - И Орандера... за то, что он разбил желтый камень и сломал чары. - На уродливом лице появилось выражение злобной радости. - Но ты убил Эльфа, Элак, и за это я благодарю тебя. Пусть душа его вечно мучается в Девяти Адах.

Спустя несколько недель Далан, стоя на вершине башни королевского замка, смотрел на три фигуры, ехавшие на юг. Потом пожал плечами, а Орандер, стоявший рядом, грустно улыбнулся,

- Он не захотел остаться, Далан. А жаль.

- Он поступил мудро, - ответил друид. - У страны должен быть только один герой: ее король. Лучше, чтобы он уехал с миром, чем остался и сделался причиной раздоров.

- Никаких раздоров не было бы. Но у Зеуласа... у Элака, как он велит себя называть, душа бродяги. Его не изменят мои уговоры, и потому он едет на Юг с Ликоном и Велией.

Фигуры в седлах становились все меньше - две рядом, а третья чуть позади. Она качалась в седле и сохраняла равновесие только благодаря тому, что судорожно цеплялась за конскую гриву. Элак и Велия галопом мчались вперед, то и дело взрываясь радостным смехом. Ликон был тоже по-своему счастлив.

- Вино, - хрипло бормотал он. - Целые бурдюки. Хорошее вино! Боги добры ко мне...

СЕМЯ ДАГОНА

Две темные струйки медленно текли по неструганным доскам пола. Первая вытекала из раны, зияющей на горле тела, лежащего ничком и одетого в доспехи, вторая текла из щели в панцире. В мерцающем свете раскачивающейся лампы танцевали гротескные тени трупа и двух людей, сидевших на корточках.

- Я выигрываю, Ликон, - заметил один из них, высокий, необычайно стройный мужчина, чье смуглое тело было настолько гибким, что казалось лишенным костей. - Кровь странно поворачивает, но струйка, которую пролил я, первой доберется до этой щели, - острием меча он указал на промежуток между досками.

Глаза второго широко раскрылись от удивления. Он был низеньким, полным, с широкими плечами, а лицо его было удивительно похоже на морду обезьяны. Мужчина слегка пошатнулся.

- О, Иштар! Кровь течет вверх! Элак, его товарищ, расхохотался.

- Ты влил в себя столько меда, что целый океан мог бы потечь вверх. Я выиграл, и добыча - моя.

Он встал, подошел к убитому и принялся ловко обыскивать его. Потом вдруг выругался.

- Этот гад гол как сокол! Нет кошеля! Ликон широко улыбнулся и стал еще более похож на безволосую обезьяну.

- Боги заботятся обо мне, - довольно заметил он.

- Из миллионов людей, что живут в Атлантиде, меня угораздило подраться с нищим! - выходил из себя Элак. - Теперь нам придется бежать из Сан-Му, как раньше пришлось из-за твоих скандалов покинуть Посейдонию и Корнак. А в Сан-Му лучший мед на этом побережье. Если уж ты впутался в ссору, так почему не с жирным ростовщиком? По крайней мере, он заплатил бы нам за неприятности.

- Боги заботятся обо мне, - повторил Ликон, раскачиваясь взад-вперед и смеясь. Наконец он наклонился слишком сильно, упал носом вниз да так и остался. Из складок его туники вывалился какой-то предмет и с металлическим стуком упал на дубовые доски пола. Ликон захрапел.

С неприятной улыбкой Элак поднял кошель и проверил его содержимое.

- Твои пальцы быстрее моих, - обратился он к лежащему, - но я могу выпить больше меда. В следующий раз не пытайся обманывать того, у кого в мизинце больше ума, чем во всей твоей туше. Прожорливая обезьяна! Вставай, трактирщик возвращается с солдатами!

Он сунул кошель в сумку на поясе и от души пнул Ликона, но тот и бровью не повел. Громко ругаясь, Элак закинул тело товарища на плечо и неуверенно двинулся вглубь таверны. С улицы доносились громкие крики, среди которых легко было узнать плаксивый голос трактирщика.

- Мы еще сочтемся, Ликон, - угрюмо пообещал Элак. - Да, клянусь Иштар, я научу тебя...

Он отодвинул золотистую портьеру, пробежал по коридору, пинком открыл дубовую дверь и оказался в переулке позади таверны. На небе мерцали звезды, ледяной ветер дохнул в ему в потное лицо, и Элак слегка протрезвел.

Ликон вздрогнул и шевельнулся в его руках.

- Еще меда! - проворчал он. - Боги, неужели больше нет меда?

Горячая слеза упала на шею Элака, который вполне серьезно прикидывал, не стоит ли бросить Ликона на землю, оставив разъяренным стражникам. Солдаты Сан-Му не отличались мягкосердечностью, а рассказы о том, что они делали порой со схваченными преступниками, мало кому доставляли удовольствие.

В конце концов он передумал и побежал по аллее, но тут из темноты внезапно выскочил человек. В слабом свете звезд Элак разглядел злобное бородатое лицо. Бросив Ликона, он вырвал меч из ножен. Солдат атаковал, его тяжелый клинок пошел вниз.

И тут произошло странное. Стражник удивленно открыл рот, его холодные глаза наполнились страхом, лицо превратилось в маску смертельного ужаса. Он отскочил назад - острие меча едва не коснулось головы Элака - и бегом бросился в темноту.

Элак проворно повернулся, готовый ударить мечом. Стоявший за ним человек молниеносным жестом поднес руки к лицу и быстро опустил их. Пытаясь разглядеть своего избавителя, Элак почувствовал дрожь необъяснимого беспокойства. Что так испугало стражника?

Он внимательно оглядел чужака. Это был мужчина среднего роста, одетый в просторное одеяние, почти сливающееся с полумраком. На бледном лице с правильными, почти скульптурными чертами вместо рта появилась черная дыра, и тихий голос прошептал:

- Бежишь от стражи? Оружие тебе не понадобится - я друг.

- Кто... Впрочем, на разговоры нет времени. Спасибо и прощай.

Элак наклонился и вновь закинул на плечо безвольное тело Ликона, который моргал и тихо просил еще меда. Топот солдат становился все громче, факела бросали на стены беспокойные тени.

- Сюда, - прошептал мужчина в серой одежде. - Здесь ты будешь в безопасности.

Элак заметил в каменной стене черный прямоугольник и, не колеблясь, направился к нему. Чужак тоже вошел, и невидимая дверь тут же закрылась, скрипя ржавыми петлями. Они оказались в полной темноте.

Элак почувствовал на руке прикосновение мягкой ладони. Однако была ли это ладонь? На мгновенье его охватило странное чувство, что это тело принадлежит не человеку - оно было слишком мягким, слишком холодным! Мурашки побежали у него по спине от этого легкого прикосновения, однако ладонь тут же отпрянула, и он почувствовал в пальцах складку серой материи. Элак схватил ее.

- Иди за мной!

Тихо, держась за одежду проводника, с Ликоном на плече, Элак двинулся вперед. Он не мог понять, каким образом незнакомец находит дорогу в полной темноте. Может, он знал ее наизусть? Коридор - если это был коридор петлял и извивался без конца, уходя вниз. Вскоре Элаку почудилось, что они оказались в каком-то просторном помещении - может, в пещере: шаги теперь звучали иначе, а из мрака доносился какой-то слабый шепот, какие-то слова на языке, которого он не знал. Свистящая речь звучала очень странно, и рука Элака невольно потянулась к рукояти меча.

- Кто здесь! - рявкнул он.

Невидимый проводник крикнул что-то на таинственном языке, и шепот мгновенно стих.

- Ты среди друзей, - произнес из темноты тихий голос. - Мы почти у цели. Еще несколько ступеней...

Еще несколько ступеней - и вспыхнул свет. Они стояли в небольшой прямоугольной комнате, высеченной в камне. Огонек масляной лампы отражался во влажных стенах, по каменному полу бежал узкий ручеек, исчезавший в небольшом отверстии у стены. В комнате были две двери, и незнакомец в сером как раз закрывал одну из них.

Шероховатый стол и несколько стульев составляли всю обстановку комнаты. Элак прислушался и услышал звук, удививший его здесь, в Сан-Му, лежащем далеко от побережья. Нет, он не ошибался: шум волн, тихо плещущихся где-то вдали, грохот разбивающегося о скалы прибоя.

Он бесцеремонно свалил Ликона на один из стульев. Пьяный навалился на стол, подпирая голову руками.

- Неужели в Атлантиде нет больше меда? - печально пробормотал он. - Я умираю, Элак. Мой желудок как выжженная пустыня, по которой маршируют армии Эблиса.

Он шмыгнул носом и заснул.

Элак демонстративно вынул из ножен меч и положил его на стол. Тонкие пальцы обхватили рукоять.

- Пора объясниться, - заявил он. - Где мы?

- Меня зовут Гести, - ответил серый. В свете лампы лицо его было белым, как мел, а глубоко посаженные глаза удивительно сверкали. - Я спас вас от стражников, так? С этим ты согласен?

- Прими мою благодарность, - сказал Элак. - И что же дальше?

- Мне нужна помощь смелого человека. И я хорошо заплачу. Если тебя это интересует, хорошо. Если нет, я прослежу, чтобы ты безопасно покинул Сан-Му.

- Денег у нас не так уж много, - заметил Элак, потом вспомнил о кошеле в сумке и криво усмехнулся. - Во всяком случае не столько, чтобы хватило надолго. Возможно, мы заинтересуемся. Хотя... - он заколебался.

- Да?

- Мне интересно, каким образом ты так быстро избавился от стражника в аллее за таверной.

- Не думаю, чтобы это имело значение, - прошептал Гести своим шелестящим голосом. - Стражники суеверны, и эту их слабость легко использовать. Пусть тебе этого хватит!

Холодные стеклянистые глаза смотрели прямо на Элака, который отметил угрожающую ноту, прозвучавшую словно у него в мозгу. Он почувствовал какую-то опасность. Впрочем, подобные ощущения крайне редко заставляли его останавливаться.

- Сколько ты платишь? - спросил он.

- Тысячу золотых монет.

- Пятьдесят тысяч кубков меда, - сонно заметил Ликон. - Соглашайся, Элак, я подожду тебя.

Элак окинул товарища взглядом, в котором напрасно было бы искать теплых чувств.

- Ты ничего из этого не получишь, - пообещал он. - Ни монеты. Что нужно делать? - обратился он к Гести.

- Убить Зенда, - Лишенные выражения глаза Гести равнодушно смотрели с неподвижного лица.

- Убить... Зенда? Зенда?! Мага Атлантиды?

- Боишься? - голос Гести звучал совершенно бесстрастно.

- Это я боюсь, - вставил Ликон, не поднимая головы. - А Элак - нет. Он может убить Зенда, а я тем временем подожду здесь.

Элак не обратил на него внимания.

- Я слышал о Зенде странные вещи. Сила его совершенно нечеловеческая. Уже десять лет его не видели на улицах Сан-Му. Люди говорят, будто он бессмертен.

- Люди "глупы, - в голосе Гести прозвучало презрение настолько глубокое, что Элак взглянул на него с внезапным подозрением. Похоже было, что Гести выразил свое мнение о совершенно чуждой ему расе. Словно почувствовав мысли Элака, тот быстро заговорил дальше: - Мы прокопали ход до дворца Зенда и можем войти туда в любое время. Сделаем это сегодня ночью. У тебя две задачи: убить Зенда и разбить красный шар.

- Все это так таинственно... - заметил Элак. - Что это за красный шар?

- Он лежит в самой высокой башне дворца - именно в нем заключена магия Зенда. Во дворце находятся огромные богатства, Элак... если это твое имя. Этот толстяк называл тебя так.

- Элак, невежда, грабитель пьяных, - сообщил Ликон, ощупывая свою тунику. - Можешь обращаться к нему любым из этих имен и не ошибешься. Где мое золото, Элак?

Не дожидаясь ответа, он скорчился на стуле, закрыл глаза, открыл рот и захрапел. Потом повалился на пол и свернулся в клубок под столом.

- Проклятье, что мне с ним делать? - спросил Элак. - Я не могу его забрать. Он будет...

- Оставь его здесь, - предложил Гести. Элак холодно посмотрел на собеседника.

- Здесь он будет в безопасности?

- В полной. Никто, кроме нас, не знает этого подземного хода.

- А кто это "мы"? - спросил Элак.

- Зачем тебе знать? - прошептал Гести после секундной паузы. Политическая группа, поставившая целью сбросить с трона короля Сан-Му и Зенда, на котором покоится его власть. У тебя есть еще какие-нибудь... вопросы?

- Нет.

- Тогда иди.

Он подошел к дубовой двери, открыл ее, и они двинулись по уходящему вверх коридору. В темноте Элак споткнулся о ступеньку, нащупал рукой одеяние Гести и ухватился за него. В темноте они поднимались по лестнице, высеченной в камне.

Наконец Гести остановился.

- Дальше я идти не могу, - прошептал он. - Но заблудиться здесь негде. На вершине лестницы ты найдешь каменную плиту. Отодвинь ее и попадешь во дворец Зенда. Вот оружие. - Он сунул в руку Элаку трубку из холодного металла. - Просто сожми ее, направив узкий конец на Зенда. Понял?

Элак кивнул, а Гести, хоть наверняка с трудом разглядел в темноте движение, прошептал:

- Хорошо. Да хранит тебя Дагон!

Он повернулся, и Элак услышал, как тот спускается вниз. Звук шагов стих вдали, а Элак, задумавшись, начал подниматься дальше. Дагон... Неужели Гести почитатель запрещенного, враждебного божества океана? Посейдону, доброму богу моря, воздавали почести в мраморных святилищах по всему континенту, зато мрачный культ Дагона был проклят уже много лет назад. Ходили слухи об иной расе, богом которой он был, расе, не родственной человеку и даже происходящей не с Земли...

Сжимая необычное оружие, Элак осторожно поднимался все выше. Наконец он крепко ударился о камень и, тихо ругаясь, пошарил руками вокруг. Это была плита, о которой говорил Гести. Два засова беззвучно вошли в хорошо смазанные отверстия, и под нажимом мощного плеча каменная плита поднялась.

Элак выбрался в какую-то мрачную комнату. Она была пуста, и свет попадал в нее через щель высоко в стене. Поднимаясь, он спугнул мышь, и та с паническим писком удрала. Помещение явно посещали нечасто. На цыпочках Элак подошел к двери и осторожно толкнул ее.

Дверь слегка приоткрылась, явив коридор, слабо освещенный голубым сиянием, шедшим от небольших камней, размещенных на потолке через равные промежутки. Элак двинулся по проходу, уходящему вверх. Красный шар, о котором говорил Гести, находился в самой высокой башне. Значит, нужно идти вверх.

В стенной нише он увидел голову, и это зрелище так потрясло его, что он замер - голова без тела с запавшими щеками и прямыми волосами стояла на золотом постаменте в неглубокой нише. Но глаза ее были живыми. И эти глаза смотрели на него!

- Иштар! - прошептал Элак. - Что это за дьявольщина?

Ответ пришел почти тотчас. Бледные губы шевельнулись, открылись, и раздался высокий, писклявый крик:

- Зенд! Зенд! Чужой ходит по твоим...

Меч рванулся вперед, крови почти не было. Шепча молитвы всем богам и богиням, каких знал, Элак вырвал клинок из глазницы. Челюсть головы отвисла, между зубами высунулся почерневший, опухший язык. Красное веко закрыло уцелевший глаз.

В тишине слышно было лишь учащенное дыхание Элака. Постояв, глядя на ужасное создание в нише, он решил, что оно уже не опасно, и псшел по коридору дальше.

Слышал ли Зенд крик своего стражника? Если да, опасность могла подстерегать везде.

Поперек коридора висел серебристый занавес, перечеркнутый каким-то черным символом. Элак раздвинул его, взглянул и замер.

Карлик не более четырех футов роста, с. непропорционально большой головой и серой морщинистой кожей, быстро шел к нему. Вспомнив не раз слышанные сплетни, Элак догадался, что это Зенд. За магом шел полуголый гигант, несущий на плече безвольное тело девушки. Элак повернулся, понимая, что ждал слишком долго, и побежал обратно. Зенд уже раздвигал серебристый занавес.

Сбоку открылся черный прямоугольник - проход, который Элак раньше проглядел. Он прыгнул в темноту, укрывшую его от врагов. Когда Зенд будет проходить, он убьет его и схватится с гигантом. Вспомнив гладкие, перекатывающиеся под смертельно бледной кожей мышцы, Элак подумал, что шансов победить у него, возможно, никаких. Только теперь он осознал, что гигант показался ему знакомым.

И тут он вспомнил. Два дня назад он уже видел его - преступника, казненного в святилище Посейдона. Да, ошибки быть не могло - гигант был тем самым человеком, возвращенным к жизни чарами Зенда.

- Иштар! - прошептал Элак, обливаясь потом. - Как можно убить того, кто уже мертв? Лучше бы я попал в руки гвардейцев.

Вытянув меч до половины, он заколебался. Не стоит нарываться на неприятности. Безопаснее спрятаться, пока Зенд не расстанется со своим ужасным слугой - тогда легко будет вонзить шесть дюймов стали в тело мага. Элак никогда не рисковал понапрасну и высоко ценил собственную шкуру. Слыша шарканье ног Зенда, он попятился во мрак, давая тому возможность пройти. Однако маг внезапно повернулся и пошел по коридору, в котором укрылся Элак. В руке Зенд держал светящийся камень, бросавший по сторонам слабое сияние.

Элак бросился бежать. Узкий крутой коридор закончился глухой стеной. Шаги снизу приближались, и Элак отчаянно зашарил руками в темноте, но если в стене и была какая-то потайная пружина, он не сумел ее найти.

Внезапно улыбка осветила его лицо - он заметил, насколько узок коридор. Если бы удалось...

Упершись ладонями в стену, он без труда нашел на противоположной стене опору для ног. Торопливо поднялся он по стене, лицом вниз, мышцы его напряглись в нечеловеческом усилии. Лишь оказавшись выше уровня головы гиганта, он остановился и посмотрел вниз.

Только человек с силой Элака мог отважиться на такое, да и он сам потерпел бы поражение, если бы весил хоть немного больше. Он чувствовал боль в бедрах и плечах, когда напрягал мышцы, чтобы удержаться в этом положении.

Троица приближалась. Если бы они посмотрели вверх, Элак готов был спрыгнуть и воспользоваться мечом или необычайным оружием, которое дал ему Гести. Однако они явно не заметили его, укрытого в тени под высоким потолком.

Элак пригляделся к девушке, которую нес гигант. Красавица! Для своих занятий некромантией и колдовством Зенд выбирал наиболее привлекательные тела.

"Если бы не этот живой труп, - подумал он, - неплохо бы прыгнуть Зенду на голову. Девчонка наверняка была бы благодарна".

Впрочем, сейчас она была без сознания. Длинные черные ресницы отбрасывали тени на щеки, темные локоны раскачивались в такт шагам гиганта. Зенд вытянул руку и коснулся стены. Гладкая каменная плита поднялась, и карлик вошел в темноту. Гигант последовал за ним, и потайная дверь опустилась на место.

Ругаясь шепотом, Элак бесшумно спустился на пол и вытер руки о кожаную тунику. Ладони кровоточили, и только крепость подошв спасла его ступни от такой же судьбы. Выждав немного, он нашарил в темноте скрытую пружину.

Дверь с тихим скрипом поднялась, и Элак увидел короткий коридор, закрытый очередным серебристым занавесом с черным символом. Двинувшись вперед, он с облегчением отметил, что дверь осталась открыта.

За серебристым занавесом оказалась комната - огромная, с высоким потолком, с большими открытыми окнами, в которые врывался холодный ночной ветер. Помещение освещали сверкающие камни, образующие на стенах и потолке необычайные арабески. В одном из окон Элак увидел желтый шар восходящей луны. Три прохода, закрытые портьерами, нарушали гладкую поверхность противоположной стены. Сама комната, богато украшенная коврами, шелками и многочисленными мозаиками, была пуста. Элак бесшумно преодолел пространство, отделявшее его от первого прохода, и заглянул за портьеру.

Яркий свет ослепил его, и он на мгновение заметил какие-то колоссальные фигуры, связанные, но пытающиеся изо всех сил порвать держащие их путы. А ведь на самом деле он не увидел ничего - просто пустую комнату. Однако Элак знал, что она вовсе не пуста! Невообразимая мощь шла из прохода, приводя в движение каждый атом его тела. Сверкающие стальные стены отражали его удивленное лицо.

А на полу, в самой середине комнаты, лежал небольшой камень цвета красной глины - только и всего. Однако от этого камня шла такая мощь, что Элак отпустил занавес и отпрянул в ужасе. Быстро повернувшись к другой портьере, он заглянул за нее.

Там оказалась небольшая комната, полная перегонных кубов, реторт и прочих магических приборов Зенда. Бледный гигант неподвижно стоял в углу, на низком столе лежала все еще не пришедшая в себя девушка, а над нею склонился карлик с хрустальным флаконом в руке. Он наклонил его - упала капля.

Послышался голос Зенда:

- Новый слуга... еще одна послушная мне душа. Когда ее дух освободится, я пошлю его на Антарес. Там есть планета, где, как я слышал, процветает магия. Может, удастся узнать какие-нибудь секреты...

Элак перешел к третьему занавесу, отодвинул его и увидел крутую лестницу. Сверху сочился розово-красный свет, и он вспомнил слова Гести: "Разбей красный шар! В нем заключена магия Зенда".

Хорошо! Сначала он разобьет шар, и тогда Зенд, оставшийся без защиты своих чар, станет легкой добычей. Элак поспешил вверх. Сзади донесся горловой крик.

- Да хранят меня Эблис, Иштар и Посейдон! - поспешно пробормотал Элак. Он был уже на вершине лестницы, в сводчатой комнате, куда сквозь узкие окна лился лунный свет, в зале красного шара.

Светящаяся розоватым светом большая сфера покоилась на серебристой подставке. Диаметром она была, в половину роста Элака, и от нее шло слабое, но гипнотизирующее сияние. На мгновение Элак замер, вглядываясь.

Чьи-то шаги послышались на лестнице, и он, оглянувшись, увидел, что бледный гигант бежит по ступеням. Яркая красная полоса окаймляла его шею. Значит, это действительно был казненный преступник, возвращенный к жизни магией Зенда. Перед лицом опасности Элак забыл о богах и вытащил меч. Молитва, как он уже успел убедиться, не остановит ни удара стилета, ни пальцев душителя.

Великан молча набросился на Элака. Тот уклонился от его вытянутых рук и глубоко вонзил меч в трупно-белую грудь. Клинок опасно согнулся, и он в последний момент вырвал его, не дав сломаться. Хотя удар пронзил сердце противника, тот вовсе не выглядел раненым. Крови не вытекло ни капли.

Схватка продолжалась недолго и закончилась у окна. Противники передвигались по комнате, в горячке боя вырывая провода и трубы. Внезапно красное свечение шара побледнело и погасло. Одновременно Элак почувствовал, как холодные руки гиганта хватают его за пояс.

Он упал, прежде чем они успели сомкнуться, метнулся к ногам противника и со всех сил рванул их. Оживленное создание начало переворачиваться и упало так, как падает дерево, даже не пытаясь ослабить силу удара. Он вытянул руки, пытаясь отыскать горло Элака, а тот как безумный толкал это бледное холодное тело, протискивая его сквозь узкое окно. Наконец гигант потерял равновесие и выпал.

Даже падая, он не издал ни звука. Через секунду послышался тяжелый удар, и тогда Элак встал, поднял оружие и громко возблагодарил Иштар за спасение. "Маленькая вежливость ничего не стоит, - подумал он, - и хотя спасла меня не помощь богов, а собственная ловкость, это мне не помешает". Впереди его ждали еще и другие опасности, а если уж боги капризны, то богини и подавно.

Громкий крик снизу заставил его с мечом в руке броситься к лестнице. Зенд мчался наверх, его серое лицо было искажено ужасом. При виде Элака карлик заколебался и повернулся. Где-то совсем рядом звучали громкие голоса. Элак остановился на вершине лестницы.

Из коридора, которым Элак добрался до большой комнаты, выкатилась орда чудовищных тварей. Среди них шел Гести в развевающейся серой одежде и с неподвижным, как всегда, лицом. С дрожью отвращения Элак вспомнил Шепот, который слышал в подземной пещере; теперь он знал, что за существа издавали эти звуки.

Раса, вышедшая не из человеческого и даже не земного лона...

Их лица были омерзительными масками, похожими на рыбьи морды с клювами попугаев и большими глазами, покрытыми тонкой перепонкой. Извивающиеся щупальца торчали из бесформенных тел, наполовину плотных, а наполовину состоящих из студнеобразной массы, похожей на опалесцирующую плоть медуз. Существа эти, отвратительно шипя, двигались через комнату. Напрасно Элак размахивал оружием, меч выбили из его руки, и он упал на пол. Он еще Сопротивлялся, слыша рядом испуганные крики мага, а затем холодные щупальца схватили его, и чья-то туша подмяла его под себя.

Вдруг тяжесть исчезла с его тела, и он обнаружил, что руки и ноги крепко связаны ремнями. Он попытался освободиться, но вскоре отказался от бесполезных усилий.

Рядом с ним лежал крепко связанный маг. Кошмарные существа направились в комнату, в которой Элак ощутил присутствие огромной мощи туда, где лежал небольшой коричневый камень. Они исчезли за портьерой, и возле Элака и Зенда остался только Гести. Он смотрел на пленников, и лицо его было совершенно неподвижно.

- Что это ты вытворяешь? - без особой надежды спросил Элак. Освободи меня и дай мне мое золото.

- Оно тебе не понадобится, - ответил Гести. - Ты скоро умрешь.

- Что? Почему?

- Нам нужна свежая людская кровь, поэтому мы не убили ни тебя, ни Зенда. Нам нужна ваша кровь, и скоро мы будем готовы.

Из-за серебристого занавеса доносился гомон голосов.

- Что это за демоны? - неуверенно спросил Элак.

- Ты спрашиваешь его! - воскликнул чародей. - Может, ты не знал...

Гести поднял закрытые перчатками руки и снял свое лицо. Элак закусил губу, чтобы сдержать крик ужаса. Теперь он знал, почему это лицо неизменно оставалось неподвижным. Это была маска. Под ней скрывался клюв попугая и рыбьи глаза, уже знакомые ему. Серая одежда упала на пол, перчатки открыли кончики щупалец. Из чудовищного клюва донесся шепот:

- Теперь ты знаешь, кому служил.

Существо, называвшее себя Гести, повернулось и переместилось - только так можно назвать способ его передвижения - к занавесу, за которым исчезли его соплеменники, явно намереваясь присоединиться к ним.

Зенд посмотрел на Элака.

- Ты не знал? Служил им и не знал?

- Нет, клянусь Иштар! - воскликнул Элак. - Неужели ты думаешь, что я стал бы помогать этим... Что они хотят сделать?

- Подкатись сюда, - приказал Зенд. - Может, я смогу ослабить твои узлы.

Элак повиновался, и пальцы мага ловко пробежались по узлам.

- Ничего не выйдет. Это завязано не человеческими руками. Но...

- Кто они такие? - снова спросил Элак. - Скажи, пока я не сошел с ума от мысли, что Ад двинул на Атлантиду свои легионы.

- Это дети Дагона, - объяснил Зенд. - Они живут в глубинах океана. Ты никогда не слышал о морских существах, поклоняющихся Дагону?

- Слышал, но никогда не верил...

- В этих рассказах есть зерно истины. Целые эпохи назад, задолго до того, как появился человек, существовала только вода. Суши не было вообще. Из слизи родилась раса существ, живущих в безднах океана - нечеловеческие создания, почитающие Дагона, своего бога. Когда вода отступила в конце концов и дала место большим континентам,. существа эти были оттеснены в мрачные глубины. Их королевство, некогда простиравшееся от полюса до полюса, сокращалось по мере того, как появлялись новые участки суши. Возникли люди - не знаю, как, - и образовалась цивилизация. Не двигайся, эти проклятые узлы...

- Я не все понимаю, - произнес Элак, зашипев, когда ноготь мага вонзился в его запястье, - но говори дальше.

- Эти существа ненавидят человечество, поскольку считают, что люди отняли их королевство. Их главная надежда - повторное затопление континентов, чтобы воды вновь закрыли всю землю и не уцелел никто из людей. Тогда они опять воцарятся над миром, как царили в прежние времена. Понимаешь, они не люди и чтят Дагона. Они не хотят, чтобы на Земле признавали других богов: Иштар, страшного Эблиса, даже Посейдона... Боюсь, что теперь они реализуют свои планы.

- Нет, если я смогу освободиться. Узлы еще держат?

- Да, - угрюмо ответил маг. - Но я распутал один ремень, хотя и стер пальцы до крови. Скажи... красный шар разбит?

- Нет, - сказал Элак. - Когда я дрался с твоим невольником, мы вырвали несколько труб, и свет погас. Почему ты спрашиваешь?

- Слава богам! - воскликнул Зенд. - Если я смогу исправить повреждения и снова зажечь его, дети Дагона погибнут. Для того и существует шар: он испускает лучи, которые уничтожают их тела. Иным способом их убить невозможно, точнее, почти невозможно. Если бы не этот шар, они уже давно напали бы на дворец и убили бы меня.

- У них туннель к твоему подвалу, - сообщил Элак.

- Понимаю. Однако они не смели сюда войти, пока светил шар. Проклятые узлы! Если они выполнят свое намерение...

- Какое намерение? - спросил Элак, уже предвидя ответ.

- Затопить Атлантиду! Этот остров-континент давно погрузился бы в море, если бы я не противопоставил детям Дагона свою магию и свои знания. Они владыки землетрясений, а Атлантида покоится на весьма непрочном фундаменте. Силы этих чудовищ достаточно, чтобы навсегда погрузить ее в море. Но в той комнате, - Зенд кивнул в сторону занавеса, за которым скрылись обитатели моря, - находится мощь, значительно превосходящая их силы. Я черпал энергию от звезд и космических источников, находящихся за пределами Вселенной. Ты ничего не знаешь о моей мощи, но ее достаточно, чтобы держать Атлантиду на ее фундаменте, недосягаемую для отродья Дагона. Эти чудища уже уничтожали континенты.

Маг дергал ремни, и горячая кровь стекала на ладони Элака.

- Да... другие континенты. Существовали расы, жившие на Земле, пока не пришел человек. Моя сила показала мне солнечный остров, некогда лежавший далеко на юге, остров, населенный существами ростом с дерево, с телами твердыми как камень, и формами такими необычайными, что ты даже не понял бы их. Вода поднялась и залила этот остров, а народ его погиб. Я видел огромную гору, вздымающуюся из волнующихся вод, когда Земля была молода. Башни и шпили венчали ее вершину, а в них жили существа, похожие на сфинксов, с головами животных и богов. Когда пришла катастрофа, их не спасли даже широкие крылья. Город сфинксов лег в руинах и погрузился в воду, уничтоженный детьми Дагона. А еще было...

- Подожди! - шепот Элака прервал рассказ мага. - Подожди! Я вижу спасение, Зенд!

- Что?

Чародей повернул голову и тоже заметил невысокого, похожего на обезьяну мужчину, тихо бегущего к ним с ножом в руке. Это был Ликон, оставленный Элаком в подземном укрытии Гести.

Сверкнуло лезвие, и через мгновение пленники были свободны.

- Наверх, маг, - поспешно сказал Элак. - Исправляй свой колдовской шар, чтобы его свет убил чудовищ. Мы будем защищать лестницу.

Карлик молча бросился вверх по лестнице и исчез. Элак посмотрел на Ликона.

- Как, черт возьми...

Ликон заморгал большими голубыми глазами.

- Я и сам не знаю, Элак. Когда ты вынес меня из таверны и напоролся на стражника, я увидел такое, отчего у меня чуть всю память не отшибло. Только несколько минут назад я понял, что это было лицо какого-то чудища со страшным клювом и глазами, как у Змеи Мидгард. Я вспомнил, что видел, как Гести накладывает маску на это мерзкое лицо перед тем, как ты повернулся в той аллее. И я понял, что Гести какой-то демон.

- И ты пришел сюда, - тихо закончил Элак. - Мне повезло, что ты явился. Я... что такое? Глаза Ликона вдруг полезли из орбит.

- Это и есть твой демон? - спросил он, вытягивая руку.

Элак обернулся и мрачно усмехнулся. Перед ним, испуганная и ошеломленная, стояла девушка, над которой экспериментировал Зенд, чью душу он хотел освободить от тела, чтобы она ему служила. Ее темные глаза были сейчас широко открыты, а белая кожа блестела даже на фоне серебристо-черного занавеса.

Вероятно, девушка проснулась и поднялась со своего ложа.

Элак повелительным жестом поднял руку, требуя молчания, но было уже поздно.

- Кто ты? - спросила девушка. - Зенд похитил меня. Ты пришел меня освободить? Где...

Быстрым движением Элак схватал ее и толкнул в сторону лестницы. Меч сверкнул в его руке, и он улыбнулся через плечо.

- Если мы уцелеем, ты будешь свободна от Зенда и его чар, - сказал он, слыша свистящие голоса и шелест приближающихся врагов. - Как тебя зовут?

- Кориллис.

- Берегись, Элак! - крикнул Ликон.

Элак повернулся. Блеснул меч его приятеля, отсекая вытянутое щупальце. Отрубленный конец, корчась, упал на пол. Ужасные демонические рожи чудовищ смотрели в глаза Элака. Дети Дагона приближались неудержимой лавиной, их холодные глаза сверкали, щупальца вытягивались, опалесцирующие тела перемещались, подрагивая, словно студень. Элак, Ликон и девушка вынуждены были отступить на лестницу под натиском этой страшной массы.

Выругавшись, Ликон взмахнул мечом, но сильное щупальце вырвало оружие из его руки. Элак старался собственным телом защитить Кориллис., Чувствуя, что падает под тяжестью омерзительных холодных тел, он отчаянно ударил и ощутил, как холодная плоть расступается под его ударом.

Давившая на него тяжесть исчезла - чудовища пятились, отодвигались, прыгали, катились по лестнице, крича безумно и пронзительно, чернея и расплываясь в бесформенные лужи слизи, а та текла по ступеням, как серый ручей.

Элак понял, что произошло. Розовато-красное сияние заполнило все пространство вокруг него. Маг исправил свой колдовской шар, и сила его излучения уничтожила кошмар, явившийся из морских глубин.

И в несколько секунд все кончилось. От орды нападающих не осталось даже следа - только серые лужи слизи. Элак тихо выругался и начал читать молитву, от всего сердца благодаря Иштар за избавление.

Ликон поднял свой меч и подал Элаку его клинок.

- Что теперь? - спросил он.

- Уходим! И заберем Кориллис. Нет смысла ждать. Да, мы помогли чародею, но поначалу сражались с ним. Он может оказаться злопамятным. Мы были бы глупцами, если бы захотели проверить, ведомо ли ему чувство благодарности.

Он поднял девушку, которая успела упасть в обморок, и быстро сбежал по ступеням следом за Ликоном. Они прошли через большую комнату и нырнули в темноту идущего от нее коридора.

Спустя пять минут они уже лежали под деревом в одном из многочисленных парков Сан-Му. Элак прихватил с какого-то балкона шелковое платье, и Кориллис надела его. Звезды холодно сияли над их головами, равнодушные к судьбе Атлантиды - звезды, которые будут сверкать еще тысячи лет после того, как от Атлантиды не останется даже воспоминаний.

Элак не думал об этом. Клубком травы он вытер лезвие меча, а Ликон, который уже почистил свой, встал и начал оглядываться, прикрыв глаза ладонью. Потом буркнул что-то и со всех ног припустил куда-то.

- Куда это он? - спросил Элак, глядя ему вслед. - Ведь там... О, Иштар! Он побежал в таверну! Но ведь у него нет денег! Как же он...

Внезапно некая мысль мелькнула у него в голове, он быстро ощупал свою сумку и выругался.

- Пьяная обезьяна! Разрезая мне путы, он украл кошель! Я ему...

Он вскочил на ноги, собираясь бежать за Ликоном, но мягкие руки обхватили его ногу. Он посмотрел вниз.

- Что такое?

- Оставь его, - с улыбкой сказала Кориллис. - Он заслужил свой мед.

- Да... но как же я? Я тоже...

- Оставь его, - прошептала она. Еще долго после этого Ликон удивлялся, почему Элак так и не спросил об украденном кошеле.

МЕСЯЦ ДРАКОНА

1. ЭЛАК ИЗ АТЛАНТИДЫ

Прибрежная таверна гудела. Огромный порт Посейдонии тянулся в темноте к юго-востоку, но у воды было светло от фонарей и факелов. Сегодня прибыли корабли, и эта таверна, подобно всем остальным, гремела от громкого смеха и матросской ругани. Дым из кухни и вонь кунжута заполняли низкий зал, смешиваясь с запахом вина. Смуглые матросы юга развлекались.

В стенной нише стояло изображение покровителя города - Посейдона, и нетрудно было заметить, что почти каждый, перед тем как выпить, плескал на пол в сторону статуи бога.

Толстый невысокий мужчина сидел в углу и что-то бормотал себе под нос. Маленькие глазки Ликона с неприязнью оглядывали зал. На сей раз его кошель, как и кошель Элака, был тяжел от золота, и все же Элак предпочитал пить и искать девок в шумной и вонючей таверне, а это переполняло Ликона раздражением и горечью. Он сплюнул, буркнул что-то и обернулся, чтобы взглянуть на Элака.

Его товарищ, огромный мужчина с хищным лицом, ссорился с капитаном корабля, таким большим и мускулистым, что рядом с ним даже он казался карликом. Между этими двумя сидела девка из таверны, довольная проявляемым к ней интересом. Раскосые глаза хитро поглядывали на обоих мужчин.

Капитан Дреззар совершил ошибку, недооценив Элака. Он жадно смотрел на девушку и был решительно настроен заполучить ее для себя. На право первенства Элака ему было плевать. В другое время Элак, вероятно, оставил бы Дреззару раскосую девку, но капитан оскорбил его, и поэтому Элак остался за столом, пристально на него поглядывая и трогая эфес меча.

Ликон исподлобья следил за Дреззаром. У него было загорелое, массивное лицо, взлохмаченная темная борода и неровный шрам, тянувшийся от виска до челюсти, так что он был крив на один глаз. Ликон торопливо отхлебнул вина: он знал, что скоро блеснет сталь.

Однако схватка началась неожиданно. Загремел перевернутый стул, потоком полилась грубая ругань, и меч Дреззара взметнулся вверх, сверкнув в свете ламп. Девка громко завизжала и удрала, она не любила кровопролитие, разве что посмотреть издалека.

Дреззар атаковал. Его меч прошел понизу и распорол бы Элаку живот, если бы достиг цели, однако тот быстрым, плавным движением изогнул свое тело, а острие его меча прошлось по голове противника.

Они сражались молча, и это более чего-либо другого заставило Элака оценить врага. Лицо Дреззара было спокойно, только шрам заметно побелел. Слепой глаз, казалось, нисколько не мешал ему.

Ликон ждал возможности вонзить свой клинок в спину капитана. Он знал, что Элак будет недоволен, но сам был реалистом.

Элак поскользнулся в луже пролитого вина, и отчаянно метнулся вбок, пытаясь сохранить равновесие. Бесполезно. Сильный удар меча выбил оружие из его руки, и Элак упал, ударившись головой о перевернутый стул.

Дреззар выпрямился, посмотрел вдоль клинка и бросился вперед. Ликон со всех ног помчался к нему, зная, впрочем, что не успеет вовремя.

И тогда со стороны открытой входной двери пришло необъяснимое. Что-то похожее на луч яркого света мелькнуло в воздухе, и Ликон решил поначалу, что кто-то бросил стилет. Однако это был... огонь!

Струя белого огня обернулась вокруг меча Дреззара и вырвала оружие из его руки, а потом пламя вспыхнуло ослепительно ярко, высветив мельчайшие детали зала. Бесполезный меч упал на пол - почерневший, скрученный кусок оплавленного металла.

Дреззар громко выругался, взглянул на свое оружие, и его загорелое лицо побледнело. Повернувшись, он бросился бежать.

Пламя погасло. У входа стоял человек - мощная, коренастая фигура в традиционной коричневой рясе друидов.

Ликон с трудом остановился и опустил меч.

- Далан... - прошептал он.

Элак встал и сморщился от боли, растирая голову. При виде друида он изменился в лице. Он молча кивнул Ликону и направился к двери.

Вскоре все трое исчезли в темноте ночи.

2. ДРАКОНИЙ ТРОН

- Я принес тебе трон, - сказал Далан. - Но тебе придется поработать мечом.

Они стояли на краю волнолома, глядя на залитые лунным светом воды портовой бухты. Шум города был здесь почти не слышен.

Элак посмотрел на холмы. За ними, в сотнях миль к северу, лежала Цирена, страна, которую он покинул, чтобы опоясаться мечом и искать приключений. В жилах Элака текла кровь королей Цирены, самого северного государства Атлантиды. И если бы не злосчастная ссора с отчимом Норианом, он сидел бы сейчас на драконьем тро не. Однако Нориан погиб в схватке, и Орандер, брат Эла ка, надел корону.

- Циреной владеет Орандер, - ответил он. - Ты предлагаешь мне поднять мятеж против родного брата? - Холодные глаза вспыхнули от гнева.

- Орандер мертв, - тихо ответил друид. - Элак, я расскажу тебе одну историю, историю магии и зла, бросившего тень и на Цирену. Но сначала...

Он потянулся рукой, вынул из складок своей мешковатой рясы небольшой хрустальный шар, поднял его на ладони и дохнул. Чистая поверхность помутнела и подернулась туманом; казалось, он заполнил всю внутренность шара. Друид держал в ладони сферу клубящихся серых облаков. Потом в шаре стал формироваться образ, маленький, но отчетливый. Элак пригляделся и увидел трон и человека, который на нем сидел.

- За горами, что к югу от Цирены, лежит Кириат, - сказал Далан. - Им правил Сефер. Он и до сих пор сидит на троне этой страны, но больше не является человеком.

Лицо Сефера внутри шара внезапно увеличилось, и Элак невольно отпрянул и закусил губу. На первый взгляд Сефер казался прежним чернобородый, смуглый великан с ястребиными глазами, но Элак знал, что смотрит на самое отвратительное существо на Земле. Оно не было злым в том смысле, как он понимал зло, а стояло выше добра и зла, выше человечности и даже божественности. Пришелец из Внешних Миров коснулся Сефера и захватил разум короля Кириата. Элак понял, что это создание страшнее всего, виденного им в жизни.

Далан спрятал хрустальный шар.

- Из бездны неизвестного явилось существо, называемое Каркорой, спокойно произнес он. - Не знаю, что это такое. Я изучал руны, но они мало что сказали мне. Огни на алтарях шептали о тени, которая накроет Цирену, а потом может распространиться на всю Атлантиду. Каркора Бледный не человек и не демон. Он... чужой, Элак.

- Что с моим братом?

- Ты видел Сефера. Он стал носителем существа, называемого Каркорой. Еще до того, как я покинул Орандера, он тоже... изменился.

На лице Элака дрогнул мускул. Друид продолжал:

- Орандер видел свою погибель. С каждым днем росла в нем сила Каркоры, а душа твоего брата все больше уходила во тьму. Он погиб... от собственной руки.

Лицо Элака не изменило выражения. Несколько минут он молчал, и печаль читалась в его серых глазах.

Ликсн отвернулся, глядя на море.

- Орандер прислал тебе весточку, - продолжал Далан. - Во всей Атлантиде из королевской линии Цирены остался ты один, значит, трон принадлежит тебе. Нелегко будет удержать его - Каркора еще не побежден. Но тебе помогут мои чары.

- Ты предлагаешь мне драконий трон? - спросил Элак.

Друид кивнул.

- Годы изменили меня, Далан. Я скитался по Атлантиде как бездомный бродяга или еще того хуже. Наследство мое осталось далеко в прошлом, и я забыл о нем. Я, уже не тот человек, что много лет назад покинул Цирену. Элак тихо засмеялся, глядя на отражение своего лица в мрачных водах. Только король может воссесть на драконий трон, а я был всего лишь шутом, причем плохим.

- Глупец! - прошипел друид, и гнев его вдруг прорвался наружу. Слепой дурак! Ты думаешь, друиды предложили бы Цирену неподходящему человеку? Кровь королей течет в твоих жилах, Элак, и ты не можешь отречься от нее. Ты должен повиноваться.

- Должен? - Элак произнес это почти бесстрастно, но Ликон услышал напряжение в голосе друга. - Должен? - повторил Элак. - Решать мне, друид. Клянусь Мидером, трон Цирены многое значит для меня, и именно поэтому я на него не сяду!

Жабье лицо Далана выглядело страшно в свете луны. Он наклонил вперед свою лысую голову и стиснул в кулаки короткие толстые пальцы.

- Мне не хочется применять к тебе магию, Элак, - хрипло сказал он. Я не...

- Ты слышал мой ответ.

Друид поколебался. Он послал Элаку угрюмый взгляд, потом молча повернулся и ушел во тьму. Звук его шагов растаял в темноте.

Элак стоял неподвижно, отрешенно глядя на воду. Щеки его посерели, губы превратились в белую линию. Резко повернувшись, он посмотрел на холмы Посейдонии.

Впрочем, он не видел их. Взгляд его уносился все дальше и дальше, через всю Атлантиду, к королевству на Севере, к Цирене и ее драконьему трону.

3. ВРАТА СНА

В ту ночь видения часто нарушали сон Элака - мимолетные, беспорядочные видения. Он смотрел на белый потолок своего жилища, освещенный лунным светом, и вдруг что-то изменилось. Знакомая комната исчезла. Свет, правда, остался, но странно измененный - серый, нереальный. Мимо Элака скользили какие-то плоскости и углы, а в ушах нарастало глухое гудение. Постепенно оно перешло в пронзительный вой, а потом стихло.

Обезумевшие плоскости сложились воедино, и во сне Элак увидел могучую вершину, уходящую к холодным звездам, колоссальную на фоне зубастый цепи гор. Их вершины белели снегом, но чернота пика оставалась неизменной. На его вершине высилась башня, крошечная с такого расстояния.

Казалось, некое течение подхватило Элака и быстро несет вперед. У основания пика он заметил огромные железные ворота, которые дрогнули, раздвинулись, и он проплыл в зияющее отверстие.

Ворота беззвучно закрылись за ним.

Только теперь Элак ощутил Присутствие. Его окружала чернильная чернота, но во мраке чувствовалась какая-то дрожь, какое-то движение, которое не могло быть иллюзией.

Вдруг, безо всякого предупреждения, он увидел Бледное Существо!

Белая блестящая фигура появилась неожиданно. Элак не мог определить, насколько она была высока, далека или близка - он видел лишь общий контур. Холодный свет клубился над существом, и оно казалось лишь тенью, но тенью трехмерной и живой!

Это был один из образов Каркоры Бледного.

Существо словно увеличилось, и Элак понял, что за ним следят холодно и бесстрастно. Он уже не мог надеяться на свои чувства, ему казалось, что он видит Каркору не только с помощью зрения... А потом он перестал ощущать свое тело.

Элак вспомнил о Далане и его боге, и беззвучно крикнул, взывая к его помощи.

Мерзость, переполнявшая его, не исчезла, но страх, раздиравший разум, стал не таким сильным. Он снова призвал Мидера, заставляя все свои мысли сосредоточиться на боге друидов.

Потом взмолился еще раз. И вот бесшумно, таинственно, поднялась вокруг него стена пламени, закрывая образ Каркоры. Теплые мерцающие огни Мидера, земные и дружественные, создали защитный барьер, приблизились и потащили его обратно. Они согрели его душу, замороженную страшной тревогой, превратились в солнечные лучи, косо падающие в окно, под которым он лежал на своем низком ложе, разбуженный и дрожащий всем телом.

- Все Девять Адов! - выругался он и быстро вскочил на ноги. - Клянусь всеми богами Атлантиды! Где мой меч? - Он нашел его и взмахнул так, что засвистел воздух. - Как может человек бороться со сном?

Элак оглянулся на Ликона, храпевшего рядом, и пинком разбудил его.

- Помои для свиней, - заявил Ликон, протирая глаза. - Принеси еще кувшин, да побыстрее, а не то... что такое? Что случилось?

Элак поспешно одевался.

- Что случилось? То, чего я не ожидал. Как я мог понять по словам Далана, что за существо появилось в Атлантиде? - Он с отвращением сплюнул. - Эта мерзость никогда не получит драконьего трона. - Элак сунул меч в ножны. - Я найду Далана и поеду с ним в Цирену.

Элак умолк, но в глазах его еще таились страх и отвращение. Он видел Бледное Существо и знал, что никакие слова не смогут описать чудовищную мерзость и чуждость Каркоры.

Однако Далан исчез. Найти друида в полной людей Посейдонии оказалось невозможным. В конце концов Элак отказался от поисков и решил действовать. Он узнал, что галера "Кракен" должна отплыть сегодня и направиться вдоль западного берега. Когда ему удалось найти перевозчика, весла галеры уже пенили воду.

Лодка Элака подплыла к борту, он вскарабкался на палубу и втащил Ликона. Перевозчик поймал брошенную ему монету и тут же уплыл обратно.

Мокрые от пота спины невольников равномерно склонялись под бичами надсмотрщиков. Один из них в ярости побежал к новоприбывшим.

- Кто вы такие? - крикнул он. - Чего вам надо на "Кракене"?

- Проводи нас к капитану, - коротко ответил Элак и тронул тяжелый кошель на поясе. Звякнули монеты. Надсмотрщик смягчился.

- Мы выходим в море, - сказал он. - Чего вы хотите?

- Доехать до Цирены! - рявкнул Ликон. - Поторопись!..

- Приведи их сюда, Расул, - произнес грубый голос.

- Это мои приятели. Мы довезем их до Цирены... как же иначе!

От кормы к ним быстрым шагом шел Дреззар, противник Элака по схватке в таверне. Белые зубы сверкали среди черной бороды.

- Эй! - крикнул он группе вооруженных матросов.

- Взять этих двоих! Живьем! Ты, пес... - обратился он к Элаку голосом, полным холодной ненависти, и поднял руку, словно хотел ударить пленника.

- Я хочу попасть в Цирену, - спокойно заявил Элак.

- И хорошо заплачу.

- Заплатишь, - Дреззар оскалил зубы и сорвал кошель с пояса Элака. Открыв его, он высыпал на ладонь золотые монеты. - И отработаешь тоже. Но до Цирены не доплывешь.

Он оглянулся на надсмотрщика.

- Два гребца для тебя, Расул. Еще два невольника. Последи, чтобы они не бездельничали.

Он повернулся и ушел. Элак не сопротивлялся, когда его затащили на свободную скамью и заковали. Ликон оказался рядом, их ладони ухватились за рукоять весла.

Расул щелкнул бичом.

- Работать! - заорал он.

"Кракен" направился к морю. Прикованный к веслу Элак напрягал мышцы за работой, к которой не привык, и неприятно усмехался.

4. КОРАБЛЬ ПЛЫВЕТ НА СЕВЕР

Они проплыли вдоль побережья, обошли южный мыс Атлантиды и двинулись на юго-запад, вдоль извилистой береговой линии. Дни были прекрасные и безоблачные, а небо голубое, как воды Океанического Моря.

Элак ждал до тех пор, пока "Кракен" не бросил якорь у необитаемого острова, чтобы пополнить запасы пресной воды. Дреззар сошел на берег с группой матросов, оставив на борту всего несколько человек. Он не ждал неприятностей - ведь невольники были в цепях, а единственные ключи были у капитана. На закате Элак разбудил Ликона и велел ему смотреть за надсмотрщиками.

- Зачем? - ворчливо спросил Ликон. - Ты... - он умолк, видя, как Элак вынимает из сандаля маленький изогнутый кусочек металла и осторожно вставляет в отверстие замка. - О, Боги! - прошептал он. - Ты носил его все это время и ждал до сегодня?

- Эти замки легко открыть, - сказал Элак. - Разумеется, я выжидал. Сейчас на борту всего несколько матросов. Смотри, говорю тебе.

Ликон повиновался. Время от времени с палубы слышны были шаги, местами горели фонари. Плеск воды о корпус корабля заглушал тихий скрежет металла. Наконец Элак облегченно вздохнул.

Заскрежетал металл, и Элак освободился. Он наклонился над Ликоном, и тут на верхней палубе послышались торопливые шаги. Прибежал надсмотрщик Расул, таща за собой длинный бич. Он посмотрел вниз, с руганью выхватил меч, а второй рукой взмахнул бичом и отпустил его прямо на открытое плечо Элака.

Ликон метнулся вперед, чтобы защитить друга, и бич вырвал из его бока кусок кожи. Однако рука Элака тут же сомкнулась на биче и сильно рванула, выдернув его из руки Расула.

- Эй! - крикнул надсмотрщик. - Эй, там! Ко мне!

Его голос разнесся над водой, а длинный меч слабо мерцал в свете фонаря.

Два матроса прибежали ему на помощь, разделились и начали с двух сторон пробираться к Элаку. Тот оскалился в угрюмой волчьей усмешке. Бич, который он держал в руке, метнулся вперед, словно нападающая змея, свистнул утяжеленный металлом конец. В полумраке бич был едва виден, и уклониться от него было невозможно. Расул взвыл от боли.

- Убейте его! - крикнул он.

Все трое пошли вперед, и Элак отступил, рука с бичом двигалась незаметно для глаза. Брошенный стилет попал ему в плечо, потекла кровь. Один из матросов пошатнулся, закричал и прижал ладони к глазам, ослепленный ударом бича.

- Что ж, убейте меня, - насмешливо проговорил Элак. - Но помни, Расул: собачьи клыки остры.

Он видел, как Ликон, склонившись над своими оковами, лихорадочно орудует куском металла. С берега что-то крикнули. Расул ответил и отскочил в сторону, когда бич свистнул в темноте.

- Берегись моих клыков, Расул, - грозно усмехнулся Элак.

Теперь оба матроса - Расул и его товарищ - шаг за шагом отступали от страшного бича. Они не могли защититься от него, не видели, откуда он обрушивался. Невольники проснулись и криками подбадривали Элака. Ослепленный матрос неверно поставил ногу и рухнул между гребцами. На него тут же накинулись; исхудавшие руки рвали его в клочья. Какое-то время он еще кричал, потом умолк.

Общую суматоху перекрыл пронзительный крик Ликона.

- К веслам! - орал он. - Пока не вернулся Дреззар! Гребите, если хотите свободы!

Он ругался, грозил и умолял, не переставая, однако, орудовать отмычкой.

Элак услышал какой-то шепот сбоку и заметил, что один из гребцов подает ему меч, который выронил ослепленный матрос. С благодарностью схватив его, он отбросил бич. Прикосновение холодной рукояти, обернутой кожей, доставило ему истинное наслаждение. Волна энергии потекла от клинка в его руку.

Конечно, он предпочел бы свое оружие, но выбирать не приходилось.

- Мои клыки, Расул, - засмеялся он и бросился вперед.

Оба его противника отпрыгнули в стороны, но он предвидел этот маневр. Повернувшись спиной к Расулу, он рубанул матроса и отскочил, на волосок разминувшись с его мечом. Теперь только Расул противостоял ему, второй противник упал, держась за горло, рассеченное до позвоночника.

- К веслам! - снова заорал Ликон. - Гребите, если вам дорога жизнь!

Длинные весла затрещали и задвигались вразнобой, но потом гребцы вошли в ритм и лопасти разом погрузились в воду. Ликон задавал темп, и галера постепенно набирала скорость.

На палубе сверкали мечи, звенела сталь. Однако Элаку не было суждено убить Расула. Надсмотрщик споткнулся, присел - и чьи-то руки утащили его в темноту. Он кричал, когда его затаскивали между лавками гребцов, но вскоре умолк навсегда.

Ликон вскочил, свободный от цепей, и принялся проклинать гребцов: расправа с Расулом нарушила размеренное движение весел, одно из них, оказавшись между двумя другими, сломалось. Рукоять изогнулась дугой, отскочила назад и превратила лицо гребца в кровавую кашу. Из-за борта доносились крики, кто-то отдавал приказы.

Над бортом появилось перекошенное лицо Дреззара с налившимся кровью шрамом. Капитан держал меч в зубах. За ним карабкались вооруженные матросы.

Ликон бросился к ним с трофейным мечом в руке, гневно подгоняя невольников. Весла вновь погрузились в воду, галера опять двинулась.

Дюжина вооруженных людей окружила Ликона, прижавшегося спиной к мачте; он отважно защищался, ругаясь на чем свет стоит. В нескольких шагах за своими матросами шагал Дреззар; глаза его горели жаждой крови. Заметив Элака, он бросился к нему, поднимая меч.

Элак не стал терять время на поиски своего оружия и нырнул под клинок Дреззара. Капитан не ожидал этого; оба рухнули и покатились по залитой кровью палубе.

Дреззар попытался повернуть меч в руке, чтобы вонзить его в спину противника, но гибкое тело Элака изогнулось, а тонкие, но сильные пальцы стиснули запястье капитана.

Дреззар не смог изменить направление удара. Элак дернул его руку еще дальше, клинок вонзился в живот капитана и остановился, упершись в позвоночник.

- Это мои клыки, Дреззар, - тихо прошептал Элак, его хищное лицо не изменило своего выражения.

Надавив на меч, он вонзил его еще глубже, пригвоздив капитана к палубе, словно бабочку. Дреззар широко открыл рот, руки его заколотили по доскам, тело изогнулось дугой. Он плевался кровью, стискивал зубы так, что они раскололись - и так умер.

Элак поднялся. Заметив на поясе капитана тяжелый ключ, он сорвал его и бросил невольникам. Из темноты донеслись благодарные голоса.

Ликон звал на помощь. Элак бросился к нему, но результат схватки был уже предрешен. Один ад другим освобожденные невольники передавали ключ своим соседям и выбегали на палубу, чтобы присоединиться к Элаку. Вскоре последний матрос лежал мертвым на палубе, и гребцы - уже свободные погнали корабль по темному морю на Север.

5. АЙНГЕР ИЗ АМЕНАЛКА

Над галерой нависал высокий обрыв. Холодный осенний ветер наполнял паруса, давая отдых усталым гребцам. Море обрело ровный серый цвет, длинные волны без барашков пены бежали под голубовато-серым небом. Солнце почти не грело, и команда в поисках тепла и комфорта поделила корабельные запасы масла, вина и шерстяных одеял.

Элака раздражало вынужденное безделье, он хотел поскорее оказаться в Цирене. Хмурясь, расхаживал он по палубе, играл мечом и думал о тайне Каркоры. Чем было это Бледное Существо? Откуда явилось? Вопросы эти не находили ответа, и так продолжалось, пока однажды ночью Элака не посетил сон.

Ему приснился Далан. Друид стоял на лесной поляне, перед ним плясал огонь. И сказал Далан:

"Оставь свой корабль у Красной Дельты. Ищи Айнгера из Аменалка. Скажи ему, что хочешь трон Цирены!"

На этом все кончилось. Элак проснулся, слыша поскрипывание досок корабля и шепот волн, плещущих о борт. Приближался рассвет. Он встал, вышел на палубу и, прикрыв глаза ладонью, осмотрел горизонт.

С правой стороны он заметил проход в скалах, а за ним - остров, на котором высился замок. Казалось, что он вырастает прямо из скалы.

Галера проплыла мимо, и Элак заметил, что между скалами течет река, образуя дельту из красного песка.

Вот так пасмурным, холодным утром Элак и Ликон покинули галеру. Благодарные гребцы доставили их на берег, где оба друга поднялись на обрыв и осмотрелись. Плоскогорье без единого дерева или куста простиралось насколько видел глаз, продуваемое всеми ветрами и негостеприимное. На западе лежало Океаническое Море, холодное и неприступное.

- Может, этот Айнгер из твоего сна живет в этом замке? - Дрожа от холода, Ликон показал рукой. - Один из людей сказал мне, что это Кириат. На севере, за горами, лежит Цирена.

- Знаю, - мрачно ответил Элак. - А в Кириате правит Сефер, которым завладел Каркора. Ну ладно, пошли.

Они зашагали по краю обрыва. Холодный ветер нес резкие, высокие звуки, доносившиеся, казалось, отовсюду. Печальные, жалобные и таинственные, они носились в воздухе вокруг них.

По равнине к ним приближался человек - высокий мужчина, небрежно одетый, с нечесанными волосами и серебряной бородой. Он играл на волынке, но отложил ее, когда заметил чужих. Подойдя ближе, мужчина остановился и скрестил руки на груди.

Его лицо было словно высечено из твердого камня этого острова. Оно было суровым и непреклонным, а холодные серые глаза цветом напоминали студеное море.

- Что вы здесь ищете? - спросил он. Голос у него был звучный и довольно приятный. Элак заколебался.

- Мы ищем Айнгера. Айнгера из Аменалка. Может, ты его знаешь?

- Айнгер - это я.

На мгновенье стало тихо, потом Элак сказал:

- Я хочу трон Цирены.

Радость блеснула в серых глазах. Айнгер из Аменалка вытянул руку и больно стиснул плечо Элака.

- Тебя прислал Далан! - сказал он. - Далан? Элак кивнул.

- Тебе нужен не я. Ты ищешь Майану, дочь Посейдона, и найдешь ее там. - Он указал на далекий замок. - Если только сила сможет тебе помочь. Но сначала... идем.

Он подвел их к обрыву, откуда узкая, опасная тропка вела вниз. Айнгер двинулся свободным уверенным шагом. Элак с Ликоном шли за ним очень осторожно. Далеко внизу волны прибоя бились о скалы, громко кричали морские птицы.

Тропа закончилась у входа в пещеру. Айнгер вошел и пригласил пришельцев. Небольшой грот расширялся в высокое сводчатое помещение, вероятно, его жилище. Он повел рукой на груду шкур и подал гостям по большому рогу меда.

- Значит, тебя прислал Далан. Я ждал этого. Орандер умер. Когда Бледное Существо ставит на человеке свою печать, спастись от него можно только умерев.

- Каркора... - буркнул Элак. - Кто он такой? Может, ты знаешь, Айнгер?

- Ищи ответа у Майаны, на острове. Только она знает. Майана... она из моря. Я расскажу тебе. - Воспоминание осветило его глаза, голос стал удивительно мягким. - Эта страна на западном берегу - Аменалк, а не Кириат. Когда-то, очень давно, Аменалк простирался далеко на восток. Мы были тогда великим народом, но нас поработили захватчики и нашим остался лишь этот клочок земли. Но это Аменалк, и я живу здесь, поскольку в моих жилах течет кровь королей. - Айнгер тряхнул своей серой, спутанной гривой. - Из века в век этот замок стоял на острове. Стоял пустой. Существуют легенды, будто еще до того, как жители Аменалка заселили эту страну, в нем обитал древний морской народ. Были они чародеями, магами и чернокнижниками, однако со временем вымерли и были забыты. В свое время и мой народ рассеялся по Кириату, а я остался здесь один.

Сефер правил хорошо и мудро. Однажды ночью он в одиночку отправился на скалы Аменалка, а когда вернулся во дворец, то привел с собой избранницу. Это была Майана. Одни говорят, что он нашел ее в замке на острове, другие, что она появилась из воды. Думаю, она не простая женщина, а происходит от древнего морского народа...

Но потом тень накрыла страну. Из темноты, из бездны неведомого явился Каркора и забрал душу Сефера. Майана же бежала сюда и с тех пор живет в замке, защищенная своей магией. А Каркора правит страной.

Глаза Айнгера горели, борода торчала вперед.

- Мой народ был расой друидов. Мы чтили великого Мидера, как я чту его сегодня. И говорю вам, что Каркора - это мерзость и страх, это зло, которое распространится на весь мир, если друидам не удастся его уничтожить. Майана знает его секреты, и тебе нужно пойти к ней, на остров. Что касается меня... - Он стиснул кулаки. - В моих жилах течет кровь королей, и народ мой жив, хоть и находится в неволе. Я пойду через Кириат, соберу людей. Думаю, тебе не помешает армия, и я созову ее для тебя и для Мидера. Айнгер сунул руку за спину и поднял тяжелый, обмотанный ремнями боевой молот. Улыбка скользнула по его суровому лицу.

- Мы будем сражаться как прежде - в военной раскраске и без доспехов. Думаю, что Сокрушитель Шлемов вновь отведает крови. Если ты получишь помощь Майаны - хорошо. Но с тобой или без тебя, пришелец из Цирены, Аменалк выступит на битву!

Его мощная фигура выделялась на фоне входа в пещеру, олицетворяя могучую первобытную силу. Шагнув в сторону, он вытянул руку.

- Твоя дорога лежит туда, на остров, моя же ведет в глубь суши. Когда мы встретимся снова - если встретимся, - у меня будет для тебя армия.

Не говоря ни слова, Элак обошел Айнгера и начал подниматься по тропе. Ликон поспешил следом. Они остановились на голой равнине, а серый гигант молча прошел мимо них и двинулся дальше, неся на плече боевой молот. Ветер развевал его бороду и волосы.

Фигура Айнгера все уменьшалась вдали, и Элак сказал Ликону:

- Похоже, у нас есть сильный союзник. Он нам понадобится. Но сначала - Майана. Если она может раскрыть тайну Каркоры, я найду ее, хотя бы пришлось добираться туда вплавь.

- В этом нет нужды, - ответил Ликон, вытирая губы. - Боже, до чего хорош был мед! Там есть мост, видишь? Довольно узкий, но для нас хватит, если она не поставила на страже дракона.

6. МАЙАНА

Из края обрыва торчал узкий мостик - естественное скальное образование, приглаженное ветрами и дождями. Он тянулся до узкой полки, где среди камней зияло черное отверстие.

- Подожди здесь, Ликон, - сказал Элак. - Я пойду по этой дороге один.

Маленький человечек запротестовал, но Элак был непреклонен.

- Так будет безопаснее. При этом мы оба не попадем в одну и ту же ловушку. Если я не вернусь до захода солнца, иди за мной. Может, сумеешь мне помочь.

Ликон неохотно согласился с ним и пожал плечами.

- Ладно. Я подожду в пещере Айнгера. Крепкий у него мед, я с удовольствием попробую его еще раз. Удачи, Элак.

Тот кивнул и ступил на узкий мост. Он решил, что безопаснее будет не смотреть вниз и не обращать внимания на грозный грохот прибоя. Кричали и причитали морские птицы, ветер пытался сбросить Элака с моста.

Наконец он перебрался на другую сторону, почувствовал под ногами скалу и, не оглядываясь, вступил в пещеру. Почти мгновенно все голоса утихли, и даже ветер успокоился.

Дорога вела вниз - естественный коридор извивался в толще скалы. Элак шел по крупному песку, иногда наступая на обломки раковин. Сначала вокруг было темно, потом появилось слабое зеленоватое сияние, шедшее как будто прямо от песка под ногами.

Стояла полная тишина.

Туннель уходил вниз и вниз, и вскоре Элак почувствовал под ногами влагу. Он остановился и осмотрелся - капли покрывали каменные стены, пахло водой и солью. Он пошевелил меч в ножнах и двинулся дальше.

Зеленое сияние становилось все ярче. Элак миновал очередной поворот коридора и замер. Перед ним открылся большой зал.

Зал был огромен и вызывал беспокойство. С низкого потолка над поверхностью подземного озера нависали сталактиты разных форм. Все вокруг сияло зеленью. Тяжесть острова над головой, казалось, мешала дышать, хотя воздух был в меру свеж, несмотря на соленый запах моря.

Из-под ног Элака к неподвижной поверхности воды тянулся песчаный полумесяц пляжа. Дальше, очень далеко, виднелись тени, напоминающие затопленные здания - упавшие перистили и колонны. А еще дальше, посреди озера, был островок.

Его покрывали мраморные обломки, и лишь небольшой храм в середине казался целым: холодный и белый высился он среди развалин. Вокруг, до самой береговой линии и дальше, раскинулись руины мертвого города. Перед Элаком находилась затопленная, забытая святыня.

Тишина и бледно-зеленый простор идеально гладкого озера...

- Майана, - тихо позвал Элак, но не получил ответа.

Он нахмурился, думая о своей миссии. Почему-то он был уверен, что та, кого он ищет, находится в храме на острове. Однако не было никого способа попасть туда, разве что вплавь. А в неподвижной зелени воды ему мерещилось нечто зловещее.

Пожав плечами, Элак двинулся вперед. Ледяной холод коснулся его ступней, поднялся выше, до пояса, наконец до груди. Элак оттолкнулся и поплыл. Поначалу это было просто, и он быстро продвигался вперед.

Вода была невероятно холодной. К счастью, и соленой тоже, это помогало держаться на поверхности. И все-таки, когда он посмотрел на остров, то заметил, что тот нисколько не приблизился. Что-то проворчав, он опустил лицо в воду и сильнее заработал ногами.

Когда он открыл глаза и посмотрел вниз, то увидел под собой затонувший город.

Это было необычайное чувство - парить над смутными силуэтами мраморных руин. Элак видел под собой улицы, здания и упавшие башни, прекрасно различимые в прозрачной воде, но все равно расплывчатые, нереальные. Зеленая дымка накрывала город. Город теней...

И тени эти двигались, плавали в неподвижном озере. Бесконечно медленно они перемещались, будто пятна на мраморе, обретая форму перед глазами Элака.

Это были не морские существа, нет. Тени людей ходили по затонувшей метрополии, размеренными, плавными движениями перемещались взад и вперед, встречались, соприкасались и расходились снова, словно продолжали жить.

Колющий холод заполнил рот и ноздри Элака, и он фыркнул, поняв вдруг, что оказался под водой, что подсознательно затаил дыхание и опустился в глубину. С трудом поплыл он вверх.

Это оказалось на удивление трудно. Казалось, мягкие, но цепкие руки держат его, вода потемнела. Однако он сумел выставить голову на поверхность и вдохнуть холодного воздуха. Только плывя изо всех сил, он мог удержаться на поверхности - таинственная сила тащила его вниз.

Элак снова ушел под воду. Глаза его были открыты, и далеко впереди он заметил движение в затопленном городе. Туманные силуэты плыли вверх, поднимались, кружась, как осенние листья, и неслись к поверхности. Тени собирались вокруг Элака, связывая его мягкими, но липкими, как паутина, путами.

Они тащили его вниз, в сверкающую глубину.

С трудом удалось ему вырваться. Еще раз он выставил голову на поверхность и увидел островок. Теперь он был ближе.

- Майана! - позвал он. - Майана!

Тени задвигались быстрее, казалось, они корчатся от язвительного смеха. Они собрались вновь, туманные, едва ощутимые, нереальные. Элак погрузился в воду, слишком уставший, чтобы бороться, и позволил теням делать то, что они хотят. Только разум его отчаянно звал Майану, последним усилием пытаясь докричаться до нее.

Вода посветлела, вспыхнула изумрудным блеском. Тени остановились; казалось, они прислушиваются.

И вдруг они подхватили Элака и понесли его сквозь воду; он чувствовал быстрое движение между вихрями зеленого огня.

Тени добрались с ним до островка, подняли его вверх, как на гребне волны, и уложили на песок.

Зеленое сияние ослабело, стало мягким, как и прежде. Элак с трудом встал, задыхаясь и кашляя, и огляделся по сторонам.

Тени исчезли, лишь неподвижное озеро расстилалось перед ним. Он стоял между руинами святыни на острове.

Торопливо, хоть и пошатываясь, он отошел от воды. Взбираясь на расколотые цоколи и рухнувшие колонны, Элак пробирался к храму в центре. Он возвышался на небольшой площади, не поддавшийся времени, хотя каждый его камень потемнел от старости.

Бронзовые ворота были распахнуты настежь. Элак неуверено поднялся по лестнице и остановился перед порогом. За дверями видна была комната, залитая знакомым зеленым сиянием, пустая, если не считать занавеса на противоположной стене, сделанного из какой-то блестящей ткани и украшенного трезубцем бога морей.

В тишине слышалось лишь учащенное дыхание Элака. Вдруг из-за занавеса донесся тихий плеск, и материя раздвинулась.

За ней горел зеленый свет, настолько яркий, что Элаку пришлось прищуриться. На фоне этого сияния на мгновенье возникла нечеловечески стройная и высокая фигура. Элак видел ее всего секунду, а потом занавес закрылся, и фигура исчезла.

В святыне прозвучал голос, похожий на мягкий шепот плещущихся волн:

- Я - Майана. Зачем ты ищешь меня?

7. КАРКОРА

Влажные пальцы Элака коснулись эфеса меча. В шепоте не было угрозы, однако звучал он совершенно нечеловечески. Да и фигура, которую он на мгновенье увидел, не могла принадлежать земной женщине.

И все же голос его не дрогнул, когда он спокойно ответил:

- Я хочу занять драконий трон Цирены и явился сюда просить твоей помощи против Каркоры.

Стало тихо. Когда вновь зазвучал голос, в нем была печаль.

- И я должна тебе помочь? Против Каркоры?

- Ты знаешь, что это за существо? - спросил Элак.

- Да, я хорошо это знаю. - Металлический занавес дрогнул. - Присядь, ты устал. Как тебя зовут?

- Элак.

- Так слушай же, Элак. Я расскажу тебе о появлении Каркоры, об Эрикионе-чернокнижнике и о Сефере, которого я любила.

После небольшой паузы тихий шепот продолжал:

- Кто я и что, тебе знать не обязательно, но ты должен понять, что я не совсем человек. Мои предки жили в этом затонувшем городе, а я... что ж, на десять лет я приняла облик человека и жила с Сефером, которого любила. Я надеялась дать ему сына, чтобы однажды он занял трон отца. Напрасная надежда... по крайней мере, так мне казалось.

При дворе жил маг Эрикион, чьи чары шли не от моря, а от другой, более мрачной стихии. Эрикион обыскивал руины святилищ и склонялся над манускриптами, полными тайных знаний. Его взгляд уходил в прошлое, в те времена, когда морской народ еще не родился из чрева Посейдона. Эрикион открывал запретные врата Пространства и Времени, он сказал, что поможет мне родить сына, и я на горе себе согласилась.

Не буду рассказывать тебе о месяцах, проведенных в удивительных капищах перед страшными алтарями. Не буду говорить о чарах Эрикиона. Я родила сына... мертвого.

Серебристый занавес дрогнул, и долго было тихо. Наконец невидимое существо заговорило вновь:

- Сын этот вызывал страх, он был изуродован так, что я не хочу об этом вспоминать. Магия отняла у него человеческий облик, но он был моим сыном, сыном моего мужа, и я любила его. Когда Эрикион предложил дать ему жизнь, я согласилась на цену, которую он потребовал, несмотря на то, что ценой этой был сам ребенок.

"Я не причиню ему вреда, - уверял Эрикион. - Я дам ему мощь, превосходящую силу любого из людей или богов. Однажды он завладеет этим миром и другими тоже. Только отдай мне его, Майана". И я послушала его.

Я мало знала о магии Эрикиона. Что-то вошло в тело моего сына, когда я его носила, но что это было - не знаю. Оно было мертво и проснулось от чар Эрикиона. Он забрал ребенка и отнес его в свое жилище в глубине гор. Своей магией он лишил его всех остатков пяти чувств, оставив только саму жизнь и чужество внутри.

Я помню, что сказал мне Эрикион. "В нас есть шестое чувство, первобытное и скрытое, которое, если вывести его на поверхность, будет необычайно могучим. Я знаю, как это сделать. Слух слепца может быть очень тонким - сила его зрения переходит к другим чувствам. Если новорожденного ребенка лишить всех пяти чувств, их мощь соберется в шестом. Моя магия может это сделать". Вот так Эрикион превратил моего сына в существо слепое, глухое и почти бессознательное. Годами творил он над ним свои чары и открывал врата Пространства и Времени, позволяя чужим силам проникать в наш мир. Шестое чувство ребенка становилось все сильнее, а чужак в его разуме рос все больше, не связываемый узами, которые ограничивают людей. Это мой сын, мой ребенок, стал Каркорой Бледным.

Тишина и вновь шепот:

- Не удивляйся поэтому, что я не до конца ненавижу и проклинаю Каркору. Я знаю, что это чудовище, которое не должно существовать, но это я родила его. И потому, когда он поработил разум Сефера, своего отца, я бежала в этот храм. Здесь я живу в одиночестве среди теней, стараясь не вспоминать, что знала когда-то поля, небо и огни земли. Здесь, в месте, которому принадлежу, я обо всем забываю.

А ты приходишь просить у меня помощи, - гнев прорвался в ее тихом голосе. - Помощи в уничтожении того, кто вышел из моего чрева!

- Разве тело Каркоры... твое? - тихо спросил Элак.

- О, Отец Посейдон, нет! Я любила человеческую часть Каркоры, а от нее осталось совсем мало. Бледное Существо благодаря одному своему чувству владеет множеством грозных сил. Это чувство открыло врата, которые должны были всегда оставаться закрытыми. Каркора пребывает в иных мирах, за мрачными морями и черной пустотой... вдали от Земли. Я знаю, что он старается распространить свою власть на все эти миры. Кириат поддался ему, и Цирена, видимо, тоже. Придет время, когда он завладеет всей Атлантидой и не только ею.

- А Эрикион-чернокнижник? Что с ним?

- Не знаю, - ответила Майана. - Может, продолжает жить в своей цитадели вместе с Каркорой. Я много лет не видела его.

- А можно убить Каркору?

Майана долго молчала, прежде чем ответить.

- Этого я не знаю. Его тело, находящееся в цитадели, смертно, но то, что живет внутри него - нет. Если бы ты сумел добраться до тела Каркоры, то и тогда не смог бы убить его.

- И ничто не может уничтожить Бледное Существо?

- Не спрашивай меня об этом, - в голосе Майаны вновь зазвучал гнев. Есть один предмет... один талисман, но его я не хочу и не могу тебе дать.

- Мне придется отнять твой талисман силой, - медленно произнес Элак. - Если смогу. Но я не хочу этого делать.

Из-за занавеса донесся звук, удививший его - тихий жалобный плач, в котором слышна была вся бесконечная печаль плачущего моря.

- Холод царит в моем королевстве, Элак, - прошептала Майана срывающимся голосом. - Холод и одиночество. А у меня нет души, только жизнь еще продолжается. Она длится долго, но когда закончится, меня ждет темнота, поскольку я родом из людей моря. Какое-то время я жила на земле и поселилась бы там снова, среди зеленых полей, где яркие васильки и веселые маргаритки цвели в траве, где ласкали меня свежие порывы ветра. Огни в камине, звуки людских голосов, любовь мужчины... Отец Посейдон знает, как я тоскую об этом.

- Талисман... - напомнил Элак.

- Ах да, талисман. Ты его не получишь.

- Какой мир возникнет здесь, - очень тихо спросил Элак, - если воцарится Каркора?

Занавес дрогнул. Майана тихо вздохнула.

- Ты прав, - сказала она. - Ты получишь талисман, когда он будет тебе нужен. Может статься, ты сумеешь и без него победить Каркору. Я буду молиться, чтобы так оно и случилось. Итак, вот тебе мое слово: в нужное время, но не раньше, я пошлю тебе талисман. А теперь иди. Каркора на Земле пользуется телом Сефера, и ты должен убить его. Дай мне твой меч, Элак.

Мужчина молча вынул из ножен клинок и протянул рукоятью вперед. Из-за занавеса высунулась рука.

Рука необычайная, нечеловеческая! Узкая и бледная, белая, как молоко, со слабым рисунком на коже, напоминающим чешую. Пальцы тонкие и длинные, казались лишенными суставов, и соединяла их тонкая перепонка.

Рука эта взяла оружие Элака и спряталась, но через минуту появилась вновь, продолжая держать меч, клинок которого испускал теперь бледно-зеленое сияние.

- Теперь твое оружие сможет убить Сефера. Это подарит ему покой.

Элак взялся за рукоять, а нечеловеческая рука поспешно начертала над мечом какой-то древний знак.

- Этим я посылаю весточку для Сефера, моего мужа. И... убей его быстро, Элак. Укол в мозг через глаз не доставит ему особых страданий.

Потом вдруг рука высунулась дальше и коснулась лба Элака. Тот ощутил мгновенное головокружение, словно его подняли волны, проникшие в тело.

- Ты будешь пить мою силу, Элак, - прошептала Майана. - Без нее у тебя нет шансов в борьбе с Каркорой. Останься со мной на месяц, чтобы напиться силой моря и магией Посейдона.

- Месяц...

- Время не будет существовать для тебя. Ты заснешь и во время сна будешь впитывать силу, а когда проснешься, сможешь отправиться на бой.

У Элака все сильнее кружилась голова, он чувствовал, что сознание вот-вот покинет его.

- Ликон... - прошептал он. - Я должен сообщить ему...

- Тогда говори, и он услышит. Мои чары откроют ему уши.

Слабо, словно издалека, Элак услышал голос Ликона:

- Кто звал меня? Это ты, Элак? Но где ты? Я не вижу никого на этом пустынном берегу.

- Говори с ним, - приказала Майана, и Элак повиновался.

- Я в безопасности, Ликон, но должен остаться здесь на месяц, один. Не жди, у меня есть для тебя дело. Ликон сдавленно выругался.

- Какое дело?

- Отправляйся на север, в Цирену. Найди там Далана, а если не сумеешь, собери армию. Цирена должна быть готова, когда Кириат выступит против нее. Скажи Далану, если найдешь его, о том, что я сделал, и о том, что я прибуду к нему через месяц. А потом пусть друид руководит тобой. И... да сохранит тебя Иштар, Ликон.

- И тебе пусть Мать-Иштар будет защитой, - донеслись издалека слова. - Я все сделаю. Прощай.

Зеленый мрак закрыл глаза Элака.

Он еще увидел, как раздвинулся серебристый занавес и темная фигура шагнула к нему - нечеловечески гибкая и высокая, но при этом удивительно женственная. Майана сделала призывный жест, и в храм вплыли тени.

Они приблизились к Элаку, неся ему мрак и холодную успокаивающую тишину. Мужчина вытянулся и заснул. Волшебная сила женщины моря вливалась в крепость его души.

8. ТРОН ДРАКОНА

Луна выросла и уменьшилась вновь, и вот наконец Элак проснулся на другом берегу, перед коридором, ведущим в мир наверху. Подземное озеро лежало у его ног, по-прежнему залитое мягким зеленым блеском. Вдали он видел остров и разглядел белый храм, в котором спал целый месяц, однако не заметил вокруг никаких следов жизни - никакие тени больше не двигались в глубине. Но в себе он ощущал силу, которой прежде не было.

Задумчиво пошел он по извилистому коридору и перебрался по каменному мосту на равнину. Она была пуста. Солнце клонилось к закату, холодный ветер дул со стороны моря.

Элак пожал плечами, посмотрел на север, и его ладонь коснулась рукояти меча.

- Сначала конь, - пробормотал он. - Потом - Сефер. Я несу клинок для королевского горла.

Не прошло и двух часов, как попавшийся навстречу наемный солдат лежал мертвым, и кровь пятнала его пропыленную тунику, а Элак мчался на север на добытом коне. Он то и дело подгонял его, чтобы поскорее пересечь Кириат, и по дороге ветер доносил до него всевозможные слухи. Сефера уже нет в столице, утверждали они. Во главе могучей армии он шел на Север, к Вратам - горному проходу, ведущему в Цирену. С самых дальних границ Кириата собирались по королевскому зову воины; наемники и искатели приключений съезжались отовсюду, чтобы послужить ему. Сефер хорошо платил и обещал богатую добычу.

Кровавый след тянулся за Элаком. Двух лошадей загнал он насмерть, но в конце концов Врата оказались позади. Вихрем промчался он через Лес Шарн, вброд перешел Монру, и наконец на горизонте замаячили стены замка, к которому он направлялся. Отсюда правил Орандер, здесь стоял драконий трон, сердце Цирены.

По разводному мосту Элак въехал во двор, бросил поводья слуге, разинувшему рот от удивления, и побежал. Он знал здесь каждый камень - в этом замке он появился на свет.

Наконец он ворвался в высокий тронный зал, согретый послеполуденным солнцем. Здесь собрались старейшины, вожди Цирены - бароны, герцоги и кое-кто из нетитулованных дворян. Возле трона стоял Далан, а рядом с ним Ликон с необычайно мрачным лицом, совершенно трезвый и уверенно стоящий на ногах.

- Клянусь Мидером! - проревел Ликон. - Элак? Элак!!

Новоприбывший протиснулся сквозь толпу, остановился перед троном, схватил Ликона за руку и сильно стиснул. Тот оскалился в усмешке.

- Хвала Иштар, - проворчал он. - Наконец-то я снова смогу напиться.

- Я видел тебя в кристалле, - сказал Далан, - но не мог помочь: магия Бледного Существа противостояла моей. Но теперь тебе помогают иные чары магия моря.

Друид повернулся к собравшимся, воздел руки и потребовал тишины.

- Вот ваш король! - провозгласил он. Раздались крики, одни одобрительные, другие полные сомнений и гневного протеста.

- Да, это Зеулас, - воскликнул высокий худой старец. - Он снова вернулся. Это брат Орандера!

- Замолчи, Хира, - крикнул другой. - Это пугало будет королем Цирены?

Элак побагровел и сделал шаг вперед, но его остановил голос Далана.

- Не веришь, Горлиас? - спросил он. - Хорошо. Может, ты знаешь более достойного кандидата? Или сам хочешь сесть на драконий трон?

Горлиас испуганно взглянул на друида и отвернулся, не сказав ни слова. Остальные снова заспорили. Всех успокоил Хира. Лицо его сияло.

- Есть верный способ проверить, - напомнил он. Затем, обращаясь к Элаку, объяснил: - Дворяне Цирены грызлись после смерти брандера не хуже стаи псов. Каждый хотел власти. Барон Конд кричал громче других, и Далан от имени Мидера предложил ему Трон Дракона, если тот сможет удержать его.

Все вокруг испуганно зашептались.

- Месяц назад Конд поднялся на возвышение и сел на трон, - продолжал Хира. - И умер! Его убил огонь Мидера.

- Да, - прошептал Горлиас. - Пусть-ка Элак сядет на трон.

Остальные согласно загудели. Ликон обеспокоенно повернулся к другу.

- Это правда, Элак, - сказал он. - Я сам видел. Красное пламя появилось неведомо откуда и сожгло Конда.

Далан молчал, его уродливое лицо ничего не выражало.

- Если ты сможешь сесть на трон, я пойду за тобой,

- сказал Горлиас. - Если нет - умрешь. Согласен?

Элак не ответил. Повернувшись, он медленно поднялся на возвышение и остановился перед огромным троном Цирены, вглядываясь в золотого дракона, извивающегося по спинке, в золотых драконов поменьше на подлокотниках. Веками владыки Цирены правили с этого трона, правили с честью и по-рыцарски, сидя под Драконом. Элак вспомнил, что всю жизнь чувствовал себя недостойным этого трона.

Убьет ли его огонь Мидера, когда он займет место умершего брата?

Элак мысленно начал молиться.

"Если я не достоин, - просил он бога как воин воина,

- лучше убей меня, но не допусти, чтобы трон был обесчещен. Решай".

И он сел на драконий трон.

Тишина саваном накрыла большой зал. Лица дворян напряглись, Ликон тяжело дышал. Руки друида, скрытые под коричневой рясой, сделали быстрый незаметный жест, губы его беззвучно шевельнулись.

Красный свет вспыхнул над троном, и по залу прокатился крик ужаса. Огонь Мидера горел ослепительным светом, окутывая Элака.

Вот он закрыл его дрожащим пурпурным занавесом, закружился, дыша жаром, а затем образовал фантастический силуэт, фигуру, с каждой секундой становившуюся все отчетливее.

Огненный дракон окружал Элака витками своего тела!

И вдруг он исчез. Ликон вполголоса выругался, остальные зашумели, и только Далан стоял неподвижно и улыбался.

На Троне Дракона сидел невредимый Элак! Огонь не коснулся его, жар не обжег его кожи. Глаза Элака сверкали. Он вскочил- на ноги, вырвал из ножен меч и, не говоря ни слова, поднял его вверх.

Зазвенели клинки, стальной лес взметнулся над головами собравшихся, и вознесся общий крик.

Вожди Цирены присягали на верность своему королю!

Элак быстро понял, что работа только начинается. Войска Сефера еще не вступили на территорию Цирены; король Кириата ждал за барьером гор, собирая свои силы. Однако скоро он должен был выступить, и Цирене предстояло собрать свою армию, чтобы дать ему отпор.

- Каркора не нападал на Кириат, - сказал Элак Далану, когда однажды они ехали через Лес Шарн. - Вместо этого он атаковал разум владыки. Почему же он использует войска, чтобы завоевать Цирену?

Мешковатая коричневая ряса друида развевалась на ветру, хлеща по бокам его лошади.

- Ты забыл об Орандере? Он попытался с ним, но не удалось, а потом уже не было владыки. Если бы он забрал душу Конца или Горлиаса, остальные по-прежнему были бы против него. А захватить Цирену ему необходимо, потому что это твердыня Мидера и друидов. Каркора знает, что прежде должен уничтожить нас и только потом пытаться завладеть нашим миром и другими. Вот он и использует Сефера и армию Кириата. Уже отдан приказ убивать всех друидов.

- А что с Айнгером? - спросил Элак.

- Сегодня пришло известие от него. Он собрал своих людей в горах за Вратами; они ждут приказа. Это варвары, Элак, но союзники из них хорошие. Они дерутся, как бешеные волки.

Цирена поднималась на борьбу. Из поместий, замков и крепостей, из городов и цитаделей текли потоки людей, одетых в железо. Дороги сверкали от стали и оглашались стуком подков, стяги с драконом развевались под порывами холодного зимнего ветра.

"К оружию! Во имя Мидера и Дракона, беритесь за мечи!" Так призывали глашатаи, так передавали дальше их слова. "Вставайте против Сефера и Кириата!"

Ярко сверкали мечи защитников Цирены. Они жаждали крови.

А Сефер из Кириата двигался на север, чтобы встретиться с Драконом.

9. МОЛОТ АЙНГЕРА

Первый снег зимы покрыл Врата белизной. Вокруг возвышались обледенелые вершины горной цепи, морозный ветер дул вдоль перевала. За месяц снегопады и лавины сделали перевал почти непроходимым.

На бледно-голубом небе не было ни облачка. В разреженном воздухе глаз с удивительной отчетливостью видел мельчайшие детали, а голос несся далеко, так же как скрип снега под ногами и потрескивание камней, кусаемых ледяным холодом.

Перевал тянулся на семь миль и сужался лишь в нескольких местах. В большей же части это была окруженная крутыми склонами широкая долина, в которую открывались узкие ущелья.

Вспыхнувший рассвет осветил восток. Солнце поднялось из-за снежной вершины. К югу от сужения Врат ждала часть армии Цирены, дальше стояли резервы. На склонах прятались лучники и арбалетчики, выжидая подходящий момент, чтобы дождем стрел засыпать незванных пришельцев. Сталь серебристо поблескивала на фоне снежной белизны и угрюмой черноты скал.

Элак на своем боевом коне остановился на небольшом пригорке. Подошел Хира, его худое лицо было сосредоточено, но в выцветших глазах сияла радость битвы. Он отсалютовал Элаку.

- Лучники заняли позиции и подготовились, - сообщил он. - Мы установили в нужных местах валуны, чтобы раздавить войска Сефера, если они зайдут слишком далеко.

Элак кивнул. Он был в украшенной золотом кольчуге и шлеме из сверкающей стали. Возбуждение читалось на его лице, когда он удерживал рвущегося вперед коня.

- Хорошо, Хира. Командуй, я доверяю твоему опыту.

Когда Хира отъехал, появились Далан и Ликон. Лицо у коротышки было красным, и он неуверенно держался в седле. В руке он сжимал рог, из которого время от времени потягивал мед. Его длинный меч бил по боку коня.

- Об этой битве будут слагать песни, - заявил он.

- Даже боги будут следить за ней с немалым интересом.

- Не богохульствуй, - остановил его Далан и обратился к Элаку: - У меня послание от Айнгера. Его дикие воины ждут вон в том ущелье. - Друид махнул рукой.

- Они явятся, когда мы будем в них нуждаться.

- Точно, - вставил Ликон. - Я видел их. Безумцы и дьяволы! Раскрасились голубой краской и вооружились косами, серпами и молотами. Играют на своих волынках и похваляются один громче другого. Только Айнгер сидит молча и гладит свой Сокрушитель Шлемов. Он похож на статую, высеченную из серого камня.

Ликон вздрогнул, вспомнив об этом, и допил мед.

- Боже, - печально заметил он, - рог опустел. Нужно поискать еще меда.

И он отъехал, покачиваясь в седле.

- Пьяный пес, - заметил Элак. - Но меч его рука будет держать уверенно.

Вдали раздался резкий голос трубы, эхом отразившийся от горных вершин. Появились передовые части армии Сефера. Поначалу виделось лишь стальное мерцание шлемов и наконечников поднятых копий. Они шли по перевалу, ровно, неумолимо, в тесном боевом строю. Резко, хвастливо пела боевая труба.

В ответ загремели барабаны Цирены. Их рокот все усиливался, пока не перешел в оглушительный гром. Лязгнули литавры, развернулись знамена с Драконом.

Войска Кириата ехали без знамен. Они приближались молча, если не считать стука железных подков и гневного голоса трубы. Долина превратилась в гигантскую шахматную доску: копейщики, лучники, рыцари, наемники - все шли вперед, алча завоеваний и добычи. Напрасно Элак искал взглядом Сефера.

Захватчики разгонялись медленно, сначала почти незаметно, но потом все быстрее, и вскоре войска Кириата мчались через перевал, опуская копья и поднимая мечи. Труба заиграла быстрый, грозный сигнал.

Далан поерзал в седле и вытащил длинный меч.

Элак оглянулся - за ним стояла его армия. Все было готово.

Король Цирены поднялся в стременах и взмахнул мечом.

- В атаку! Вперед, Цирена! - крикнул он.

С криком бросились вперед защитники Цирены. Две армии быстро сближались. Барабаны выбивали ритм смерти, лязг железа громом отражался от заснеженных вершин.

Туча стрел взвилась в воздух, с криком падали пораженные ими воины. А потом армии столкнулись с грохотом, способным сокрушить скалы.

Словно гром грянул с ясного неба. Все планы рассыпались в брызгах крови и блеске стали, в лавине копий, свистящих стрел и рубящих мечей. Враги тут же окружили Элака. Его меч наносил удары молниеносно, как атакующая змея; кровь ручьем стекала по клинку. Конь его заржал и рухнул на землю с подрубленными ногами. Элак вырвал ноги из стремян и тут заметил, что на помощь ему мчится Ликон. Меч его был едва ли не длиннее его самого, но он с удивительной ловкостью орудовал этим оружием. Он срубил голову одному из врагов, размозжил лицо другому точным ударом обутой в сталь ноги, и вот уже Элак прыгнул в седло коня, лишившегося всадника.

Вновь бросился он в вихрь битвы. Лысая голова Далана то появлялась, то исчезала недалеко от него; друид рычал, как дикий зверь, а его меч летал, кружился и глубоко вонзался в тела врагов, коричневая ряса пропиталась кровью. В коня Далана словно вселился дьявол - он громко ржал, раздувая красные ноздри, хватал врагов зубами, вставал на дыбы и бил подковами. Друид и его жеребец носились по полю битвы, как некое воплощение смерти; кровь мешалась с потом на жабьем лице Далана.

Элак заметил Сефера. Владыка Кириата, смуглый бородатый гигант, возвышался над своими людьми, сражаясь в смертельном молчании. Мрачно усмехнувшись, Элак направил коня к нему.

Вдали послышались пронзительные звуки волынок, и из бокового ущелья выбежали люди - полуголые, разрисованные голубой краской. Воины Айнгера! Во главе их бежал сам Айнгер с развевающейся серой бородой и со своим молотом в руках. Он вскочил на камень и указал в сторону Кириата.

- Убить пришельцев! - крикнул он. - Убить! Убить!

Волынки людей из Аменалка завыли ему в ответ. Разрисованные варвары бросились вперед.

Из рядов Сефера вылетела стрела, помчалась к Айнгеру и глубоко вонзилась в его обнаженную грудь. Вождь заревел от боли, тело его изогнулось дугой, изо рта брызнула кровь.

Отряд конных воинов поскакал к варварам, опуская копья с развевающимися вымпелами.

Айнгер пал! Мертвый рухнул он со скалы на руки своих людей. Жалобно взвыли волынки, и варвары бросились обратно, неся тело своего вождя.

С проклятием Элак уклонился от удара, повалил врага и снова направил коня к Сеферу. Рукоять его меча была скользкой от крови, он чувствовал боль во многих местах, кровь текла из многих ран на его теле. Он задыхался от запаха пота и крови, но все-таки мчался по земле, покрытой корчащимися в агонии телами людей и коней.

Недалеко от него дрался Далан, ревом давая выход своей ярости. Звуки битвы отражались от скал оглушительным эхом.

Трубы Кириата непрерывно звали воинов на бой, им отвечали барабаны и литавры Цирены.

И все так же убивал Сефер - холодно, ровно, без малейших эмоций на смуглом лице.

Войска Кириата пошли в очередную атаку. Силы Цирены отступали, неумолимо теснимые к сужению долины, отчаянно сражаясь за каждую пядь земли.

Лучники со склонов гор посылали смерть в ряды Кириата.

Все быстрее двигалась вперед армия Сефера. Паника прокралась в ряды Цирены, знамя с драконом было захвачено и порублено острыми клинками.

Напрасно старался Элак поднять своих людей, напрасно выкрикивал угрозы друид.

Отступление превратилось в бегство. Давя друг друга, толпа помчалась в узкую горловину. Организованный отход мог бы еще принести победу, потому что силы Кириата, войдя в ущелье, оказались бы в ловушке под градом камней. Однако армия Цирены уже была обречена на гибель и ждала лишь последнего удара.

Кириат бросился в атаку.

И тут Элак услышал странные звуки, доносящиеся откуда-то из сердца гор. Пение труб заглушили высокие, с каждой минутой все более громкие тона волынок.

Из бокового ущелья вырвалась орда голубых варваров Аменалка. В середине ее бежали воины с поднятыми щитами. А на щитах лежало тело Айнгера.

Громко, пронзительно играли волынки Аменалка свою жуткую музыку, а дикие, обезумевшие от жажды крови воины мчались за трупом своего вождя.

Мертвый Айнгер вел свой народ на битву!

Варвары оказались в тылу армии захватчиков. Цепи, косы и мечи поднялись, опустились и поднялись снова, красные от крови. Какой-то гигант вскочил на платформу из щитов и встал над телом Айнгера, размахивая боевым молотом.

- Сокрушитель Шлемов! - крикнул он. - Вперед! Сокрушитель Шлемов!

Он спрыгнул на землю. Тяжелый молот поднимался, опускался и убивал. Шлемы и черепа лопались под страшными ударами, варвар с Сокрушителем Шлемов в руках описывал круги кровавой смерти.

- Сокрушитель Шлемов! Бей! Убивай!

Ряды Кириата заколебались под напором атакующих. Воспользовавшись моментом, Элак с Даланом повернули рассеянную армию. Ругаясь и размахивая мечами, они сумели навести порядок среди бегущих. Элак поднял с земли порубленное знамя и развернул его над головой. Потом повернул коня к врагам. Держа древко в одной руке, а меч в другой, он яростно пришпорил коня.

- Вперед, Дракон! - крикнул он. - Цирена! Цирена!

И галопом помчался на войска Кириата. За ним поскакали Ликон и друид, а затем и остальная армия. Хира привел со скал своих лучников, арбалетчики прыгали вниз, как козы, хватали мечи и копья и бежали за своим королем.

- Цирена!!!

Барабаны и литавры загремели вновь. Сквозь грохот слышны были волынки, выводящие свою мелодию:

- Сокрушитель Шлемов! Бей! Убивай!

Битва закипела вновь, безжалостная битва, и сквозь нее скакал Элак, сопровождаемый Даланом и Ликоном. Он мчался прямо на Сефера. Все дальше и дальше, над умирающими людьми и лошадьми, сквозь вихрь сверкающей стали, сквозь удары и выпады.

И вот перед ним Сефер.

Смуглое лицо владыки Кириата не выражало ничего, но что-то нечеловеческое читалось в его холодных глазах, и Элак содрогнулся. На мгновенье он замешкался. Огромный меч Сефера поднялся вверх, чтобы нанести страшный удар.

Элак не пытался уклониться. Выставив вперед свой клинок, он поднялся в стременах и изо всех сил ткнул им.

Заколдованный меч впился в горло Сефера, и тут же Элак почувствовал, как спина его деревенеет от удара меча, как рвется его кольчуга. Лезвие глубоко вонзилось в спину коня.

Глаза Сефера угасли. Еще секунду он сидел прямо, а потом его лицо изменилось, потемнело от молниеносного разложения. Оно чернело и гнило на глазах у Элака. Долго сдерживаемая смерть рванулась теперь вперед, словно голодный дикий зверь.

Мерзкий труп наклонился и рухнул с коня на землю, пропитавшуюся кровью. Черная жидкость сочилась из щелей панциря, лицо, мертво уставившееся в небо, было ужасно.

И тут темнота и абсолютная тишина опустились на Элака, окутав его плотным саваном.

10. ЧЕРНОЕ ВИДЕНИЕ

Он снова почувствовал головокружение, возвещавшее приближение Каркоры. Пронзительный вой терзал уши, Элаку казалось, что он быстро движется. А потом появился образ.

Он вновь увидел высокий пик, вздымающийся над горами, и черную башню на его вершине. Что-то тащило его вперед; железные ворота у подножия скалы открылись и захлопнулись, как только он миновал их.

Пронзительный звук стих. Царила полная темнота, но во мраке он чувствовал присутствие кого-то, кто знал о приближении Элака.

Появилось Бледное Существо.

Внезапно Элак потерял ориентацию, он никак не мог сосредоточиться. Мысли разбегались, улетали в мрачную пустоту, а на их место вползало нечто, и оно разрасталось, заполняя его мозг. Сила Каркоры текла сквозь разум Элака, сталкивая душу и сознание человека в пустоту. Ощущение нереальности давило на него.

Он мысленно обратился к Далану.

Вдали вспыхнул слабый золотистый огонек, и Элак услышал голос друида, тихо шепчущий из бездны:

- Мидер... помоги ему, Мидер...

Огонь Мидера погас, и Элак вновь почувствовал быстрое движение. Он поднимался...

Темнота рассеялась, все вокруг залил серый свет. Казалось, Элак попал в башню на вершине пика - в цитадель Каркоры. Но такое место просто не могло существовать на Земле!

Стены, пол и углы помещения, в котором он оказался, были невероятно изогнуты и искривлены. Законы математики и геометрии явно сошли с ума. Кривые непристойно извивались в странных движениях, перспективы не было.

Серый свет ползал и мерцал, а белая тень Каркоры холодно горела страшным сиянием.

Элак вспомнил слова Майаны о своем чудовищном сыне: "Каркора пребывает в иных мирах, за мрачными морями и черной пустотой... вдали от земли".

Из вихря хаоса выплыло лицо с редкой седой бородой и горящими глазами - нечеловеческое, безумное и страшное. Лицо человека, но человека выродившегося и озверевшего. И снова Элак вспомнил, как Майана говорила об Эрикионе-чернокнижнике, маге, создавшем Бледное Существо: "Может, он по-прежнему живет в своей цитадели вместе с Каркорой. Я много лет не, видела его".

Если это был Эрикион, то чернокнижник пал жертвой собственного создания. Он был безумен; пена капала изо рта на редкую бороду. Что-то высосало его разум и душу.

Маг исчез, его вновь затянул страшный геометрический хаос. Элак, глядя на все это, чувствовал боль в глазах, но не мог даже пошевелиться. Перед ним сияла тень Бледного Существа.

Стены и углы менялись, открывая перед Элаком пропасти и бездны. Он смотрел сквозь необычайные врата, видел иные миры. Заглянув в глубь Девяти Адов, Элак скорчился от ужаса. Страшная жизнь проходила перед его глазами, из черных провалов появлялись существа нечеловеческих форм, вонь разложения мешала дышать.

Мысленный натиск становился все сильнее, Элак чувствовал, как его разум отступает под страшным давлением чуждого существа. А Каркора смотрел, неподвижный и смертельно опасный...

- Мидер!.. - взмолился Элак. - Мидер, помоги мне!

Обезумевшие стены закружились еще быстрее. Проплывали мрачные видения, открывая Элаку обширные перспективы. Он видел невообразимые, богохульные создания - обитателей внешних бездн; видел ужасы, непостижимые для земного разума...

Бледная тень Каркоры увеличилась, Элак чувствовал, как тело его превращается в лед. Не существовало ничего, кроме гигантской уже фигуры Каркоры, и Бледное Существо тянулось холодными пальцами к его мозгу.

Давление набирало силу, как приливная волна, а помощи все не было. Осталось только зло, безумие и черный, отвратительный страх.

И внезапно Элак услышал голос - шум волнующегося моря. Он понял, что это Майана говорит с ним с помощью своих чар.

- В нужное время я пошлю тебе талисман против Каркоры.

Голос стих, но рев моря продолжал звучать в ушах Элака. Зеленое сияние закрыло безумные стены и углы, и в изумрудном тумане поплыли тени тени Майаны.

Они приблизились к нему, и Элак почувствовал, как ему на руку кладут что-то теплое, влажное и скользкое.

Он поднял эту вещь к глазам и посмотрел... На его ладони лежало сердце - кровоточащее, бьющееся... живое!

Сердце Майаны! Сердце, под которым в ее чреве рос Каркора! Талисман против него!

Пронзительное гудение сменилось визгливым воплем безумия, терзая уши Элака, копьем вонзаясь в его разум. Кровоточащее сердце, которое он держал в руке, потянуло его вперед, он медленно сделал шаг, потом второй.

Вокруг пульсировал гаснущий серый свет; белая же тень Каркоры достигла невообразимых размеров. Безумные стены неслись в головокружительном танце.

Элак заглянул вниз, в отверстие, на краю которого оказался. Там, в глубине, буйство материи кончалось. А в десяти футах под собой он увидел безвольное тело.

Оно было размером с человека и полностью обнажено. Но это был не человек. Пористые руки приросли к его бокам, ноги срослись вместе. С момента рождения существо это ни разу не шевельнулось самостоятельно. Оно было слепо и не имело рта, а его чудовищная голова вызывала ужас.

В яме покоилось изуродованное тело Каркоры.

Сердце Майаны вырвалось из рук Элака и упало на грудь страшного существа.

Дрожь потрясла тело Каркоры, оно конвульсивно изогнулось.

Из бьющегося сердца расползалась лужа крови, покрывая уродливое туловище, и вскоре Каркора утратил свой цвет, стал красным, как сияние заходящего солнца. А потом яма вдруг опустела, в ней осталась лишь медленно расширяющаяся пурпурная лужа. Бледное Существо сгинуло.

В ту же секунду земля под ногами Элака вздрогнула, и он почувствовал, что какая-то сила тащит его назад. Еще на мгновенье ему показалось, что он смотрит издалека на пик и башню среди заснеженных горных вершин, видит, как скалы раскачиваются, а зловещая гора с грохотом рушится.

А затем черная завеса легла на его сознание. Он увидел смутный белый овал, который постепенно становился отчетливее и наконец превратился в лицо Ликона, который, склонившись, подносил к его губам наполненный до краев кубок.

- Пей! - торопил он. - Пей, сколько сможешь!

Элак повиновался, но после нескольких глотков оттолкнул кубок. Пошатываясь, поднялся он на ноги.

Они находились на перевале Врат. Вокруг отдыхали солдаты Цирены, тут и там виднелись раскрашенные голубой краской воины Аменалка. На земле во множестве лежали трупы, в небе уже кружили стервятники.

Далан стоял рядом и задумчиво смотрел на него.

- Только одна вещь могла спасти тебя в крепости Каркоры, - сказал он. - Только одна...

- И она была мне дана, - угрюмо ответил Элак. - Каркоры нет.

Жестокая улыбка исказила узкие губы друида.

- Да погибнут так все враги Мидера, - прошептал он.

- Мы победили, Элак, - вмешался Ликон. - Армия Кириата бежала, когда ты убил Сефера. Боги, ну и жажда же у меня!

Элак не ответил. Его хищное лицо было угрюмо, глаза смотрели печально. Он не замечал знамен с драконом, развевающихся на ветру, не вспоминал о драконьем троне Цирены. Он вспоминал тихий голос, с тоской говорящий о полях и огнях земли, узкую нечеловеческую ладонь, показавшуюся из-за занавеса... морскую колдунью, которая погибла, чтобы спасти мир, не бывший ее миром.

Тень ушла из Атлантиды; Золотой Дракон по-прежнему владел Циреной под дланью великого Мидера. А в затопленном городе тени будут вечно плакать о дочери Посейдона.

Маска Цирцеи

1. ЗАЧАРОВАННЫЕ МОРЯ

Тэлбот раскурил трубку и глянул через костер в лицо мужчины, который медленно и тихо произносил слова, слагавшиеся в строфы самой удивительной истории, какую он когда-либо слышал.

На лице Джея Сиварда плясали огненные блики, и оно вполне могло сойти за жестяную маску, посеребренную лучами луны. Они находились далеко от человеческих поселений, и в более прозаичном окружении рассказ Джея Сиварда звучал бы абсолютно фантастично, но здесь и сейчас он казался вполне правдивым…

Весь день Джей Сивард нервничал. Тэлбот, который знал его всего неделю, по мере течения времени все больше утверждался в мнении, что его товарища преследует некая идея. Он производил впечатление человека, который чего-то ждет, что-то высматривает. Независимо от того, что делал, он постоянно поворачивал голову в сторону океана, чтобы лучше слышать его звуки, доносившиеся от подножия обрыва, поросшего соснами. Он словно ждал оттуда чего-то, кроме плеска волн.

Однако лишь час назад, когца они сели у костра, он заговорил об этом.

— Это все так неправдоподобно, — произнес он вдруг, оглядывая поляну, залитую лунным сиянием. — Мне кажется, что я вернулся во времени на год. Знаете, я уже бывал здесь… в прошлом году. Я был очень болен. Тощато все и произошло… — Он умолк, но ясно было, что мысли его свернули на знакомую тропу воспоминаний.

— В этих местах человек быстро выздоравливает, — заметил Тэлбот. Он выражался осторожно, опасаясь нарушить настроение Сиварда. Его весьма интересовал этот человек и он хотел услышать историю, которая явно была на подходе.

Сивард рассмеялся.

— Мой разум был болен: я просто не мог быть вдали от океана.

Он чуть повернул голову, и ноздри его раздулись, словно собирался втянуть в легкие запах соленого ветерка, шумевшего между деревьями. Вместе с ним послышался вдруг тихий плеск волн о берег, и Сивард нервно вздрогнул.

— Я тонул, — просто сказал он. — Тонул в незнакомом океане, омывающем… чужие берега. Вы не против, если я расскажу? Думаю, таким образом все припомнится гораздо лучше… а я хочу вспомнить. Сегодня ночью — я этого не понимаю, но это так, — сегодня ночью что-то случится. Не спрашивайте меня, что, вы все равно не поверите, если я расскажу. Нет, я не сумасшедший и никогда не был им. Я знаю… — Он умолк и рассмеялся, немного смущенно.

— Говорите, — сказал Тэлбот, затянувшись дымом из трубки. — Я не прочь послушать, что бы то ни было.

— Если вы готовы к очень длинной истории, то пожалуйста. Может, это что-нибудь даст. — Он смотрел на туман, клубящийся между соснами. — Точно так же было на Эе, — непонятно сказал он. — Всегда все в тумане. В укрытии.

— На Эе?

— На Острове Волшебницы. — Он нетерпеливо пожал плечами. — Ну, хорошо, я расскажу вам.

Сивард передвинулся немного и уперся спиной в поваленный ствол, а лицо повернул в сторону океана. Медленно начал он свой рассказ:

— Три года назад я был в Штатах и вместе с человеком. по фамилии Остренд работал над новыми методами психиатрии. Это моя специальность психиатрия. Остренд был превосходным специалистом в своей области… чтоб его черти взяли!

Мы начали работу над пентоталовым наркоанализом и зашли слишком далеко. Остренд — гений. Мы с ним переступили границу известных методов и… — Сивард сделал паузу, вдохнул, затем продолжил: — Наркоанализ — это новый метод изучения мозга. Вы знакомы с принципами обычной психотерапии? Во время сеанса гипноза пациенту предлагается обернуться в прошлое, взглянуть на собственные житейские проблемы, погребенные в подсознании, вспомнить неприятные происшествия, о которых пациент не хочет помнить. Катарсис, как правило, приводит к излечению.

Мы с Острендом пошли еще дальше. Не буду детально описывать наш метод. Скажу только, что мы поочередно становились подопытными кроликами, а в тот день, когда мы добились успеха, в этой роли был я…

Проблемы, похороненные в прошлом… но насколько далеком? Все, что я вспоминал во время сеанса, Остренд записывал. Я не знал, что произошло, пока не проснулся. Однако потом воспоминания вернулись, и даже без Остренда я все равно бы вспомнил. Драмы далекого прошлого выплыли из моего подсознания. Лучше бы они остались там, похороненные навсегда!

Наркоанализ — превосходный и эффективный терапевтический метод, но мы с Острендом перешли все границы. Воспоминания, оставшиеся от предков, передавались в генах и хромосомах из поколения в поколение, пока я не получил их в наследство.

Подавленные воспоминания одного из моих предков… человека, который стал легендой. А может, его и вовсе не было.

И все-таки я знаю, что он был. Он жил очень давно и в мире настолько далеком, что от него не осталось ничего, кроме легенды. Он пережил психологическое потрясение, которое с огромной силой отпечаталось в его памяти, а потом было похоронено в подсознании. В памяти, которая перешла к его сыновьям и сыновьям его сыновей.

Памяти о далеком походе на корабле с командой из героев и с Орфеем, сидящим на носу. Орфеем, чья арфа могла воскрешать мертвых.

Орфеем, который сегодня лишь миф, как и остальные герои, отправившиеся в этот легендарный поход…

Я был Язоном!

Тем самым, который поплыл на «Арго» в Колхиду и украл Золотое Руно из святилища, где это сверкающее сокровище бога Аполлиона охранял страшный дракон Пифон…

Воспоминания не исчезли, они остались во мне. Казалось, что у меня два разума. То, чего я не мог никогда ни видеть, ни слышать, как Джей Сивард, я слышал и видел после этого опыта. Меня звало море. Порой я слышал голос, который звал не Джея Сиварда, а Язона, Язона из Иолка, Язона с «Арго». И я был Язоном. По крайней мере, у меня были его воспоминания.

Некоторые из них были туманны и запутаны, и все же я вспомнил массу событий из жизни своего предка. А многие из этих событий — я хорошо понимал это — произойти не могли на нашей старой доброй Земле. Даже в зачарованных морях аргонавтов.

Мне казалось, меня зовет раковина Тритона. Куда? Обратно, в позабытое прошлое? Этого я не знал…

Я пытался избавиться от этого, старался развеять чары. Разумеется, работу продолжать я был не в состоянии, и Остревд ничем не мог мне помочь. Никто не мог… Я приехал вот сюда более года назад, когда все остальное не дало результатов. Сидя в поезде, уже за Сиэтлом, мне ненадолго показалось, что я освободился.

Увы! Год назад на этом холме я услышал беззвучный зов из моря, предо мной предстали какие-то видения и корабли-призраки. Я здорово испугался. Я спал под этими же соснами, когда ночь принесла звуки хлопающих на ветру парусов и скрип уключин.

Принесла она и эхо сладкого нечеловеческого голоса, который звал: «Язон! Язон из Фессалии, приди ко мне!»

В ту ночь я ответил на зов…

Я стоял на обрыве над бегущими волнами, и в голове у меня был хаос. Помню, как я беспокойно вертелся в спальном мешке, помню, что слышал шум ветра, тихую, мелодичную вибрацию струн и удивительное пение, не бывшее человеческим голосом… и все же я знал, что это зов.

Я стоял над водой, а вокруг опускался туман, плотный и удушливый. Вероятно, было полнолуние, потому что сквозь туман пробивалось серебристое сияние, слабо освещавшее море подо мной — темное, украшенное кружевами пены.

Из темноты снова послышался слабый звон струн, а потом — то же тихое пение. Я знал эти звуки, это пел… киль «Арго», обращающийся ко мне голосом, которого никто, кроме ясновидца, не смог бы понять.

Что-то скрытое в тумане плыло по воде. До меня донесся скрип уключин. Медленно, очень медленно начал рисоваться какой-то силуэт. Сначала я увидел большой прямоугольник паруса, свисающий с высокой мачты, потом заметил призрачный в лунном свете нос корабля. Он плыл ко мне.

Из тумана вынырнула галера и вскоре проплыла подо мной; до палубы было не более восьми футов. Вверх поднималась мачта, наклоненная в сторону суши, и еще я заметил весла, их разом подняли вверх, чтобы не сломать о скалу.

На скамьях — то есть на палубе корабля — сидели какие-то фигуры. Нереальные фигуры. Одна из них извлекала из арфы чарующую ритмичную мелодию.

Однако еще более влекущим был голос без слов, доносившийся от киля «Арго», когда корабль, переваливаясь с борта на борт, проплывал подо мной.

Воспоминания Язона всколыхнулись во мне. Холодный пот и дрожь, всегда сопровождавшие волну чужой памяти, захватили мое тело. Язон, Язон из Иолка… это я был Язоном!

Когда галера почти миновала меня, я оттолкнулся изо всех сил и прыгнул на палубу этого корабля-призрака. От удара о твердые доски колени мои подогнулись, я упал и покатился, но тут же вскочил на ноги и огляделся по сторонам.

Берег уже исчез, и лишь серебристые испарения окружали корабль, сверкающий в лунном свете.

Язон? Нет, я не был Язоном. Я был Джеем Сивардом… был…

Собственные сознание и воля вернулись ко мне. Я знал, что сделал или мне это казалось, — как знал и то, что это либо сон, либо безумие.

2. МИФИЧЕСКИЙ КОРАБЛЬ

Палуба под моими ногами казалась настоящей. Водяная пыль имела вкус морской воды, да и ветер, кропящий ею мое лицо, был настоящим ветром. И все же я знал, что в этом корабле-призраке есть что-то нереальное.

Дело в том, что на нижней палубе я видел гребцов, а сквозь них длинные серые морские водны. Отчетливо видны были все мышцы их спин, когда они склонялись над веслами, но отчетливы так, каким бывает сон в момент пробуждения. Гребцы не видели меня, лица их были напряжены от усилий, когда они гнали корабль… Куда?

Я немного постоял, вглядываясь в туман вокруг себя, сохраняя равновесие на качающемся корабле с ловкостью, которой у себя не подозревал, словно мое тело так же гладко скользнуло в физические и моторные воспоминания другого человека, как мой мозг переплелся воспоминаниями с другим мозгом.

Вокруг не было слышно ничего, кроме звуков от самого корабля. Я слышал удары волн о корпус, скрип шпангоутов, ритмичное пение весел в уключинах. Я отчетливо слышал кифару в руках призрака на носу, однако команда была нема.

Помню, что волосы зашевелились у меня на голове, коща я впервые увидел, как полупрозрачный воин открывает рот и заводит песню, которая несется вдоль скамей, пока двойные ряды не начинают раскачиваться в едином ритме, а рука кифареда ложится на струны, чтобы вести их — и все это в полной тишине.

Музыку я слышал, а вот команда, похоже, состояла из призраков.

Меня поразило звучание собственного голоса. Все ошеломление и все страхи, копошившиеся на дне моего мозга, сосредоточились в крике:

— Кто вы такие?! — обратился я к беззвучно поющим гребцам. Ответьте, ради бога! Кто вы?

Из тумана, словно из огромного резонатора, выкатился ко мне мой собственный голос: «Кто вы такие… такие… такие?» И я знал, что сам не смог бы ответить лучше. Действительно, кем я был? Джеем Сивардом, доктором медицины? Или Язоном, сыном Эзона, царя Иолка? А может, призраком на корабле-призраке, ведомом… кем? Я крикнул еще раз — гневно, без слов — и бросился к ближней скамье, стараясь ухватиться за плечо ближайшего гребца.

Моя рука поймала воздух. Гребец же продолжал петь.

Не знаю, как долго стоял я среди скамей, окликая глухих певцов, молотя кулаками их бесплотные тела, напрасно стараясь вырвать из их призрачных ладоней весла, которые не поддавались ни на дюйм, несмотря на все мои усилия.

Наконец я сдался. Запыхавшийся и ошеломленный, забрался я вновь на верхнюю палубу. Человек-призрак на носу по-прежнему извлекал из струн кифары удивительную мелодию. Он не замечал меня так же, как и его товарищи. Один и тот же ветер развевал мои волосы и шевелил серебристую курчавую бороду музыканта, но с тем же успехом это я мог быть призрачным, а он реальным — ровно столько внимания уделял он мне. Я потянулся к его руке, чтобы остановить музыку, но тело кифареда прошло сквозь мои пальцы подобно ветру.

Тогда я коснулся арфы. Как и весла, инструмент был настоящим. Я чувствовал его под пальцами, но не мог стронуть с места. Даже струны не поддавались мне, хотя отвечали странной, безумной музыкой на прикосновения кифареда.

— Орфей?.. Орфей! — позвал я неуверенно.

Я помнил, кем был человек, стоявший некогда на носу «Арго», и все-таки заколебался перед тем, как окликнуть его. Потому что Орфей, если он вообще существовал когда-нибудь, был мертв уже более трех тысяч лет.

Он не слышал меня и продолжал играть. Гребцы размеренно двигали веслами, и корабль плыл сквозь туман. Он был вполне реальным, жил странной жизнью, общей для всех кораблей, дышащих с треском шпангоутов, когда море держит их на своей груди. Я помнил, я знал о давней любви Язона к своему кораблю — как мне казалось, его единственной настоящей любви, несмотря на многочисленные романы с женщинами. Язон был непростым человеком: бесчувственным, жестоким, готовым предать всех, кто ему верил, в своем неудержимом стремлении к цели. Но своему «Арго» он был верен всю жизнь — и именно «Арго» убил его.

И для меня он был чем-то большим, чем просто кораблем, поскольку направлялся он к неизвестной мне цели, предназначенной судьбой мне и Язону. И тут, словно сам туман решил унять мое любопытство, серебристая завеса расступилась и я увидел…

Солнечный свет хлынул на воду, и она заиграла ослепительной синевой. Длинные ряды сверкающих прибрежных волн, вздымая фонтаны пены, разбивались о крепкие стены… Неужели остров? Остров-замок, укрепленный по линии воды, вздымающий белые башни на фоне неба, такого же синего, как вода. Все вокруг было либо белым, либо темно-голубым.

«Это не из наших времен, — подумал я, внимательно всматриваясь. — Не может быть из наших. Это нечто видимое сквозь линзу легенды о водах, похожих на темное вино, и укрепленных берегах. Об этом тысячи лет назад мог писать Эврипид».

Туман продолжал отступать, и оказалось, что это не остров, а длинный полуостров, облицованный до самой воды и отгороженный от суши огромной стеной, взметнувшей свою мощную твердь в лазурное небо. Какое-то время картина была неподвижной и безжизненной, словно книжная иллюстрация.

Внезапно я услышал звук труб, вдоль стен стало заметно движение. Голоса людей эхом понеслись по воде. «Арго» шел вдоль берега, и мне казалось, что ритм музыки несколько ускорился. В нем запульсировало беспокойство, и гребцы заработали живее.

Трубы звучали все громче. Послышался отчетливый металлический лязг, словно бы оружия, и вдруг из-за мыса медленно выплыл ослепительный корабль. Весь он был сделан из золота и смотреть на него прямо было невозможно. Но в первый момент, перед тем как зажмуриться, я заметил двойные ряды весел, поблескивающих вдоль бортов корабля. Он шел прямо к нам, поднимая сверкающим носом пенистые буруны.

Теперь музыка Орфея зазвучала еще тревожнее. Ритм ускорялся с каждым ударом по струнам, пока весла «Арго» не начали двигаться в такт частым ударам сердца. Все быстрее мчались мы по воде и вскоре оставили позади мыс с каменной башней; над водой неслись громкие крики людей с золотого корабля.

Это была бирема, в два раза мощнее нашей, но и более тяжелая. «Арго» скользил по воде с проворством, ласкавшим мое сердце в том месте, ще билось сердце Язона, влюбленного в красу и резвость своего корабля.

Город остался позади. Мы снова плыли сквозь туман, но вскоре сбоку замаячили контуры лесистых берегов и пологих холмов. Потом, когда «Арго» отозвался на бешеный ритм работы своих призрачных гребцов, удалились и они. И по-прежнему за кормой катился к нам рев труб, а золотистый корабль сверкал даже сквозь туман.

Это была упорная и очень долгая погоня. Только под конец понял я, что было нашей целью. Неожиданно из тумана возник кипарисовый остров с низкими берегами, окаймленный белыми пляжами и темными деревьями, спускающимися к самому песку. Язон знал этот остров.

«Эя, — прошептала его память в моем мозгу, и вместе с этим проснулись едва уловимые страхи. — Эя, Остров Волшебницы».

За кормой крики наших преследователей были такими же громкими, как и в начале погони много часов назад. Бряцание их оружия напоминало лязг металлических зубов в пасти дракона, разверзшейся, чтобы сожрать нас.

Когда наблюдатель на золотистом корабле заметил в тумане кипарисы, он, вероятно, дал сигнал удвоить скорость. Послышались резкие щелчки бичей, и ослепительный корабль буквально прыгнул вперед. Он быстро приближался к нам, хотя кифара бесплотного Орфея пронзительно кричала в неистовом ритме, который заставлял сердца бешено колотиться, а призрачные гребцы отчаянно напрягали свои мускулистые спины, работая веслами.

Какое-то мгновенье золотистый корабль находился рядом с нашим бортом, и мне удалось полуослепшими глазами взглянуть на его сверкающие палубы и заметить солдат в блестящих доспехах; они высовывали головы из-за планшира, размахивали мечами и копьями.

И тут чужой корабль снова рванулся вперед, и на сгкунду в его сиянии исчез темный остров, что был перед нами. Дерзко пересек он наш курс, и я увидел напряженные, возбужденные лица преследователей, бледные на фоне сверкающих доспехов.

Арфа Орфея умолкла на мгновенье, а потом вдруг призрачные пальцы тронули магические струны, и инструмент издал вопль ненависти и мести. Он кричал, словно живое существо, словно фурия, жаждущая крови.

Я увидел — как странно это звучит — безмолвные крики аргонавтов, заметил запрокинутые бородатые лица, скалящие зубы от усилия и радости, увидел мускулистые спины, как одна сгибающиеся в последнем, могучем ударе весел, который швырнул корабль вперед — прямо в золотой борт, преградивший нам путь.

Отчетливо понял я, насколько был беззащитен — один среди этой бесплотной команды, для которой гибель могла ничего не значить. «Арго» и я были реальны, и золотистый корабль тоже, а призрачные аргонавты явно вели нас к неизбежной гибели.

Я помню страшный, сотрясший воздух грохот, когда корабли столкнулись. Палуба вздрогнула подо мной, и впереди все стало светлым, словно золотистый корабль в последний момент вспыхнул и осветился пламенем. Я помню крики и вопли, лязг оружия и заглушающий все это отчаянный плач кифары, терзаемой перстами бессмертного певца.

А потом «Арго» развалился подо мной и холодная вода сомкнулась над моей головой.

3. СВЯТИЛИЩЕ В РОЩЕ

Какой-то голос нес меня среди испарений редеющего тумана.

«Язон из Иолка, — звучал он в моих ушах. — Язон из Фессалии, Язон с „Арго“, очнись. Проснись и ответь мне!»

Я сел на сером холодном песке и прислушался. Волны омывали берег, на котором еще виден был след, который я оставил, выползая из объятий моря. Моя одежда задубела от соли, но была сухой. Наверное, я лежал здесь довольно долго.

Темные кипарисы шептались меж собой, заслоняя все, что было за ними. Не было слышно никаких других звуков. Никаких следов людей с золотистого корабля, ни следа самого корабля. «Арго», который я в последний раз почувствовал под ногами, когда он разваливался на куски, мог уже вернуться со своей призрачной командой в страну теней. Я сидел один на сером песке Эи, Острова Волшебницы.

«Язон с „Арго“… ответь мне… приди ко мне, Язон! Ты слышишь меня?»

Словно сам остров приглашал меня, и отказаться от приглашения было невозможно. Внезапно я понял, что иду, пошатываясь, хоть и не помню, как вставал. Зов, похоже, шел из-за кипарисов. Я брел по песку и через минуту углубился в кипарисовую рощу, лишь отчасти по своей воле — настолько властным был этот зов из глубин острова.

Я видел лишь кусочек дороги перед собой, ибо густой туман вуалью висел среди деревьев. Однако мне казалось, будто я уже не один. Вокруг меня царила глубокая тишина, но эта тишина словно прислушивалась и присматривалась ко мне. Не скажу, что она была враждебной или зловещей, скорее — любопытной. И это равнодушное любопытство изучало меня, пока я шел через закрытую туманом рощу; глаза, следившие за мной издали, не были заботливыми, а просто хотели убедиться, верно ли я иду.

В этой тишине, подчеркиваемой падающими с деревьев каплями росы и не нарушаемой никаким другим звуком, я шел за зовущим меня голосом сквозь туман и рощу до самого сердца острова.

Когда я заметил белое святилище, возникшее на фоне темных деревьев, меня это не удивило. Язон уже бывал здесь прежде и знал дорогу. Может, он знал, кто его зовет, но я — то не знал этого. Мне пришло в голову, что когда я увижу лицо зовущего, то тоже не буду удивлен, но пока я не мог бы его описать.

Когда я вышел на поляну, между колоннами храма началось лихорадочное движение. Из тени выбежали какието фигуры, облаченные в длинные одежды, и склонили головы в капюшонах, приветствуя меня. Все они молчали. Каким-то образом я знал, что пока тот Голос шлет свой зов из святилища, никому на острове нельзя говорить, кроме самого Голоса и меня.

«Язон из Фессалии, — звал он ласково. — Язон, любимый мой, войди внутрь! Иди ко мне, Язон, любимый!»

Фигуры расступились, я прошел под тень портика и оказался в храме.

Здесь было темно, если не считать пламени, нервно подрагивающего у алтаря. Я заметил высокую трехликую скульптуру, величественно и грозно маячившую за огнем. Даже сам огонь был странным: он горел зеленым цветом в непрерывном мерцающем ритме, и его движение напоминало скорее безостановочные извивы змеи, чем уютное мерцание обычного пламени.

Женщина перед алтарем была полностью укрыта длинной одеждой, как и люди у входа. Мне показалось, что в своем длинном наряде она движется как-то ходульно, неестественно. Заслышав мои шаги, она повернулась ко мне, и когда я увидел ее лицо, то забыл о странной медлительности ее движений, о пламени у алтаря и даже о трехликой фигуре над нами, смысл и значение которой хорошо знал.

Оно было сверхчеловечески белым и гладким, словно изваяно из алебастра. Однако под этой гладью горел огонь, а губы были красные, полные и чувственные. Глаза горели таким же зеленым и необычайным огнем, как пламя у алтаря.

Черные брови изгибались широкими дугами, придавая лицу выражение легкого удивления; волосы у нее были блестящие, черные как смоль, старательно уложенные в великолепный каскад локонов. Впрочем, я был уверен, что

Язон знал эти волосы, когда они были растрепаны, когда черной сверкаюшей рекой падали на ее плечи, такие же скульптурные, как алебастровое лицо, когда каждый волосок поднимался под прикосновением его ладони как разогретый проводок.

Воспоминания Язона всплыли в моем мозгу, и голос моего предка наполнил мои уста его греческими словами.

— Цирцея… — услышал я самого себя. — Цирцея, любимая моя.

На алтаре взметнулся огонь, бросая зеленый свет на ее прекрасное и до боли знакомое лицо. И я мог бы поклясться, что в ее глазах вспыхнули зеленые огоньки. По всему храму забегали тени, по стенам затанцевали изумрудные блики, дрожащие, как блики от воды.

Она пятилась перед мной к алтарю, вытягивая вперед руки в странно неловком жесте отказа.

— Нет, нет, — говорила она своим бархатным, сладким голосом. — Еще нет, еще не сейчас, Язон. Подожди…

Она повернулась спиной ко мне, а лицом в сторону статуи над пламенем. На этот раз я пригляделся к ней внимательнее и позволил своим, а также Язона воспоминаниям сказать мне, что за богиней была та, что стояла с тремя ликами в своем храме.

Геката — богиня новолуния, подобно тому, как Диана была божеством полной луны. Геката — таинственная покровительница колдовства и магии, о которой известны были только полуправды. Богиня распутий и темных дел, трехликая, чтобы смотреть сразу в три стороны со своих священных перекрестков. Адские псы следуют за нею, и, слыша лай, эллины верят, что она рядом. Геката — таящаяся во мраке мать Волшебницы Цирцеи.

Руки Цирцеи, одетой в церемониальный наряд, двигались вокруг пламени, творя ритуальные жесты. Потом она тихо прошептала:

— Он уже приплыл к нам, мать. Язон из Иолка снова здесь. Надеюсь, ты довольна?

Тишина. По стенам ползали отблески зеленого света, а три лика богини равнодушно смотрели в никуда. На алтаре, в молчании, последовавшем за словами женщины, огонь уменьшился до маленького уголька, над которым нервно дрожало сияние.

Цирцея повернулась ко мне, обе ее руки, закрытые длинными рукавами, свободно висели вдоль тела. Зеленые, сверкающие глаза встретились с моими; бесконечная печаль и сладость были в ее голосе.

— Еще не время, — прошептала она, — и не место. Прощай пока, мой любимый. Я хотела бы… но это мгновение уже не принадлежит мне. Только не забывай свою Цирцею, Язон, и пору нашей любви!

Я не успел ничего ответить, а она уже подняла обе руки к голове и провела длинными пальцами по лицу. Потом склонила голову, и блестящие волосы упали ей на лицо, закрывая глаза. Происходило что-то необъяснимое.

И тут я снова почувствовал, как волосы шевелятся на моей голове, ибо видел нечто невероятное. Цирцея вдруг сняла свою голову с плеч. Я остолбенел…

Это была маска. Цирцея сияла ее и взглянула на меня поверх неживых алебастровых черт лица и темных вьющихся волос. Helrro потрясающее было в ее глазах, которые встретились с моими, однако еще несколько мгновений я, онемев, вглядывался в отделенную от тела голову. Все в ней было на месте: изящные красные губы, сомкнутые на пороге тайны, легкой улыбкой выражающие свое знание, глаза, которые умели так сверкать — тоже закрытые, спрятанные за бледными веками и длинными ресницами. Когда-то она жила и говорила, но теперь заснула и стала похожа на восковую маску.

Медленно перевел я взгляд на лицо женщины, которая эту маску носила, и увидел сеяые волосы, покрывающие старческую голову, усталые серые глаза, окруженные сеткой морщин, печальное, мудрое и чуточку испуганное лицо, покрытое морщинами старости.

— Да, Язон… — сказала она скрипучим и усталым голосом. — Кронос так долго тряс кубок, что астрагалы перевернулись. Да, это те же самые кости, но с другими числами наверху.

Наверное, у меня наступило запредельное торможение. Она стояла и говорила, но ее слова я слышал нечетко, они были приглушены поразительным сознанием, что это я — Джей Сивард — нахожусь здесь, на этом фантастическом острове, и стою перед необычайным алтарем.

Возможно, сама прозаичность усталого, старческого голоса побудила меня в конце концов осознать свое положение.

Кронос, сказала она. Воплощение времени. Неужели время вернулось на три тысячи лет назад? Неужели «Арго» и впрямь перенес меня в серый туман прошлого, в мир, который был легендой уже в те столетия, когда Эллада расцветала и гибла под ногами Рима? Когда сам Рим посылал свои легионы на другой конец Европы, а Кронос смотрел, как время сочится сквозь его вечные пальцы?

Нет, это был не весь ответ. Чья-то чужая рука нависла над этим миром. Что-то необычное чувствовалось и в земле, и в воде, и в ветре. Возможно, в теле человека заключено некое шестое чувство, которое предупредит его, когда он покинет мир, в котором произошел от Адама. Именно это и произошло со мной.

Это была не Земля.

Я помню, как заканчивает Эврипид свою историю о Медее и Язоне. Теперь эти строфы прозвучали в моем мозгу с пророческой силой:

…Против чаянья, многое боги дают:

Не сбывается то, что ты верным считал,

И нежданному боги находят пути…[1]

Путь, который привел меня… куда? Возможно, на легендарную Землю! В давно забытый мир, чтящий трехликую богиню, где на ином, мифическом Эгейском Море лежит Остров Волшебницы.

До сих пор я был во власти сил, на которые почти не мог воздействовать. А точнее, вовсе не мог, если учесть, что одна такая сила воспоминания Язона — управляла моим разумом подобно поводьям и шпорам, связанным друг с другом.

Это было похоже на сон, и в этом сне мне казалось совершенно естественным, что я повинуюсь воле ветра, того самого, что наполнял парус «Арго» и принес мне под темные кипарисы голос Цирцеи. Человек в своей суеверной душе всегда подвержен чарам. Особенно человек из прошлого, чья повседневная жизнь была полна богов и демонов, рожденных его собственным воображением, вызванных к жизни страхом.

Страх.

Это слово заставило меня содрогнуться.

Я внезапно понял, что именно висело угрюмой тенью над воспоминаниями Язона. Страх… но перед чем? И почему я оказался здесь?

Я огляделся по сторонам уже со страхом. Зеленый свет, ползающий по алтарю, являл мне мельчайшие детали святыни Гекаты, и каждая из них была ужасна. Панический страх схватил меня за горло, а пол под моими ногами понесся вниз, в черную бездну.

Пораженный ужасом, с которым не мог бороться, я понял, что всего этого просто не может быть. Или я здоров, или сошел с ума, но и то и другое было ужасно! Кошмарно… Глаза старой женщины вглядывались в меня, и мне показалось, что веки головы, которую она держала в руках, затрепетали, словно глаза маски должны были вотвот открыться и тоже посмотреть на меня.

Я бросился бежать.

Возможно, я бежал потому, что вновь обрел рассудок. Или потому, что воспоминания Язона легли на меня слишком тяжким бременем. Мне казалось, будто я снова чувствую под ногами разлетающуюся на куски палубу «Арго».

Не было ничего реального.

Фигуры в длинных одеяниях нервно метались вокруг святилища. За моей спиной послышался высокий, скрипучий голос:

— Панир! Панир! За ним!

Помню еще, что слышал громкое стаккато шагов, эхом раскатившееся по храму. Вскоре я был уже снаружи, среди кипарисов, и бежал, бежал…

Не знаю, от чего я бежал. Возможно, от самого этого фантастического мира. Или от Язона. Да, пожалуй, так. Я бежал от Язона, который сросся с моим разумом, принес в мою душу ужас, вылупившийся из его собственного страха. Такого страха, для которого сегодня и названия нет!

Это был звериный страх, знакомый только первобытным людям, придавленным беспредельностью неизвестного. Страх, подобный экстазу, в который впадали древние, когда Пан с рогами на голове и оскаленными зубами разглядывал их из-за деревьев.

Его и назвали паническим страхом потому, что знали эту рогатую голову по имени.

Я бежал к морю. Туман развешивал передо мной густые вуали, преграждая дорогу, а позади слышался топот преследователей. Топот, похожий на стук копыт по земле и камням… прямо за спиной!

Я чувствовал болезненные удары сердца, колотящего по ребрам, пересохший рот превращал дыхание в хрип. Я бежал наугад, куда несли меня ноги, не зная, куда и зачем бегу, до тех пор, пока не свалился.

Я упал, окончательно вымотавшись, возле булькающего зеленого родничка на небольшой поляне, которую, казалось, сама тишина выбрала для своего царства. Утомленный бегством и ужасом, я спрятал лицо в траву и лежал так, с трудом переводя дыхание.

Человек… или не-человек тихо подошел ко мне.

Пожалуй, лишь крайняя степень моего ужаса — ужаса Язона — заставила меня корчиться в траве, вместо того чтобы поднять голову и взглянуть опасности в глаза. Однако разум мой, поглощенный разумом Язона, воспротивился этому и отказался повиноваться. Но каков бы ни был опыт Язона, Джей Сивард был умнее его!

Никогда в жизни человек не встретит такую опасность, которой можно избежать, съежившись от страха.

С нечеловеческим усилием, от которого едва не полопались одеревеневшие мышцы шеи, я поднял голову, чтобы взглянуть, кто стоит рядом со мной.

4. НЕ ВЕРЬ ФАВНУ

Позднее я хорошо узнал Панира, однако никогда он не казался мне менее странным, чем в ту минуту, когда наши взгляды встретились впервые. Барьер его отличия обладал силой, заставлявшей меня каждый раз замирать, не веря своим глазам. И все же в большей своей части он был человеком. Думаю, имей он меньше человеческих черт, принять его было бы проще.

Козлиные рога, копыта и хвост — вот мера различия между ним и родом человеческим. Все остальное было совершенно нормально, по крайней мере снаружи. На его бородатом лице с раскосыми желтыми глазами и в курносом носе читались мудрость, плутовство и насмешливая вежливость, не свойственные обычным людям. Он выглядел совсем не старым, его спутанные лохмы были черными и блестящими, а глаза — очень живыми.

— Что, больше не боишься? — спросил он удивительно глубоким голосом, с легкой усмешкой глядя на меня сверху вниз. Он говорил тоном человека, ведущего обычную легкую беседу, сидя при этом на волосатом заду, а глаза его смотрели весело и, пожалуй, снисходительно.

— Будут песни слагать о Панире, — продолжал он и вдруг рассмеялся по-козлиному. — Панир Всемогущий! Настолько страшный, что даже герой Язон бежит от него, как перепуганный мальчик.

Я смотрел на него, молча глотая оскорбления, потому что знал — он имеет право смеяться. Но только над Язоном, а не надо мной. Знал ли он истину? Панир поднялся на свои кривые ноги и странным валким шагом пошел к источнику; там он остановился и внимательно вгляделся в свое отражение.

— Моя борода нуждается в гребне, — сказал он, копаясь в ней сильными волосатыми пальцами. — Позвать дриаду с оливкового дерева? Как ты думаешь, Язон? Или ты в ужасе побежишь и от молодой дриады? Тогда, пожалуй, лучше не рисковать. Красотка расплакалась бы, думая, что ты ею пренебрег, и мне потом пришлось бы ее утешать, а я, честно говоря, подустал от бега, которым ты меня попотчевал.

Думаю, именно после этих слов я поверил Паниру — удивительному созданию таинственного, давно утраченного мира. Даже заглянув в его желтые глаза с козлиными зрачками, обращенные на рощу за моей спиной, и увидев в них удовлетворение, я решил, что он просто разглядывает дриаду, настолько непринужденным и доверительным был его тон. Да, я поверил Паниру с его курносым носом и насмешливой улыбкой, с кривыми рогами, торчащими из путаницы кудрей. Даже если бы опасения не покинули меня сами по себе, их наверняка разогнали бы слова Панира и его улыбка.

— Ну что, успокоился? — спросил он неожиданно тихим и серьезным голосом.

Я кивнул. Просто удивительно, насколько быстро весь ужас ушел из меня, может, благодаря очищению самой погони, а может, потому, что мой разум возобладал над разумом Язона.

И все-таки от меня кое-что осталось. Где-то глубоко, где-то очень далеко по-прежнему таилась бесплотная тень. Язон знал такое, о чем я не имел понятия… пока. И, вероятно, имел причины бояться. Может, вскоре их узнаю и я?

Панир качал головой, словно все это время наблюдал мыслительные процессы, проходившие в моем мозгу. Он широко улыбнулся, помахал коротким хвостом и сделал несколько шагов вдоль берега.

— Напейся, — сказал он. — Тебя должна мучить жажда после такой беготни. Если хочешь, искупайся. Я посторожу.

«Посторожу…» От кого? Мне было интересно, но я не спросил его. Мне требовалось время, чтобы упорядочить хаотичные мысли.

Сначала я напился, потом сбросил свою одежду и погрузился в ледяной источник. Панир смеялся над моими криками и дрожью. Прудик был слишком мал, чтобы в нем плавать, поэтому я собрал немного песка и тер им кожу, пока она покраснела. Я смывал с себя пот страха… страха Язона, а не моего.

И все это время я размышлял, но так и не нашел ответа. Потом, выйдя из воды и одевшись, я сел на мох, вопросительно глядя на козлоногого.

— Ну что ж, — просто сказал он. — Хорошее свидание устроил Цирцее ее любовничек. Ты бежал, словно испуганный заяц. Я никогда особо не любил Язона, но если это ты…

— Я не Язон, — ответил я. — Я помню жизнь Язона, но в моем мире после его смерти прошло уже три тысячи лет. Возникли новые народы, они говорят на других языках… — Тут я удивленно умолк, впервые поняв, что говорю по-древнегречески, совершенно свободно и с акцентом, отличающимся от того, которому учился в университете. Воспоминания Язона, выражаемые на его родном языке и идущие из моих уст?

— Ты говоришь совсем неплохо, — сказал Панир, жуя стебелек травы. Он лег на живот и стучал по мху одним из своих копыт. — Твой и мой миры как-то странно соединены. Не знаю, как, да меня это и не волнует. Фавнов вообще мало что волнует. — В глазах его засверкали желтые огоньки. — Ну, может, несколько вещей. Охота и… здесь свободное общество, и человек уже давно не поднимает на нас руки. Без малейших опасений входим мы в любой город, в любой лес. Я мог бы стать тебе полезным другом, Язон.

— Похоже, друзья мне здорово понадобятся, — ответил я. — Может, ты сперва расскажешь о том, что же произошло в храме на самом деле. И почему я оказался здесь?

Панир наклонился к источнику и взмутил воду. Потом заглянул вглубь.

— Наяда молчит, — сказал он, искоса поглядывая на меня. — Ну что ж, многие герои и могучие боги писали хроники этого мира. Но все герои давным-давно умерли, и большинство богов вместе с ними. Мы, фавны, не боги. Может, именно твоя слабость мне и нравится, Язон. Ты не великий герой, это ясно было по тому, как ты бежал. О Отец, как же ты бежал! С каким презрением твои ноги отталкивали землю! — С этими словами сатир лег на спину и весело заревел.

Я не смог удержаться от улыбки, понимая, какое представление устроил, удирая через лес.

— Похоже, тебе предстоит веселиться и веселиться, — заметил я. — Судя по тому, что я уже увидел в твоем мире, я еще немало побегаю.

Панир совсем развеселился. Наконец он сел, вытирая глаза и не переставая хохотать.

— Ты умеешь смеяться над собой… — сказал он. — Великим героям это не под силу. Может, это означает, что ты не герой, однако…

— Когда я побольше узнаю и раздобуду оружие, — прервал я его, тогда, возможно, бегать будут другие.

— Тоже неплохо сказано. — ответил Панир.

— Так что же произошло в храме? — настаивал я, утомленный пустой болтовней. — Это была жрица Цирцея? Или Маска?

Он пожал плечами.

— Кто знает? Я ее никогда не надевал. Знаю только, что с тех пор, как умерла первая Цирцея, каждый раз, как жрица, молящаяся от ее имени, наденет Маску, она говорит тем же древним языком и смотрит теми же глазами, которые некогда знавал Одиссей. Когда жрица снимает ее, она становится сама собой… что ты и видел. Но в Маске что-то продолжает жить, и это что-то вдохновляется очень старой любовью и не менее старой ненавистью. Это что-то некогда было Цирцеей, оно до сих пор не может успокоиться. И все из-за Язона. Так что ты сам скажи мне, что это такое, или не задавай больше вопросов.

— Не знаю! — отчаянно крикнул я.

— Но ты же явился сюда. — Он поскреб голову у основания левого рога и оскалился в усмешке. — Ты явился сюда и, думаю, не без причины. Жаль, что ты выбрал неподходящий момент, чтобы ответить на зов Цирцеи. На твоем месте я тоже ответил бы… когда ей было лет на сорок меньше. В те времена она была ничего себе девицей. Хотя и не для Панира. В лесах есть достаточно много дриад, и Паниру не приходится скучать. Но если бы Цирцея звала меня так, как тебя, я прибыл бы раньше. Или позже. Если бы молодая Цирцея сейчас была бы жива, стоило бы ее найти.

— Молодая Цирцея? — повторил я.

— Ты сам видел, насколько стара эта Цирцея. Если хочешь знать, она близка к концу своих дней, Я был молодым козликом, когда на Язона было наложено проклятие Гекаты, и с тех пор видел появление и исчезновение не одной Цирцеи. Не помню уже, сколько их было. Коща уходят старые друзья, сбиваешься со счету. Но если говорить о новой Цирцее — да, тут было на что посмотреть. Однако жрецы из Гелиополиса умертвили ее три дня назад. — Он склонил рогатую голову и улыбнулся мне.

— Не думаю, чтобы это очень меня взволновало, — сказал я. — А что такое Гелиополис?

— Крепость Аполлиона, город из золота, где огнем и кровью воздают почести Агнцу. Между Аполлионом и Гекатой исстари идет война. Легенда гласит, что ее нельзя ни выиграть, ни проиграть, пока «Арго» не привезет назад Язона. Полагаю, это и есть причина, по которой ты здесь оказался. Войны между богами — не мое дело, но я не прочь послушать сплетни.

— Из твоих слов можно сделать вывод, что Цирцея надолго забыла Язона, — я говорил неторопливо, стараясь выделить какой-то смысл из его болтовни. — Правда заключается в том, что Она не успокоится, пока не достанет его… через меня? Значит, зов, о котором ты говорил, долго оставался без ответа.

— Очень долго. В течение жизни многих жриц, которые носили Маску и звали от имени Цирцеи. Во времена, когда, возможно, воспоминания мертвого Язона спали в глубине разумов поколений и поколений твоего мира. И каким-то образом проснулись в твоем.

— Но чего они хотят от меня?

— У Гекаты был план; думаю, он касался похода на Гелиополис. Однако успех его зависел от Язона, а она не была в нем уверена. Она знала Язона и когда-то в прошлом видела, как он удирает.

— Ты так хорошо знаешь планы Гекаты, — заметил я. — Ты ее жрец?

Он расхохотался и похлопал по волосатому бедру.

— Панир — жрец?! Я жил здесь до того, как появилась первая Цирцея. Я помню и ее саму, и Одиссея, и всех его свиней. Я встречался с Гермесом, он прохаживался по этой мураве, разумеется, не касаясь ее, а паря над стеблями травы. — Он прищурил золотистые глаза и вздохнул. — Да, это были превосходные времена. Так было до того, как пришли туманы, а боги ушли, и все изменилось.

— Скажи, зачем я им нужен? — спросил я без особой надежды на толковый ответ. Трудно было расспрашивать фавна: Панир перескакивал с одной темы на другую с козлиным проворством.

Но он мог говорить и вразумительно, когда хотел. На сей раз он решил ответить.

— В далеком прошлом Язон дал клятву перед алтарем Гекаты, а потом нарушил ее. Ты помнишь это? Потом он отправился к Цирцее с просьбой о помощи. Это была настоящая Цирцея, разумеется, тогда она еще была жива. Что-то странное произошло между ними, и никто этого не понимает, кроме, возможно, тебя. Почему Цирцея воспылала к тебе таким чувством? Почему потом возненавидела так же горячо, как до этого любила? Проклятие Гекаты, а также любовь и ненависть Цирцеи не угасли до сих пор. Думаю, благодаря твоему появлению цикл замкнется, а тебе придется совершить немало подвигов, прежде чем ты вновь освободишься. Только нужно помнить об одном — не будет тебе покоя, пока ты не найдешь молодую Цирцею.

— Молодую Цирцею? Но ведь…

— Ах да, жрецы Гелиополиса убили ее. Я уже говорил тебе об этом. — Он снова оскалился, а потом вскочил на ноги и притопнул копытами. Глаза его смотрели на деревья за моей спиной.

— Сейчас тебя ждут срочные дела, — заявил он, глядя на меня сверху вниз со странным выражением, которого я не мог понять. — Если ты Язон и герой, то прими мое искреннее благословение. Если нет — что ж, я любил бы тебя больше, но шансов у тебя меньше. Позволь перед уходом дать тебе два добрых совета.

Он склонился надо мной, его желтые, вытаращенные глаза притягивали мой взгляд.

— Без молодой Цирцеи, — сказал он, — ты никогда не обретешь покоя, помни об этом. Что касается второго совета… — Он вдруг отскочил от меня козлиным прыжком, нервно подергивая хвостом, и послал мне прощальную улыбку поверх голого коричневого плеча. — Что касается второго совета, воскликнул он, — то никогда не верь фавну!

Было уже слишком поздно. Он хотел, чтобы было слишком поздно. В тот самый момент, когда меня пронзило запоздалое чувство опасности и я попытался одним движением повернуться и встать, сверкающее лезвие меча взметнулось над моей головой на фоне затянутого туманом неба.

Панир хорошо сделал свое дело. Его смех, его бестолковая болтовня весьма успешно заглушали все звуки, которые могли бы предостеречь меня. У меня осталось ровно столько времени, чтобы краем глаза заметить какого-то человека и других людей, толпящихся за ним. Потом меч ударил…

Мало-помалу я начал различать рядом голоса.

— …Ты повернул меч плашмя? Нужно было убить его!

— Убить Язона? Глупец, подумай, что, бы сказал нам верховный жрец?

— Если он Язон, Аполлиону нужна только его смерть.

— Но не прямо сейчас. Пока молодая Цирцея не…

— Молодая Цирцея умерла на алтаре Аполлиона три дня назад.

— Ты видел это? Или ты веришь всему, что слышишь, глупец?

— Все знают, что она мертва…

— И Язон знает? Это из-за нее он нужен Фронтису живым. Мы должны позволить ему бежать, понимаешь? Когда доберемся до берега, его нужно отпустить на свободу и больше не трогать. Я помню приказ.

— Так или иначе, если…

— Держи язык за зубами и выполняй распоряжения. Только для этого ты и годишься.

— Я хотел только сказать, что мы не должны доверять этому фавну. Если он предал Язона, то может предать и яас. Все знают, что верить фавнам нельзя.

— Поверь мне, молокосос, этот козлоногий знал, что делает. Думаю, что он действует в пользу Гекаты. Может, по воле самой Гекаты мы и поймали Язона, но это уже не наше дело. Дела богов непонятны для человеческого разума. А теперь не болтай! Смотри, Язон уже шевелится.

— Дать ему еще раз, чтобы лежал тихо?

— Убери меч и замолчи, или я разобью тебе голову.

Я безвольно перекатывался по твердой поверхности, которая мягко поднималась и опускалась. На мгновенье меня охватила страшная тоска по кораблю-призраку из Фессалии, затонувшему подо мной в этих чужих водах. Язон, оплакивающий утраченный «Арго»!

Когда сознание начало ко мне возвращаться, нагруженное воспоминаниями Язона, я услышал далекий рев груб на ветру, но не раковину Тритона, а медный крик, настойчивый и грозный.

Я открыл глаза. Вокруг меня сверкали яркие, золотистые доски. Два солдата в блестящих кольчугах — их силуэты рисовались на фоне лазурного неба — разглядывали меня, впрочем, без особого интереса. «Видимо, была еще одна галера, плывшая следом за „Арго“, — с горечью подумал я. — Одну мы таранили и затопили, а вторая караулила у берега».

Один из воинов насмешливо поднял брови, и наши взгляды встретились.

— Через полчаса мы будем в Гелиополисе. Даже за все сокровища мира я не хотел бы оказаться на твоем месте, Язон из Иолка.

5. ЖРЕЦЫ АПОЛЛИОНА

Саван тумана разошелся, и я вторично увидел Гелиополис, сияющий, словно сам солнечный бог. С его стен несся голос труб. Слышны были крики дозорного на галере, щелкали бичи, и корабль мчался к золотым набережным города Аполлиона.

Мои охранники в сверкающих кольчугах грубо погнали меня по трапу на пристань. Во мне нарастал гнев, может, зародыш бунта, но в эту минуту любопытство гасило любое сопротивление. Восхитительный город вздымал над сверкающими защитными стенами плоскости покатых крыш.

Поначалу меня колотила знакомая дрожь и я обливался холодным потом дверца в моем мозгу открылась и выплыли мысли Язона. «Вскоре Гелиополис скроет тьма», — подумал я.

Трубы заглушили это дурное предчувствие — резко и пронзительно ревели они со стен, упирающихся в небо. И подходя к вратам цитадели Аполлиона, я забрал с собой страхи Язона.

Это был греческий город… и вместе с тем более чем греческий. На каком-то этапе развития своей культуры он слегка отошел от принципов классической традиции, и стали видны признаки странного, чарующего стиля, сливающегося со знакомыми и простыми греческими формами.

Нигде это не бросалось в глаза сильнее, чем в огромном золотистом храме в сердце Гелиополиса. «Из чистого золота он быть не может, — сказал я себе, — разве что превращение металлов составляет одну из тайн этих людей». Он казался таким ослепительно золотым, что смотреть на него было невозможно, разве что искоса. На триста футов вверх уходили сияющие стены, простые и не украшенные ничем, кроме собственного блеска. Незачем было объяснять, что это и есть дом бога — Аполлиона-Солнца.

Странное дело, мы направлялись вовсе не к этому сверкающему чуду. Узкие улицы были забиты народом, меня разглядывали чужие глаза. И вдруг, совершенно неожиданно, мои конвоиры куда-то подевались.

Крепкие руки стражников не держали больше моих локтей. Улицы заполняла безликая толпа, и я оказался в ситуации, позволяющей бежать, если бы мне захотелось. Но тут мне вспомнился разговор, подслушанный, когда ко мне возвращалось сознание, поэтому я остановился и начал размышлять. Мне уже надоела роль пешки в руках всех этих неизвестных сил. Пленившие меня люди считали, что я настоящий Язон, они думали, я знаю, куда бежать. Но я не знал.

«Дьявол меня побери, если я облегчу им работу! — со злостью сказал я сам себе. — Теперь их очередь, пусть делают первый ход, ведь я даже не знаю правил этой игры! Они хотят, чтобы я сбежал, так посмотрим, что будет, если я не побегу. Мне непременно нужно поговорить с этим верховным жрецом. Подождем и увидим».

Итак, я стоял неподвижно, а вокруг меня бурлила толпа. Прохожие с интересом поглядывали на мою странную одежду. Вскоре я заметил голову в шлеме, выглядывающую из-за угла соседнего здания. Изнемогая от смеха, поскольку игра эта имела и комическую сторону, я перешел улицу, направляясь к стражнику. За ним стоял и второй солдат.

— Идем дальше, — сказал я равнодушным голосом. — Я хочу поговорить с этим… Фронтисом, верно? Сам поведешь, или мне тебя тащить?

Мужчина, набычившись, смотрел на меня, потом лицо его скривилось в вымученной улыбке. Он пожал плечами и указал на видневшиеся недалеко стены золотого дома Аполлиона. Не говоря ни слова, мы двинулись к нему, протискиваясь сквозь плотную толпу.

Идя вдоль стены, мы поднялись наверх. Огромные ворота, скрипнув, открылись, чтобы нас впустить. Миновав их, мы вступили в коридоры шириной с городские улицы и такие же многолюдные: их заполняли аристократы и жрецы, а также солдаты в доспехах из чистого золота, судя по виду. Никто не обращал на нас ни малейшего внимания, видимо, прибытие Язона в Гелиополис держалось в тайне.

Множество человеческих рас перемешались здесь с высокими греками; нубийцы, восточные люди в тюрбанах, украшенных драгоценностями; невольники в ярких туниках, молодые адепты божества — все возрасты и общественные положения, казалось, были представлены в этих золотых коридорах, начиная от худой и бледной скифской куртизанки и кончая чернобородым персидским воином.

Мы повернули в коридор, который можно было бы назвать переулком, находись эти улицы под открытым небом, и внезапно оказались в потайных помещениях храма. Мои проводники остановились перед зарешеченными дверями, старший из них быстрым движением провел два раза по решетке рукоятью стилета, заставив железо сыграть резкую вибрирующую музыку.

Дверь без скрипа открылась настежь. Сильный толчок в спину швырнул меня вперед, и я едва не упал. Равновесие я восстановил внутри темного помещения, слыша за собой лязг закрывающейся двери. Потом девичий голос прошептал:

— Мой господин благоволит идти со мной. Я посмотрел вниз. Невысокая нубийка с серебряным ошейником невольницы на стройной смуглой шее улыбнулась мне, показав ряд белых зубов на красивом лице цвета красного дерева. Она носила тюрбан и короткую светло-голубую тунику; ноги ее были босы, а у лодыжек висели серебряные бубенчики. Девушка производила впечатление избалованной служанки, кем, несомненно, и была. В улыбке невольницы заметна была легкая дерзость, и это подчеркивало ее красоту. За нею молча стояла еще одна девушка — с золотистой кожей, раскосыми глазами и с невольничьим ошейником на шее.

— Сюда, господин, — прошептала нубийка и пошла в глубь темной комнаты, тихо позванивая бубенчиками. Вторая девушка склонила голову и, когда я повернулся, чтобы тоже идти, двинулась следом за мной.

В комнате было совершенно темно, я не видел ни дверей, ни занавесов, ни стен — ничего, кроме темнотной вуали, похожей на густой туман. Моя маленькая провожатая остановилась перед ней и подняла ко мне голову, поблескивая во мраке зубами и белками глаз.

— Мой господин благоволит подождать верховного жреца Аполлиона в его покоях, — сказала она мне. — Мой господин войдет?

Говоря это, она вытянула вперед руку, украшенную серебряными браслетами и… разогнала темноту.

Это был туман, который, однако, сворачивался от прикосновения невольницы, словно полоса ткани. Нет, не от прикосновения. Для верности я пригляделся получше. Казалось, туман отступал перед рукой девушки, словно жест ее был приказом, заставляющим туман расходиться. Я шагнул вперед, в открывшуюся под рукой нубийки щель в темноте.

По другую сторону горел мягкий свет. Я остановился на пороге.

Комната передо мной тоже имела греческий декор, однако с некоторыми отличиями. Ее окружало кольцо белых колонн, между которыми царила темнота, как в портале, через который я только что прошел. Вверху плавали облака, слегка розоватые, словно тронутые первыми лучами рассвета или заката. Они медленно двигались, а между ними я видел голубой мозаичный потолок, на котором подобно звездам сверкали яркие точки.

Пол был из какого-то зеленого мха и слегка подавался под ногами. На нем стояли лежанки и низкие столы, а также сундуки и ящики, украшенные рельефами сцен из различных мифов, большей частью знакомых мне. В самом центре пола стоял бронзовый тигель, распространявший свежий, ароматный запах.

«Этот жрец Аполлиона вовсю ублажает себя», — подумал я и повернулся, чтобы поискать взглядом молодых невольниц, которые меня привели. Но я был один и даже не смог бы с полной уверенностью сказать, какой из погруженных в темноту промежутков между колоннами пропустил меня.

Внезапно зазвучала музыка. При звуке невидимых струн я внимательно осмотрелся по сторонам и заметил, как темнота расступается и из нее появляется знакомая рогатая голова, скалящая зубы в улыбке.

Смущенно уставившись на него, я заметил, что один желтый глаз медленно закрывается и открывается, насмешливо подмигивая мне. Потом фавн рассмеялся, оглянулся через плечо и крикнул:

— Вот тот человек. По крайней мере тот, кого Цирцея назвала Язоном.

— Хорошо, — откликнулся другой, басовитый голос. — Она-то должна знать. Значит, это — Язон!

Через проход в темноте вошел Панир, а сразу за ним — высокий золотоволосый мужчина, словно перенесенный из какого-то античного мифа. Он выглядел настоящим полубогом — высокий, мощного сложения, с мускулами, перекатывающимися под тонкой золотистой туникой, и голубыми глазами, в которых было что-то беспокоящее. Его оливковую кожу окружало, подобно ореолу, слабое мерцание. Мне показалось, что сам солнечный бог Аполлион предстал передо мною.

— Это Фронтис, — сказал фавн. — Оставляю вас наедине, по крайней мере на время. — Он быстро направился к колоннам — темнота расступилась и поглотила его.

Фронтис медленно подошел к ложу, опустился на него и кивнул мне на соседнее. Пока я усаживался, он внимательно разглядывал меня.

— Ты Язон, — произнес он, цедя слова, — и значит, мы с тобой враги. Во всяком случае, наши боги враждуют. Есть в этом какой-то смысл или нет, не мне решать. Но сейчас в этой комнате нет никаких богов… по крайней мере я надеюсь на это. Так что выпьем. — Он вынул из-за кушетки хрустальный потир, наполненный желтым вином, сделал небольшой глоток и подал мне. Я пил долго и жадно, потом отставил сосуд в сторону и перевел дух.

— Я не говорил, что я Язон, — заметил я. Он пожал плечами.

— Я слишком молод для жреца, — обезоруживающе признался он. — Это чистая случайность, что я так много знаю. Есть вещи, которые мне неизвестны, и это может оказаться выгодным для тебя. Зато Офион… именно он настоящий жрец Аполлиона и представляет для тебя большую опасность. Потому, что верит в богов.

— А ты… нет?

— Ну, разумеется, верю, — ответил он и улыбнулся. — Но не думаю, чтобы это были боги: уж больно они похожи на людей, разве что чуть поумнее нас. Осталось еще вино? Прекрасно… — Он выпил. — А сейчас, Язон, поговорим как разумные люди. Офиона мучают суеверия, и его можно понять. Я прошел обучение, и хотя есть вещи, которых не могу объяснить — например, корабль-призрак, — однако падаю ниц перед Аполлионом только во время службы в храме. Здесь, в этих покоях, мы можем разговаривать свободно и задавать друг другу любые вопросы. Например, почему ты не бежал, когда тебе дали возможность?

— Невежда подобен слепцу, — ответил я. — А слепец не бежит, если подозревает, что может встретить пропасть на пути.

Фронтис внимательно разглядывал меня.

— Корабль-призрак прошел сегодня мимо Гелиополиса, и две наши галеры отправились в погоню, — произнес он. — Одна из них привезла тебя сюда. Существуют всевозможные пророчества, легенды и предупреждения… слишком много всякого! Говорят, что когда вернется Язон, проклятие будет либо снято, либо еще усугубится. Все это таинственно, слишком таинственно. Но если человек вопрошает богов, он рискует получить в ответ молнию, и это наилучшим образом отучает от любопытства. — Фронтис кашлянул и вновь пожал плечами. — Здесь не святой храм и не святилище алтаря… Ты носишь странную одежду. Много поколений прошло со времен первого Язона. Я знаю, что ты — не он. Но кто же ты?

Как я мог ему это объяснить? Я молча смотрел на него, а он улыбнулся и вновь предложил вина.

— Я изучаю и точные науки, и теологию, — сказал он. — Позволь, я попытаюсь угадать. Где-то во времени и пространстве существует иной мир, из которого ты прибыл. Ты из рода Язона и обладаешь его памятью, подобно тому, как душа первой Цирцеи живет в Маске и заявляет о себе, когда новая Цирцея приходит служить богине в храме на Эе.

— Тебе это известно? — опросил я. — В таком случае, ты первый из встреченных мною, являющий хотя бы видимость цивилизованного человека. Мне кажется, что ты прав. Но я по-прежнему остаюсь слепцом. Я даже не знаю, где нахожусь.

— Природа стремится к норме, — сказал он. — Это моя личная теория, и она, пожалуй, верна. Твой мир вполне нормален по его собственным критериям. Назовем его положительным полюсом потока времени. В твоем мире случаются отклонения от нормы, однако они продолжаются недолго. Рождаются мутанты, происходят чудеса, но не часто, и все это быстро проходит. Ибо все это является нормой этого мира — отрицательного полюса потока времени. Если же задаться вопросом, каким образом оба эти мира соединяются между собой, то чтобы на него ответить, нам пришлось бы понять измерения, находящиеся вне нашей досягаемости. Возможно, время вашего мира напоминает извивающуюся реку, тогда как наше идет прямо, словно канал. И порой два эти потока пересекаются. Одно такое пересечение — это я знаю наверняка по нашему времени произошло много поколений назад. А по вашему?

— Язон жил три тысячи лет назад.

— Так же, как и в нашем мире, — продолжал Фронтис. — Три тысячи лет назад оба мира встретились, когда пересеклись потоки времени. У нас существует легенда о походе аргонавтов; похоже, поход этот состоялся в обоих наших мирах, в твоем и моем. Они тогда временно проникали друг в друга. А теперь — внимание. Я сказал, что твой мир — положительная норма. Всегда, когда набирается слишком много отрицательных явлений и потоки времени пересекаются, происходит обмен. Ваши… мутанты переходят в наш мир, так же как наши положительные явления попадают в ваш. Для сохранения равновесия. Понимаешь?

В голове у меня начало проясняться: принцип простого магнита. Положительные заряды собираются на одном полюсе, пока полярность не поменяется. Да, мне казалось, что я понял суть дела. Идея была не проста, но я мог представить себе эти космические качели… с пересадкой каждый раз, когда похожие миры пересекутся в космическом потоке времени.

Фронтис продолжал:

— Боги опасны, но… просто-напросто они обладают не-положительной силой, менее ограниченной в этом мире, чем в твоем, из которого, возможно, происходят. — Он глянул в сторону колонн. — Я слышу, что идет Офион. Его все еще считают верховным жрецом, хотя большую часть его обязанностей исполняю я, ибо Аполлион требует от своих жрецов абсолютной точности. Офион недавно получил рану. Слушай, Язон, который не Язон. Офион будет говорить с тобой. Помни, что он очень долго служил богу и стал суеверен. Поступай, как подскажет тебе твой разум. Я хотел поговорить с тобой первым, ведь скоро мне самому предстоит стать верховным жрецом, а я предпочитаю науку теологии. Офион верит, что огненные молнии решат все его проблемы, у меня же взгляды другие. Мы с тобой разумные люди, поэтому помни, что я тебе сказал.

Он улыбнулся и встал, когда темнота между двумя колоннами разошлась, и в комнату, прихрамывая, вошел какой-то человек.

Гефест-Вулкан! Гефест, сброшенный с Олимпа своим отцом Зевсом и потому охромевший. Этот человек выглядел божественным… и в то же время павшим.

Он, как и Фронтис, лучился золотой, сияющей изысканностью, но в его случае это было сияние красоты, пробивающейся сквозь раскрошенный мрамор, напоминая о прежнем великолепии, разрушенном временем.

Однако не только время наложило отпечаток на облик Офиона. Мне показалось, что основное давление шло изнутри. Если же говорить о внешнем виде, то он мог быть братом Фронтиса, причем братом не только старшим, но и более печальным, даже, пожалуй, боязливым.

6. ЭХО ПРОШЛОГО

Офион остановился в проходе, слегка горбясь, его плечи заметно склонялись вперед. Глаза у него были голубые, как у Фронтиса, но темные, как-вечернее небо, тогда как у Фронтиса напоминали утреннее. В их глубине таилось знание, которым Фронтис, несмотря на всю свою скептическую мудрость, не обладал.

— Ты не мог подождать меня, Фронтис? — ровным голосом спросил он.

— Я избавил тебя от хлопот, — ответил Фронтис. — Тебе не нужно терять время на предварительные расспросы. Язон знает все, что нам нужно.

— Это Язон?

— Так утверждает Панир. — Фронтис махнул рукой в сторону колонн.

Офион обратился ко мне; голос его был бесстрастен, словно он повторял заученный текст.

— Тоща слушай, — сказал он. — Между Аполлионом и богиней тьмы Гекатой идет извечная война. В далеком прошлом Язон украл Золотое Руно, любимое сокровище Аполлиона, и бежал под защиту Гекаты на Эю. Цирцея любила Язона и помогла ему. Потом Язон умер, бежал или пропал, а война продолжалась. Существует пророчество, что Язон вернется вновь и будет словно меч Аполлиона в руке Гекаты. Поэтому… мы хотим сломать этот меч.

Говоря, он внимательно разглядывал меня.

— Есть еще проблема Цирцеи. Она — рука Гекаты, подобно тому, как ты должен был стать ее мечом. Геката будет сильна до тех пор, пока Цирцея не умрет, а Маска не будет разломана. Однако в войне между Гекатой и Аполлионом никогда не должно возникнуть ситуации, когда Аполлиону придется сражаться с богиней мрака на ее собственной территории. Никогда… — Он понизил голос. — Всего один раз Аполлион обратил к земле свой темный лик. Он повелитель затмения, а также владыка солнечного сияния. Но, говорят, однажды он спустился в Гелиополис во время затмения — в тот самый Гелиополис, на руинах которого построили мы новый город.

Вскоре начнется затмение солнца, и ты должен умереть до него. Однако твоя смерть — это еще не все. Язон тоже когда-то умер, а теперь вернулся. Должна погибнуть и рука Гекаты. Маска и Цирцея должны быть уничтожены навсегда, чтобы наступил мир под дланью Аполлиона.

В комнате повисла тишина, которую нарушил Фронтис:

— Ты еще не сказал Язону, что он должен сделать. Офион внезапно задрожал всем телом. Его необыкновенно темные глаза смотрели то на Фронтиса, то на меня. На этот раз молчание прервал я:

— Почему я должен был бежать от ваших солдат? Офион продолжал молчать, зато Фронтис спросил:

— Зачем скрывать это от него? Он далеко не глупец. Может, мы с ним договоримся?

Офион словно язык проглотил, зато молодого жреца явно осенила некая идея.

— Ну что же, Язон, вот ответ на твой вопрос. Мы хотели, чтобы ты бежал, ибо при этом ты мог привести нас к молодой Цирцее. Ты и сейчас можешь это сделать. Если ты поможешь нам, то не умрешь. Правда, Офион?

— Правда… — буркнул жрец. Мне показалось, что на мгновение лицо Фронтиса озарила улыбка.

— Итак, Язон, заключим сделку. Что ни говори, а жизнь лучше, чем смерть. Разве нет?

— Может, да, а может, и нет, — ответил я. — Мне ничего не известно о молодой Цирцее. Почему бы вам не поискать ее на Эе?

— Жрица с Эи — это старая Цирцея, — сказал Фронтис. — Она уже давно не служила богине, и сейчас очень слаба. Понимаешь, когда Цирцея умирает. Маску передают очередной жрице — следующей Цирцее. И вместе с Маской переходит сила Гекаты. Поскольку Цирцея с Эи очень слаба, а столкновение между достойным Аполлионом и богиней мрака неизбежно, богине понадобится сильная рука и новая, молодая жрица. Эта жрица и есть новая Цирцея, очередная наследница Маски. Она была здесь, в Гелиополисе.

— Я слышал об этом. Вы убили ее, — выпалил я.

— Нет, не убили, — ответил Фронтис. — Она бежала. Девушка не могла покинуть город — у нас превосходные стражники на стенах. Таким образом, поскольку сеть предназначения слагается в определенный узор и поскольку вернулся Язон, мы должны найти молодую Цирцею и убить ее. Если она выживет и наденет Маску, то с ее и с твоей помощью Геката сможет вести войну с Аполлионом, а момент затмения слишком близок, чтобы сидеть сложа руки. Лучше бы тебе договориться с нами, Язон. Кто может сражаться с богами? Он старался убедить меня, но его голос выдавал лицемерие. Все время он украдкой посматривал на дремлющего Офиона.

— Я не могу привести вас к этой вашей Цирцее. Если уж вы не знаете, где она, то откуда знать мне.

Фронтис внимательно посмотрел на меня и усмехнулся.

— Есть некто, и он знает наверняка, — сказал он. — В таком храме, как наш, сплетня бежит быстрее крылатого Гермеса. Я уверен, что известие о прибытии Язона уже передается из уст в уста. Достаточно просто подождать. Рано или поздно — скорее, рано, насколько я знаю Гелиополис, — ты получишь сообщение о том, что нужно делать. И куда идти. Вот тогда… — Он умолк и многозначительно поднял брови.

Я ничего не ответил, и Фронтис продолжал:

— Тогда ты придешь ко мне. Или дашь знать. Ты поселишься здесь, в храме, где-нибудь на краю, чтобы посланцы могли легко добраться до тебя. Очень приятное жилище, друг мой. Ты не будешь страдать от одиночества — у нас есть талантливые невольницы, которые…

— Которые превосходно шпионят, — закончил я. — Ну ладно, допустим, я согласен. Допустим, я найду для тебя эту девушку. Что тогда?

Голубые глаза жреца недоуменно взглянули на меня, но я отчетливо прочел в них ответ — острый кинжал или стрела в спину. Одно можно было сказать наверняка: он был гораздо ближе к моей цивилизации, чем кто-либо другой в этом чужом мире.

Однако сказал он только:

— Награда, которую стоит заслужить, если ты имел в виду именно это. Чего ты хочешь больше всего, Язон?

— Правды! — воскликнул я с внезапной злостью. — Меня тошнит от всех этих уверток и полуправд, от лжи, которой ты меня кормишь, с такой легкостью обещая награду. Я знаю, какая награда меня ждет!

Фронтис рассмеялся.

— Да, Язон всегда умел торговаться. Хорошо, раз уж правда настолько… Признаться, убить тебя легче всего было бы, когда молодая Цирцея попадет в наши руки. Разумеется, я сразу подумал об этом. Но ты сообразительнее других, и я, чтобы избавить тебя от сомнений, пожалуй, должен дать клятву, которую не посмею нарушить. Итак, чего ты требуешь от нас, кроме правды?

Я на секунду прищурился, испытывая неодолимое желание выбраться из этой западни. Стать свободным, вернуться к собственной жизни, избавиться от хаотических воспоминаний, всплывших в моем разуме после слишком глубокого психического зондирования. Вот чего я хотел больше всего избавиться от воспоминаний Язона!

Об этом я и сказал им.

— И тогда, если смогу, — добавил я, — я найду для вас эту девушку, пусть даже мне придется разрушить город голыми руками. Ты сможешь освободить мой разум?

Фронтис поджал губы и пристально глянул на меня, прищурив глаза. Потом медленно кивнул, и мне показалось, что в его мозгу рождаются и другие идеи — изощренные и коварные.

— Да, если ты об этом просишь, — ответил он. — Клянусь алтарем самого Аполлиона, и да затопчет меня Агнец огненными копытами, если я тебя обману. Как только ты освободишься от Язона, исчезнет повод плохо относиться к тебе. Ты станешь безопасен для нас. Клянусь, ты получишь свободу, когда представишь нам девушку.

Офион проснулся и вопросительно посмотрел на нас. Я заметил, что они с Фронтисом понимающе переглянулись. Офион не знал о том, что я не Язон, но разве Фронтис не скажет ему об этом?

Впрочем, меня это мало заботило. Я глубоко вздохнул. Возможно, я поступил плохо, давая такое обещание, ведь девушка не сделала мне ничего дурного. И все же я не чувствовал себя ничем обязанным ни ей, ни Гекате, ни кому-либо еще в этом чуждом мире. Меня затащили сюда помимо моей воли, швырнули головой вперед в свару, причиной которой был вовсе не я, швыряли во все стороны как камень между воюющими людьми и воюющими богами. Я был Джеем Сивардом, свободным человеком, а не пешкой, которую шевелит всяк, кому не лень.

— Итак, я найду ее и доставлю вашим людям, — сказал я. — Не буду клясться никакими богами, поскольку это не принято в моей стране. Но мое слово у вас есть, можете на него положиться.

Фронтис кивнул и встал.

— Я верю тебе, — сказал он. — Я могу определить, когда человек говорит правду. Выполни свое обещание, и я выполню свое. Мне нужно посоветоваться по этому вопросу с оракулом Аполлиона, а когда я вернусь, мы обговорим детали. Ты подождешь меня?

Я кивнул. Он поклонился на прощание и повернулся в том направлении, откуда пришел. Офион заколебался на секунду, угрюмо глядя на меня. Он уже набрал воздуха в легкие, словно желая заговорить, однако запер во рту невысказанные слова и поспешил за Фронтисом, который придержал для него завесу тьмы.

Когда черный туман сомкнулся за ними, музыка стихла. Я прилег на ложе и стал смотреть на темноту между колоннами, гадая, что же мне теперь делать. Возможных вариантов было не так уж и много. Под потолком комнаты медленно клубились розовые облака, бесформенные и хаотические, как мои мысли.

Мог ли я верить Фронтису? Когда он клялся помочь мне, в глазах его таилась фальшь, и могло оказаться, что вместо освобождения я получу нечто совершенно иное. А эта девушка, молодая Цирцея… Я чувствовал угрызения совести, когда думал о ней. Я не был Язоном и не имел перед ней — в Маске или без — никаких обязательств. И все-таки…

«Язон… Язон из Иолка… любимый, ты слышишь меня?» Слова эти были настолько отчетливы, словно прозвучали в комнате, хотя я и знал, что это не так. Это лишь эхо звучало в населенных призраками уголках моего мозга. Я вновь задрожал, облился холодным потом и… стал Язоном.

Я ясно видел знакомое зеленоглазое лицо Маски-Волшебницы, склоняющейся над пламенем Гекаты. Я хорошо знал это лицо, я любил его когда-то, а сейчас видел ненависть и беззащитность в бледных чертах, вырезанных из живого алебастра. Любовь и ненависть, перемешанные между собой? Почему? Зачем? Даже я не знал, а ведь я был Язоном, сыном Эзона, любовником множества женщин, хотя среди них не было Цирцеи, и господином утраченного «Арго». Сердце мое сжалось, когда я подумал о корабле. «Арго», мой резвый и прекрасный «Арго»!

«Язон, вернись ко мне, — звал далекий голос в моем мозгу. — Язон, любимый, ты не можешь предать меня».

Теперь я видел это чудесное бледное лицо очень четко и рядом со своим. Приоткрытые пурпурные губы, нечеловечески гладкие шеки, лоб, лучащиеся невероятной красотой; глаза, горящие зеленым огнем. Я хорошо помнил его.

«Язон, клятвопреступник и вор, моя мать Геката властвует надо мной, и я тебя ненавижу! И все же, Язон, посмотри на меня. Кто ты, Язон? Когда тебя охватывает безумие, и другой человек смотрит из твоих глаз… Язон, кто этот человек?»

Кто же еще, если не я, Язон из Иолка?

«Цирцея, Волшебница, прелестная и любимая, почему ты не признаешь меня? Почему требуешь ответа, которого я не могу дать? Забудь о своих видениях и больше не прогоняй меня. Здесь нет никого, кроме Язона, а он жаждет тебя».

«Язон, кто тот человек, которого я вижу в минуту твоего безумия, когда ты перестаешь быть собой?»

Я вновь почувствовал ярость, хватающее за горло бешенство, с помощью которого хотела оттолкнуть неотразимого аргонавта единственная женщина, которую я жаждал, потому что она никогда не обнимала меня, как другие женщины, а только отталкивала и раз за разом выкрикивала свой вопрос, на который я не знал ответа. Не было еще на свете такой женщины, живой или мертвой, которой я бы не оттолкнул, чтобы бежать за своим кораблем, своим «Арго», моей прекрасной галерой. Но Цирцея, которая меня не хотела, должна научиться не отталкивать Язона из Иолка!

Безумие? О каком таком безумии она говорила? Откуда знала о призраке, который время от времени скользил по помутившемуся разуму героя Язона, о минутах, когда мозг раздувался в голове и воспоминания иного человека путались с моими собственными?

Щелк! Моя память разлетелась с грохотом, похожим на удар грома. Боль затанцевала в моей голове, на секунду заставив тело задрожать, и я понял.

Я был Язоном и был Джеем Сивардом! Я был обоими этими мужчинами одновременно! Одно страшное мгновение смотрел я сквозь мысли умершего три тысячи лет назад Язона, сквозь тень его безумия, сквозь трещину во времени.

И видел, как в зеркале, свое собственное лицо!

Потом трещина закрылась, воспоминание затерлось. Язон исчез, оставив меня наполовину опустошенным и удрученным слабостью моего разума. Но теперь я знал больше, и]Мне стало легче.

Значит, Язона, как и меня, мучили тайны раздвоенного сознания. В его голове, как и в моей, перемешались двойные воспоминания, но я не знал, как и почему. Возможно, мне никогда не суждено было узнать это. Одни из сотен поколений, лишь двое из всех бесчисленных разделявших нас жизней, мы занимали одно звено цепи памяти. Он этого не понимал, да и как мог понять? Мысли из моей далекой эпохи должны были казаться чистейшим безумием. Мне имена Язона и Цирцеи хоть что-то говорили. Но он… Ничего удивительного, что он впал в бешенство и ужас, когда обнаружил непрошеные воспоминания.

А Цирцея знала. Цирцея с ее волшебной властью над разумом… возможно, она одна понимала путаницу в тайниках души мужчины, который ее желал, но которого она ненавидела, и не без причины. Но мужчину, который несколько раз смотрел на нее глазами другого, она не имела причин ненавидеть. К нему она вообще не испытывала никаких чувств!

Я вспомнил слова Панира: «Что-то странное произошло между вами. Почему она воспылала к тебе таким чувством? Почему потом возненавидела так же горячо, как до этого любила?»

Возможно ли, чтобы чародейка, жившая три тысячи лет назад, глядя сквозь глаза Язона, словно сквозь линзы, встретила мои и… Нет! Я никак не мог закончить своей мысли: «… и полюбила меня». Но не было ли это единственным объяснением? Не разрешало ли это проблему, перед которой я оказался в этом мире? По какой еще причине Цирцея звала меня обратно к себе?

Она могла звать только через Язона. Только через свою Маску и жриц Маски.

7. ПРОСЬБА НЕВОЛЬНИЦЫ

Прозвучала негромкая, пискливая мелодия, я пришел в себя и оторопел: я оказался в другом месте. Вместе с Язоном стоял я во дворце Цирцеи, обнимая ее роскошное тело и напрасно пытаясь избежать пристального взгляда волшебницы. Я вновь был в храме Гекаты на Эе и слушал сладкий голос, зовущий меня: «Язон, любимый!»

Однако если мои подозрения были верны, ей нужен был вовсе не Язон. Она не пользовалась никаким иным именем, однако человека, которого она призывала, звали…

Услышав чье-то дыхание, я повернулся и увидел, что темнота между двумя колоннами разошлась, и из щели выглядывает черное лицо девушки с серебряным кольцом на шее. Это была молодая нубийская невольница. Я видел, как бегают ее глаза, осматривая комнату. Потом она проскользнула между колоннами и подбежала ко мне, мягко ступая по меховому ковру.

— Я все слышала, — сказала она. — И слышала твое обещание, господин.

Странное дело, девушка изменилась. В ее голосе уже не было услужливости, а лицо утратило выражение дерзкой невинности. На этот раз я внимательно разглядел ее и увидел мягкие черты, изящный нос и маленькие губы. Это было прекрасное лицо, и трудно было поверить, что оно принадлежит рабыне.

Впрочем, времени на долгие раздумья у меня не было, потому что девушка отпрянула, встали на цыпочки и подняла руку, украшенную серебряными браслетами. А потом закатила мне пощечину.

Звук ее эхом прокатился по темной комнате. Потеряв равновесие, я упал на ложе и сидел, таращась на девушку в полном остолбенении. В эту минуту в голове моей кружилась хаотическая масса мыслей и догадок.

«Это посланница людей Цирцеи, — говорил я себе. — Она услышала, как я даю обещание… С их стороны разумно действовать быстро. Фронтис не ждет вестей от них, пока меня не разместят в храме. Теперь их ход — быстро, пока он ничего не подозревает. Только с какой целью?»

Щека моя горела. Я опустил руку, которой машинально коснулся больного места, и тут разум мой совершенно отказался работать, потому что я увидел ладонь девушки.

Двигаясь как автомат, я вновь коснулся своей щеки и увидел оставшуюся на пальцах темную краску.

Я посмотрел на девушку — она с ужасом вглядывалась в мое лицо Потом повернула ладонь, которой меня ударила, и оба мы уставились на розовую кожу в том месте, где пот со стиснутой ладони размазал черный пигмент.

Глаза девушки вновь встретились с моими и широко раскрылись от страха и растерянности. Я молниеносно схватил нубийку за руку пониже серебряного браслета и потер ее вспотевшую ладонь. Под моими пальцами черная кожа сменила окраску на светло-розовую.

Не выпуская ее запястья, я потер свою щеку, стирая темный краситель, оставшийся после удара. Глаза девушки смотрели на меня, она учащенно дышала, но ничего не говорила.

— И долго ты еще намерена молчать? Она глубоко вздохнула.

— Я… я не знаю, господин, о чем ты. Я просто…

— Ты подслушала мой договор с Фронтисом, — резко бросил я, — и вошла, чтобы отомстить, если получится. Что ты собиралась сделать? Выманить меня отсюда и столкнуть со стены, когда представится случай? — Я сделал паузу, а когда в глазах девушки появилась надежда, что я закончил, неторопливо добавил: — Может, ты собиралась сказать мне, кто ты такая на самом деле?

Она безуспешно пыталась освободить руку.

— Пусти меня, — прошипела она. — Я не знаю, о чем ты говоришь.

Это была рискованная игра. Мне было нечего терять, а выиграть я мог многое, к тому же какой-то инстинкт подсказывал мне, что я прав.

— Ты молодая Цирцея, — сказал я.

Глаза ее лихорадочно искали встречи с моими, в надежде увидеть в них неуверенность. Чем дольше она тянула с возражениями, тем крепче я утверждался в своей догадке.

— Ты не могла избегнуть жертвенного алтаря без помощи кого-то из храма, — продолжал я. — Это ясно. А раз тебя, несмотря на все усилия, не нашли в городе, логично предположить, что тебя там и не было. Ты все время находилась здесь, у них под носом… с тем, кто помогал тебе с самого начала. Лучшее укрытие — это пещера льва, и ты ее нашла. Кто тебе помогал?

Она покачала головой в тюрбане.

— Я не Цирцея! Это неправда! О, пусти меня, пусти меня, господин! — В голосе девушки звучали истерические нотки, и я заметил слезы в уголках ее глаз.

— Осторожнее, девушка! — предостерег я ее. — Помни, что краска мажется, когда намокает.

Она перестала вырываться и удивленно посмотрела на меня.

— Какое это теперь имеет значение? — тихо спросила она с отчаяньем в голосе. — Или ты не собираешься выдавать меня?

Я заколебался. Конечно, обещание обещанием, однако…

— Подойди, — оказал я. — Садись. Нет, сюда! — Я рассмеялся и опустился на ложе, потянув девушку за собой так стремительно, что она упала мне на колени. Это походило на любовные объятия, однако рука моя крепко держала ее запястье. Я знал, что если отпущу девушку, то никогда больше не увижу ее такой, какую мог бы наверняка опознать в будущем. И еще я не был уверен, на какой стороне буду играть дальше.

— Не вырывайся, — сказал я, — ничего с тобой не случится. Теперь мы можем поговорить, не вызывая подозрений, если вернется Фронтис. А разговор у нас будет долгим, моя милая. Как мне звать тебя? Цирцея? Или у тебя есть свое имя?

— Меня зовут… Киан, — ответила она. Девушка лежала в моих объятиях совершенно неподвижно и смотрела снизу вверх серьезными, блестящими глазами цвета лесного ручья под солнцем, обрамленными ресницами, отбрасывавшими на щеки бархатную тень. Я пытался представить ее без темной краски на коже, помня, что говорил о ней Панир.

— Киан? — повторил я. — Хорошо, а теперь расскажи мне свою историю, да побыстрее, пока не вернулся Фронтис. Как тебе удалось избежать жертвенного алтаря? Кто тебе помогал? Есть ли здесь кто-нибудь, кому ты можешь доверять?

— Только не тебе! — крикнула она, и в глазах ее вспыхнули огоньки. Я… я не знаю, кому могла бы довериться. Я слышала, как ты обещал меня выдать и… тут же пришла просить тебя о помощи, несмотря на то, что ты сказал жрецу.

— Ты просишь довольно сильно, — сказал я, растирая щеку.

Она повернулась ко мне боком.

— Ну… оказалось, что я не могу унизиться до просьбы. Вместо того чтобы упасть перед тобой на колени… мысль об этом, сознание того, что ты обещал меня выдать… А, будь что будет! Да, я дала тебе пощечину. Я уже три дня в храме и больше просто не могу. Мне все равно, что будет дальше!

Дрожь потрясла ее гибкое тело, покрашенное в черный цвет. Девушка глубоко дышала, прикусив нижнюю губу.

— Я скажу тебе, потому что вынуждена. Может, услышав мою историю… Но я не буду молить тебя о помощи! Меня освободил один из жрецов.

— Фронтис? — быстро спросил я.

Она отрицательно покачала головой.

— Не знаю. Во время жертвоприношения все жрецы выглядят одинаково. А я была в ужасе.

— Расскажи мне об этом.

— Я лежала на алтаре под золотой тканью и ждала… — Она говорила очень тихо; глаза ее беспокойно бегали, когда она возвращалась мысленно к тем страшным минутам. — Я слышала, как они идут, слышала музыку и пение, а потом кто-то в облачении жреца вышел из-за алтаря и развязал мои путы. Я была слишком ошеломлена, чтобы о чем-то спрашивать. Он прошел вместе со мной через небольшую дверь, а за ней уже ждала какая-то женщина с одеждой невольницы и кувшинчиком чернил. Никто не проронил ни слова. Еще до того как краска на мне высохла, за стеной поднялся шум, когда обнаружили пустой алтарь. Жрец, освободивший меня, исчез. Я думаю… — Она заколебалась. Нет, знаю наверняка, что он пошел привести на мое место другую девушку, невольницу. Они одели ее в мои одежды, и пустили слух, будто я мертва. Но сплетни в городе вроде нашего расходятся быстро.

Мне выделили отдельную комнату в помещении для невольниц. Восемь девушек обслуживают эти покои, где живут лишь самые высшие жрецы. Я услышала, что привели какого-то мужчину с Эи, и тут же прибежала, думая, что это, наверное, человек, проникший в храм, чтобы помочь мне. Но когда я услышала…

Она умолкла и изогнулась в моих объятьях так, что лицо ее оказалось против моего. Глаза ее смотрели необычайно серьезно.

— Скажи мне правду, — попросила она. — Давая обещание, ты собирался его выполнить? Я мог обмануть ее, но не стал.

— Да, — тихо ответил я. — Собирался. — Я прижал девушку к себе, крепко сжимая ее руку. — Я хочу знать еще одно, — сказал я. — Кто я такой?

Она покачала головой, не отводя взгляда от моего лица.

— Не знаю.

— Долго ты подслушивала мой разговор с Фронтисом?

— С того момента, когда вы заключали сделку. Тогда… тогда я потеряла голову. Я так рассчитывала на тебя, верила, что ты спасешь меня. Может, если бы я попросила, а не дала пощечину… — Она заколебалась, но я молчал, и девушка продолжала: — Ну что ж, в городе есть и другие, они, возможно, сумеют мне помочь, если я смогу до них добраться, но на что они способны, я и сама не знаю. А я должна отсюда выбраться, должна! Богиня-мать нуждается во мне, а Цирцея, которая служит ей сейчас, слишком стара, чтобы сражаться.

— А ты? Что ты могла бы сделать, вновь оказавшись там?

— Ты имеешь в виду, на Эе? — опросила она. — Сама по себе я могу немногое. Но с Маской Цирцеи и мощью Гекаты могла бы, наверное, противостоять самому Аполлиону!

Когда она это сказала, мне показалось, что по комнате пронеслось дуновение холодного ветра. Здесь собрались силы, о которых я мог лишь догадываться, даже с помощью воспоминаний Язона. Эта девушка знала гораздо больше меня.

Я задумался над тем, что она сказала, и в голове у меня родилась идея.

— Город хорошо охраняется, правда? — спросил я. Она печально улыбнулась.

— Так хорошо, что самой Гекате приходится хитростью протаскивать сюда своего посланника, чтобы помочь мне. Между богами идет война, и уже по одному этому ты, господин, можешь догадаться, насколько хорошо охраняются стены Гелиополиса.

— А если бы я решил тебе помочь, есть у нас шансы бежать? — спросил я.

Ее хрупкое тело обмякло в моих руках.

— Они настолько малы, что с тем же успехом я могла бы опять лечь на алтарь Аполлиона. Я поступила глупо, ударив тебя. Даже если бы ты вдруг решил мне помочь, то не смог бы. И не сделаешь этого. Ты ведь дал слово.

Да, я дал жрецу слово, и это могло быть ошибкой. Впрочем, особой уверенности у меня не было. Это было очень просто, когда я вспоминал, как меня двигали взадвперед, как пешку на огромной шахматной доске. Но сейчас, когда я держал в объятиях молодую Цирцею и смотрел на густые ресницы, закрывающие ее глаза, похожие на освещенный солнцем лесной ключ, выдать ее Фронтису на жертвенный алтарь казалось совершенно немыслимым.

Однако нужно было делать или то, или другое. Пора было решаться! «Есть ли хоть капля надежды, что нам удастся спастись?» — спрашивал я самого себя. Нет, не было ни одной. Язон, чьи воспоминания хаотически клубились в моей голове, когда я об этом не просил, сейчас, когда мне требовалась его помощь, не мог предложить ничего из своих знаний.

С внезапным отчаянием я подумал:

«Подскажи мне решение, Язон! Помоги мне, если сможешь!» — и открыл свой разум.

Однако Язона не было. Ни следа духа хитрого, изворотливого древнего героя, живущего в моем мозгу. Там были только его воспоминания, похороненные глубоко под толстым слоем множества жизней, накладывающихся одна на другую. Но между этим древним разумом и моим было настолько близкое родство, что я мог черпать его воспоминания, а он мог завершить петлю времени, пользуясь моими воспоминаниями. Было ли это верным решением или нет, я не знал. Я мог только принять его и всей силой разума искать помощи, в которой нуждался как никогда.

Медленно, очень медленно, она пришла. Контуры комнаты вокруг меня размылись, я крепче сжал пальцы на запястье Киан и ждал.

Слово и образ неуверенно пробились к свету и тут же исчезли вновь. Я поспешно углубился за ними. Нечто сияющее, за что Язон боролся и что добыл в далеком прошлом. Нечто, чью тайну Язон мог бы мне раскрыть, если бы я рылся в его воспоминаниях достаточно долго.

Золотое… сияющее… висящее на необычайном дереве в неизвестном, опасном месте…

— Руно! — услышал я собственный голос. — Золотое Руно!

Из оцепенения меня вырвал рывок. Послышалось сопение и топот босых ног по полу. Я удивленно уставился на Киан, секунду назад мою пленницу, а сейчас стоящую в нескольких метрах от меня и смотрящую на меня злыми, широко раскрытыми глазами.

— Язон! — тихо сказала она. Зубы ее резко выделялись на темном лице, искривленном удивлением и презрением. — Ты Язон! Кто, кроме него, выбрал бы такое неподходящее время, чтобы ответить на зов!

Я с трудом поднялся, чувствуя на теле холодный пот воспоминания; разум мой еще не пришел в себя после того, как успокоилась память Язона. Успокоилась? Не совсем. В моем мозгу остался гнев, чтобы ответить на гнев Киан. Наверное, именно Язон беззвучно крикнул внутри меня:

«Хватай ее, глупец! Не дай ей убежать!»

Видимо, она прочла мои мысли, потому что отскочила, когда я попытался приблизиться к ней, широко разведя руки.

— Подожди, — сказал я. — Надежда есть. Пожалуй, я нашел способ.

Она язвительно рассмеялась.

— Верить Язону? Медея однажды поверила ему, Кревза тоже, а еще царица Гипсипила и многие другие. Но только не Киан!

На языке у меня вертелись нежные слова, успокаивающие аргументы, сладкие, как мед, фразы. Но едва я открыл рот, чтобы произнести их, воздух вокруг нас задрожал в такт музыке невидимой арфы, и я увидел, что темнота между колоннами открывается, как щель в двери.

— Киан? — произнес голос Фронтиса. — Кто здесь говорит о Киан?

Высокий и золотистый вошел он сквозь темноту в комнату. За ним вошли и другие жрецы, с любопытством выглядывающие из-за его плеча. Киан взглянула на входящих, потом вновь повернулась в мою сторону. Ее глаза умоляюще смотрели с темного лица.

Мне показалось, что мозг мой выворачивается, ввергая теснившиеся в нем мысли в полный хаос, освещаемый молниями заговора и контрзаговора. Фронтис вопросительно смотрел на меня.

— Вот Киан, — услышал я собственный спокойный голос. — Она в обличье рабыни. Хватайте ее быстрее!

8. ГОВОРИТ ГЕКАТА

Молча шел я за Фронтисом по золотому коридору. В голове у меня по-прежнему все бурлило, но важнейшей из тех, что владели мною теперь, была мысль о близком конце — максимум через час. Но Фронтис поклялся мне, и сейчас я шел за ним в комнату, где должна была начаться церемония освобождения моего разума от разума Язона.

Я все еще отчасти оставался Язоном и по-прежнему чувствовал фонтаны простых, гладких фраз, предлагающих оправдания для совести Джея Сиварда. Я ненавидел этот расчетливый, лицемерный разум, вторгшийся в мой собственный. И все же все ли аргументы, которые он мне предлагал, были фальшивыми? Кто их приводил — Джей Сивард или Язон Изменник?

«А что мне было делать? — спрашивал я самого себя. — Мы находились в безнадежной ситуации и оба понимали это. Не было и речи о бегстве, а от него зависела судьба Гекаты. Вопрос, собирался ли я стать на ее сторону, уже не имел значения. А может, имел? Геката была хозяйкой тьмы, одним из божеств подземного мира, королевой заклятий и черной магии. Аполлион же бог солнца, яркий свет дня, антипод колдовства и мрака ночи. Нельзя судить богов по этим чертам — это просто легенда и она может не иметь никакого значения. Но как же мне тогда их оценивать?

Ну ладно, все это не в счет. В данной ситуации я мог сделать только одно, а именно: ударить в обе стороны. Я завоевал доверие Фронтиса, и это имеет значение, потому что он, похоже, близок к полной власти здесь. Сейчас он будет работать со мной. Однако я сделал и нечто большее, потому что некто могущественный в Гелиополисе выпустил Киан.

Делая это кто-то соткал сеть интриги, я же своим поступком нарушил равновесие этой сети. А любое нарушение равновесия сейчас выгодно, ибо может означать для нас спасение, и не должно представлять опасности большей, чем та, в которой мы уже находились. Если планы неизвестного жреца будут перечеркнуты, это к чему-то приведет, а поскольку я пользуюсь теперь доверием Фронтиса, возможно, мне удастся переждать и обратить это себе на пользу».

Но Язон ли рассуждал так гладко? Я не мог забыть выражения глаз Киан, когда ее выводили. Многие женщины — я это знал — смотрели на Язона подобным взглядом, когда он предавал их. Но для Джея Сиварда это было внове. Но если бы я бросился ей на помощь, все, что Джей — или, может, Язон — швырнул в отчаянии на весы, было бы потеряно. Нет, лучше позволить ей уйти со жрецами… даже на алтарь, если нужно, пока дозреют планы Язона.

Мы остановились перец дверью, украшенной символом солнца. Фронтис настежь открыл ее и кивнул мне, чтобы я вошел; сам он молча последовал за мной. Комната внутри имела форму звезды. Пять углов отсекали золотые занавесы, и когда я входил, какой-то высокий мужчина как раз опускал последний. Он повернулся ко мне, и я увидел морщинистое лицо Офиона, верховного жреца. Хромая, подошел он и заглянул мне в глаза.

— Потомок Язона, — тихо произнес он, — ты предстаешь пред ликом Аполлиона. Помещение за этой комнатой является частью величайшей его святыни. Ты будешь смотреть в Око Аполлиона, и воспоминания, ненавистные тебе, покинут твой разум.

Он заколебался, слегка нахмурившись, но прежде чем успел заговорить снова, Фронтис скользнул мимо него и коснулся выступа на противоположной стене. Угол звездчатой комнаты раскрылся, и я заглянул в бесконечность отражающих друг друга серебристых стен. Ладонь Фронтиса, лежавшая на моем плече, подтолкнула меня вперед, и я, полуослепший, пошел.

— Офион поведет тебя дальше, оставаясь снаружи, — послышался сзади голос Фронтиса. — Он будет служить, как верховный жрец, ибо формально я еще послушник. Но я буду стоять рядом, чтобы учиться. Ты готов, сын Язона?

Я не был готов. Парадоксально, но сейчас, когда наступил этот момент, я почувствовал странное нежелание избавляться от воспоминаний, которые были для меня пыткой, когда бы они ни появлялись. Что ни говори, они обещали мне знания и силу, которые могли неожиданно понадобиться мне, прежде чем я покину Гелиополис… если вообще покину его живым.

Однако Фронтис не ждал ответа. По комнате пронеслось легкое дуновение, и когда я запоздало повернулся, жрецов уже не было. Сверкающие стены вернулись на свои места, и вход закрылся. Я оглядел комнату.

Она была невелика, однако в ней чувствовались силы, которые напряженно пульсировали между стенами, затаившиеся неведомые силы, которые в любой момент могли пробудиться к жизни. Мне казалось, что здесь сосредоточено больше энергии, чем во всем Гелиополисе снаружи.

От полированного потолка шел приглушенный свет, образуя зыбкую материю, сотканную из пересекающихся лучей, призрачную и искрящуюся. Пол понижался к небольшому углублению посередине, где лежала матовая полусфера диаметром метра в полтора, похожая на фонтанчик опалесцирующей воды. Стены были зеркально-серебристые.

Я ждал, с бьющимся сердцем. Сверху вниз падали потоки приглушенного света, образуя световые колоннады. Через какое-то время мне показалось, что они стали ярче. Матовая полусфера начала испускать холодный свет, и к сиянию, лившемуся с потолка, добавился золотистый оттенок. По-прежнему было тихо. Око Аполлиона стало матовым, световые колонны тоже.

Свет ослабел и вновь стал сильнее. На этот раз сияние золота в нем стало отчетливее. Око потускнело, вспыхнуло и снова потускнело. Изменения происходили все быстрее, в зеркальных стенах отражались каскады золотых вспышек. Я заметил свою собственную фигуру, то появлявшуюся, то вновь исчезавшую, в такт снопам падающих сверху солнечных лучей.

Они засверкали как молнии, и внезапно комната превратилась в ослепительную золотую плоскость, такую яркую, что я не мог смотреть. Подняв руку, я прикрыл ладонью глаза. Но и под веками, как кипящие облака, клубились цветовые пятна. И вдруг эти облака разошлись, и какое-то лицо заглянуло сквозь них в бездны моего мозга.

Мне казалось, что каждая клеточка моего организма инстинктивно бежит от этого взгляда. Я чувствовал страшный холод, закрадывающийся во все мышцы и нервы, словно тело мое внезапно замерзло при виде красоты этого Лица… Лица Аполлиона.

Я смотрел на бога.

Многие легенды, сохранившиеся до наших времен и нашего мира, воспевали красоту Аполлиона. Но то была совсем не человеческая красота. Его лицо имело все черты, характерные для лица человека, но его красота превосходила любую человеческую красоту в такой же степени, как сияние солнца превосходит пламя свечи. Ни в одном языке мира нет слов, которыми можно было бы описать его вид… или то, как это божественное величие пренебрегало глазом, который в него всматривался.

Он отнесся ко мне равнодушно, сохраняя дистанцию, отделявшую богов от дел этого мира. Я был не более чем крохотной морщинкой на глади божественных помыслов, непонятных для любого разума, кроме его собственного. И я отчетливо сознавал бесконечность всевозможных золотых сооружений, невероятно высоко уходящих в золотое небо. Мир бога!

Бога?

Мне вспомнился циничный скептицизм Фронтиса. Офион верил в божества, но верил ли в них Фронтис? Могла ли эта жуткая красота быть все-таки просто человеческой? Или более чем человеческой, но менее чем божественной?

Все эти мысли пронеслись в моей голове за долю секунды, за время, пока Лицо с холодным равнодушием смотрело на меня сквозь тщетный заслон моих сомкнутых век. Я вновь открыл глаза. Всю комнату заливало сияние, и это был не просто свет. Потоки энергии самого Солнца, казалось, протекали сквозь тело и мозг. Мощь самого…

Я не мог подобрать слово. Во время этого огненного омовения с. моего разума одна за другой срывались завесы, и за ними находилось нечто, сиявшее ярче Ока солнечного бога. Наконец сгорел последний покров, и не осталось ничего…

Мы стояли на холме втроем — Цирцея, Язон и высокая, удивительно мрачная фигура за нашей спиной. Лица наши были обращены к далекому зареву, а меня, словно вино бокал, наполнял страх. Я знал, что за существо стоит позади. Это была богиня. Люди называли ее Гекатой.

За многие недели, проведенные на Эе, Язон узнал правду, таившуюся за алтарями, погруженными в облака.

Цирцея — жрица Гекаты.

Богиня тьмы собственной персоной — в полном вооружении.

И я, Язон, сын Эзона, в доспехах из того, что называли Золотым Руном.

Мы стояли втроем, ожидая начала сражения — ожидая Аполлиона…

Это происходило в далеком прошлом — три тысячи лет назад. Активная часть моего разума задержалась на этом забытом прощлом, заливавшем меня волнами воспоминаний. Воспоминаний Язона. Каждый их покров, как мне казалось, на мгновение оживал и улетал навсегда.

«Арго», рассекающий пурпурные волны эгейских водтемные рощи Эи… лица множества женщин.

«Арго», мой резвый и прекрасный «Арго»!

Чем были для меня женщины? Чем была Цирцея или сама Геката, а также гигантская битва между народом, называемым богами? Правда, я поклялся… Впрочем, Язон и прежде нарушал, свои клятвы.

Три недели назад мы прибыли на Эю, в белый храм, к прелестной чародейке, жившей там среди своих полулюдей-полуживотных.

Мы с Медеей путешествовали по суше, чтобы очиститься от пролитой крови и дождаться появления «Арго». К сожалению, в тот год были бури, и «Арго» не появился. И пока мы ждали на том странном острове, где Цирцея наводила свои чары, дни и ночи проходили, как в тумане.

Было что-то особенное в самом воздухе острова, словно Эя свисала с края занавеса, закрывающего иной мир.

И в эти летние вечера мысли Язона постепенно покинули Медею — ведь та была уже познанным сокровищем — и сосредоточились на Цирцее, Волшебнице. Я с самого начала знал, что во мне ей нужен был не я, а другой мужчина.

Дело в том, что у меня был двойной разум. Может, я уже родился таким, а может получил его во время обучения у кентавра Хирона. Но временами другой мужчина смотрел из глаз Язона и говорил его языком. Это бывало редко, но на Эе случалось чаще, чем я бы того хотел, и когда безумие укоренялось в моем разуме, Цирцея не отставала от меня, вглядываясь своими сверкающе-зелеными глазами в мои.

Мои? Нет, того другого мужчины. Он был тем безымянным духом, который вместе со мной использовал разум Язона. И в этих зеленых глазах стало появляться иное выражение. Я достаточно часто видел такие взгляды женщин и сразу понял, что они означают. Что ж, для Язона не было новостью, что женщина должна его любить. Но, несмотря на привычное самодовольство, меня что-то мучило. Чего-то я здесь не понимал.

Прошли недели, прежде чем появился «Арго». Но еще до этого события Цирцея рассказала мне о Гекате, и сама Геката сошла со своего алтаря…

Холодным летним вечером мы вместе пили вино — Цирцея и я. Вдруг она сказала:

— Язон, у меня для тебя весть от богини. Я задумался над этим. Вино шумело в моей голове, мне было интересно, не приглядывалась ли ко мне сама богиня и не сочла ли она меня достаточно хорошим для себя. Может именно это таилось в перемене, которую я ощущал? Легенды говорили, что в прошлом богини часто снисходили до смертных. Цирцея вдруг произнесла:

— Иди за мной.

Я встал и пошел за нею в приятном ожидании… Богиня говорила со мной устами Цирцеи, и мне не понравилось то, что она сказала. Это напоминало сонное видение, и, пожалуй, я не во все поверил. Есть вещи слишком необычайные, даже если их сообщает богиня.

— Два человеческих существа сосуществуют в твоем теле, Язон, но одно из них не познает жизни в течение еще трех тысяч лет. Он понял бы истину моих слов куда лучше тебя: ведь ты все еще наполовину дикарь. Для этого существа Эллада будет лишь воспоминанием, новые народы овладеют его миром. Тот Язон и есть мужчина, в которого так неосмотрительно влюбилась Цирцея. Что ж, я не властна над любовью, но Цирцее следовало бы родиться на три тысячи лет позже.

Я испугался, однако подумал, что тот, второй во мне, слушает внимательно. Я думал, что понимаю.

— Язон, два мира пересекаются в эту минуту. Один из них твой, а второй принадлежит мне. В нем живут те, кого ты знаешь как богов и богинь, однако мы не божества. 'Силы природы создали нас, и мы в конечном счете лишь мутанты.

Она говорила не столько со мной, сколько с другим Язоном — человеком, еще не родившимся, который слушал с помощью моего разума… с мужчиной, которого полюбила Цирцея. «Ладно, может, мне удастся использовать его», подумал я, и различные планы начали возникать в моем мозгу.

— Оба эти мира взаимопроникают сейчас и здесь, и можно переноситься из одного в другой там, где завеса тоньше. В таких местах — например, на Эе — возводятся святилища с вратами, открывающимися на обе стороны. У храма Аполлиона в Гелиополисе тоже есть такие врата. Мы с Аполлионом смертельные враги. Он обладает силами, которые кажутся тебе сверх естественными, однако он не бог. Эти силы вполне естественны, но Аполлион владеет науками, которых ты еще не познал. Тебе они могут казаться магическими, как мои — колдовскими. Однако и я не богиня, хотя мои силы в некотором смысле выходят за пространство и время.

Мы с Аполлионом родились очень давно, и вам ведомы легенды о нашей жизни. Теперь похожие миры соединяются друг с другом, и мы можем перебираться из одного в другой, пока потоки времени снова не разойдутся. Тогда мы окажемся за пределами ваших знаний и, быть может, иные боги или существа, подобные богам, займут наше место среди людей. Но мы сами боремся с нашей судьбой в этом другом мире, недоступном человеку.

Она умолкла, а затем заговорила вновь, гораздо энергичнее.

— Мне нужна помощь человека из твоего мира. Этот человек, вооруженный так, как я смогла бы его вооружить, мог бы получить от меня великолепную награду. Я могла бы изменить твою судьбу, которая сейчас выглядит не очень-то хорошо. Думаю, что именно судьба привела тебя ко мне в этот час, поскольку ты знаешь, какое оружие я имею в виду.

Золотое Руно, Язон. Золотое Руно — вот оружие против Аполлиона. Оно было создано другим, можно сказать… богом, которого Аполлион убил. Вы зовете его Гефестом. Человек, который наденет на себя Руно, сможет выступить даже против всемогущего Аполлиона.

Владея сверхчувственными силами, мы с Аполлионом не можем сойтись в бою, как обычные воины. Только в особых и редких случаях можем мы встречаться с ним. Урочное время пришло, и ты нужен мне, чтобы в доспехах из Руна сыграть роль меча против моего извечного врага. Ты поможешь мне, Язон?

Я ничего не ответил, обдумывая своим двойным разумом то, что услышал. Что касается Золотого Руна, то я не был глупцом и знал, что это нечто большее, чем обычная шерсть барана. Я уже держал его в своих руках и чувствовал силу, дрожавшую между его сверкающими складками. Я забрал его со святого дерева в Колхиде, где оно висело, охраняемое Пифоном, которого легенда называла вечно бодрствующим драконом. Мне-то было хорошо известно, сколько правды было в этом рассказе, а сколько лжи.

— А что с Цирцеей, богиня? — дерзко спросил я. Она ответила мне устами ее самой:

— Она убедила себя, что любит мужчину, которого видит за тобой. Я обещала помочь вам обоим. Если ты поклянешься поддержать меня в моей борьбе, тогда Цирцея и Язон с двойным разумом разделят свою любовь…

Странно и удивительно было слушать, как собственный голос Цирцеи вплетается в слова богини, когда та говорит ее устами.

— Но ведь я не бессмертна, о мать! Я состарюсь и умру до того, как новый Язон, тот, которого я люблю, народится на Земле!

Богиня ответила на это уже собственным голосом.

— Успокойся, дочь! Успокойся! Для тебя будет сделана Маска, убежище для души Цирцеи. Каждая жрица, которая будет служить мне, наденет ее у моего алтаря, и ты будешь оживать в каждой из них, пока Язон не прибудет вновь.

Вот так мы с Цирцеей дали клятву у алтаря Гекаты. Разум Язона был неспокоен, соизмеряя обещанную награду и ее цену. Однако выбора у него не было. Когда богиня приказывает, смертные не смеют отказать, если ценят свое будущее. Мы дали клятву. А потом Геката обучила меня пользоваться доспехами, сделанными богом и только для богов. Довольно часто душа моя уходила в пятки, когда передо мной мелькали за алтарем Гекаты образы мира, где живут боги, гораздо более могущественные, чем думают люди.

Я видел упряжки демонов, скованных цепями титанов, жутко рычащих в железных тюрьмах, видел огни Олимпа, прорывающиеся из-за стен гигантских лесов.

— Машины, Язон, все это машины. Творения иного мира, иной науки, иной расы, но вовсе не богов!

Я не входил в тот мир, а смотрел на него сквозь необычайные окна, открытые для меня Цирцеей. Мое второе «я» видело там вещи, которых я не понимал.

Я не забыл об «Арго», но он не прибыл, и потому я ждал и работал, изучая свойства Руна и содрогаясь при мысли о минуте, когда вынужден буду им воспользоваться.

9. ИЗЛУЧЕНИЕ СМЕРТИ

Одетый в Золотое Руно, я, первый Язон, отправился на встречу с Аполлионом.

На Эе, над голубизной залива высится голая гора. Там, где завеса между этим миром и миром богов самая тонкая, к нам явилась Геката в одежде из тени. Я видел ее, как в тумане. Она была неописуема, но не вызывала у меня такого отвращения, как Аполлион. Эти два существа резко отличались друг от друга.

Цирцея стояла рядом со мной, а я нес на себе Руно. Воздух перед нами образовал ослепительный круг, в центре которого постепенно формировалось Лицо.

Слабым голосом начал я предписанный ритуал, который должен был активировать Руно. Я знал, что должен сделать, но не был уверен, смогу ли. Страх поражал меня слепотой и тошнотой, а это страшное Лицо подбиралось все ближе, и все мое тело корчилось от омерзения.

Механически делал я то, чему меня научили, но перед глазами моими висела туча, и мой мозг не был моим. А потом сквозь разрыв в этой туче я увидел внизу единственное, что любил настоящей, бескорыстной любовью, «Арго», мою любимую галеру!

«Арго»! Увидев его, я понял вдруг, что мне безразличны и Геката, и Цирцея, и все боги Олимпа. Что я здесь делаю, больной от страха, сражающийся в чужой битве, когда мой «Арго» стоит у берега, ожидая меня?

Я сорвал с себя Золотое Руно, повернулся и побежал. Зигзаги молний и громыхание грома сопровождали меня, но я не обращал на них внимания. Только когда мощный голос загремел с высоты, я на мгновение остановился.

— Беги, трус, спасай свою жизнь! — кричала мне богиня. — Но нет для тебя спасения, как бы далеко ты ни убежал. Живой или мертвый ты по-прежнему будешь связан своей клятвой, и однажды ты вернешься. Однажды, в далеком будущем, ты вновь будешь ходить по Земле и откликнешься на мой зов. Есть клятвы, которые нельзя нарушить. Цирцея будет ждать, пока ты вернешься, и я тоже буду ждать.

Иди, Язон, иди к своей погибели, от которой я могла бы тебя спасти. Иди к единственному, которого любишь, и от которого ждешь удара, чтобы он убил тебя. Иди, забери свое царство и пропади вместе с ним!

Я бежал дальше. Возможно, Геката говорила еще, но я ее уже не слышал, ибо теперь на склоне звучал смех, звенящий как золото, явственно слышимый на фоне бури. И при звуке его сердце мое сжалось, а все тело содрогнулось от его красоты и безобразия. Это Аполлион смеялся, видя, как я бегу…

Одна за другой с моего разума слетали пелены воспоминаний. Я купался в ярком свете, но сквозь зловещую гишину все время тек беспокоящий шепот. Голос, который я знал… настойчивый, зовущий…

Я отогнал мысли о нем, позволив воспоминаниям улетать. Свет Аполлиона не был пылающим светом солнца, эн был чистым и холодным, прозрачным, как родниковая вода, и спокойным, как течение Леты.

Очередная завеса разорвалась в клочья. Сквозь нее я увидел дуги козлиных рогов и бегающие желтые глаза.

— Язон, Язон!

Однако для меня все шире раскрывалось спокойствие беспамятства, и я не ответил, Я погружался в сверкаюцую пустоту Ока Аполлиона. Бесконечное спокойствие охватило меня…

— Язон! Проснись или погибнешь!

Эти слова ничего не значили. Правда, они имели значение, только не для меня. Они предвещали несчастье кому-то чужому, кому-то по имени Джей Сивард, который был… мной, Джеем Сивардом, а не Язоном. Не суеверным Язоном, нарушавшим одну клятву за другой, а Джеем Сивардом, предавшим только Киан.

Я услышал собственный голос, зовущий словно издалека:

— Панир, Панир, помоги мне!

— Не могу! — ответил откуда-то бесцветный голос фавна. — Ты сам должен прийти ко мне.

Я был ослеплен светом, но мог двигаться… и должен — был вырваться сам. С трудом просыпаясь от кошмара, я заставил свои мышцы трудиться. Я чувствовал, что двигаюсь… и шел!

Ладони мои касались поверхности настолько гладкой, что я не был уверен, реальна ли она была. Они скользили по ней, снова касались…

— Толкни дверь! — кричал Панир из глубины сонного помрачения. Сильно толкни, Язон, ты стоишь у двери! Открой ее! Быстрее!

Гладкая поверхность подалась под моими пальцами, а потом чьи-то волосатые руки схватили меня и потащили. Я вновь мог видеть. Мы стояли в звездной комнате, где я расстался с Офионом и Фронтисом, и в воздухе висел странный запах — раздражающий, удушливый. Запах крови.

Но раздумывать не было времени. Я смотрел в глаза Панира и видел в них сострадание и заботу. Его получеловеческое лицо было мокро от пота и неуверенно улыбалось. Я хотел задать ему несколько вопросов, но никак не мог отдышаться. Так я и стоял неподвижно перед закрытой дверью, ожидая, когда дыхание мое успокоится.

За это время мысли мои сложились в некий определенный узор.

— Ну что ж, — сказал я наконец, — пора узнать, что тут произошло.

— Это просто, — ответил он с тяжелым вздохом, откидывая со лба пропитанные потом черные кудри. — Я знал, какая опасность грозит тебе от Ока Аполлиона, но не мог попасть внутрь, пока там были оба жреца. Несколько минут назад, когда они ушли, я вошел.

— Но зачем?

Вместо ответа он наклонился ко мне и заглянул глубоко в глаза.

— Ты изменился, — медленно сказал он. — С тобой что-то случилось? Ты… Язон?

— Я видел Язона очень отчетливо, — ответил я. — Достаточно отчетливо, чтобы убедиться: это — не я. Я совершенно иной человек. Так же три тысячи лет назад тот Язон, которого ты знаешь, имел двойной разум.

Панир кивнул.

— Что-то такое было. Скажи, ты еще в достаточной степени Язон, чтобы продолжать нарушать клятвы? Знаешь, на чьей стороне ты должен теперь сражаться?

Перед глазами у меня вновь возникло прекрасное и отвратительное лицо Аполлиона, и я с трудом подавил дрожь омерзения.

— На стороне Гекаты… чтобы освободить мир от Аполлиона!

Панир еще раз кивнул.

— Этим ты исправишь вред, причиненный нарушенной клятвой. Что ж, ты вернулся к нам вовсе не преждевременно! Спасая тебя минуту назад, я не был уверен, правильно ли поступаю, но, возможно, это был удачный ход. — Он пожал плечами. — Когда мы впервые встретились на Эе, Цирцея знала, что ты должен попасть в Гелиополис, поэтому я помог людям из города захватить тебя. Это был тактический ход. Цирцея также знала, что здесь, в храме, ты должен встретиться с Киан.

Но дальше я действовал уже самостоятельно. Порой выгодно быть полубогом. Люди смеются надо мной, но даже жрецы Аполлиона не смеют причинить вред фавну. Поэтому я могу свободно ходить, где мне вздумается. Это тебе ничего не напоминает, Язон? На этот раз ты можешь поверить фавну!

— Ты снова взялся за старое и уклоняешься от ответа, — сказал я. Что касается твоего предложения — спасибо, буду помнить. Но сначала объясни, что произошло!

— Разумеется, Фронтис тебя обманул. Как и следовало ожидать. Око Аполлиона — это не игрушка, с которой может свободно обращаться любой. У тебя слой за слоем отбирали воспоминания, а в конце — пустота, ничто! Ты потерял бы свою душу. Когда человек смотрит в Око Аполлиона, его собственные глаза застилает тьма.

— Выходит, Фронтис все время боялся меня и не верил мне! — со злостью сказал я. — Что ж, теперь у него есть причины для опасений! Спасибо, Панир. Я думал, что… хотя… — Я неуверенно огляделся. — Мне казалось, что Фронтис и Офион должны были принять участие в какой-то церемонии, пока я…

Меня прервал сухой смех Панира.

— Я же говорил тебе, что ждал, пока смогу войти без спасений. Без опасений! Я еще сейчас весь в поту! Клянусь Бахусом, я…

— Жрецы! — напомнил я ему. — Где они?

— Одного из них ты, найдешь у себя за спиной, — загадочно ответил он.

Я испуганно обернулся. О моем физическом и психическом состоянии наглядно говорило то, что я ни разу не огляделся и не поинтересовался, откуда пахнет кровью.

На полу у входа лежал мужчина, одетый в золотистые одежды. Он уткнулся лицом в лужу крови, которая все еще расширялась.

— Офион… — прошептал Панир. — Нет, помочь ему нельзя.

— Фронтис? — спросил я, и фавн утвердительно кивнул.

— Или, в некотором смысле, ты сам, — добавил он. — То, что меч вынул Фронтис, так же очевидно, как то, что убил его ты… в тот момент, когда выдал им Киан.

— Значит, это Офион был тем жрецом, который спас ее от алтаря! воскликнул я.

— Ты вполне мог угадать это. Фронтис вот угадал. Однако Офион по-прежнему оставался верховным жрецом, и Фронтису приходилось действовать тайно. Он использовал для этого тебя. Возможно, при этом ты почувствовал, что к чему, и в свою очередь использовал его. Я пока не уверен в тебе. Но коль скоро Киан была предана, Офиону пришлось начинать все сначала.

Фавн посмотрел на неподвижное тело, лицо его ничего не выражало.

— Слава богам, что мы, фавны, неподвластны таким слабостям, как любовь, — сказал он. — Она может довести до ужасных вещей. Может довести такого человека, как Офион, до… например, вот до этого.

— Он ее любил? Он пожал плечами.

— Любил или думал, что любит. Участь Офиона была решена в тот день, когда он повредил ногу. Аполлион не признает неловких жрецов. Офион… у него не было шансов пережить Час Затмения, который вскоре наступит. Тогда Аполлион избавился бы от него и верховным жрецом Гелиополиса стал бы Фронтис. Так что поступок его не имел особого значения… неделей раньше или позже. Понимаешь? Думаю, в такой момент человек слепо бросается в настоящую любовь. Может, это инстинкт велел Офиону спасти Киан в виде компенсации Судьбе, чтобы и он сам мог быть спасен? Кто знает? Любовь и смерть играют человеком, и я рад, что мы, фавны, никогда не познаем ее.

— А почему Фронтис убил его именно здесь и сейчас? — спросил я, прерывая хаотическую болтовню Панира.

— Чтобы помешать ему спасти тебя, — неожиданно ответил Панир. Думаю, Офион был уверен, что если кто-то из живущих и сможет теперь спасти Киан, это должен быть потомок Язона. Правда, ты выдал ее, но он наверняка считал, что ты поступил так нарочно, чтобы в конце концов спасти девушку. Ты пришел от Гекаты, и он рассчитывал на это. А без тебя никакой надежды уже не осталось бы. Поэтому он и пытался сдержать развитие твоего безумия.

— И потерпел поражение?

— И потерял жизнь, — поправил меня Панир. — Фронтис, совершив это, рассмеялся и ушел, оставив тебя твоей участи. Тогда я и смог проникнуть внутрь, в последний момент. Это все.

— А где сейчас Киан?

— Заперта, но пока в безопасности. Фронтис хочет принести ее в жертву, когда пробьет Час Загмения. Это уже скоро.

— Когда?

— Чтобы это узнать, тебе придется спросить Фронтиса. Он хранитель святых часов и минут.

— Я спрошу его, — сказал я. — Ты можешь проводить меня к нему?

У Панира отвисла бородатая челюсть.

— Что? — удивился он. — Ты спятил! Фронтис тебя…

— Думаю, он скажет мне все, что я захочу узнать. Ты спрашивал, Панир, изменился ли я. Да, изменился.

Я улыбнулся ему, ощущая уверенность в себе, какой не испытывал никогда прежде. Это струи странного, чужого мира, в которых искупался мой мозг, оставили наследие в виде необычайной прозрачности мыслей, словно я минуту назад проснулся от глубокого хаотичного сна. Я знал сейчас многое из того, что было прежде окутано тайной. Я больше не двигался — слепец во мраке.

— Ты жил на Эе во времена первого Язона, — сказал я, — но знаешь ли ты, почему Золотое Руно настолько могущественно?

Он заколебался.

— Руно? Да, оно могуче. Конечно, тому должно быть множество причин.

— Я знаю их, — заметил я. — Руно что-то вроде прибора. Первый Язон считал его чистой магией, но в моем мире и в мое время я изучал науки, которые вы сочли бы колдовством. Скажу тебе вот что, Панир: Маску нужно доставить в Гелиополис.

— Она никогда не покидала Эи.

— В ней живет душа первой Цирцеи. Как и Язон, Цирцея должна вернуться, чтобы замкнуть цикл. Тогда в тупике, в котором оказались ваши боги, появится выход.

Панир смотрел на меня с сомнением, но оно постепенно проходило. Наконец он улыбнулся.

— Ты говоришь, как настоящий герой, — с иронией произнес он. — В Час Затмения твоя чрезвычайная отвага может исчезнуть вместе с солнцем, но я обещал тебе помощь, и ты ее получишь. Идем, я отведу тебя к Фронтису. И да поможет тебе Геката!

10. СДЕЛКА С ВЕРХОВНЫМ ЖРЕЦОМ

Час спустя Фронтис налил очередной кубок вина, потом, внимательно глядя на меня, подвинул ко мне. Он думал, что я гораздо пьянее его, однако это вино в сравнении о огненными водами, которые я помнил по своему миру, было весьма слабым напитком.

— Знаю, и ты можешь не повторять, — сказал я. — Никому еще не удалось заглянуть в Око Аполлиона и сохранить при этом рассудок. Ну что ж, я пришел из другого мира. Я не держу на тебя обиды за покушение на меня. Ты убил бы меня, если бы мог, потому что моя смерть означает для тебя безопасность. Однако я жив, и все опять изменилось.

Он кивнул.

— Возможно.

— Ты ведь не хочешь, чтобы война между Аполлионом и Гекатой дошла до кульминационной точки, правда?

— Да. Это может кончиться катастрофой. А если ситуация останется такой, как сейчас, я ожидаю долгой и приятной жизни.

Он говорил совершенно откровенно.

— И ты не веришь в богов. Ну что ж, я тоже не верю. А я могу рассказать кое-что на эту тему. Однако твоя долгая и приятная жизнь может оказаться очень короткой и неприятной, если Алоллион и Геката все-таки встретятся. Он налил себе еще вина.

— Они не могут померяться силами так, как это делаем мы. Только в определенных обстоятельствах могут они бороться между собой и только строго определенным оружием.

Я умолк и сделал большой глоток. Фронтис в нетерпении придвинулся ко мне. Я уже подцепил его на крючок, но он еще оставался в воде. «Осторожно, — говорил я себе, он не глуп, этот жрец Аполлиона!»

— Если бы это оружие можно было уничтожить… — сказал я и снова отпил вина.

— В этом и состоял мой план, — бесстрастно ответил он. — Уничтожить тебя и Цирцею, чтобы Геката не смогла использовать вас.

Я рассмеялся и наклонил кубок, чтобы золотистое вино брызнуло на пол.

— Жизнь простых людей! Думаешь, Геката не сможет найти другого оружия? Человеческую жизнь легко заменить, но есть оружие, которого заменить нельзя. Боги — нечто большее, чем люди. Они наверняка владеют могучими силами. Однако они не могут ими воспользоваться, если лишаются своих инструментов.

— Они могут создать новые.

— Вряд ли. Маску сделал Гефест, которого убил Аполлион. Без нее этот мир был бы безопаснее для нас обоих.

— Да, — сказал он, глядя на пролитое вино. — Да, это возможно.

— Вот только не для нас обоих — ты явно подумал именно так. О, да, мою жизнь легко можно укоротить, и эта мысль не дает тебе покоя. Но что бы ты от этого выиграл? А теперь внимание, Фронтис. — Я наклонился, кладя руку ему на плечо. — Мы люди, а не полубоги, и не боги. Но мы умные люди. Пусть так называемые боги сражаются между собой, если хотят, и не втягивают нас в свои ссоры. В моем мире есть огромные запасы знаний, которые были бы весьма полезны для тебя. Он задумчиво кивнул, все еще колеблясь.

— Ты не убьешь меня сейчас, — заявил я с уверенюстью, до которой мне было очень далеко, — а потом я тану слишком полезен для тебя, чтобы даже думать об этом. — Мне нужно было произвести впечатление человека сговорчивого, каким был Язон. Он уже поверил, что я пьян.

Я терпеливо ждал, и наконец он спросил:

— Что такое Маска?

— Думаю, что в действительности это искусственный мозг. Я не знаю слов, которыми можно было бы объяснить это на твоем языке. В моем мире мы назвали бы ее чем-то вроде радиоизотопного коллоида, на который некогда наложили характеристическую матрицу первой Цирцеи. — Я поднял с соседнего столика статуэтку, глиняную фигурку кентавра, покрытую глазурью и обожженную в печи, и показал Фронтису отпечаток большого пальца.

— След пальца ремесленника. Возможно, скульптор давно умер, но эта его частица живет по-прежнему. Понимаешь?

— Отпечаток пальца — согласен, — сказал он. — Но мысли! Разве они реальны?

— Да, — ответил я. — Мысли — это форма энергии, которую можно зарегистрировать, и мы это делаем в на шем мире. Разум первой Цирцеи живет в Маске, которая, как я уже сказал, является неким прибором. Каждая Цирцея, воздающая честь Гекате, является обычной женщиной. Богиня является к ним, лишь когда они надевают Маску. — Я умолк, не сводя с Фронтиса глаз. Потом очень медленно добавил: — Руно — тоже прибор, и только. Если бы удалось уничтожить и его…

Взгляд его пронзал меня насквозь.

— Что ты знаешь о Золотом Руне? Я пожал плечами.

— Не так уж много… Но достаточно. Фронтис рассмеялся с легкой иронией.

— Мало или много, это не имеет сейчас значения. Думаешь, мы не пытались уничтожить Руно? Я смотрел и ждал, и он продолжил:

— Нам известно, что Руно представляет опасность для Аполлиона. Но каким образом? Это известно только богам. Многие верховные жрецы пытались уничтожить Золотое Руно. Это не удалось никому. Вот почему оно висит в неприступном месте, охраняемое от любопытных! То, чего нельзя уничтожить, можно, по крайней мере, хорошо охранять.

— Возможно, мне известно, как освободиться от него, — сказал я небрежно. — Поговорим об этом в другой раз. Что касается Маски, то…

— О, Маска! Я читаю твои мысли, друг мой. Ты хочешь, чтобы тебя отправили за ней на Эю.

Я постарался изобразить смущение, что оказалось не так уж трудно.

— Никому другому нельзя доверить эту миссию, — сказал я. Он рассмеялся, а я резко встал. — Ну, так добудь ее сам! Плыви на Эю, если осмелишься, и попроси у Гекаты Маску! Помни, Фронтис, я буду с тобой сотрудничать, но я не слепое орудие. Я подсказал тебе один способ получить Маску, теперь сам придумай другой или признайся, что не можешь этого сделать. И не заставляй меня ждать слишком долго!

Я молча смотрел на него какое-то время, чтобы произвести впечатление, потом сел и глотнул вина.

Наконец он кивнул.

— Прекрасно, плыви на Эю. Я дам тебе корабль. А пока будь моим другом и гостем. Лучше иметь тебя другом, чем врагом, сын Язона.

— Ты убедишься, что это выгоднее, — заверил я его. Он улыбнулся.

— Разумеется, я это учел. Да, мы будем хорошими друзьями.

Ложь давалась ему без труда.

Панир был прав — я изменился в святилище Аполлиона. Воспоминания Язона перестали терзать меня, однако я не утратил их — нет, теперь я их находил. Я мог использовать их, как мне того хотелось, и меня больше не потрясали изменчивые настроения Язона.

Что же касается Ока Аполлиона, это и вправду было оригинальное устройство!

Зондирование памяти — идея не новая. Существо, названное Аполлионом, или его жрецы-ученые создали для зондирования психики устройство высшего класса. Проведенное слишком глубоко, оно могло лишить человека всех воспоминаний, оставив его беззащитным, как ребенок. Однако в моем случае зондирование было вовремя остановлено.

Опыт психически очистил меня. Мои неприятности начались с применения наркоанализа, но аналог этой процедуры в совершенно чужом мире излечил меня, не избавив, впрочем, от грозящих неприятностей. Многие вопросы оставались неясными. Даже самое буйное воображение не могло объяснить способа, каким я сюда попал. «Арго» давным-давно рассыпался в пыль, но, несмотря ни на что, правда ли это? Жители Гелиополиса знали его, но как корабль-призрак с командой из духов.

Я не мог ответить на этот вопрос, поэтому временно отложил его в сторону. Были более насущные вопросы, к тому же такие, на которые я знал, как ответить. Мой двойной разум, то, что Язон порой скрывался в разуме Джея Сиварда, получил объяснение, правда, с помощью довольно необычных понятий пространства-времени.

На самом деле мне казалось, что это была шизофрения, хотя ни в коем случае не обычная. Возможно, правильный ответ заключался в раздвоении личности первого Язона, очередным обладателем которой был Сивард — я сам или мой аналог трехтысячелетней давности. Одна половина Язона была хитра и учтива — ее история помнит. Вторую же мучили угрызения совести, и доминирующий Язон столкнул ее глубоко в небытие. Однако существовал четкий и точный эталон, который спустя три тысячи лет ожил во мне.

Потому что я, несомненно, был прямым потомком Язона из Иолка. Наше родство было изрядно разжижено промежуточными родственными связями, но сталась характерологическая матрица, которая и ожила сейчас. Странные дела творились на тайных путях наследственности. То же самое лицо, тот же характер, та же психологическая конструкция могут возродиться с идеальной точностью в пра-пра-правнуках любого человека, как во мне возродилась подавленная половина Язона.

Гены и хромосомы спустя тысячи лет воссоздали вторую составляющую раздвоенного разума Язона, матрицу, с помощью которой я добрался до незабываемых воспоминаний, которые, как утверждает наука, лежат, похороненные, в каждом из нас.

Думаю, что проведенный Фронтисом анализ двух наших миров можно считать довольно точным. Наш был положителен, тоща как этот — отрицателен. Наш мир стремился к норме, этот удалялся от нее. Возможно, старые греческие карты Ойкумены были более точны, чем нам сегодня кажется, хотя изображали его плоским и искаженным, окаймленным рекой Океаном, непрерывно стекавшей за его край. Быть может, «Арго» продолжает плавать по ней, необъяснимо для человеческого разума.

Я решительно изгнал эту мысль из своего мозга. Эмоции Язона больше не имели власти надо мной. Я должен был заняться Аполлионом. Они с Гекатой, равно как фавны и им подобные, были достаточно нормальны в этом мире, хотя в нашем их аналоги не сохранились, когда поток времени разделился.

Я понятия не имел, почему Аполлион и Геката враждовали и почему остальные боги совершенно не принимались в расчет. Куда они ушли и почему? Почему остались юлько эти двое? Я был почти уверен, что это не обычная свара на Олимпе, не одна из тех, о которых говорят леюнды. Как только я разберусь с ней, окажется, что существуют вполне понятные, логические причины.

Супермогучие по нашим стандартам, но уязвимые для определенного оружия. «Но даже эти боги, — подумал я с иронической усмешкой, — не сумели бы пережить взрыва атомной бомбы!»

У меня не было даже револьвера, но он и не требовался. С Маской и Руном я мог бы…

Пока я стоял в раздумье перед дверью Фронтиса, позади тихо зацокали копыта фавна. Я почувствовал пижмовый запах Панира, услышал его дыхание и поднял голову. Он весело скалил зубы.

— Что теперь? — спросил фавн. Я пожал плечами. В голове у меня слегка шумело от вина, но я знал, что нужно делать.

— Руно, — ответил я.

Панир неуверенно смотрел на меня.

— Ты понимаешь, насколько это опасно? Ты когда-нибудь видел Золотое Руно?

— Я хочу его увидеть. Прямо сейчас. Фавн пожал плечами.

— Хорошо. Идем.

Занятые своими делами жрецы с любопытством поглядывали на нас, когда я следовал за вертящимся хвостом Панира и его цокающими копытами. Фронтис, должно быть, объявил, что нужно удовлетворять мои желания, по крайней мере до определенного предела, и потому никто не пытался нас остановить.

У меня создалось впечатление, что в храме идет подютовка к церемонии. Покинув жилые помещения, мы чновь оказались в переполненных общественных, широких и заполненных шумной толпой, как городские улицы. На всех лицах отражались напряжение и беспокойство, возможно, страх перед близящимся Часом Затмения. Я почти забыл о нем. Разумеется, он повлияет на мои планы.

Дважды натыкались мы на шумные стада овец и скота, которых вели в специальные помещения, где слуги с кувшинами, полными краски, золотили животным копыта и рога, украшали их гирляндами цветов. Весь храм пропах запахом фимиама, поспешно разносимого по коридорам в дымящих курильницах. Повсюду кишели невольники, они разносили кипы безупречно чистых жреческих одеяний, корзины цветов и амфоры с ароматическим маслом. Занятые каждый своим делом, они то и дело толкали друг друга. Все были слегка бледны и вздрагивали от любого шу ма. Когда они проходили мимо окон, их беспокойные глаза посматривали на небо. Близился Час Затмения, и, похоже, никого в Гелиополисе это не радовало.

После долгого марша по лабиринту коридоров Панир по винтовой лестнице провел меня наверх и наконец ос тановился перед жалюзи в гладкой стене тихого коридора. Положив руку на жалюзи, он неуверенно повернулся ко мне.

— Ты по-прежнему мне не веришь, — сказал я. — Верно?

Он заглянул мне в глаза и очень серьезно сказал:

— Доверие и вера — не те слова, которыми можно бросаться. Я стар, Язон, очень стар. Мне известно, что доверие, утерянное в одной жизни, можно в конце концов вернуть. Когда желудь падает на почву, ему кажется, что дуб обманул его доверие. Но когда дубовый лес покроет землю… — Он понизил голос в мне показалось, что в нем звучит первобытная мощь, огромная жизненная сила, черпаемая из самой земли.

— Я — полубог и могу подождать и увидеть, как из желудя вырастет дуб. Я вижу больше, чем тебе кажется. Может быть, мои планы не имеют ничего общего с твоими, а может, и наоборот. Ты умрешь через несколько десятков лет, но то, что ты сделаешь, может изменить мир, отстоящий во времени на пять тысячелетий. И я увижу этот мир, Язон. Может оказаться так, что я использую тебя, как и всех других, чтобы сформировать мир, которого ты никогда не узнаешь.

— Возможно, — сказал я. — Но как я могу помочь кому-либо, пока не увижу Золотое Руно? Он улыбнулся.

— Я вижу, ты считаешь меня болтуном. Может, ты и прав. В моем распоряжении все время с прялки Клото, и я могу позволить себе растягивать свои мысли. Смотри на

Руно, если должен. Но будь осторожен! — С этими словами Панир пожал плечами и открыл жалюзи.

Золотистое сияние растеклось по противоположной стене, заполнило коридор ослепительным светом. Панир попятился, закрывая глаза ладонью.

— Смотри, если хочешь, — сказал он. — Это не для меня.

В первое мгновение я тоже не мог смотреть. Глаза должны были привыкнуть к этому ослепительному блеску, но даже потом следовало смотреть искоса и обеими ладонями закрывать лицо, чтобы с болью в глазах, мельком увидеть находившееся за окном.

В святыне Гелиополиса находился сад, в котором цветы Аполлиона выжигают глаза смотрящим на них. Сад, где розы из белого огня сверкают среди листьев из пламени, истекая каплями жидкого света. В самом центре сада растет дерево.

Легенда гласит, что Золотое Руно висит на дереве, охраняемом драконом. Сколько в этом было правды, я мог убедиться, когда глаза мои привыкли к болезненному блеску. Разумеется, это была аллегория, но правда оказалась еще удивительнее, чем легенда.

Я видел Руно. Лишь с огромным трудом можно было сосредоточить взгляд на этом сверкании, но мне кое-как удалось разглядеть его контур. Я видел локоны Руна, раскаленные добела, и дрожащие шерстинки, колышущиеся в такт движениям дерева.

В саду не было никакого дракона. Само дерево было драконом.

Я видел ленивые извивы его ветвей, покрытых золотой чешуей, гибкие, трущиеся друг о друга в бесконечном, бессонном танце. Листьев не было, зато каждая ветвь кончалась плоской треугольной головой, внимательно вглядывающейся в сияние пылающего сада.

Я отскочил в тень коридора, прижимая руки к глазам. Панир рассмеялся.

— Войди и возьми его, если хочешь, — с иронией предложил он. — Только не заставляй меня собирать твой прах, чтобы доставить его Цирцее. Даже полубог не мог бы войти в этот сад. Ты по-прежнему хочешь получить Золотое Руно?

— Попозже, — ответил я, вытирая слезы, застилавшие мне глаза. — Не сейчас. — Панир смеялся, и чтобы прекратить его насмешки, я добавил: — Я говорю всерьез. Мне известно, как достать Руно, если оно мне понадобится. Когда придет время, я его достану. Пока же в Гелиополис нужно доставить Маску Цирцеи. Фронтис дает мне корабль. Кто поплывет — ты или я?

Панир вытянул руку и закрыл жалюзи. В полумраке его желтые глаза слабо светились. Он вопросительно смотрел на меня. Когда же он ответил, в голосе его звучала легкая неуверенность.

— Возможно, у тебя есть собственный план, возможно — нет. Только глупец отправился бы на Эю, чтобы украсть у Гекаты Маску Цирцеи. Ты не боишься, что будешь разорван на куски дикими зверями и полузверями Цирцеи, прежде чем успеешь пересечь пляж?

— В прошлый раз ничего такого не случилось.

— Верно, — согласился он, внимательно глядя на меня. — На святую землю Эи нельзя приносить оружия, и если ты поплывешь вооруженным, у тебя не будет ни малейшего шанса. Впрочем, меч и не защитил бы тебя от зверей Гекаты. Это не моя игра. Играй в нее сам и молись об удаче.

Я кивнул.

— Еще до Затмения, — сказал я, — ты увидишь Маску в Гелиополисе.

Сам я мог только мечтать, чтобы это оказалось правдой.

11. ПОМОЩЬ ГЕКАТЫ

Золотой корабль мягко коснулся килем песка Эи. Гребцы в золотистых одеждах выскочили за борт, чтобы вытащить галеру на берег, и я вторично вошел на серый ухоженный пляж острова Цирцеи.

Как обычно, стелился туман, окутывая кипарисы. С деревьев капала вода. Мне показалось, что за мной следят, но я не заметил ни тени движения. Сердце мое беспокойно билось, когда я, увязая в сыпучем песке, прокладывал себе тропу вверх. Люди Гелиополиса молча смотрели мне вслед; от них я не мог ждать никакой помощи. Эя для поклонников Аполлиона была запретной землей, и они трепетали перед чарами Волшебницы.

Я вошел под кипарисы.

Едва мои ступни коснулись поросшего мхом подлеска, как вдали послышался какой-то крик. Это был зычный гулкий голос, словно заговорили сами деревья.

— Он идет, он и-де-е-е-т!! — звучало в глубине острова.

По деревьям вокруг меня прошла дрожь и раскатилась кругами, словно волны до воде, пока кипарисы не закачались как от сильного ветра. Но ветра не было, и повсюду стлался сплошной туман.

Крики не стихали. Я не успел пройти и дюжины шагов, как в ответ послышались другие голоса. Голоса полуживотных-полулюдей. Еще мгновение, и до меня донесся глухой топот, скорее ощутимый, чем слышимый, означавший приближение галопирующих конских копыт. Упрямо продолжал я идти к центру острова, где, как мне было известно, стоял храм.

Копыта отучали все ближе. Эхо от них в тумане совершенно сбивало меня с толку. Я не мог определить, приближались они с одной или со всех сторон сразу. Вокруг шелестели заросли, а вверху, среди деревьев завывал ветер, которого я не чувствовал. Вскоре я замер, вздрогнув от пронзительного сдавленного писка, раздавшегося совсем рядом. Это мог быть кот, человек или оба они одновременно. Это могло быть рыданием, смехом или и тем и другим сразу.

Внезапно грохочущие копыта пролетели над моей головой, и секундой позже мир перевернулся вверх ногами. Я вдруг оказался между небом и землей, с трудом переводя дыхание в сильном потоке воздуха, описывая широкие круги, с легкостью вращаемый сильными руками; а копыта ритмично стучали подо мной.

Холодный нечеловеческий смех звучал в моих ушах. Резким движением я повернул голову, чтобы взглянуть, кто меня держит, и увидел человеческое лицо и большие зрачки желто-карих глаз, с той самой слабой примесью звериной натуры, что проглядывала в глазах Панира. Человек этот вновь отодвинул меня подальше от себя, заходясь холодным смехом, более похожим на ржание, и я убедился, что он не человеческое существо. До пояса он был человеком, ниже пояса — конем. Со страхом вспомнил я, насколько дики кентавры.

Вновь прозвучал писк, похожий на кошачий плач. и смех кентавра зазвучал громче. Я закружился в воздухе, и вдруг меня отпустили. Топот копыт стихал в тумане, а я летел в сторону этого мяуканья, кошачьего и человеческого одновременно.

Меня приняла покрытая мхом земля. Весь в синяках. я дважды перевернулся через голову и странным образом вновь оказался на ногах, горячо желая иметь в руках какое-нибудь оружие. Небольшой силуэт, темный и пятнистый, вырос вдруг передо мной; огромные распростертые лапы сверкали когтями, похожими на сабли.

Я смотрел в дикое, яростное лицо, которое не было ни человеческим, ни кошачьим, хотя напоминало и то, и другоe. Внезапно создание нагнулось, схватив меня в объятия, словно медведь или человек. Я почувствовал холодок когтей у самой своей щеки и силу, таившуюся в этом гладком, твердом теле.

Но камню зацокали копыта, из-за пятнистого плеча показались рогатые головы фавнов с язвительными улыбками на лицах, и в ту же секунду мимо моего уха просвистел камень. Ветер среди кипарисов усилился до воющего вихря — вот только никакого вихря там не было. Я догадался, что это дриады, лесные нимфы, готовятся защищать свой остров, если понадобится. Поблизости слышалось кипение вод — это ореады источников и, ручьев доводили себя до иступления, готовясь отогнать меня.

Сплетенные в объятиях, мы с существом-тигром рухнули на мох. Я знал, что мне нельзя выпускать его, чтобы эти страшные когти не могли нанести удар, который разорвет мне живот, и в отчаянном усилии придавил извивавшееся создание. Оно оглушительно пискнуло мне в ухо, делая с моими нервами то самое, что его когти старались сделать с моим телом. Я невольно вздрогнул и тут же почувствовал, как руки мои скользят по мускулистому телу, как оно вырывается из моего захвата. И тут я услышал торжествующий смех.

— Язон… Язон, любимый… ты слышишь меня? Язон… приди!

Далекий зов прозвучал так отчетливо, словно здесь, в лесу, не было слышно ни скрипа деревьев, ни криков диких голосов. Он без труда заглушил их.

— Язон… Язон, иди ко мне!

С болезненным вздохом тигриное тело отпрянуло от меня, а я кое-как поднялся на ноги и, тяжело дыша, огляделся вокруг. Одно беззвучное движение, и пятнистое тело существа, бывшего одновременно человеком и диким зверем, исчезло среди деревьев и тумана Фигуры фавнов затанцевали вверху, постукивая копытами и переговариваясь гневными голосами. Деревья зашумели, но через мгновенье стихли.

— Язон… любимый… приди!

Я заковылял в глубь острова, к этому зовущему голосу, сквозь тишину, от которой звенело в ушах.

На поляне, где стоял храм, не было никого. Когда я медленно поднимался по мраморным ступеням к темному входу, ни одна фигура в длинных одеждах не выскочила из-за колонн.

Перед алтарем не оказалось никакой жрицы; трехликая статуя Гекаты возвышалась в нише над темным алтарем. Там, где в прошлый раз горел зеленый огонь, сегодня ничего не было, но у ног Гекаты по-прежнему видно было зеленое свечение, поскольку на алтаре стояла пустая Маска Цирцеи.

Я невольно остановился, и тут Маска заговорила.

— Язон, любимый… подойди ближе.

Глаза ее были закрыты, волосы лежали на алтаре, заслоняя белую шею. Лицо было так же нечеловечески прекрасно, как прежде, белый лоб и щеки гладки, как алебастр, слегка освещаемый холодным внутренним огнем. Из-под опущенных век пробивались тонкие лучики света, словно внутри Маски и вправду горели угольки.

— Язон, — прошептали красные губы, и когда они раздвинулись, между ними вспыхнул каленый свет, шедший изнутри Маски, где продолжало жить то, что было Цирцеей, ожидая, когда исполнится обещанное Гекатой.

Глаза были закрыты, и все же каким-то странным образом я понимал, что они меня видят и, возможно, читают в моих мыслях. Глубоко вздохнув, я заговорил, и голос мой прозвучал удивительно громко в этой необычной тишине:

— Воспоминания Язона не властны больше надо мной. Я снова здесь, потому что сейчас я владею ими. Я прибыл, чтобы предложить Гекате свою помощь, если богиня хочет победить Аполлиона в Час Затмения.

Долгое время было тихо, потом губы Маски раздвинулись, явив полоску зеленого огня, и далекий голос спросил:

— Чего же ты просишь у меня, Язон?

— Маску, — ответил я.

С алтаря поднялось зеленое свечение и заволокло трехликую богиню. Контуры Маски стерлись, и вскоре она совершенно исчезла, накрытая этим жутким светом. После паузы голос вернулся — не совсем цирцеин и не совсем голос, — однако он явственно звучал в моем мозгу:

— Маска бесполезна без жрицы, сын Язона. Тебе это известно?

— Да, — кивнул я, — известно. А если я попрошу и жрицу? Чтобы исправить зло, причиненное мною в далеком прошлом…

— Тогда ты боялся меня, — прошептал голос. — Ты бледнел каждый раз, когда представал перед алтарем Гекаты. Сейчас у тебя откуда-то взялось мужество.

— Скорее, знание, — сказал я. — Язон верил в богов, а я не верю.

Воцарилась тишина, потом ее нарушило что-то вроде смеха.

— Сын Язона, предавший меня, я тоже не верю в богов. Но я верю в другие вещи, например, в месть. — Теперь голос звучал тверже. — 'Итак, к делу. Я могу говорить с тобой без слов, поскольку ты находился рядом с Гекатой — в своих воспоминаниях, — однако все остальное мне не под силу. Без жрицы, дающей мне жизненную энергию, я не могу покинуть своего места и помочь тебе. Нынешняя Цирцея стара, слишком стара, чтобы дать мне эту силу. Если бы я черпала силу от нее, она умерла бы. Но один способ есть. Если бы тебе удалось заставить или уговорить Аполлиона прибыть в тайное место, где нахожусь я, мы могли бы померяться с ним силой. Дела обстоят иначе, чем три тысячи лет назад, потомок Язона. И если на сей раз ты выполнишь клятву, то получишь Маску. С меня уже хватит борьбы. Если эта схватка закончится моей гибелью, я не очень расстроюсь. Но она должна закончиться сейчас.

Зеленое свечение стало ярче.

— Фронтис обманул тебя. Когда начинается затмение?

— Не раньше, чем через два дня, — ответил я, но в горле у меня вдруг пересохло. Два дня!

— Он обманул тебя. Затмение начинается сейчас. Фронтис держит Киан, прячет, чтобы использовать в случае нужды как последнюю жертву, если Аполлион решит отвернуться от Гелиополиса. Что касается тебя, то три галеры ждут в полумиле от берегов Эи, чтобы поймать тебя, отобрать Маску и уничтожить ее. Команда корабля, на котором ты приплыл, получила такой же приказ.

— Если бы мне удалось ускользнуть от них, — сказал я, — и как-то попасть в Гелиополис…

— Есть только один путь, которым я могу доставить тебя туда вовремя. Этот путь проходит через мой мир, находящийся вне этого так же, как этот расположен за пределами твоего. А сейчас…

Зеленое свечение ударило из ниши, дошло до меня и заклубилось за мною. Я оказался посреди изумрудного зарева.

Рядом со мной появилась тень — тень Цирцеи, тень Маски.

Старая жрица стояла рядом, Маска закрывала ее лицо.

Потом свет сомкнулся вокруг нас, подобно сети, поднял вверх и понес с собой…

— Смотри моими глазами. Пелена света расступилась…

— Слушай моими ушами.

Я услышал свист ветра, скрип рангоута, хлопанье парусов…

— Пылай моей ненавистью!

Три галеры Гелиополиса лавировали среди волн на темном море. Их золотое великолепие потускнело, когда на небо легла тень. На угрюмом небе бледно сияли звезды, никогда не светившие над Землей.

Замерцав, они исчезли, а я почувствовал сладковатый запах крови, услышал рев волов, увидел вспышки золотых ножей, вспарывающих горла.

Гелиополис!

Золотой город выплакивал свой ужас перед темнеющим небом. Медленно, очень медленно на сияющий диск солнца наползала тьма. И Гелиополис начал бледнеть, он делался матовым, а его яркое сияние серело по мере движения Луны через солнечный диск.

Среди башен храма, похожих теперь на каменные стены, виднелась балюстрада. За ней стоял Панир, откидывая назад рогатую голову и выдвигая вперед бороду, пока желтые глаза его обшаривали небо.

— Язон! — позвал он меня.

Образ исчез. Мой взгляд проник еще дальше, в самое сердце святилища, в огромные, сводчатые залы, заполненные верующими, оглашаемые плачем молящихся, насыщенные запахом крови.

Затем я оказался в помещении, которого прежде не видел. Стены его были черными, и лишь один луч чистого белого света падал на алтарь, где лежала какая-то фигура, закутанная в золотую ткань.

На фоне стены ясно вырисовывался круг света, уже на четверть почерневший — солнце, гаснущее по мере того, как его лишали сияния.

У алтаря стояли жрецы Аполлиона с лицами, закрытыми золотыми кружевами. Один из жрецов держал нож в занесенной руке, но еще колебался, раз за разом поглядывая на отражение солнца на стене.

«Фронтис сейчас не убьет Киан, — сказал я сам себе, — прибережет ее на случай, если сам Аполлион, господин Затмения, явится в Гелиополис. Ибо Киан, наследница Маски — именно та жертва, которая в случае необходимости умиротворит солнечного бога».

Остальные жрецы пели, а из какого-то удаленного места неслась монотонная, в каноне строфы и антистрофы, песнь собравшейся толпы.

Внезапно я услышал голос Гекаты:

— Нет для нас в Гелиополисе врат, через которые мы могли бы войти. Уже слишком поздно.

И голос Цирцеи, смешанный с голосом старой жрицы:

— Есть один способ, мать: древнее святилище за вратами города, посвященное тебе. Его алтарь цел до сих пор.

— Однако врата Гелиополиса слишком крепки.

— Зови свой народ! И пусть Геката разрушит стены!

12. СРАЖАЮЩИЕСЯ ЖИВОТНЫЕ

Я смутно различил Панира, стоявшего на балконе под темнеющим небом. Казалось, он слушает. Мгновением позже фавн поднес бараний рог к губам и принялся раз за разом извлекать из него звуки, разлетавшиеся по окрестности звучным эхом.

Они созывали, но кого?

Рог Панира звал, но мне показалось, что Геката тоже произнесла приказ, и ее голос дошел до таких ушей, которых не мог достичь звук рога. Воздух насыщался темнотой, зато факела в святилище горели все ярче по мере того, как затмение накрывало землю. «Золотой город угасает, — подумал я, чтобы никогда больше не вспыхнуть под солнцем Аполлиона!»

Зов Панира летел все дальше, голос Гекаты несся по горным вершинам и лесам. Из пещер и рощ, из своих лесных логов вокруг Гелиополиса кентавры Гекаты галопом мчались на золотой город!

Я вновь чувствовал твердую почву под ногами. Зеленые огни задрожали, опали и исчезли. Вместе со старой жрицей я стоял на лесистом склоне холма, посреди круга поросших мхом камней. Один из них, больше прочих, лежал в центре круга, и над ним поднималось изумрудное свечение.

Через Маску Цирцея сказала мне:

— Это древний алтарь Гекаты, он по-прежнему служит вратами из одного мира в другой, вратами, которые она может открыть.

«И это тоже не колдовство, — сказал я себе, пытаясь охватить разумом реальность этого кошмара, нарастающего как буря. — Механическое устройство… не обязательно сложная система рычагов, поршней и ламп, а что-то более простое — глыба радиоактивной материи, укрытая в каменном алтаре, возможно, усилитель или якорь для поддержания здесь сил Гекаты».

Однако холодная логика науки бледнела перед лицом этого сборища образов из древних легенд. Над ними в углубляющейся темноте раскачивались и шелестели кронами дубы. Солнце было уже наполовину закрыто, и нас со всех сторон окружали гулкие, нечеловеческие звуки: смех, стук копыт. Со всех сторон глядели тупые, чуждые глаза животных. По ветру летели резкие призывы Панира.

Маска Цирцеи повернулась ко мне, старая жрица повела рукой, отдавая приказ. Мощные руки подхватили меня и усадили на широкую спину кентавра.

Жрица прокричала другой приказ.

Армию диких зверей охватило возбуждение, и они двинулись, словно многотысячный табун лошадей, выбегающих из ворот гигантской конюшни. Кроны дубов мелькали, над моей головой, я видел, как кривые руки протягиваются вверх, обламывая ветви на дубины. Весь лес дрожал от безумного смеха этих созданий.

Становилось все темнее, чернота неумолимо вгрызалась в солнечный диск.

Мне в руку сунули меч, такой тяжелый, что орудовать им можно было только обеими руками. Я отчаянно пытался удержаться на своем скакуне и одновременно не выронить меч. Я видел, что некоторые кентавры вооружены так же, как и я, другие держали что-то вроде серпов со сверкающими лезвиями, но большинство сжимало в руках собственноручно выломанные дубины.

Мы вырвались из леса и двинулись вниз по пологому склону. Вдали раскинулось море с туманными силуэтами золотых кораблей Гелиополиса, стоящих за мраморным молом. Чужие звезды зажигались на темном небе, а под нами лежал Гелиополис.

Нечеловеческий рев кентавров мешался с громом их копыт, когда орда лавиной обрушилась на крепость Аполлиона.

Развернувшись по другую сторону широкого мощеного тракта, мы помчались вдоль него через поле льна, серебристого, словно озерная гладь, сверкавшего перед нами. Ветер сменил направление, и теперь доносил до нас причитания жителей города. Волны ветра несли также эхо рога Панира, бездумное и ничего не выражающее, как голос самого бога Пана, зов которого разжигал огонь в моих жилах, первобытный древний огонь, пробуждающийся к жизни под действием зова Панира.

Язон, сын Эзона, дай мне свою силу!

Она пришла неведомо откуда, может, из утраченных воспоминаний Язона, или от рога фавна, а может, перетекла в меня из огромного тела, которое я стискивал коленями. Резкий запах табуна дразнил мое обоняние. Холодный ветер подул с моря, и стонущий плач Гелиополиса заглушил рев кентавров. Уже не сверкающий, подобно солнцу, не поражающий божественным сиянием, Гелиополис стоял серый и неподвижный под темным небом.

С оглушительным грохотом промчались мы мимо гигантских ворот, уже запертых, но более высоких, чем шестеро рослых мужчин. Плотной массой подбежали мы к самой стене, уходящей ввысь. Мы больше не могли видеть внутренность города, однако мы все слышали. Слышали пение:

— Отверни от нас свое лицо, великий Аполлион…

— Уведи от Гелиополиса ужас твоего темного лица…

— Не ходи по нашим улицам и не склоняйся над нашей святыней…

— Не приходи к нам, о Аполлион, в Час твоего Затмения!

Кентавры остановились; в нескольких десятках метрах от нас вздымались к небу золотистые стены домов. Я огляделся, ища Цирцею, и увидел ее: она уже не ехала на кентавре, а шла пешком. Уверенными шагами направлялась она к городу.

Я хотел спрыгнуть, но могучая рука остановила меня.

— Подожди, — хрипло сказал кентавр голосом дикого зверя. — Подожди.

— Цирцея! — позвал я.

Она не оглянулась, и внезапно я понял, что она собирается делать. Только мощь Гекаты могла теперь открыть нам Гелиополис, а эта старая жрица не могла призвать богиню и сохранить при этом жизнь.

Стало темно. Кентавры забеспокоились, голоса их смолкли. Я видел лишь белую тень, постепенно удалявшуюся во мрак; вокруг головы в Маске мерцало зеленоватое свечение.

Из погруженного во тьму Гелиополиса непрерывно кричал рог Панира. Потом он замолк, и слышны стали только слова бесконечной песни:

«Отверни свое темное лицо от Гелиополиса,

О, мрачный Аполлион!»

Белая фигура Цирцеи взметнула руки вверх, и в тишине на плач, доносящийся из храма, наложился чужой, пронзительный звук. Он становился все выше и выше, пока не перешел предел слышимости. Это был звук, которого не могло издать горло смертного, но я знал, откуда он шел — из нечеловеческого горла Цирцеи, из ее красных губ.

Этот звук рвал нервы и расщеплял кости — это был голос не человека, а самой Гекаты!

Золотые стены во мраке внезапно задрожали той дрожью, которую я ощущал в своих костях. И с каждой секундой она становилась все резче.

Стрела темной молнии пронзила золото, и на стене Гелиополиса появилась черта. Еще одна черная молния легла поперек первой, потом еще одна. Высокие стены города Аполлиона дрожали, разваливаясь, а голос продолжал терзать воздух пронзительным звуком. От земли до самого верха стены, казалось, ползла толстая черная змея, потом прокатился подземный гром. На ультразвуковой писк наложился сильный звук глубокого вздоха. Вибрация, подумал я. Никакое не колдовство, а просто вибрация. Она может разбивать стаканы или ломать мосты, если подобрать нужную частоту. Как трубы Иерихона!

С ужасным грохотом стена рухнула, в воздух взметнулись клубы золотистой пыли.

Один из кентавров бросился вперед и на полном галопе подхватил жрицу с земли. Она неподвижно лежала на его руках; черные локоны Маски развевались на ветру.

Грохот постепенно прекращался, переходя в затихающее ворчание, напоминавшее ленивые раскаты грома.

Кентавры помчались к стене, переставшей быть преградой. Разрушенная от основания до вершины, она открыла нам широкий проход в золотой город.

Сквозь пролом в стене нас звал рог Панира. Дикой, разъяренной волной бросились мы к городу и ворвались на улицу, наполненную причитающей толпой. Однако тела этих людей не могли остановить убийственных копыт кентавров. Я заметил блеклые огоньки золотых доспехов. Во всю ширину улицы к нам сомкнутым строем шагали солдаты Гелиополиса, надвигались фаланга за фалангой. Эта люди были очень дисциплинированы, но какие доспехи могли устоять против копыт кентавров?

Непрерывно опускались сучковатые дубины, серпы кентавров собирали свой кровавый урожай. Большие мечи молотили, как огромный цепы, а кентавры бились еще и по-лошадиному: становились на дыбы и лягались, разбивая доспехи и шлемы.

Мы продвигались не без потерь. Золотые мечи тоже наносили удары, и нередко я слышал дикие вскрики кентавров, падающих среди полудюжины солдат, но продолжающих отчаянно драться, пока мечи Гелиополиса не наносили последний удар.

Мой кентавр тоже сражался, а на его спине сражался и я, ослепленный, задыхающийся, не видящий ничего, кроме очередного лица в шлеме, которое нужно было рубануть, очередного солдата, который валился с ног, и человека за его спиной, занимавшего место в строю.

Наконец мы оказались на ступенях храма, неудержимо напирая на золотые ряды, преграждавшие нам дорогу. Но теперь это была битва в темноте только мерцающий кружок солнечной короны остался от сияющего диска.

Мы были внутри ворот и штурмовали высокую лестницу, ведущую к башне, когда я заметил бородатое лицо Панира, смотревшее на нас из-за выступа на стене. Я окликнул его, а он поднял свой рог в знак того, что узнал меня.

— Сюда! — крикнул он, едва слышно в этом грохоте. — Сюда, ко мне!

Мой кентавр услышал его, я почувствовал, как мощное тело напрягает мускулы, и мы буквально полетели вверх по лестнице сквозь неожиданно расступившиеся перед окровавленным мечом кентавра ряды защитников в золотых кольчугах. Я с его спины занимался теми, кого он пропускал. Панир маячил рукой, указывая на основание выступа, где стоял.

— Здесь, внизу есть проход! — закричал он. — Хорошо охраняемый, но если вы сумеете пройти, мы встретимся внутри. О Зевс, что за битва! — Он улыбнулся, скаля зубы, и исчез.

Мне незачем было подгонять моего кентавра. Следуя изгибу стены, мы вдруг оказались перед зарешеченным проходом, в глубине которого сверкали золотые кольчуги защитников. Мой кентавр рассмеялся — это больше напоминало ржание — и встал на дыбы. Я прижался к его потной человеческой спине и ощутил сильный удар, потрясший нас обоих, когда передние копыта врезались в решетку.

Она прогнулась, а кентавр отскочил назад, опустился на все четыре ноги и вновь поднялся на дыбы. Я услышал очередной взрыв его нечеловеческого смеха, ощутил еще более сильный удар, и решетка перед, нами была выломана.

Прежде чем я успел спешиться, четверо людей лежали на полу, умирая, а копыта и меч кентавра омылись свежей кровью. Он смеялся как безумный; истерия и дикость смешивались друг с другом в ужасном дуэте.

Вдруг застучали копыта Панира, он появился в глубине коридора и позвал нас. Кентавр проревел что-то на нечеловеческом языке, Панир ответил ему, нервно смеясь и тяжело дыша, и снова поманил за собой.

Трижды натыкались мы на охранников, и каждый раз торжествовал мой меч и страшный арсенал кентавра. Сам Панир не принимал участия в схватках. Он стоял сбоку, смотрел и ждал, пока мы пожнем свой кровавый урожай. Потом мы снова шли вперед.

Так мы и добрались до сада, в котором Пифон охранял Золотое Руно, принадлежавшее Аполлиону.

13. МОЩЬ НА ПРИВЯЗИ

Времени хватило лишь на один быстрый взгляд сквозь жалюзи, закрывавшие доступ в сад, ибо из коридора за нашими спинами доносилось эхо быстрых шагов, твердых и решительных, лязг доспехов и оружия. Вдали слышны были звуки битвы вокруг храма и поднимавшееся над воем монотонное причитание дьявольской песни. Казалось, темнота вокруг становится все более густой.

Впрочем, я почти не замечал этого. Я забыл о битве и о надвигающейся сзади опасности, даже о таинственной поре Затмения, во время которого должен буду сразиться с богами. Потому что предо мной раскинулся сад Золотого Руна…

Он изменился. Я коснулся рукой ставни и толкнул ее. Потом поставил колено на подоконник, наклонился, просунул голову в низкое окно и словно в полусне, почти не понимая, что делаю, вошел в таинственный сад.

Ковер из цветов, горевших наподобие упавших звезд, сиял уже не так ослепительно, ибо наступил Час Затмения. Правда, цветы продолжали гореть, но каким-то особенным, вялым пламенем, которое заставило меня содрогнуться при мысли, что придется пройти сквозь него.

Но я должен был сделать это, потому что посреди сада раскачивалось дерево, которое легенда называла Пифоном, ленивое и сонное в углубляющемся мраке Затмения. Большие глаза змеевидных ветвей медленно обратились ко мне — чешуйчатые тела поворачивались неторопливо, не спеша, как змеи из кошмарного она.

И среди них сверкало Золотое Руно.

Тут в окне позади меня началась суматоха. Я услышал крик Панира, дикий смех кентавра и глухие удары его копыт по человеческому телу. Через широкое окно хлынула волна воинов в золотых кольчугах — и битва разгорелась вновь.

Я уклонился бы от нее, если бы мог. Ведь я уже знал тайну Пифона, знал о том, что могло погрузить его в сон, о том, что для другого Язона в далеком прошлом сделала Медея.

Я начал отступать к дереву, топча бледно светящиеся цветы и размахивая своим окровавленным мечом. За спинами солдат я видел кентавра, он перебирался через подоконник. Обеими руками он сжимал оружие, а на его полузверином лице читалась дикая радость битвы.

Он напал на моих преследователей сзади в тот самый момент, когда я ударил на них спереди, и потом долгие минуты для меня существовал лишь лязг оружия, враги в золотых кольчугах, да еще отчаянная необходимость не допустить их золотые мечи к себе и при этом убить столько людей, сколько смогу.

Присутствие дерева отчасти помогло мне. Я отступал к змеиным головкам, которые поднимались и жадно вытягивались каждый раз, как я оказывался в пределах досягаемости. Солдаты тоже боялись их, и именно этот страх не менее дюжины раз спас мне жизнь. Ведь я был уже не героем из Древней Греции, а всего лишь Джеем Сивардом, сражавшимся в призрачном свете дремлющих цветов и молившимся, чтобы богиня смогла растянуть время до тех пор, пока я буду готов.

Однако у меня не было щита, который мог бы меня защитить, и, пока мы дрались среди горящих цветов, моя кровь мешалась с кровью стражников. Не было слышно ничего, кроме ударов и тяжелого сопения. Мы рубили, падали и снова рубили… а цветы Аполлиона пили нашу кровь.

Повалилось тело стражника с отрубленной головой, поливая все вокруг кровью, и цветы жадно вытянули к нему свои чашечки. Лепестки их дрожали, когда они утоляли жажду.

Кровь лилась и впитывалась в землю между корнями, и постепенно, очень медленно, змеиные головы тоже опускались, становились все более вялыми, покачивались и обвисали по мере ожесточения схватки.

Три тысячи лет назад Язон убедил Медею сварить колдовской отвар, который должен был отправить Пифона в царство сна. Я смотрел глазами Язона и знал, что это был за напиток. Кровь.

Кроме того, только в Час Затмения человек мог пройти сквозь пылающий сад и оказаться так близко к дереву.

Казалось, само время сражается сейчас за нас и за Гекату. Пифон-Дерево пило и пило, постепенно впадая в сонное вампирическое оцепенение, а его полузмеиные корни всасывали сок, пролитый из наших живых тел.

Я смотрел и ждал своей минуты. Наконец, когда по общему согласию мои противники и я остановились, чтобы отдышаться, я метнулся к дереву. Стражники подняли мечи и двинулись за мной, а потом вдруг остановились, меряя взглядами вялых змей. Я же не колебался, зная, что времени осталось совсем мало.

Я схватил рукой самые нижние ветви дерева и почувствовал их чешуйчатую кору. Подтянувшись, я перекинул ногу через толстый золотой сук и вскарабкался вверх, судорожно сжимая пальцы на чешуйчатых ветвях, медленно извивавшихся в моих руках.

Змеиные головы поворачивались в мою сторону, отяжелевшие после кровавого пира. Будь у меня время задуматься, страх заморозил бы кровь в моих жилах и, я не смог бы даже пошевелиться. Однако взгляд мой был устремлен лишь на одну сверкающую вещь, которая сияла тысячами звезд даже в огненном саду.

Я протянул дрожащую руку и коснулся Золотого Руна.

Сидя на извивающемся дереве, я снял Руно с его ветви. Пульсирующие волны сияния поплыли по Руну, когда я взял его в руки: пульсирующие, живые, невероятные. Я накинул его на плечи, как плащ, и оно прильнуло ко мне, не требуя застежек.

Оно жило.

А я не жил до этой минуты!

Спустившись с дерева, я нашел уже лишь мертвых стражников — все живые разбежались. Кентавр осторожно поглядывал на меня, глаза его блестели, как у испуганной лошади. Даже Панир держался поодаль. А цветы, когда я шел между ними, увядали и съеживались, превращаясь в горячий пепел.

Я так никогда и не узнал принцип действия Руна. Эти локоны из тонкой золотой проволоки могли быть антеннами, принимающими энергию из какого-то неизвестного источника, энергию, протекавшую сквозь мое тело и разум и переполнявшую меня нечеловеческой силой. Гефест, великий мастер великой расы, создал Руно, которое, будучи машиной, прибором, не ограничивалось простым органическим коллоидом, что был основным элементом его структуры. Какая форма психофизиологического симбиоза осуществлялась здесь, я так и не понял.

Я спрашивал себя, долго ли смогут мое тело и разум выносить такую перегрузку. Опасно было надевать на себя Руно, но еще опаснее — не надевать его в эту минуту. Руно погрузило меня в экстаз, который даже опасность превращал в наслаждение. «Вообще не жил тот, — сказал я себе, кто никогда не носил Руна!»

Через окно я вернулся в коридор храма. Панир вел себя со мной сдержанно; кентавр еще раз перебрался через подоконник и шел за мной на почтительном расстоянии, словно пугливый конь. Я почти забыл о них. Зеркальные стены отражали сияние Золотого Руна и робко пели эхом его мощи.

Выйдя из коридора, мы оказались в огромном зале, где царил оглушительный грохот сражения. Армия кентавров зашла в своем вторжении так далеко, что весь храм стал полем битвы. Однако сражавшиеся расступились передо мной и умолкли, когда я ступил в зал, завернувшись в Золотое Руно. Испуганные крики прокатились по толпе, едва меня заметили, но я почти не услышал их. В моих ушах звучало мягкое, высокое пение локонов Руна, наполнявших силой мое тело и мозг.

Я шел и шел за Паниром — через большие залы, превратившиеся в одну большую бойню, но затихавшие, когда мы проходили. Думаю, что повсюду за нами оставались мир и покой, ибо воюющие толпы, едва увидев Руно, понимали, что время человеческих конфликтов кончилось. Теперь предстояло биться богам.

Наконец мы оказались на пороге той комнаты, которую я видел глазами Гекаты.

Здесь царила темнота. Комната была переполнена гомоном и непрерывными раскачивающимися движениями молящихся. Золотые одежды жрецов матово поблескивали на фоне черных стен. Я увидел маски, которые они носили: диски в форме солнца, совершенно плоские, скрывающие все лица за таинственным символом Аполлиона. И эти диски тоже светились, бросая на толпу странно приглушенные блики.

Солнечный круг Аполлиона на стене уже не был таким, каким явился мне в моем видении. Теперь он стал мерцающим кольцом, похожим на корону, повисшую в темном небе над Гелиополисом. Затмение стало полным.

— Отверни от нас свое темное лицо, о Аполлион! — пела, раскачиваясь, толпа. — Не смотри на Гелиополис во мраке Затмения.

Алтарь под солнечной короной накрывала золотая ткань, точно обрисовывающая контуры лежавшего под ней тела. «Киан, — подумал я, жертва». А время жертвоприношения должно быть близко, очень близко.

Жрецы суетились и склонялись в ритуальных поклонах. По росту я узнал Фронтиса, хотя солнечный кружок закрывал его лицо. Монотонное пение продолжалось, но теперь оно приближалось к кульминационному моменту, ибо близился миг, когда должна пролиться кровь.

Я перешагнул порог.

Мерцающие короткие вспышки посыпались с Руна и заколыхались в темном воздухе святилища, как волны на воде. Пение мгновенно смолкло, воцарилась мертвая тишина. Все лица повернулись ко мне, поднялись даже одинаковые круглые маски жрецов.

Секундой позже ропот пробежал среди верующих. Жрецы замерли на своих местах — все, кроме Фронтиса. Даже не видя его лица под маской, я и так знал, что оно кривится от ярости и страха, когца одним длинным прыжком он бросился к алтарю, вытягивая руки за жертвенным ножом.

Мне казалось, что время жертвы еще не пришло, но Фронтис не мог больше ждать. В случае необходимости он прервал бы церемонию, но теперь понял, что Киан должна умереть немедленно, прежде чем Геката сможет явиться за своей жрицей. Он схватил нож, уперся рукой в алтарь и высоко поднял клинок.

Тот яркой звездочкой сверкнул в свете Золотого Руна, звездочкой, которая дрожала и пульсировала. Комната была полна людей, но в ней стояла мертвая тишина.

Только в эту секунду я понял, насколько велики возможности Руна. Помимо своей воли я двинулся вперед, вытягивая руку, чтобы остановить опускающийся нож, словно рука моя и впрямь могла задержать его.

И все-таки рука Фронтиса застыла. Между нашими ладонями казалось, протянулась невидимая нить энергии.

Я чувствовал излучаемую мною огромную силу Руна, и понял, что среди людей я сам стал теперь богом — с божественной властью и божественной разрушительной силой Золотого Руна.

Я среди богов? Что ж, пришло время проверить это.

Лицо Фронтиса было закрыто, но я почти чувствовал под маской его испуганный взгляд, когда он убедился, что не может шевельнуть рукой. Я видел сквозь рукав, как дрожат его мышцы, как безуспешно пытается он вырваться, пойманный Руном по приказу моей чудесно усиленной воли.

Осторожно я шел вперед, не зная, как долго будет держать его заклятие. Толпа расступалась, оставляя мне широкий проход. Я подошел к алтарю.

На секунду мы с Фронтисом замерли лицом к лицу, по сторонам от накрытого саваном тела Киан. Я жалел, что не могу видеть его лица. Вытянув руку, я отбросил золотой саван жертвы.

Глаза Киан были открыты, но затуманены наркотическим сном. Думаю, она меня не видела. Золотые путы удерживали ее на алтаре за щиколотки и запястья, как и в первый раз, когда она лежала, ожидая удара ножа.

Ухватившись за путы, я порвал их легко, словно стебли травы. Металлический звук, с которым они лопались, заглушило цоканье копыт.

Я повернулся, чтобы посмотреть — это шли кентавры, и первый из них нес на вытянутых руках Маску Цирцеи. Глаза ее были закрыты, наверное, она спала, однако изпод век и сомкнутых губ пробивалось зеленое сияние. Цирцея ждала освобождения.

В мертвой тишине кентавры свернули в проход, образованный толпой, чтобы пропустить меня. С глухим стуком копыта их опускались на пол святилища Аполлиона. Это были страшные, окровавленные существа, еще не остывшие от горячки боя. Они медленно подходили к алтарю, чтобы перенести Маску Цирцеи с умершей жрицы на живую, на пол одна за другой капали красные капли.

Я видел — Фронтиса колотит дрожь. Он по-прежнему не мог двинуться с места, замерев с ножом, занесенным над Киан. Я знал, что он смотрит сквозь миниатюрное солнце на своем лице, и угадывал чувства, терзавшие его при виде исполнения древних пророчеств: Золотое Руно в Гелиополисе, Маска Цирцеи здесь, у алтаря солнечного бога. Теперь оставалось сбыться последнему предсказанию.

Кентавр обогнул меня, держа Маску на вытянутых руках, и направился к изголовью алтаря.

14. КОНЕЦ БОГА

Я продолжал следить за Фронтисом. Теперь я мог опустить свою ладонь, которая остановила его. Вместе с ней упала и его рука, нож громко звякнул о пол в мертвой тишине без единого дыхания. Жрец поднес дрожащую руку к лицу и стащил солнечный диск. Глаза наши встретились, в его взгляде читался ужас, смешанный с недоверием. Фронтис не разделял суеверий своих соотечественников, холодная логика решала все его проблемы… до этого момента. Однако сейчас его обманули и логика, и наука. Мне казалось, что я вижу, как разваливается здание разума Фронтиса.

Сзади, из толпы, послышался дикий крик. С алтаря поднималась Киан. Киан?

На нас смотрела нечеловечески красивая Маска Цирцеи в оребле зеленого пламени, живого и таинственного.

А потом на всех нас из короны слабого света над алтарем, затемненного символа Аполлиона, вдруг хлынула волна невыносимого жара. И вместе с ней какой-то звук, словно отголосок смеха на Олимпе. Фронтис пошатнулся, и я заметил, что тревога на его лице сменяется настоящим безумием.

— Нет! — крикнул он. — Нет, Аполлион! — И он почти машинально затянул ту самую монотонную песню, которую я прервал своим появлением: — Не смотри на меня, о Аполлион, в Час Затмения!

Люди подхватили ее, в их голосах звучала истовая мольба. Теперь это было не ритуальное пение, а настоящий крик отчаяния:

— Отверни свое лицо, Аполлион!!! Не смотри на нас в этот Час Затмения!

Аполлион услышал их… и расхохотался!

Я вспомнил, что говорил Офион о другом затмении, когда бог взглянул на свой народ, и никто не пережил этого, чтобы рассказать, как выглядело его лицо. Эти люди были обречены познать правду о нем и сохранить эту правду для себя. Смех несся из стенного диска, становясь все громче, все ужаснее. И еще от него шел жар, черный жар, словно некая невидимая жидкость заливала святилище. Жар, лишенный света, и в нем — удивительное дело — средоточие чистого холода, поражавшего разум.

Кентавры поспешили прочь. Я слышал за спиной глухой топот, когда животные, стуча копытами, выбегали из зала среди перепуганной толпы. Они оставляли за собой громкое эхо, отражающееся от потолка и плывущее из коридора за стеной. Стадо покидало обреченный на гибель Гелиополис. Жрецы разбежались, люди начали драться друг с другом, стараясь поскорее выбраться наружу. Даже Панир бросился к выходу, послав мне напоследок долгий взгляд своих желтых козлиных глаз.

Остались только Цирцея и я… да еще Фронтис, смотревший на нас с другой стороны алтаря. Он был слишком уверен в себе и не унизился бы до того, чтобы опуститься на колени перед богом, который, как он знал, вовсе не бог. Однако он не знал всего. Аполлион не был богом, но его возможности настолько превосходили человеческие, что Фронтису он должен был казаться сейчас тем истинным божеством, каким его считали простые люди.

Страшный жар по-прежнему лился от затемненного солнечного кольца, и в нем уже начинали проступать контуры Лица. Я не мог смотреть. Это лицо уже являлось мне в величии солнечного сияния, и даже тогда было для меня слишком отвратным в своей красоте. Но темное лицо Аполлиона? Нет, даже в доспехах из Золотого Руна я не посмел бы смотреть на него! Ко мне подошла Цирцея, двигаясь мягко и уверенно в оребле зеленого свечения, и я услышал ее голос, но не Киан, а самой Волшебницы — тот же самый голос, что и три тысячи лет назад.

— Геката! — воскликнула она. — Мать Геката! Богиня услышала и ответила. У наших ног запульсировало, мерцая и наполняясь, озеро зеленого света. Мы стояли словно в чаше с полупрозрачной жидкостью, заливаемые со всех сторон. Ее уровень, казалось, поднимался и внутри нас и повсюду вокруг; холодный и бодрящий, этот свет поглощал жар. Я взглянул на Фронтиса, стоявшего за алтарем — он смотрел в лицо Аполлиона.

Казалось, тело его оцепенело от отвращения, как некогда мое. Я видел страшную дрожь, сотрясавшую его, видел, как он упал на колени, преклоняясь перед обликом бога, которого прежде лишь презирал. Вся логика и весь интеллект шелухой слетели с него, и он стоял на коленях перед зрелищем, которое должно было изменить каждую частицу его тела.

— Отверни свое темное лицо от Гелиополиса, — услышал я его рыдания. Старая песня, которая уже никого не могла спасти. — Не смотри на нас в Час… твоего Затмения… — Фронтис заикался, слова застревали у него в горле, но он продолжал петь.

Топот кентавров за нашими спинами стих, зато усилились звуки самого Гелиополиса, проникая даже в эти святые стены. В страшном потоке невидимого жара Фронтис начал постепенно усыхать.

— Не склоняйся над нашей святыней…

Он не мог оторвать взгляда от этого Лица, на которое не осмеливался смотреть даже я. Горящий в его сиянии, он продолжал хрипеть бесполезную просьбу.

— Не приходи к нам… Аполлион… не приходи… не… Голос умолк. Золотая маска солнца на его груди расплавилась, золотые одежды почернели и рассыпались прахом. Под ними уже не было Фронтиса — лишь обугленная фигура перед темным смеющимся лицом Аполлиона.

А вокруг нас умирал Гелиополис.

Аполлион превратил черную, обесцвеченную дикость своего солнечного жара в невидимый поток, которого не могли выдержать ни плоть, ни кровь, ни металл, ни камень. И я знал, почему Геката стала перед алтарем Аполлиона и почему этот поток сосредоточился на ней — на нас — врагах Солнца.

Он собирался уничтожить нас, даже если это означало уничтожение Гелиополиса.

Зеленая чаша холодного излучения по-прежнему оберегала нас. Мощь Аполлиона напрасно пыталась добраться до нас с разных сторон. Я чувствовал, как весь пол трясется от этой огненной атаки. Храм, город, даже земля под городом дрожали в потоках энергии, которой наверняка хватило бы для расщепления атома.

Грохот несся по Гелиополису: удары камня о камень, металла о металл город начал рушиться.

Когда умирает человек, стон агонии помнят все, слышавшие его. Мы слышали такие звуки, когда весь народ Аполлиона умирал, пораженный неистовством его мощи. Но когда гибнет город… никаким человеческим языком не описать страшного грохота его смерти.

Камни и металл кричали, распадаясь. Крик одной стены накладывался на крик другой, а крыши с долгим оглушительным ревом рушились на беззащитные головы своих строителей. Сама земля тряслась и лопалась под гигантским умирающим городом. Гелиополис рушился так, как мог бы рушиться Олимп в некоей космической катастрофе.

Однако нас уже не было в Гелиополисе. Нас не было в этом легендарном мире, зато мы оказались в небывало странном месте.

Вокруг нас заклубился зеленый свет, и когда он вновь угас, мы оказались в мире богов!

Язон видел этот город три тысячи лет назад и ничего не понял. И хотя я лучше понимал, что вижу перед собой, но все-таки знал, что ни один человеческий разум не сумеет постичь величие и масштабы того, что я увидел.

Вокруг меня были предметы, которых глаза мои не могли рассмотреть как следует. Огромные конструкции — могучие здания, рядом с которыми ничтожным казалось все построенное человеком. Это были механизмы. Золотые гиганты уходили в золотое небо на столько тысяч метров, что глазам человека не было дано увидеть всей их высоты. «Неприступные башни Трои», — ошеломленно подумал я. Это были механизмы, которые, несмотря на свою простоту были одновременно слишком сложны, чтобы их могла постичь человеческая мысль. Их построила раса полубогов для нужд собственного, совершенно чужого нам мира.

И эта раса вымерла, поскольку механизмы молчали. «Самая могучая наука из когда-либо существовавших, — подумал я, — ушла в вечный покой забвения».

На некоторых золотых стенах видны были следы какойто битвы. Другие были наполовину разрушены, открывая взгляду наблюдателя свои таинственные, сверкающие внутренности. А остальные лежали в руинах, совершенно лишенные признаков прежнего величия. Я задумался о том, какая гигантская война богов бушевала здесь тысячелетия назад и каков был ее итог. Бесшумный ветер нес нас через этот гигантский город, игнорируя законы притяжения, а вдали что-то мерцало, приближаясь к нам.

Я услышал голос Гекаты:

— Мы отправляемся на встречу с Аполлионом, — тихо говорила она в моем мозгу. — Кто-то из нас — или он, или я — должен погибнуть, и сыну Язона нужно знать, почему, чтобы на сей раз он не пожелал сбросить свои доспехи и удрать. Если сейчас ты обманешь меня, то хотя бы знай цену своему обману. Я открою тебе тайну Аполлиона. Потоки времени наших двух миров пересеклись более семи тысяч лет назад. Какое-то время они составляли целое, и за это время родилась наша раса, которую люди назвали богами. Однако то были не боги, а мутанты, возникшие из человеческого древа, с врожденными необычными возможностями, способные создать такую науку и технику, которую человек не мог даже понять. Не все из нас были такими, но довольно многие. Легенды назвали их Зевсом и Афродитой, Герой, Аресом, Аидом, Гефестом… и Гекатой. Когда потоки времени разделились, наша раса перенеслась в центральный мир, ще стоял Гелиополис. Наши сила и власть росли, и в конце концов мы создали этот дальний мир — наше собственное жилище в искусственном пространстве-времени, где нас не связывают законы какой-либо планеты.

Здесь мы достроили свой мир и здесь поднялись на вершину могущества, какого не знала ни одна раса ни до, ни после нас. Я была одной из них, хотя не самой великой, да и не совсем из их рода. И во времена мифов боги Греции не обращали особого внимания на людей. Даже тоща они переносились в свою страну, удаленную от мира Земли. Но Геката теснее сотрудничала с детьми человеческими. Темные обряды и магические штучки были моим ремеслом, и мне нужны были помощники — мужчины и женщины. Поэтому, когда моя раса перебиралась дальше, я мешкала, и когда пришел час последней битвы, меня не оказалось среди убитых.

Видишь ли, Язон, мы-то знали, что никакие мы не боги. Знали, что однажды смерть заглянет и к нам, и возжелали создать расу, которая по нашим рукам смогла бы подняться на вершины, о достижении которых сами мы не смели даже мечтать. И вот начались эксперименты. Было множество проб, и среди них удачные. Мы создали кентавров, сатиров, фавнов, а также детей деревьев и потоков. Это были бессмертные существа, и все-таки не совсем удачные, учитывая их звериные пороки.

Голос ее дрожал, ибо тот же беззвучный ветер нес нас теперь к высокой горе, смутно видимой в золотом воздухе, и на вершине ее ждало сияющее зарево — Аполлион.

Мне казалось, что я знаю эту гору. Я стоял уже на ней однажды… точнее, стоял Язон.

Это была та голая вершина на Эе, где завеса между двумя мирами была совсем тонкой, где когда-то Аполлион и Геката сошлись в битве — и откуда бежал Язон.

Убегая, я слышал страшный смех Аполлиона, звучавший с неба за моей спиной. Я слышал его и сейчас. Взглянув в ядро золотого сияния, я увидел Лицо Аполлиона.

Оно было божественно прекрасно и несказанно отвратительно. Тело мое вновь онемело от омерзения, подобного тому, что испытывает большинство людей при виде некоторых земных созданий — змей или пауков — чей вид таинственным образом насилует некое чувство, таящееся глубоко во всех нас.

Аполлион и был таким насилием. Глаза видели его божественным, прекрасным, нечеловечески достойным, но в душе его скрывалось такое, что отвращало нас от него. Что-то в моем мозгу содрогалось при виде его, беззвучно кричало, что такого не должно быть, что он не должен существовать и ходить по тому же миру, что и я, делить со мной саму жизнь.

Голос Гекаты продолжил свой монолог в моем мозгу, но мне казалось, что я уже познал тайну Аполлиона интуитивно, собственными костями и нервами, прежде чем Геката успела облечь ее в слова.

— Мы продолжали попытки, — сказала она. — С полубогами мы потерпели поражение, поэтому оставили в покое живое тело и создали Аполлиона.

Я уже знал это. Человеческий глаз может точно определить, живое ли перед ним существо. Какое-то тщеславие, что ли, поднимающее тревогу против оживления омерзительно нечеловеческой вещи.

Аполлион был слишком прекрасен, чтобы быть человеком. Слишком отвратителен, чтобы носить живое человеческое тело. Я знал это еще до того, как Геката вложила эту мысль в мой мозг. Аполлион был машиной.

— Мы сами создали свою погибель, — печально повествовал голос Гекаты. — Наш прекрасный Аполлион не был неудачей, все обещало успех. Наши желания, как и сама раса, вырастают из человеческих корней, но существо, которое мы создали, не разделяло наших желаний. По нормам нашей и твоей расы его психика больна. Или, может, мы безумны… по разумению этой страшной машины.

Мы сделали его слишком сильным, и он уничтожил нас. В далеком прошлом произошла великая битва, продолжавшаяся не одно тысячелетие, но в конце концов… сам видишь. Весь мой род уже мертв… кроме Гекаты. А Аполлион ходит среди руин нашего мира.

Он должен погибнуть. Прежде чем он уничтожил последнего из богов Гефеста, нашего лучшего мастера — для уничтожения Аполлиона было создано Золотое Руно. Но никто из моей расы не осмелился надеть Руно. Я не боюсь смерти, но смерть, пока жив Аполлион, означала бы окончательный конец всего, о чем мечтал мой народ. Я не могу умереть, пока живо наше последнее создание. И вот теперь ты, потомок Язона, носишь Руно. Ты знаешь, что нужно делать.

Да, я и вправду знал.

Я посмотрел на Цирцею, на нечеловеческое очарование ее алебастрового лица — большие глаза, горящие зеленым огнем, встретились с моими, — а потом повернулся в сторону Аполлиона.

15. МУЗЫКА ИЗ МОРЯ

Недолго, всего долю секунды видел я его Лицо: прекрасное, как бывает прекрасна машина; холодное, одухотворенное эмоциями, для которых я не могу подобрать определения, ибо никогда прежде не задумывался об эмоциях искусственного разума… живой машины, которая видит, как приближается ее конец.

Я сделал шаг вперед, потом второй, и тут Лицо расплылось в ослепительном сиянии, словно я смотрел в центр солнца. Аполлион черпал у него энергию, пытаясь заслониться от меня, и страшный жар захлестнул меня адским пламенем.

Я рассмеялся. Мне было известно, что это обоюдоострое оружие… если я смогу выдержать это тепло хоть немного дольше Аполлиона. Я знал, как использовать Золотое Руно по мысли Гефеста, и в столкновении с ним Апоялиона ждала гибель.

Гефест углубился в тайны электрона и ядерного синтеза. Аполлион, как механизм, мог быть уничтожен другой машиной, а Золотое Руно и было именно такой машиной. Апоялион жил не так, как живет организм — поддержанием своих жизненных процессов он был обязан солнечной энергии, использовал само солнце: ведь ничтожно малой доли мощи светила хватало на уничтожение целых городов, когда Аполлион решал направить часть ее на людей.

И при этом он черпал эту энергию непрерывно. Она без устали лилась через него золотыми потоками, рассеивая излишки мощности в сверкающем воздухе его супермира.

Руно могло запереть всю эту мощь внутри Аполлиона, а даже он был не в состоянии вместить такое количество энергии. Геката, подумал я, брала свою силу из родственного источника, и это объясняло, почему она не смела использовать Руно против Аполлиона. Только человек мог надеть Руно и остаться в живых, чтобы потом сбросить его с себя.

Что я и сделал.

В последний раз оно дрогнуло на моих плечах, вокруг меня слабо задрожали локоны из золотой проволоки. Затем я коснулся Руна рукой, и оно послушно прильнуло моей ладони, как и хотел Гефест невесть сколько поколений назад. Этот механизм повиновался человеку, чего не желал делать Аполлион, и потому Аполлион должен был умереть.

Я снял Руно с плеч, расправил его в воздухе и бросил в ослепительное пространство, на которое не мог смотреть без риска лишиться зрения.

Хотя оно само было сверкающим золотом, но в этом сиянии Руно казалось черным. Я знал, что без покрова Гекаты мы с Цирцеей мгновенно стали бы облачком пара в невероятном огне, который Аполлион призвал на свою защиту от самого солнца.

Подобно сверхлюдям, которые собственными усилиями подготовили свою гибель, Аполлион-Машина подготовил гибель себе, когда обратился к этому страшному огню. Наверное, именно так поступает каждое живое существо, даже если оно живет на энергии самого солнца, как Аполлион.

Руно достигло цели и накрыло ее. В невообразимо краткий миг все буйство той микроскопической частицы солнца, которую использовал Аполлион, обрушилось на машину, возомнившую себя богом.

В это мгновение Аполлион стал сосудом, наполненным энергией самого солнца, а в таком огне ничто не смогло бы просуществовать дольше доли секунды.

Как мне рассказать, что тогда произошло? Как и на каком из человеческих языков описать смерть Аполлиона?

Я помню прекрасное бледное лицо Цирцеи рядом с собой, темно-красные губы, раскрывшиеся в крике, которого я не мог услышать. Помню, как гора, на которой мы стояли, словно исчезала из-под наших ног, а небо над нами превратилось в пламя.

А потом я оказался в соленой воде…

Я был один, и пенистые волны швыряли меня во все стороны, задыхающегося и беззащитного. Дважды я уходил под воду очень глубоко. Я чувствовал себя обнаженным, лишенным силы, которую вливало в меня Золотое Руно, и слабым, как младенец — такой была реакция организма после этого страшного поединка.

Но в ту секунду, когда я решил, что больше уже не могу бороться с волнами, послышался какой-то шорох, какое-то бульканье и что-то подняло меня вверх — огромная волна или, может быть, некая сверхчеловеческая ладонь.

Я снова мог дышать и чувствовал под собой прочную палубу, которая поднималась и опадала на волнах.

Музыка звучала в моих ушах, я слышал скрип весел и тихий стон канатов на ветру, а также удары волн о борта.

С огромным трудом приподнялся я на одной руке и увидел в сером тумане призрачных аргонавтов, склоняющихся над веслами, услышал кифару Орфея, поющую во мгле.

Не помню даже, как и когда я опустился опять на доски. Не помню вообще ничего… ничего…

Костер погас много часов назад. Туман стелился среди сосен, и когда стих голос Сиварда, единственным звуком остались легкие вздохи океана.

— А что было потом? — тихо спросил Тэлбот.

— Потом я лежал на пляже. Была ночь, — ответил Сивард. — Я видел огни вдалеке и, вероятно, каким-то образом прошел часть пути, прежде чем потерял сознание. Я оказался в небольшом городке на орегонском побережье. — Он пожал плечами. — Это могла быть галлюцинация. Не могу понять, как я попал отсюда в Орегон за одну ночь. Самолет мог бы это сделать, но зачем, черт возьми… Нет, сомнений у меня уже нет, я знаю, что это была вовсе не галлюцинация.

— Ну что ж, — ответил Тэлбот, — наша наука продвинулась достаточно далеко, чтобы осознать, насколько мало нам известно. Полагаю, все, о чем вы говорили, теоретически возможно… раса сверхлюдей и все остальное. Все, кроме «Арго».

Сивард кивнул.

— И все-таки, — сказал он, — только в реальности «Арго» я абсолютно уверен. Он для меня более реален, чем Геката, Эя или даже Цирцея.

— Киан? — осторожно спросил Тэлбот. Сивард нетерпеливо махнул рукой.

— Это еще не конец, — ответил он. — Киан… Цирцея… одна женщина или две, я уже и сам не знаю. Но в самом начале мне было дано обещание, и обещание это не выполнено до сих пор. Поэтому я не могу оставить этого просто так. Я не могу сосредоточиться ни на чем в этом мире. И знаю, что это еще не конец, понимаете? Разве что и Геката тоже погибла.

Что ж, такое приключается с человеком только раз в жизни. Или — если у него больше одной жизни — два раза. Я уже и сам не знаю… По-моему, это не было галлюцинацией. Думаю, что я вовсе не безумен: я помню все слишком отчетливо. И я знаю, что однажды Геката выполнит свое обещание…

Он пожал плечами и встал.

— Ну вот, я все рассказал. Скоро рассвет, спать хочется.

Тэлбот долго не мог заснуть, он лежал, вглядывался в звезды, поблескивающие меж сосен, и думал. Думал о Язоне, о Джее Сиварде, о происхождении названий и людей, об «Арго», рассекающем волны туманного моря и охраняющем воды, бьющие в безымянные берега.

Страж моря…[2]

Перед самым рассветом его разбудили слабые звуки музыки. Вокруг царила глубокая тьма. Он был один. Тэлбот поднял голову, напрягая слух, чтобы лучше слышать музыку. Вот она раздалась снова, и тогда Тэлбот встал и пошел на звук.

Музыка шла со стороны океана. Тэлбот медленно спустился по откосу, прошел мимо пустого спального мешка Сиварда, прислушиваясь и высматривая во мраке следы другой движущейся фигуры, которая тоже откликнулась на звуки далекой музыки.

Ему показалось, что вдали от берега слышится какойто плеск, накладывающийся на непрерывные удары волн о берег. Но было слишком далеко, чтобы определить его.

Тэлбот пустился бегом, крикнул:

— Сивард! Сивард, где вы?!

Ответом ему были только тишина и плеск океана.

Он бежал, пока песок и вода не остановили его. Что-то шевельнулось на воде — смутный, расплывчатый силуэт, длинный и стройный, плывущий словно… корабль? Этого он никогда не узнал. Туман сомкнулся слишком быстро, и теперь звучал уже один океан.

Вдруг ветер снова донес слабый отзвук музыки без слов, и Тэлбот крикнул в последний раз:

— Язон! Язон!

Никто не ответил ему. Тень в тумане медленно удалялась, сама превращаясь в туман. Тэлбот стоял, молча вглядываясь в море и стараясь услышать ответ, который никогда не придет. Серый туман смыкался все плотнее, и вскоре не осталось ничего, кроме темноты и спокойного мягкого плеска океана.

Тёмный мир

1. ОГОНЬ В НОЧИ

На севере тонкая струйка дыма, извиваясь, поднималась в темнеющее небо. И вновь я почувствовал непонятный страх, жуткое желание куда-то убежать, которое преследовало меня. Я знал, что на это не было причин. Это был лишь дым, поднимающийся из болот одного запущенного местечка, не далее пятидесяти миль от Чикаго, где люди давно уже победили суеверия стальными конструкциями и бетоном.

Я знал, что это обычный огонь костра, и в то же время я знал, что это не так. Где-то в глубине своей души я осознавал, что это за огонь, и кто стоит рядом с ним, глядя в мою сторону сквозь увешанные полками стены с огромным собранием книг моего дяди-коллекционера, опиумными трубками искусной отделки, украшенными серебром, золотые шахматные фигурки из Индии, шпагу...

Страх и тяжелые воспоминания зашевелились внутри меня.

В два шага я оказался рядом со шпагой, сорвал ее со стены и крепко охватил пальцами рукоятку. Не совсем понимая, что я делаю, подошел к окну и вновь уставился на далекий дым. Шпага была зажата в моей руке, но чувство было фальшивое, не успокаивающее, не такое, какое должно быть у человека, держащего нужное ему оружие.

— Спокойно, Эд.

Глубокий голос моего дяди послышался за моей спиной.

— В чем дело? Ты выглядишь немного... дико.

— Не та шпага, — услышал я свой собственный беспомощный голос.

Затем туман в моей голове рассеялся. Я глупо заморгал глазами, глядя на дядю и удивляясь, что такое со мной происходит.

Мои голосовые связки тем временем продолжали говорить:

— Не та шпага. Нужен Меч Огня и Короля Воды. Три великих талисмана фрукт «хуа», который всегда остается свежим, раттан с цветами, которые никогда не вянут, и шпага Як, охраняющая дух.

Мой дядя уставился на меня сквозь клубы дыма.

— Ты изменился, Эд, — сказал он глубоким мягким голосом. — Ты сильно изменился. Я думаю, это из-за войны, этого следовало ожидать. И ты болен. Но ты раньше никогда не интересовался такими вещами. Мне кажется, ты слишком много времени проводишь в библиотеке. Я надеялся, что отпуск тебе поможет. Отдых...

— Я не желаю отдыхать, — яростно ответил я. — Полтора года я провел, отдыхая на Суматре. Ничего не делал, только отдыхал в этой маленькой вонючей деревне в джунглях, и все ждал, и ждал, и ждал...

...Я видел ее перед глазами, чувствовал ее запах. Я снова ощущал лихорадочную дрожь, которая трясла все мое тело, когда я лежал в хижине, которая была табу.

Ум мой перенесся на восемнадцать месяцев назад, в тот последний час, когда все оставалось на своих местах, когда я еще был нормальным человеком. Вторая мировая война близилась к завершению, и я летел над джунглями Суматры. В войне, конечно, нет ничего хорошего, но до того ослепляющего мгновения в воздухе я был нормальным человеком, уверенным в себе, уверенным в своем месте в жизни, и не мучился тем, чего никак не мог вспомнить.

Затем мгновенно и внезапно все полностью исчезло. Это не могло быть просто попаданием из зенитки. Единственные повреждения, которые я получил, произошли при падении самолета, да и те — простые царапины. Я остался цел и невредим, но слепота и непонимание пришли ко мне.

Дружелюбные батаки нашли меня в покалеченном самолете и выходили от лихорадки и припадков ярости своими странными, грубыми, но эффективными методами. Никогда мне не приходило в голову, что они оказали мне большую услугу, чем спасение моей жизни.

Но у их шамана закрались сомнения. Он что-то знал. Он производил свои загадочные заклинания с веревкой с завязанными на ней узлами и горстью риса, потея от напряжения, которого я не понимал тогда.

Я помню разрисованную уродливую маску, нависающую надо мной из темноты, руки, двигающиеся странными, властными жестами.

— Вернись, о душа, где бы ты ни пряталась, в лесах, в горах или в реке. Смотри, я вызываю тебя, «тоэмба брас», яйцо истины Раджи, «меелиджа», одиннадцать целебных хинных листьев...

Да, они все сначала очень жалели меня. Шаман был первым, кто почувствовал что-то не то — и ко мне начали относиться настороженно. И я чувствовал, как увеличивается эта настороженность, как меняется отношение ко мне. Они боялись не меня — я в этом был уверен — но... чего?

До того, как вертолет прилетел забрать меня обратно в цивилизованный мир, шаман немного рассказал мне. Возможно, столько, сколько осмелился.

— Ты должен прятаться, сын мой. Всю свою жизнь ты должен прятаться что-то ищет тебя...

Он произнес слово, которого я не понял.

— И оно пришло из другого мира — из страны духов, чтобы охотиться за тобой. Помни — все магические предметы должны быть для тебя табу. А если это не поможет, то, может быть, тебе удастся найти волшебное оружие. Но мы не можем помочь тебе. Наши силы недостаточно могущественны.

Он был рад, когда я улетел. Все были рады.

И после этого я не находил себе места, потому что что-то полностью изменило меня. Лихорадка? Возможно. По крайней мере, я не чувствовал себя тем самым человеком, каким был раньше. Сны, воспоминания — меня что-то преследовало, как будто где-то, когда-то я оставил какую-то жизненно важную работу незаконченной...

Я почувствовал, что могу говорить с моим дядей спокойней.

— С меня как будто спала пелена тумана. Я более ясно стал понимать многое — казалось, все приобрело иной смысл. Со мной происходят вещи, которые казались мне ранее невероятными. Но не сейчас.

— Ты же знаешь, я много путешествовал, но это не помогло. Всегда что-то напоминает мне. Амулет в окне лавки старьевщика, опал, похожий на кошачий глаз, две фигуры... Я постоянно вижу их во сне. А однажды...

Я замолчал.

— Да, — мягко подсказал мне дядя.

— Я был в Новом Орлеане. Однажды ночью я проснулся, рядом со мной в комнате кто-то был. Совсем близко. У меня под подушкой лежал особый пистолет. Когда я его выхватил, она... назовем ее собакой... — выскочила из окна. Только, все-таки, она не совсем напоминала собаку.

Я заколебался.

— В пистолете были серебряные пули, — сказал я.

Мой дядя долгое время молчал. Я знал, о чем он думает.

— А другая фигура? — наконец спросил он.

— Не знаю. На ней был надет капюшон. Мне кажется, что она очень стара. И, кроме этих двух...

— Да?

— Голос. Очень нежный голос. Зовущий. Огонь. И за огнем — лицо, которое мне ни разу не удалось ясно увидеть.

Мой дядя кивнул. В комнате становилось темно, и я с трудом различал черты его лица, а дым снаружи растворялся в тенях ночи... Но слабое мерцание все еще было видно среди деревьев... Или это было только плодом моего воображения?

Я кивнул в сторону окна.

— Я видел этот огонь раньше.

— Что в этом странного? Отдыхающие всегда разводят костры.

— Нет. Это — Огонь Нужды.

— Это еще что такое?

— Это ритуал, — пояснил я. — Как костры шотландцев, которые они разводят в середине лета. Но Огонь Нужды разводится только во время несчастий. Это очень старый обычай.

Дядя отложил свою трубку и наклонился вперед.

— В чем дело, Эд? Ты хоть сам понимаешь, что говоришь?

— Я думаю, что психологически это можно назвать комплексом преследования, — медленно ответил я. — Я... верю в то, что раньше не принимал всерьез. Мне кажется, что кто-то пытается разыскать меня, что он уже разыскал. И зовет. Кто это — я не знаю. Чего от меня хотят — я тоже не знаю. Но недавно я нашел еще одну вещь — шпагу.

Я поднял шпагу со стола.

— Это не то, что мне нужно, — продолжал я. — Но иногда, когда мой ум... блуждает, что-то снаружи заполняет его. Например, необходимость иметь шпагу. Не просто шпагу — а одну-единственную. Я не знаю, как она выглядит, но я сразу узнал бы ее, если б держал в руке.

Я засмеялся.

— И если б я вытащил ее из ножен, я сумел бы задуть этот огонь, как пламя свечи. А если бы я вытащил ее полностью, то всему миру пришел бы конец!

Мой дядя кивнул головой. Через минуту молчания он заговорил:

— Врачи, — спросил он. — Что они говорят?

— Я знаю, что они скажут, если я обращусь к ним, — угрюмо ответил я. — Полное сумасшествие. Если бы я был в этом уверен, мне было бы легче.

Прошлой ночью убили одну собаку. Ты знаешь об этом?

— Конечно. Старого Герцога. Его, видно, загрызла собака с соседней фермы.

— Или волк. Тот самый волк, который проник ко мне в комнату прошлой ночью и стоял надо мною, как человек, и отрезал клок моих волос.

За окном, далеко, что-то вспыхнуло и вновь ушло в темноту.

Огонь Нужды.

Мой дядя поднялся со своего места и стоял в сумерках, глядя на меня. Он положил свою большую руку мне на плечо.

— Думаю, что ты болен, Эд.

— Ты думаешь, что я сумасшедший. Что ж, может быть и так. Но у меня предчувствие, что скоро я это узнаю — так или иначе.

Я выдвинул шпагу из ножен и положил ее себе на колени. Мой дядя опять сел, и мы в молчании сидели долгое время.

В лесу на севере ровно горел Огонь Нужды. Я не мог его видеть. Но его пламя кипело в моей крови — опасно, злобно.

2. ЗОВ РЫЖЕЙ ВЕДЬМЫ

Я не мог заснуть. Нечем было дышать — жаркая духота летнего вечера накрыла меня, как одеялом. В конце концов я не выдержал, встал и отправился в гостиную, беспокойно ища сигареты. Из открытой двери до меня донесся голос дяди:

— Все в порядке, Эд?

— Да. Не могу заснуть. Может быть, почитаю на ночь.

Я взял первую попавшуюся книгу, откинулся в удобном кресле и зажег настольную лампу. Над озером стояла мертвая тишина — не слышалось даже плеска волн на пляже.

Мне чего-то не хватало.

Рука снайпера в трудную минуту всегда будет искать гладкую металлическую или деревянную поверхность несуществующего ружья. Точно также и моей руке хотелось почувствовать что-то, мне казалось, что не ружье и не шпагу. Я не мог вспомнить, что это за оружие, которым я пользовался раньше.

Мой взгляд упал на кочергу, лежащую у камина, и я совсем было подумал, что это то, что нужно: но чувство это мелькнуло на мгновение и сразу же пропало.

Книга оказалась популярным романом. Я быстро пролистывал страницы, просматривая ее. Смутное, далекое биение моего пульса не исчезало. Оно, напротив, нарастало, поднималось из подсознания. Далекое возбуждение, казалось, закипало в моей душе.

Скривив лицо, я поднялся и поставил книгу на место. На мгновение я остановился перед полкой, пробегая глазами по корешкам книг. Повинуясь безотчетному чувству, я достал с полки том, которым не пользовались уже много лет. Это оказался молитвенник.

Он открылся в моих руках, и на глаза мне попалась фраза: «И я пришел, и чудовища окружили меня».

Я поставил книгу на место и вернулся в кресло. Настольная лампа раздражала меня, и я нажал на выключатель. Тут же лунный свет залил комнату, и мгновенно странное чувство ожидания чего-то вернулось ко мне с удвоенной силой, как будто исчез невидимый барьер.

Вложенная в ножны шпага все еще лежала на подоконнике. Я посмотрел мимо нее на небо в легких облачках, среди которых светила Луна, сверкая серебристым светом. Далеко-далеко виднелось слабое сияние — Огонь Нужды все еще горел на болотах.

И он звал.

Золотистый квадрат окна притягивал с гипнотической силой. Я откинулся на спинку кресла, полузакрыл глаза, и чувство опасности холодом обдало мой мозг. Несколько раз я слышал этот зов, призывающий меня, но всегда я находил в себе силы сопротивляться ему.

На этот раз я заколебался.

Локон, срезанный с моей головы — может быть, это он придал моим врагам новые силы? Суеверия. Логика подсказывала мне эту мысль, но глубокое внутреннее убеждение говорило, что старинное колдовство с волосами не было просто болтовней.

С тех пор, как я побывал на Суматре, я стал куда менее скептичным. И с тех пор я занялся изучением.

Это были старинные книги, начиная от белой магии, и кончая сказками о вызывании духов и демонов. Я прочел все это очень быстро.

Было такое впечатление, будто я повторил курс, освежив в памяти то, что давным-давно знал. Только одно тревожило меня — что бы я не читал, я непременно натыкался на ссылки на эту силу.

И этой силой была сама Вечность — которая в фольклоре известна под многими именами: Дьявол, Люцифер, Сатана, Кутчи — австралийский Иерарх, Тунья у эскимосов, Абонсам в Африке и Отрателли в Швейцарии.

Я не занимался изучением дьявола — но у меня и не было в этом нужды. Мне все время снился один сон, который не мог быть ничем иным, как какой-то черной силой, которая представляла собой зло. Я стоял перед золотистым квадратом света, очень испуганный, но стремящийся к какому-то совершенству, которого желал всеми силами. И глубоко внутри сверкающего квадрата начиналось какое-то движение; я знал, что следует сделать определенные церемониальные движения, прежде чем начнется ритуал, но невыносимо трудно было избавиться от ощущения, парализовавшего все мои члены.

Квадрат, похожий на залитое лунным светом окно передо мной — похожий, но не такой же.

Почему-то сейчас меня не охватывал холодный страх. Скорее, тот напев, который я слышал, был мягким, успокаивающим — как женский убаюкивающий голос.

Золотистый квадрат заколебался, затуманился, и маленькие змейки света ударили мне в глаза. Низкое пение очаровывало, лишало сил. Золотистые змейки бегали взад и вперед, как будто в удивлении. Они дотронулись до лампы, стола, ковра — и отступили. Потом они дотронулись до меня.

И сразу зазмеились еще быстрее! Я даже не успел испугаться, а они уже окружили меня, сжали в свои объятия, окутывая золотистым покрывалом сна. Напев стал громче, и я поддавался ему.

Как тело сатира Марсия дрожало при звуках его родных фригийских мелодий! Я знал это... заклинание!

Сквозь золотистый свет исчезающего окна прокралась неземная тень волка с янтарными глазами и лохматой головой.

Голова шевельнулась и вопросительно посмотрела на меня. Затем появилась фигура в плаще с капюшоном, под которым ничего не было. Фигура была маленькой-маленькой, как ребенок.

Волк и фигура в капюшоне висели в золотом тумане, наблюдая и ожидая. Тихий напев изменился. Можно было различить звуки и слова. Эти слова не принадлежали ни одному из земных языков — но я знал их!

— Ганелон! Я зову тебя, Ганелон! Печатью, скрепляющей твою кровь услышь меня!

Ганелон! Ну, конечно же, это было мое имя. Я так хорошо знал его.

Но кто так меня называл?

— Я звала тебя раньше, но путь был закрыт. Сейчас через пропасть перекинут мост. Приди ко мне, Ганелон!

Вздох.

Волк оглянулся через худое плечо и оскалил клыки. Фигура в капюшоне наклонилась надо мной. Я почувствовал пронзительный взгляд из темноты, и ледяное дыхание коснулось моего лица.

— Он позабыл тебя, Медея, — сказал нежный тоненький голос, похожий на голос ребенка.

Опять вздох.

— Разве ты забыл меня, Ганелон? Неужели ты забыл мои руки, мои губы?

Одурманенный золотым туманом, я ничего не мог сообразить.

— Он забыл, — сказала фигура в капюшоне.

— Пусть он все равно придет ко мне. Ганелон! Огонь Нужды горит. Врата в Темный Мир открыты. Огнем и землей, воздухом и тьмой я заклинаю тебя, Ганелон!

— Он позабыл.

— Несите его. Теперь у нас есть власть.

Золотая пелена стала плотнее. Волк с горящими глазами и фигура в капюшоне подплыли ко мне. Я почувствовал, как меня подняли и понесли против моей воли.

Окно широко распахнулось. Я увидел шпагу в ножнах, готовую к битве. Я схватился за нее, но не мог противиться той стремительной силе, которая уносила меня вдаль. Волк и напевающая тень плыли вместе со мной.

— Огонь. Несите его к огню.

— Он позабыл, Медея.

— К огню, Эдейри, к огню.

Искривленные деревья проплывали мимо меня. Далеко впереди я увидел сияние. Оно становилось все больше и больше. Это был Огонь Нужды.

Отлив нес меня все дальше и дальше. В Огонь...

— Не к Кэр Ллуру!

Из глубины моей памяти появились эти загадочные слова. Волк с янтарными глазами вздрогнул и посмотрел на меня, фигура в капюшоне плотнее запахнулась в золотой туман. Я почувствовал поток ледяного воздуха в окружающем меня мареве.

— Кэр Ллур, — детским нежным голосом прошептала Эдейри. — Он помнит Кэр Ллур, но помнит ли он Ллура?

— Он вспомнит! Он несет в себе печать Ллура! И в Кэр Ллуре, дворце Ллура, он вспомнит!

Огонь Нужды возносился в небо уже совсем недалеко от меня. Я сопротивлялся, что было сил, влекущему меня отливу.

Я поднял свою шпагу, откинул ножны прочь и стал рубить золотистый туман, который окутал меня. Старинная сталь разрезала клубящееся марево, и оно стало отступать под ее ударами, потом вновь сомкнулось. В гармоничном напеве наступил на мгновение перерыв, мертвая тишина. Затем...

— Матолч, — вскричал невидимый шепот. — Лорд Матолч!

Волк, оскалив клыки прижался к земле. Я попытался ударить шпагой по его рычащей морде. Он легко уклонился от удара и прыгнул, схватил шпагу за лезвие зубами и вырвал ее из моей руки.

Золотой туман вновь приблизился, обволакивая меня своими теплыми объятиями.

— Кэр Ллур, — шептали они.

Огонь Нужды поднялся вверх алым фонтаном.

Из огня появилась женщина.

Волосы, темные как ночь, мягкой волной спадали до колен. Из-под ровных бровей она бросила на меня взгляд, в котором содержался вопрос и неукротимая воля. Она была сама красота. Темная красота.

— Лилит, Медея, Ведьма Колхиса. И...

— Врата закрываются, — произнес детский голос Эдейри.

Волк, все еще державший в зубах мою шпагу, тревожно прижал уши. Но женщина в Огне не сказала ни слова.

Золотистые облака толкали меня вперед в ее руки. И она снова распахнула мне свои объятия. Волк и фигура в капюшоне прижались к нам. Напев поднялся до тревожного рева, который мог расколоть планету.

— Это трудно, трудно, — сказала Медея. — Помоги мне, Эдейри. Лорд Матолч.

Огонь угасал. Вокруг нас расстилалась серая, не имеющая очертаний пустота, простирающаяся до бесконечности.

И теперь в голосе Эдейри появился страх.

— Медея. У меня нет сил... Я слишком долго оставалась в мире Земли.

— Открой Врата! — вскричала Медея. — Открой их хоть немного, или мы останемся здесь, между миров, навсегда!

Волк пригнулся и зарычал. Я почувствовал, как из его тела выливается стремительный поток энергии. Мозг его не был мозгом зверя.

Вокруг нас стал растворяться золотистый туман. Подкрадывалась серая пустота.

— Ганелон, — сказала Медея, — Ганелон! Помоги мне!

Пелена упала с моего мозга. Бесформенная тень начала заполнять его. Я почувствовал, как она заполняет все мое существо, обдавая мозг черными волнами.

— У него есть власть, — прошептала Эдейри. — Он посвящен Ллуру. Пусть он вызовет его.

— Ллур? Нет. Нет. Я не смею.

Но лицо Медеи было вопросительно повернуто ко мне. У моих ног волк зарычал и весь напрягся, как будто пытаясь грубой физической силой открыть Врата между мирами.

Теперь я уже весь был погружен в черное море. Мысль моя полетела вперед и натолкнулась на пространство темного ужаса, бесконечного, необъятного, и затем... прикоснулась к чему-то...

Ллур... Ллур!

— Врата открываются, — сказала Эдейри.

Серой пустоты больше не было. Золотистые облака потускнели и исчезли. Вокруг меня, высоко-высоко к потолку, поднимались белые колонны. Мы стояли на небольшом возвышении, на помосте, с нарисованным на нем странным узором. Злая волна, прокатившись по мне, исчезла.

Страдая от ужаса и жалости к самому себе, я упал на колени, прикрывая рукой глаза.

Я вызвал... Ллура.

3. ТЕМНЫЕ МИРЫ

...Я проснулся с болью в каждом мускуле своего тела и лежал неподвижно, глядя на низкий потолок. Воспоминания нахлынули на меня. Я повернул голову и увидел, что лежу на мягкой кровати с горой подушек, в простой меблированной комнате. В конце ее, в нише, было окно. Из него в комнату проникал свет, но за ним я видел лишь туманные отблески.

Рядом со мной на трехногом стуле сидела Эдейри.

Даже сейчас я не видел ее лица — тень, отбрасываемая капюшоном, была слишком глубока. Я почувствовал на себе ее проницательный, настороженный взгляд и запах чего-то незнакомого, холодного и смертельно опасного. Плащ был плотный, грубый, уродливого серого цвета и создававший безжизненное впечатление.

Приглядевшись, я понял, что это создание было не более четырех футов высоты. И вновь я услышал нежный детский голос, по которому невозможно было определить ее пол.

— Не хотите ли есть, лорд Ганелон? Или пить?

Я откинул шелковое покрывало и сел на постели. На мне была одета тонкая мягкая серебристая туника и брюки из того же материала. Эдейри, по-видимому, не шевельнулась, но внезапно портьеры раздвинулись, и в комнату бесшумно вошел человек с накрытым подносом.

Вид его как-то успокаивал. Это был высокий человек, сильный и мускулистый, из-под его шлема с плюмажем, как у этрусков, на меня смотрело мужественное загорелое лицо. Я думал так до тех пор, пока не встретился с ним глазами. Потому что в двух красивых голубых озерах утонул страх. И это был странный страх, очень знакомый, хотя он и притаился глубоко-глубоко в его взгляде.

Он молча обслужил меня и молча удалился.

Эдейри кивнула в сторону подноса.

— Ешь и пей. Ты станешь сильнее, лорд Ганелон.

На подносе было мясо, немного странный хлеб и стакан бесцветной жидкости, судя по вкусу — не воды. Я сделал глоток побольше и поставил кубок на место, потом посмотрел на Эдейри.

— Значит, я все-таки не сумасшедший, — сказал я.

— Нет. Душа твоя блуждала. Сам ты был в ссылке — но теперь ты опять дома.

— В Кэр Ллуре? — спросил я, сам не зная почему.

Эдейри шевельнула своим плащом.

— Нет. Ты ведь должен помнить.

— Я ничего не помню. Кто ты? Что со мной произошло?

— Ты знаешь, что твое имя Ганелон?

— Меня зовут Эдвард Бонд.

— И все же, у Огня Нужды, ты почти все вспомнил, — сказала Эдейри. Это потребует времени. А опасность существует всегда. Кто я? Я — Эдейри, я служу Совету.

— И ты...

— Женщина, — ответила она тем же детским нежным голосом, в котором сейчас звучал смех. — Очень старая женщина, самая старая в Совете, который сократился от первоначальных тринадцати. В нем, конечно, Медея, лорд Матолч...

Тут я вспомнил волка...

— ...Гаст Райми, который имеет силы больше, чем у каждого из нас, но который слишком стар, чтобы ею пользоваться. И ты, лорд Ганелон, или Эдвард Бонд, как ты себя называешь. Нас осталось всего пятеро. Когда-то нас были сотни. Но даже я не помню этого времени, хотя Гаст Райми все вспомнит, если захочет.

Я обхватил голову руками.

— Великие небеса, я ничего не понимаю, твои слова для меня — пустой звук. Я даже не знаю, где нахожусь!

— Послушай, — произнесла она, и я почувствовал мягкое прикосновение к своему плечу. — Ты должен понять. Просто ты потерял память.

— Это неправда.

— Это правда, лорд Ганелон. Твои истинные воспоминания были стерты и заменены на искусственные. Все, что ты сейчас считаешь своей жизнью на Земле — ложно. Ничего этого не было. По крайней мере, если и было, то не с тобой.

— На Земле? Я не на Земле?

— Это другая планета, — ответила она. — Но это твоя родина. Ты родился здесь. Повстанцы, наши враги, отправили тебя в ссылку и поменяли твои воспоминания.

— Это невозможно.

— Подойди сюда, — Эдейри шагнула к окну.

Она к чему-то притронулась, и окно стало совсем прозрачным. Я смотрел через ее голову на пейзаж, которого никогда не видел раньше.

Или видел?

Под тусклым красным солнцем лес внизу купался в кровавом свете. Я глядел на него со значительной высоты и не мог рассмотреть детали, но мне показалось, что деревья были странной формы, и что они двигались. По направлению к далеким холмам текла река. Над лесом возвышались несколько белых башен. Это было все. Но вид огромного красного солнца сказал мне достаточно. Это была не та Земля, которую я знал.

— Другая планета?

— И даже более того, — сказала она. — Мало кто в Темном Мире это знает. А я — знаю, и, к несчастью для тебя, узнали и некоторые другие. Во Вселенной существуют вероятные миры, дивергентные в потоке времени, но почти идентичные, если, конечно, не расходятся слишком далеко.

— Я ничего не понял.

— Миры, существующие и несуществующие во времени и в пространстве, но отделенные другим измерением, вероятностной вариацией. Этот мир мог бы быть твоим, если бы что-то не произошло давным-давно. Первоначально Темный Мир и Земля были одним неразделенным в пространстве-времени миром. Потом было принято очень важное решение, хотя я не знаю точно, в чем оно заключалось. С этого времени временной поток разделился на две части, и два варианта миров начали существовать там, где раньше был один. Вначале они оставались абсолютно идентичными, за тем исключением, что в одном из них не было принято ключевое решение. А результат получился совершенно различным. Это произошло сотни лет назад, но оба мира еще очень близко один от другого во временном потоке. С неизбежностью они отдаляются все дальше и дальше друг от друга и становятся все меньше похожи один на другой. Пока же они настолько сходны, что человек на Земле имеет своего двойника в Темном Мире.

— Двойника?

— Человека, которым он мог бы быть, если бы ключевое решение не было принято. Да, Ганелон и Эдвард Бонд — двойники.

Я вернулся к постели и, нахмурившись, сел на нее.

— Два мира сосуществуют. Это я могу понять. Но я думаю, что ты хотела сказать больше, чем сказала — что где-то еще существует мой двойник.

— Ты родился в Темном Мире. Твой двойник, истинный Эдвард Бонд, родился на Земле; повстанцы обладают вполне достаточными знаниями, чтобы влиять на переменные времени. Мы сами изучили этот метод значительно позже, хотя когда-то он был хорошо известен Совету.

— Повстанцы сместили переменные и послали тебя — Ганелона — на Землю, чтобы Эдвард Бонд мог появится среди них здесь. Они...

— Но зачем? — перебил я ее. — Для чего им это понадобилось?

Эдейри повернулась ко мне, и я в очередной раз почувствовал странный далекий холод, когда она уставилась на меня своими невидимыми глазами.

— Для чего им это понадобилось? — отозвалась она своим нежным детским голосом. — Думай, Ганелон. Посмотрим, удастся ли тебе вспомнить.

Я стал думать. Закрыв глаза, попытался расслабиться, чтобы воспоминания Ганелона выплыли на поверхность моего ума. Я все еще никак не мог привыкнуть к мысли о том, что со мной произошло, хотя это объясняло многое. Это даже объясняло бы — внезапно вспомнил я — и странную потерю сознания в самолете, когда я пролетал над джунглями Суматры, и дальнейшие события, когда все мне казалось каким-то не таким...

Возможно, именно в эту минуту, в самолете, Эдвард Бонд оставил Землю, а Ганелон занял его место — двое близнецов, слишком испуганные и слишком беспомощные, чтобы хоть что-то понимать.

Нет, это было невозможно!

— Нет, не помню! — резко сказал я. — Этого не может быть. Я знаю, кто я. Я знаю все, что произошло с Эдвардом Бондом на протяжении всей его жизни. Ты не можешь доказать мне, что все это только иллюзия. Все слишком ясно, слишком отчетливо.

— Ганелон, Ганелон...

Эдейри подошла ко мне, и в голосе ее зазвучала укоризна.

— Подумай о восставших племенах, Ганелон. Попытайся вспомнить, почему они сделали с тобой это. Лесные жители — непослушные маленькие человечки в зеленом. Ненавистные человечки, которые угрожают нам, Ганелон! Это-то ты помнишь!

Может быть, это был определенного рода гипноз. Я подумал об этом позже. Но в этот момент в моем мозгу вспыхнула картина: я увидел одетую в зеленые одежды толпу, пробиравшуюся по лесу, и при их виде почувствовал неожиданную горячую злость. В этот момент я был Ганелоном, великим и могущественным лордом, ненавидящим этих людей, недостойных завязывать шнурки моих ботинок.

— Конечно, ты ненавидишь их, — прошептала Эдейри.

Она, наверное, заметила, как изменилось выражение моего лица. Когда она заговорила, я почувствовал, что сижу в непривычной для себя позе. Плечи мои были горделиво расправлены, грудь выпячена вперед, а губы извивались в презрительной усмешке. Так что, возможно, она и не прочитала моих мыслей. То, что я думал, можно было видеть по моему лицу и осанке.

— И конечно же, ты наказывал их, где мог и когда мог, — продолжала она. — Это было твоим правом и обязанностью. Но они обманули тебя, они оказались хитрее. Они нашли дверь, которая поворачивается на временных осях, и вышвырнули тебя в другой мир. По другую сторону этой двери был Эдвард Бонд, который не питал к ним ненависти. Поэтому они и открыли ему дверь.

Эдейри слегка повысила голос, и я уловил в нем насмешку.

— Фальшивые воспоминания, фальшивые воспоминания, Ганелон.

Вместе с личностью Эдварда Бонда ты приобрел и его прошлое, но он пришел в наш мир таким, каким был, ничего не зная о Ганелоне. Он причинил нам немало беспокойства, друг мой, доставил много хлопот. Сначала мы не поняли, что случилось. Казалось, что Ганелон просто исчез из нашего Совета, а новый Ганелон появился среди повстанцев, организуя их на борьбу против собственного народа.

Она мягко засмеялась.

— Нам пришлось поднять Гаста Райми из его сна, чтобы он руководил нами. Но, в конце концов, изучив метод поворота осей времени, мы попали на Землю, искали тебя и нашли. А теперь перенесли тебя сюда. Это твой мир, лорд Ганелон!

Примешь ли ты его?

Я помотал головой, как во сне.

— Все это нереально. Я остаюсь Эдвардом Бондом.

— Мы можем вернуть тебе настоящую память, и мы это сделаем. На какое-то мгновение истинные воспоминания уже появились на поверхности твоего мозга. Но на все это нужно время. А пока — ты один из Совета, возможно, самый могущественный из всех нас. Вместе с Матолчем вы были...

— Подожди минутку, — прервал ее я. — Я все еще не совсем понимаю. Матолч? Это тот самый волк, которого я видел?

— Да.

— Ты говоришь о нем так, будто он — человек.

— Но он и есть человек — время от времени. Он — ликантроп. Может менять образ по желанию.

— Оборотень? Это невозможно! Это — миф. Какие-то странные суеверия.

— С чего начался миф? — спросила Эдейри. — Давным-давно много Врат были открыты между Темным Миром и Землей. На Земле воспоминания об этих днях сохранились, как суеверия — но корни их уходят в действительность.

— Это суеверия, и ничего больше! — убежденно сказал я. — Вы утверждаете, что существуют оборотни, вампиры и всякие прочие выдумки?!

— Гаст Райми может рассказать тебе о них больше, чем я. Но мы не должны будить его ради такого пустяка. Может быть, я... Ну что ж, слушай. Тело состоит из клеток. Клетки могут приспосабливаться в определенных пределах. Если приспособляемость увеличить в еще большей степени, тогда процесс метаболизма ускоряется настолько, что возможно появление оборотней.

Нежный детский голосок говорил и говорил из-под накинутого капюшона. Я начинал немного понимать. На Земле, когда я проходил в колледже биологию, то видел под микроскопом взбесившиеся клетки, клетки-мутанты и тому подобное. И среди людей было много случаев, когда они зарастали, как волки, шерстью по всему телу.

А если клетки могли приспособиться быстро? Странные вещи могли происходить...

Но кости? Специальная костная ткань, так непохожая на клетки мягких тканей человека. Физиологическая структура, которая могла бы изменяться таким образом, чтобы человек превращался в волка? Она должна быть уникальной!

— Частично это, конечно, иллюзия, — сказала Эдейри. — Матолч обладает вовсе не такой звериной фигурой, как это кажется. И, тем не менее, он может изменять свой облик, и часто это делает.

— Но как? — спросил я. — Откуда у него такая сила?

Впервые за весь наш разговор Эдейри заколебалась.

— Он... мутант. Среди нас в Темном Мире много мутантов. Некоторые из них заседают в Совете, остальные — нет.

— Ты — тоже мутант? — спросил я.

— Да.

— И тоже... можешь менять свой облик?

— Нет, — ответила Эдейри, и, казалось, тонкое тело под плащом задрожало. — Нет, я не могу менять свою форму, лорд Ганелон. Ты не помнишь, что... что я могу?

— Нет.

— И, тем не менее, я обладаю силой, которая может тебе пригодиться, когда повстанцы вновь нападут на нас, — медленно произнесла она. — Да, среди нас много мутаций, и, возможно, именно поэтому произошло наше отделение от Земли много веков назад. На Земле нет мутантов — по крайней мере, такого типа, как у нас. Матолч — не единственный.

— А я — мутант? — очень мягко спросил я.

Она покачала головой в капюшоне.

— Нет. Потому что ни один мутант не может иметь в своей крови печати Ллура. Поэтому ты и был посвящен. Один из Совета должен иметь ключ к Кэр Ллуру.

Холодное дыхание страха вновь на мгновение коснулось меня. Нет, не страха.

Ужаса, смертельного, перехватывающего дыхание, кошмарного ужаса, который всегда охватывал меня при упоминании имени Ллура.

Я заставил себя спросить ее:

— Кто такой Ллур?

Наступило долгое молчание.

— Кто говорит о Ллуре? — раздался позади меня глубокий голос. — Лучше не подымать эту завесу, Эдейри!

— И, тем не менее, это может оказаться необходимым, — ответила она.

Я повернулся, и на фоне портьеры увидел стройную фигуру человека, одетого, как и я, в тунику и брюки. Его рыжая борода резко выпирала вперед. Улыбка — оскал полных губ — о чем-то напоминала. В каждом движении его гибкого тела чувствовалась кошачья грация.

Желтые глаза смотрели на меня с удивлением.

— Молись, чтобы в этом не было необходимости, — сказал человек. — Ну, лорд Ганелон, неужели ты забыл и меня тоже?

— Он забыл тебя, Матолч, — ответила Эдейри. — По крайней мере, в этом образе.

Он усмехнулся.

— Сегодня вечером — Шабаш, — сказал он. — Лорд Ганелон должен быть готов к нему. Однако, это дело Медеи, а она интересуется, проснулся ли Ганелон. Раз ты проснулся, то можем пойти к ней прямо сейчас.

— Ты пойдешь с Матолчем? — спросила меня Эдейри.

— Почему же нет?

Рыжебородый опять усмехнулся.

— А ты действительно забыл, Ганелон. В старые добрые времена ты никогда не допустил бы, чтобы я шел за твоей спиной.

— Но ты всегда был достаточно умен, чтобы не вонзить в эту спину кинжал, — ответила Эдейри. — Если бы только Ганелон позвал Ллура, для тебя бы это добром не кончилось!

— Я просто пошутил, — небрежно сказал Матолч. — Мой враг должен быть достаточно силен, прежде чем я стану с ним считаться. Так что я подожду, когда к тебе вернется память, лорд Ганелон. А тем временем Совет приперт к стене, и мы нуждаемся в тебе так же сильно, как и ты в нас. Так ты идешь?

— Иди с ним, — посоветовала Эдейри. — Опасности нет, рычание волка хуже, чем его клыки — даже если он и забыл о Кэр Ллуре.

Мне показалось, что я уловил скрытую угрозу в ее словах. Матолч пожал плечами и отодвинул портьеру в сторону, пропуская меня вперед.

— Мало кто осмеливается угрожать оборотню, — бросил он.

— Я осмеливаюсь, — ответила Эдейри из тени своего капюшона.

И я вспомнил, что она тоже была мутантом, хотя и не ликантропом, как рыжебородый оборотень, который шел рядом со мной по коридору.

Кто же была Эдейри?

4. МАТОЛЧ И МЕДЕЯ

Я все еще был как в тумане и никак не мог понять — наяву это все творится со мной, или нет. Шок притупил мои чувства, я не мог как следует думать. Самые обыденные мысли переполняли мой мозг, как будто, концентрируясь на своих повседневных чувствах, я мог не обращать внимания на то, что находился не на привычной, твердой, родной Земле.

Но странная вещь. Что-то знакомое было в этих сводчатых залах с бледными стенами, по которым я шел рядом с Матолчем, такое же знакомое, как и в сумеречном лесном пейзаже, простирающемся до горизонта, который я увидел из окна моей комнаты.

Эдейри — Медея — Совет.

Эти слова были важны, как будто я когда-то знал их хорошо на чужом языке, который потом забыл.

Подпрыгивающая, быстрая походка Матолча, легкий размах его мускулистых плеч, свирепая улыбка полных губ из-под рыжей бороды — все это не было ново для меня.

Он пристально наблюдал за мной своими желтыми глазами. Внезапно он остановился перед красной портьерой и, заколебавшись, отодвинул ее в сторону, приглашая войти.

Я сделал шаг и остановился, глядя на него. Он кивнул головой, как будто был чем-то очень доволен. Но лицо его так и не изменило своего вопросительного выражения.

— Значит, ты все-таки кое-что помнишь? Достаточно, чтобы понять, что это не комната Медеи? И все-таки ты войдешь сюда на минуту. Я хочу поговорить с тобой.

Следуя за ним по винтовой лестнице, я внезапно понял, что он говорит не по-английски. Но я понял его, так же, как я понимал Эдейри и Медею.

Ганелон?

Мы очутились в застекленной комнате башни. В дымном воздухе неприятно пахло, и угли еще теплились на жаровне треножника, стоявшего в самом центре комнаты. Матолч указал мне на кресло рядом с окном. Сам он небрежно уселся рядом.

— Интересно, много ли ты помнишь? — спросил он.

Я покачал головой.

— Совсем немного. Но достаточно... чтобы не совсем тебе доверять.

— Значит, искусственные воспоминания землянина все еще сильны. Гаст Райми сказал, что рано или поздно ты все вспомнишь, но что на это потребуется время. Фальшивая запись на коре твоего головного мозга сотрется, и через некоторое время старые, истинные воспоминания вернутся.

«Как икона, — подумал я, — одна запись на другой». Но Ганелон все еще был чужим — я оставался Эдвардом Бондом.

— Интересно, — сказал Матолч, медленно поднимая на меня глаза. — Ты много лет провел в ссылке, не поменялся ли ты целиком? Раньше ты всегда... ты ненавидел меня, Ганелон. Скажи, ты ненавидишь меня сейчас?

— Нет, — честно ответил я. — По крайней мере, не знаю. Мне кажется, что я тебе не доверяю.

— У тебя на это есть причины. Если ты вообще хоть что-нибудь помнишь. Мы всегда были врагами, Ганелон, хотя и зависим один от другого нуждами и законами Совета. Должны ли мы быть врагами и дальше?

— Это от многого зависит. Я вовсе не хочу иметь врагов — особенно здесь.

Матолч нахмурил свои рыжие брови.

— О, это не речь Ганелона! В старые добрые времена тебе было все равно, сколько у тебя врагов. Если ты изменился настолько, то всех нас может ждать большая опасность.

— Я мало что понимаю из того, что ты говоришь, — сказал я. — Все это похоже на сон.

— Это хорошо. Если ты снова станешь старым Ганелоном, мы опять будем врагами. Но если ссылка на Земле изменила тебя — мы еще можем быть друзьями. Друзьями быть лучше. Медее это не понравится; не думаю, что и Эдейри будет в восторге. А что касается Гаста Райми...

Он пожал плечами.

— Гаст Райми... стар, очень стар. Во всем Темном Мире, Ганелон, ты имеешь больше всех власти. Или можешь иметь. Но это будет означать, что надо идти в Кэр Ллур.

Матолч остановился и посмотрел мне в глаза.

— Раньше ты понимал, что это означает. Ты боялся, но ты хотел власти. Однажды ты уже был в Кэр Ллуре — и посвятил себя Ему. Так что между вами двумя установилась связь — еще несовершенная. Но ее можно закрепить, если ты этого захочешь.

— Что такое Ллур? — спросил я.

— Молись, чтобы никогда не вспоминать этого, — процедил Матолч. Когда Медея будет говорить с тобой, бойся, когда она заговорит о Ллуре. Я могу быть твоим другом или врагом, но не ради моего собственного благополучия, а ради благополучия всего Темного Мира — я предупреждаю тебя: не ходи в Кэр Ллур! Как бы ни просила Медея. Или обещала. По крайней мере, подожди, пока твоя память не вернется к тебе.

— Что такое Ллур? — спросил я.

Матолч отвернулся от меня.

— Я думаю, Гаст Райми знает. Я не знаю. И не хочу знать. Ллур это... это зло... он всегда голоден. Но его аппетит может удовлетворить лишь... лишь...

Он замолчал.

— Ты забыл, — произнес он через некоторое время. — Одно меня смущает. Скажи, а как вызвать Ллура, ты тоже забыл?

Я не ответил. В голове моей была давящая пустота, как будто старые воспоминания просились наружу и никак не могли вырваться.

Ллур... — Ллур?

Матолч кинул на жаровню щепотку порошка.

— Можешь ли ты вызвать Ллура? — спросил он вкрадчивым голосом. Отвечай, Ганелон. Можешь?

Неприятный запах дыма стал еще сильнее. Пустота в моей голове как бы раздвинулась, открывая путь непонятной тени. Я узнал этот смертельный запах.

Я встал, глядя на Матолча. Я сделал два шага и одним ударом ноги опрокинул треножник. Угли рассыпались по каменному полу. Рыжебородый вздрогнул от неожиданности и посмотрел на меня.

Я вытянул руку, схватил Матолча за тунику и потряс с такой силой, что зубы его застучали друг о друга. Жаркая ненависть и еще что-то переполняли меня.

Матолч пытался меня обмануть.

Какой-то незнакомец разговаривал моим языком. Я слышал, как говорю.

— Оставь свои заклинания для рабов и проституток! — зарычал я. — Я скажу тебе то, что желаю сказать — и не больше! Жги свои зловонные травы в другом месте, но не в моем присутствии!

Рыжебородая челюсть сжалась. Желтые глаза пылали пламенем. Лицо Матолча изменилось, его плоть потекла, как вода, еле видная в облаках дыма, поднимающихся от рассыпанных угольев.

Желтые зрачки угрожали мне из серого тумана.

Меняющий форму издал бессловесный шум своим горлом — звук, который мог издать лишь зверь — волчий рык! Морда волка глядела на меня!

Дым рассеялся. Иллюзия проходила. Матолч — обычный человек расслабился и осторожно высвободился из моего захвата.

— Ты... ты напугал меня, лорд Ганелон, — спокойно сказал он. — Но, думаю, ты ответил на мой вопрос, даже если эти травы, — тут он кивнул на опрокинутый треножник, — помогли тебе освежить память.

Я отвернулся и пошел к двери.

— Подожди, — сказал Матолч. — У меня есть одна твоя вещь, которую я забрал у тебя недавно.

Я остановился.

Рыжебородый подошел ко мне, держа в руках оружие — шпагу без ножен.

— Я забрал ее у тебя, когда мы проходили через Огонь Нужды, — сказал он. — Она твоя.

Я взял оружие и двинулся к закрытому портьерой выходу.

Позади меня раздался голос Матолча.

— Мы еще не враги, Ганелон, — мягко сказал он. — И если ты мудр, ты не забудешь моего предупреждения. Не ходи в Кэр Ллур.

Я вышел, держа в руках шпагу, и спустился по винтовой лестнице.

Мои ноги несли меня сами. Оккупант в моем мозгу все еще был силен. Запись на иконе и письмо под ней становилось заметнее, проявляясь как бы под воздействием сильного растворителя.

Верхняя запись — та, из-за которой я потерял память; нижняя настоящие воспоминания...

...Замок — откуда я знал, что этот Замок был лабиринтом? Дважды проходил я мимо солдат, стоящих на страже, со знакомой тенью страха в глазах — тенью, которая, мне казалось, углубилась при моем появлении.

Я продолжал идти вперед. Торопливо пройдя бледно-янтарный зал, я откинул в сторону золотистую портьеру и ступил в овальную комнату со сводчатым потолком, обитую светлым шелком. Журчал фонтан, и легкий ветерок коснулся моей щеки. За комнатой арка выхода была оплетена ветвями с листьями.

Я прошел сквозь арку и оказался в саду, окруженном стенами — в саду экзотических цветов и причудливых деревьев.

Цветы сверкали, как драгоценные камни, на фоне темной зелени. Рубины и аметисты, прозрачные и молочно-белые, серебряные, золотые, изумрудные цветы расстилались невиданным по красоте ковром. Деревья тоже не были безжизненными.

Искривленные и могучие, как дубы — их толстые сучья и ветви были покрыты облаком зеленой листвы.

Зеленый занавес угрожающе зашевелился. Деревья распрямились в ожидании.

Я увидел, как черные сучья искривились и медленно потянулись ко мне.

И расслабились. И снова стали неподвижными. Они узнали меня. Над этим злым садом темное небо резко контрастировало со сверкающим на нем солнцем.

Деревья вновь зашевелились. Какое-то беспокойство охватило зелень. Змеиная ветка изогнулась и быстро выпрямилась — ударила — и вновь стала на место.

В этом месте, где она только что была, показалась фигура человека, бегущего вперед, уворачивающегося и кидающегося из стороны в сторону под страшными ударами, обрушиваемыми на него со всех сторон лесом-сторожем.

Человек в плотно облегающем коричневом костюме бежал ко мне. Его суровое бесстрашное лицо кипело возбуждением, нечто вроде победного выражения было на нем.

В руках у него не было никакого оружия, но к поясу был пристегнут пистолет, или нечто очень похожее на него.

— Эдвард! — произнес он настойчиво, стараясь говорить тише. — Эдвард Бонд!

Я узнал его. Не его именно, конечно. Но я уже видел убегающие, одетые во все коричневое фигуры раньше — и ненависть, которую я уже один раз испытал с Матолчем, волной поднялась внутри меня при виде его.

Враг! Выскочка! Один из многих, кто сумел воспользоваться волшебством против великого лорда Ганелона!

Я почувствовал, как волна гнева залила краской мое лицо, как кровь застучала в висках с такой силой, с такой необычайной, незнакомой мне яростью... Мое тело напряглось в позе Ганелона — плечи назад, грудь выставлена, презрительная улыбка на губах, высоко поднятый подбородок. Я услышал, как мой голос сыплет проклятия на языке, который я едва помнил. И я увидел, как он отступил назад, и неверие было написано на его лице. Рука его потянулась к поясу.

— Ганелон? — заикаясь, произнес он, пытаясь поймать своими глазами мой взгляд. — Эдвард, ты с нами, или ты опять стал Ганелоном?

5. ВЕДЬМА В АЛОМ

В правой руке я все еще сжимал шпагу. Вместо ответа я с ненавистью сделал выпад. Он отпрянул назад, оглянулся через плечо и вытащил свое оружие. Я проследил за его взглядом и увидел другую фигуру, скользящую между деревьев. Она была меньше и изящнее — девушка в тунике цвета земли и леса. Ее черные волосы ниспадали на плечи. Она держалась за свой пояс, лицо ее было повернуто ко мне и искажено ненавистью, а зубы обнажены в страшной улыбке.

Человек, стоящий передо мной, что-то говорил.

— Даже если ты Ганелон, ты помнишь Эдварда Бонда! Он был с нами — он верил в нас! Выслушай нас, пока еще не поздно! Арле сможет убедить тебя, Эдвард. Иди к Арле. Даже если ты Ганелон, разреши мне отвести тебя к Арле!

— Это бесполезно, Эрту, — раздался тоненький голос девушки.

Она боролась с последними из деревьев, чьи ветви обхватили ее и никак не хотели отпускать. Ни один из них теперь и не пытался говорить тише. Они кричали, и я знал, что в любую минуту могут прибежать стражники, а я хотел убить их обоих сам, прежде, чем кто-нибудь отберет у меня это удовольствие. Я жаждал крови этих врагов — и в этот момент имя Эдварда Бонда не было даже воспоминанием.

— Убей его, Эрту, — вскричала девушка. — Убей его или отойди с дороги! Я знаю Ганелона!

Я поглядел на нее и крепче обхватил рукоятку моей шпаги. Да, она говорила правду. Она знала Ганелона. И Ганелон знал ее и смутно помнил, что у нее была причина ненавидеть его. Я видел это лицо раньше, искаженное ненавистью и отчаянием. Я не помнил, где, когда и почему, но она выглядела знакомой.

Человек Эрту неохотно вынул свое оружие. Для него я все еще был, по крайней мере, образом его друга. Я торжествующе рассмеялся и снова взмахнул своей шпагой, слыша, как она со свистом рассекает воздух. На этот раз показалась кровь. Он снова отступил назад, подняв свое оружие так, что я теперь глядел в черное дуло.

— Не вынуждай меня к этому, — произнес он, сжав зубы. — Это пройдет. Ты был когда-то Эдвардом Бондом — ты станешь им вновь. Не вынуждай меня убить тебя, Ганелон!

Я поднял шпагу, видя его как в тумане, сквозь красную пелену ярости, застилавшую мой мозг. Я торжествовал, сам не зная — почему. Перед глазами уже стояла картина фонтана крови, хлещущего из его перерезанных артерий, когда моя шпага опустилась.

Я напряг свое тело для последнего решительного удара — и вдруг шпага стала живой в моих руках. Она дернулась и задрожала.

Невозможно!.. — я даже не могу описать, как это произошло — мой удар возвратился ко мне же. Вся та сила удара, которую я предназначал для противника, внезапно прошла по шпаге, по моей руке, по всему телу! Сильнейшая боль и шок — и мне показалось, что сад вокруг завертелся. Земля тяжело ударила меня по коленям.

...Туманная пелена спала с моих глаз. Я все еще был Ганелоном — но Ганелоном, оглушенным чем-то более могущественным, чем простой удар.

Я стоял на коленях, опираясь о траву одной рукой, чувствуя сумасшедшую боль в пальцах другой руки, державшей шпагу, и глядя на эту шпагу, которая лежала метрах в пятнадцати и светилась.

Это было делом рук Матолча — я знал это! Мне нельзя было забывать, как мало я мог доверять этому хитрому скользкому оборотню! Я применил к нему рукоприкладство в его комнате в башне — и мне следовало знать, что он отомстит. Даже Эдвард Бонд, каким бы мягкотелым дураком он ни был, должен был дважды подумать, прежде чем взять дар из рук оборотня!

Правда, сейчас у меня не было времени злится на Матолча. Я глядел в глаза Эрту и в дуло его пистолета — и лицо его становилось все решительнее, когда он изучал меня.

— Ганелон! — сказал он почти шепотом. — Истребитель!

Он навел на меня пистолет, надавливая пальцем на курок.

— Подожди, Эрту! — вскричала тонким голосом девушка позади него. Подожди, дай мне!

Я поднял голову, все еще оглушенный. Все произошло так быстро, что девушка еще не успела выпутаться из обхвативших ее деревьев и освободилась лишь в тот момент, когда я поднял голову.

Она вскинула свое оружие. За черным дулом пистолета лицо ее было белым и искаженным ненавистью.

— Дай мне! — вновь закричала она. — Это будет его долгом мне!

Я был беспомощен. Я знал, что на таком расстоянии она не промахнется. Я видел ярость в ее глазах, увидел как дуло чуть-чуть тряслось, потому что руки ее тоже дрожали от ненависти, но я знал, что она не промахнется. В это мгновение многое пронеслось перед моими глазами — и жизнь Ганелона, и жизнь Эдварда Бонда — отдельными сценами.

Затем шипение — громкое шипение, похожее на вой ветра, послышалось за ее спиной. Деревья стали наступать с быстротой, которой трудно было от них ожидать. Шипение усилилось. Эрту прокричал что-то невнятное, но я думаю, что девушка было слишком разъярена, чтобы что-нибудь слышать и видеть.

Она так и не узнала, что произошло. Она, наверное, успела лишь почувствовать, как ломаются кости от могучего удара ближайшего сука, наклонившегося к ней. Она выстрелила в самый момент удара, и раскаленная молния расплавила торф под моим коленом. Я почувствовал запах горелой травы.

Девушка успела вскрикнуть только один раз, когда ветки обвились вокруг нее. Потом до меня отчетливо донесся хруст, который — я знал слышал неоднократно в этом саду. Человеческая спина — не более, чем щепка в объятиях могучих веток.

Эрту остолбенел всего лишь на мгновение. Затем он быстро повернулся ко мне, и на сей раз я знал точно, что он спустит курок без колебаний.

Но время лесных жителей истекло. Он не успел еще полностью повернуться ко мне, как из-за моей спины донесся смех, холодный и изумленный. Я увидел, как страх и ненависть проскользнули по лицу Эрту, и как он отвел от меня свой пистолет, и направил его вверх, на кого-то, стоящего за мной. Но прежде, чем он успел нажать на курок, нечто вроде луча белого света ударило из-за моего плеча в его грудь выше сердца.

Он упал мгновенно: губы его были искривлены в усмешке, глаза смотрели ненавидящим взглядом.

Я повернулся, медленно поднимаясь на ноги. Передо мной стояла улыбающаяся Медея, изящная и прекрасная, в туго обтягивающем ее алом платье. В руке она держала маленькую черную трубку, все еще поднятую. Ее пурпурные глаза встретились с моими.

— Ганелон, — прошептала она бесконечно нежным голосом. — Ганелон...

И, все еще глядя мне в глаза, хлопнула в ладоши.

Безмолвные стражники быстро вошли в сад, подняли безжизненное тело девушки и унесли его. Деревья зашевелились, зашептали и вновь замолкли.

— Ты помнишь, — спросила Медея. — Ты помнишь меня, лорд Ганелон?

Медея, Ведьма Колхиса! Черная, белая и алая — стояла она, улыбаясь мне, и странная ее красота будила старые забытые воспоминания в моей крови. Ни один человек, который знал когда-то Медею, не мог полностью забыть ее. Пока жил.

Но стоп! Я должен вспомнить еще что-то насчет Медеи. Что-то, заставлявшее даже Ганелона относиться к ней с сомнением и осторожностью. Ганелона? Значит, я еще не стал Ганелоном? Стоя перед лесными жителями, я был самим собой, но сейчас опять почувствовал неуверенность.

Воспоминания нахлынули на меня. Но пока прекрасная ведьма стояла и улыбалась мне, все, что сделало меня на короткое время Ганелоном, спало с моего мозга и тела, как разорванный плащ. Эдвард Бонд стоял перед ней в чужой одежде, глядя на сад, с ужасом и отвращением вспоминая все, что здесь произошло.

На мгновение я отвернулся, чтобы Медея не догадалась по моему лицу, что со мной происходит. Знание того, что было куда более ужасным, чем то, что я сейчас сделал, находясь во власти сильной и злой воли Ганелона, всплыло во мне.

Это было тело Ганелона — теперь в этом не было сомнений. Эдвард Бонд вновь был на Земле, на своем старом месте, но его память все еще находилась в моем мозгу, так что у него и у меня была одна душа. А Ганелона не было вовсе, за исключением редких моментов, когда воспоминания, которые принадлежали мне — мне? — по праву, вытесняли Эдварда Бонда.

Я ненавидел Ганелона. Я презирал все его мысли и его самого. Моя фальшивая память — наследство Эдварда Бонда — была сильнее, чем память Ганелона. Я был Эдвардом Бондом — стал им сейчас!

Заботливый нежный голос Медеи прервал мои размышления, повторив вопрос.

— Ты помнишь меня, лорд Ганелон?

Я повернулся к ней, чувствуя, что поток мыслей и чувств, боровшихся во мне, делает выражение моего лица смущенным.

— Меня зовут Бонд, — упрямо сказал я ей.

Она вздохнула.

— Ты вернешься, — проговорила она. — Это займет время, но Ганелон вернется к нам. Когда ты увидишь знакомую тебе обстановку, знакомую жизнь в Темном Мире, жизнь Совета, двери твоего рассудка опять раскроются. Я думаю, ты вспомнишь еще немного ночью, на Шабаше.

Внезапно ее красные губы улыбнулись почти угрожающе.

— С тех самых пор, как я отправилась в мир Земли, ни разу не было Шабаша, — продолжила она. — А это очень долго. Потому что в Кэр Ллуре есть тот, кто уже зашевелился и жаждет своей жертвы.

Она испытующе поглядела на меня, и зрачки ее сузились.

— Ты помнишь Кэр Ллур, Ганелон?

Прежнее болезненное чувство ужаса волной прокатилось по мне при упоминании этого загадочного названия.

Ллур... — Ллур! Темнота — и что-то, шевелящееся за золотым окном. Что-то слишком чужое, чтобы ступать по той же земле, по которой ступает человеческая нога, что-то такое, чего вообще не должно было существовать, пока люди живы. Ступая по той же земле, живя вместе с ними, это что-то отрицало людей! И все же, несмотря на мое отвращение, Ллур был мне ужасно близок!

Я знал! Я вспомнил!

— Я ничего не помню, — коротко ответил я. Потому что именно в эту минуту я понял, что надо быть осторожным. Я не мог доверять никому, даже самому себе — и я понимал, что не должен был этого показывать. Пока я не уяснил, чего они хотят, чем угрожают, я должен был держать про запас это единственное оружие, которое было в моем распоряжении.

Ллур! Мысль о нем... — это укрепило мое решение. Потому что в туманном прошлом Ганелона между ним и Ллуром существовала страшная связь. Я знал, что они пытаются толкнуть меня на полное соединение с Ллуром — и я знал, что даже Ганелон боялся этого. Я должен притворяться еще более невежественным, чем я есть, пока все это не прояснится в моей памяти.

Я вновь покачал головой.

— Я ничего не помню.

— Даже Медею? — прошептала она и подошла ко мне плавной походкой.

В ней действительно было что-то колдовское. Мои руки приняли эту алую и белую мякоть, как будто они были руками Ганелона, а не моими. Но губы, ответившие на яростный поцелуй, были губами Эдварда Бонда.

— Даже Медею?

Эдвард Бонд или Ганелон — какая мне была разница? В эту минуту никакой. Но прикосновение алых губ вызвало перемену в Эдварде Бонде. Какое-то странное, слишком странное чувство зашевелилось в нем — во мне. Я держал в объятиях ее прекрасное и податливое тело, но что-то чужое и неизвестное поднималось во мне при этом прикосновении. Было ощущение, что она сдерживала себя, сдерживала от... от демона, демона, который владел ею — демона, который старался вырваться!

— Ганелон!

Дрожа, она прижала ладони к моей груди и внезапно оттолкнула меня и вырвалась. Крохотные капли пота появились на ее лбу.

— Достаточно! — прошептала она. — Ты знаешь?

— Что, Медея?

И теперь неописуемый ужас появился в ее пурпурных глазах.

— Ты забыл, — продолжала она. — Ты забыл меня, забыл, кто я такая, что я такое!

6. ПОЕЗДКА В КЭР САЙКИР

Позже, в покоях, принадлежавших Ганелону, я ждал часа Шабаша. В ожидании я, не останавливаясь, ходил взад и вперед по комнате. Ноги Ганелона мерили шагами комнату Ганелона, но человек, который ходил по комнате, был Эдвард Бонд. С удивлением я подумал о том, как воспоминания другого человека, наложенные на мозг Ганелона, переменили его.

Подумал о том, смогу ли я теперь вообще когда-нибудь быть уверенным, кто я на самом деле? Теперь я ненавидел Ганелона и не доверял ему. Я должен был знать больше, чем думали о моих знаниях те, кто окружал меня, иначе — я понимал — что и Ганелон, и Бонд могут погибнуть. Медея ничего не скажет мне; Эдейри тоже ничего мне не скажет. Матолч может сказать мне много, но он солжет.

Я почти не осмеливался ехать с ними на Шабаш, который, думал я, будет Шабашем Ллура, из-за этой ужасной связи между ним и мной. Будут принесены жертвы...

Как мог я быть уверен, что не меня собираются положить на алтарь перед... перед золотым окном?

...Затем, на какую-то секунду, Ганелон вернулся, вспоминая обрывки событий, слишком быстро промелькнувшие в моем мозгу, чтобы я успел разобраться в них. Я почувствовал страх, отвращение и странную безнадежную тягу.

Мог ли я осмелиться пойти на Шабаш?

Но я не мог осмелиться и не идти, потому что если я откажусь, то это будет признанием того, что я знаю больше о том, что угрожает Ганелону, чем это должен знать Эдвард Бонд. И единственным моим оружием против них было слабое знание, которое я припомнил, и которое я держал в тайне. Я должен идти. Даже если меня ждет алтарь, я должен идти...

Оставались еще жители леса. Они были вне закона, и солдаты Совета охотились за ними. Плен означал рабство — я хорошо помнил ужас во взгляде этих живых мертвецов, которые были слугами Медеи. Как Эдвард Бонд, я жалел их, думая, нельзя ли что-нибудь сделать, чтобы спасти их от Совета. Настоящий Эдвард Бонд жил с ними в лесах полтора года, организовывая Сопротивление, борясь с Советом. Я знал, что сейчас, на Земле, он беснуется в ярости, мучимый безнадежной мыслью, что он оставил работу недоделанной, и что его друзья брошены на произвол черной магии.

Возможно, мне придется разыскать лесных жителей. Среди них, по крайней мере, я буду в безопасности, пока моя память полностью ко мне не вернется. Но когда она вернется, тогда Ганелон будет в ярости, очутившись лицом к лицу со своими врагами, в самой их гуще, вне себя от собственного бешенства и унижения. Мог ли я подвергать жителей лесов такой опасности, как лорд Ганелон — когда память его вернется к нему? Мог ли я подвергать себя такой опасности — их мести — потому что их будет много против меня одного?

Я не мог идти и не мог оставаться. Я нигде не мог находиться в безопасности, потому что Эдвард Бонд мог стать Ганелоном в любую минуту. А опасность подстерегала меня повсюду. От повстанцев, лесных жителей, и от каждого члена Совета.

Она могла придти от бесшабашного насмешливого Матолча, или от Эдейри, которая наблюдала за мной своими невидимыми холодными глазами из тени капюшона, или от Гаста Райми, кем бы он ни был. От Арле или от рыжей ведьмы.

«Но скорее всего — от Медеи, — подумал я. — Да, от Медеи, которую я так любил»!

К вечеру пришли две девушки-рабыни, принесли пищу и новую одежду. Я торопливо поел, переоделся в простые полотняные брюки и тунику; накинул себе на плечи королевский голубой плащ, который они держали. Маску из золотистой ткани я нерешительно повертел в руках, когда одна из девушек заговорила.

— Мы проводим тебя, когда ты будешь готов, Лорд, — сообщила она мне.

— Я уже готов, — ответил я и пошел за ними.

Бледный, непонятно откуда идущий свет ярко освещал зал. Меня привели в покои Медеи. Ведьма в алом была неописуемо прекрасна в туго обтягивающем ее фигуру платье. Ее обнаженные плечи матово блестели. На ней был алый плащ; на мне — голубой.

Рабыни незаметно ускользнули. Медея улыбнулась мне, но я почувствовал, что она нервничает — напряженность губ и глаз выдавала ее. Казалось, она все время чего-то ждет.

— Ты готов, Ганелон?

— Не знаю, — сказал я. — Это зависит от того, что ты имеешь в виду. Не забывай, что я ничего не помню.

— Твоя память может вернуться сегодня ночью, по крайней мере, часть ее, — сказала она. — Но ты не примешь участия в ритуале, по крайней мере, до тех пор, пока не будет принесена жертва. Лучше будет, если ты будешь просто наблюдать. Так как ты не помнишь ритуала, то лучше предоставь все сделать остальным членам Совета.

— Матолчу?

— И Эдейри, — добавила Медея. — Гаст Райми не пойдет. Он никогда не покидает замка и не покинет, разве что нужда в нем будет велика. Он стар, очень стар.

Я нахмурился.

— Куда мы идем? — спросил я ведьму в алом.

— В Кэр Сайкир. Я уже говорила тебе, что мы давно не приносили жертвы — с тех самых пор, как я отправилась на Землю искать тебя. Мы и так опоздали.

— Что мне надо будет делать?

Она вытянула свою нежную руку и притронулась ко мне.

— Ничего, до определенного момента. Тогда ты все поймешь сам. Но до того времени ты должен будешь наблюдать — не более того. А теперь надень свою маску.

Она надела на себя маленькую черную маску, в которой нижняя половина ее лица оставалась видна. Я надел золотую маску и проследовал за Медеей к портьере у входа в арку и прошел сквозь нее.

Мы очутились во дворе. Две лошади стояли там, ожидая нас. Их держали грумы. Медея вскочила на одну, я — на другую.

Наверху небо стало темнеть. В стене открылись огромные двери. За ними виднелась дорога, уходящая к далекому лесу.

Торжественный, сердитый диск красного солнца, горевший тусклым огнем, светил над горными хребтами.

Солнце быстро село. Темнота волной накатилась на небо. Загорелись миллионы белых огоньков. В слабом звездном свете лицо Медеи выглядело нереально бледным. В сгущавшейся темноте глаза ее сверкали.

Издалека я услышал слабый зов трубы. Потом он повторился.

Затем — тишина — и слабый шорох, который постепенно превратился в ритмичный стук копыт.

Мимо нас проскользнула фигура стражника. Он молча смотрел на открытые ворота — оттуда появилось три взвода солдат и группа девственниц девушек-рабынь.

На легком быстроногом скакуне, в зеленом плаще, свисающем с плеч, мимо нас проехал Матолч, бросив на меня быстрый взгляд. В вечернем сумраке сверкнули его желтые глаза.

За ним — крохотная фигурка Эдейри, на пони, тоже маленьком. Позади них скакали еще всадники, но я не смог их увидеть — стало слишком темно.

Мы проехали сквозь ворота в стене, все еще ничем не нарушая молчания — раздавался лишь стук лошадиных копыт. Мы скакали по равнине. Лес надвинулся и вскоре поглотил нас.

Я оглянулся назад. Огромная туча на небе была тем самым Замком, из которого мы только что выехали.

Мы скакали под тяжелыми нависающими ветвями. Это были уже не черные деревья сада — но и эти не выглядели нормальными. Внезапно чувство чего-то чужого нахлынуло на меня со всех сторон.

Прошло довольно много времени, и дорога пошла под уклон. На небе поднялась луна. Под ее золотистым светом в глубокой долине под нами стала видна башня — темная, без окон, почти готическая по своей постройке, как бы сама вылезшая из черной земли, из черного сада старинных и злых деревьев.

— Кэр Сайкир!

Я был здесь раньше. Ганелон из Темного Мира хорошо знал это место. Но я не знал его, у меня просто было неприятное ощущение чего-то знакомого, феномен дежа вю, известный всем психологам, — и наряду с этим я перестал ощущать свое тело, свою душу и свой ум.

Кэр Сайкир. Сайкир? Изучая на Земле магию, я где-то наталкивался на это имя. Старинное имя в Гасконии... ну конечно же!

Месса Святого Сайкира!

И человек, которому служат эту Черную Мессу — умирает. Это я тоже помнил.

Будут ли служить сегодня Черную мессу Ганелону?..

Это не было место Ллура — каким-то образом я это знал. Кэр Ллур был в другом месте, а не в башне, которую посещают поклонники. Но сюда, в Кэр Сайкир, как и в другие храмы по всему Темному Миру, Ллура можно вызвать, чтобы он пировал, а если его вызвать на жертвенный пир — он придет.

Будет ли сегодня жертвой Ганелон? Я нервно сжал поводья. В воздухе чувствовалось что-то напряженное, и я никак не мог понять, что. Медея, рядом со мной, была спокойна. Эдейри была спокойна всегда. Матолч, я мог поклясться, просто не знал, что такое нервы. И все же в ночи было что-то нервное, и оно окружало нас со всех сторон.

Перед нами безмолвной и бесшумной массой шли солдаты и девственницы. Кое-кто из солдат был вооружен. Казалось, они вели остальных, но движения их были механическими, как будто они никак не могли проснуться. Мне ничего не сказали о цели, с которой этих мужчин и девственниц вели в Кэр Сайкир. Но даже эти тупые безмолвные массы не волновались. Они слепо шли навстречу судьбе. Нет, напряженность чувствовалась в темноте вокруг нас.

Кто-то, что-то ждало нас в ночи!

7. ЛЮДИ ЛЕСА

Из темноты леса неожиданно, пугающе раздался зов трубы. В ту же самую секунду захрустели ветки, раздались крики, и лес осветился тонкими молниями выстрелов. Дорога внезапно оделась фигурами в зеленом, которые врезались в колонну рабов впереди нас. Они схватились со стражниками, окружив безмолвные жертвы со всех сторон.

Моя лошадь испуганно заржала. Я едва смог справиться с ней, чувствуя, как уже знакомая красная пелена ярости затуманивает мой мозг. Ганелон, при виде лесных жителей, изо всех сил пытался взять контроль надо мной. Мне пришлось справляться и с ним тоже. Несмотря на свое удивление неожиданными событиями, я почувствовал, что эта ситуация может пойти мне на пользу. Ударив вставшую на дыбы лошадь, я попытался удержать ее и усидеть в седле.

Рядом со мной Медея поднялась на стременах, посылая молнию за молнией в зеленых человечков впереди нас из трубки, которая дергалась в ее руке после каждого выстрела. Эдейри отъехала в сторону, не принимая никакого участия в битве. Ее маленькая закутанная в плащ фигурка, скрючившись, сидела в седле, но даже ее неподвижность выглядела устрашающе. У меня было такое чувство, что она в любую минуту может покончить с нападением, если ей этого захочется.

Что касается Матолча, то в седле его не было. Его испуганная лошадь уже убежала, вломившись в кустарник, а сам Матолч кинулся в битву, радостно крича. От этого крика холодные мурашки побежали у меня по спине. Я видел, что зеленый плащ скрывает под собой образ совсем не человеческий, и лесные жители отшатываются от него в разные стороны, когда он прорубается сквозь их ряды к началу колонны.

Лесные жители предприняли отчаянную попытку спасти обреченных рабов и рабынь. Я понял это сразу же. Я также видел, что они не осмеливаются нападать на сам Совет. Все их попытки были направлены на то, чтобы осилить похожих на роботов стражников, чтобы такие же, похожие на роботов, рабы, были спасены от Ллура. И я видел, что они начали проигрывать, потому что жертвы были слишком апатичны для того, чтобы убегать. Если они и имели когда-то волю, то их давно ее лишили. Они подчинялись приказам — вот и все. А у лесных жителей не было вожака. Когда я это увидел, я сразу понял, почему. Это была моя вина. Видимо, Эдвард Бонд спланировал это нападение, но из-за меня не смог участвовать в нем. И битва практически уже шла к концу.

Молнии Медеи убивали одного за другим. Бездумные стражники стреляли, как на параде, глубокое горловое рычание Матолча, пробивавшегося сквозь толпу к своим солдатам, действовало эффективнее любого оружия — нападающие отшатывались от него, как от чумы. Через мгновение я понял, что как только Матолч доберется до своих людей, организованное войско сломает хребет неорганизованному.

Несколько мгновений в моем мозгу тоже происходила битва. Ганелон пытался взять бразды правления в свои руки, а Эдвард Бонд свирепо сопротивлялся. Как Ганелон, я знал, что место мое было рядом с оборотнем: инстинкт толкал меня биться плечом к плечу с ним. Но Эдвард Бонд знал другое. Эдвард Бонд тоже знал, где ему следовало находиться.

Я поднял свою золотистую маску вверх так, что лицо мое стало видно, дал шпоры лошади и заставил ее двигаться за Матолчем. Один только вес лошади давал ей преимущество, которого не было у оборотня. Стук копыт и могучая грудь моего скакуна расчищали путь передо мной. Я поднялся на стременах и закричал глубоким горловым голосом Ганелона:

— Бонд! Бонд! Эдвард Бонд!

Повстанцы услышали этот крик. На мгновение сражение вокруг колонны прекратились, и каждый из одетых в зеленое людей обернулся, чтобы посмотреть на меня. Когда они увидели своего потерянного вождя, громкий крик прокатился по их рядам:

— Бонд! Эдвард Бонд!

Лес звенел этим криком, и в голосах их появилась угасшая, было, отвага. Дикий рык ярости Матолча был поглощен криками лесных жителей, вновь собравшихся и ринувшихся в атаку.

Память Ганелона услужливо подсказала мне, что надо делать.

Лесные жители убивали стража за стражем, не обращая больше внимания на выстрелы, косившие их ряды — но только я мог спасти пленников. Только голос Ганелона мог вывести их из оцепенения, охватившего каждого раба.

Я пришпорил испуганную лошадь и поскакал вперед, расшвыривая стражников налево и направо. Вскоре я добрался до начала колонны.

— В лес! — закричал я. — Очнитесь и бегите! Бегите скорее!

Рабы на мгновение заколебались, все еще не оправившись до конца от транса своих сновидений, но, послушные голосу члена Совета, стали прорываться сквозь ряды стражников. Весь смысл битвы изменился, когда они устремились в лес, и одетые в зеленое фигуры разомкнулись и пропустили их в темноту под деревьями.

Это был странный побег. Рабы не произнесли ни слова, скрываясь в ночи. Не кричали даже стражники, посылавшие выстрел за выстрелом в уходящую колонну, а лица их были так же безжизненны, как если бы они спали и не видели снов.

Меня бил озноб, когда я смотрел на это зрелище: женщины и мужчины убегали, спасая свои жизни, вооруженные солдаты стреляли и убивали их, а лица тех и других абсолютно ничего не выражали. Они молча бежали и молча умирали, падая после очередного выстрела.

Я повернул лошадь и помчался вслед за хвостом уходящей колонны. Золотая маска сползла в сторону и я сорвал ее, маша ею лесным жителям. Лунный свет блестел на золотом материале.

— Спасайтесь! — закричал я. — Рассыпайтесь и следуйте за мной!

Сзади я услышал яростный вой Матолча, совсем близко. Я оглянулся через плечо, когда моя лошадь пересекла лесную дорогу. Высокая фигура оборотня стояла впереди нескольких своих солдат. Лицо его было искажено яростью волчьей маски, и, пока я смотрел, он поднял черную трубку, такую же, какой пользовалась Медея. Я увидел, как из нее вырвался луч белого пламени, и низко пригнулся в седле.

Это меня и спасло. Я почувствовал, как воздушная волна толкнула меня в спину и разорвала одежду; луч исчез в глубине темного леса. Моя лошадь тоже ринулась в чащу.

И вот ветви деревьев зашуршали вокруг, а лошадь оступилась и заржала в ужасе, подняв вверх голову. В темноте, рядом со мной, мягкий голос произнес:

— Сюда.

Чьи-то руки схватили уздечку.

Я позволил лесным жителям вести себя в темноту.

Занималась заря, когда наша усталая колонна добралась, наконец, до цели своего путешествия, дойдя до долины между горами, где лесные жители скрывались от солдат. Все мы устали, хотя рабы без всякого выражения на лицах шли за мной ломаной группой, не понимая даже, что ноги их были сбиты долгой дорогой, а тела утомлены до предела.

Жители леса скользили меж деревьев, внимательно следя, не преследуют ли нас. Раненых среди нас не было. Оружие Совета никого не ранило. Куда бы оно ни разило, человек падал мертвым на месте.

В бледном свете луны я никогда бы не принял эту долину за место обитания такого многочисленного клана. Она выглядела обычной долиной, с разбросанными тут и там валунами, совсем немногочисленными, с поросшими мхом склонами и небольшим ручейком, который тек посередине, и который вставшее солнце окрасило в розовый цвет.

Один из лесных жителей взял мою лошадь, и мы вошли в долину пешком; роботы-рабы покорно брели следом. Казалось, мы приближаемся к совершенно необитаемой долине. Но когда мы прошли половину ее, лесной житель справа от меня неожиданно положил мне руку на плечо, и мы остановились — а покорная, бессловесная толпа остановилась позади нас. Вокруг меня лесные жители мягко смеялись. Я поднял голову.

Она стояла на высоком валуне, лежащем на берегу ручейка. Одета она была по-мужски, в бархатную зеленую тунику, перепоясанную ремнем, с которого свисало оружие. Волосы ее сказочной мантией струились вниз по плечам до самых колен, каскадом бледного золота, который волновался, как вода. Корона из бледно-желтых листьев, цвета ее волос, скалывала их, не позволяя закрывать лицо. Стоя на валуне, она глядела на нас и улыбалась, в особенности мне, Эдварду Бонду.

Лицо ее было прекрасным. В нем сквозила сила, невинность и строгое спокойствие святой, а красные губы излучали тепло и дружелюбие. Глаза ее были того же цвета, что и туника — темно-зеленого, которого я никогда не видел на Земле.

— С благополучным прибытием, Эдвард Бонд, — сказала она мягким, нежным, чуть низким голосом, как будто она столько лет говорила тихо, что сейчас не осмелилась повысить голос.

Она легко спрыгнула с валуна, двигаясь с уверенностью дикой кошки, которая всю жизнь провела в лесах, как, наверное, и было на самом деле. Волосы ее колыхались мягко, как паутина, спокойно покоясь на плечах. И когда она шла, то казалось, что вокруг ее головы светится бледно-золотой нимб.

Я вспомнил, что сказал мне лесной житель Эрту в саду Медеи, прежде чем его убила молния из черной трубки.

— Арле убедит тебя, Эдвард! Даже если ты Ганелон, разреши мне отвести тебя к Арле!

Сейчас я стоял перед ней — в этом я был уверен. И если меня и требовалось убеждать в том, что дело лесных жителей было моим делом, то эта девушка с нимбом убедила бы меня своим первым словом. Что же касается Ганелона...

Как я мог знать, что сделает Ганелон?

На этот вопрос он ответил без моего участия. Прежде, чем я успел сказать хоть одно слово, прежде, чем я успел составить план своих дальнейших действий, Арле подошла ко мне, совершенно не обращая внимания на то, что за нами наблюдают. Она положила руки мне на плечи и поцеловала меня прямо в губы.

И этот поцелуй был непохож на поцелуй Медеи — нет! Губы Арле были прохладными и нежными, не похожими на жадные горячие губы повелительницы и страстной ведьмы. Отравления той странной страстью, которую я почувствовал, когда держал Медею в своих объятиях, сейчас не наступило. Было нечто... чистое в Арле, чистое и честное, отчего мне вдруг безумно захотелось домой, на Землю.

Она отступила назад. Ее зеленые глаза встретились с моими в спокойном понимании. Казалось, она ждала.

— Арле, — сказал я после минутного молчания.

И это, казалось, удовлетворило ее. Смутный вопрос, готовый уже сорваться с губ, что ясно читалось по выражению ее лица, так и не был задан.

— Я беспокоилась, — просто сказала она. — Они не причинили тебе вреда, Эдвард?

Инстинктивно я знал, что следует ответить.

— Нет, мы не доехали до Кэр Сайкир. Если бы лесные жители не напали, что ж, тогда жертвоприношение состоялось бы.

Арле протянула руку и приподняла разорванный край моего плаща. Ее тонкие пальчики погладили мягкую шелковую ткань.

— Голубой плащ, — сказала она. — Да, это цвет, который надевает на себя приносимый в жертву. Боги были сегодня на нашей стороне, Эдвард. А от этого ужаса мы должны сейчас избавиться.

Глаза ее сверкнули. Она сорвала с меня плащ, разорвала его и бросила на землю.

— Больше ты никогда не пойдешь охотиться один, — добавила она. — Я ведь говорила тебе, что это опасно. Но ты посмеялся надо мной. Могу поспорить, что ты смеялся, когда тебя поймали солдаты Совета! Так это было?

Я кивнул. Очень медленно страшная ярость поднималась во мне. Значит, голубой цвет был цветом жертвы? Вот как! Мои подозрения были обоснованными. В Кэр Сайкир я был бы приношением, слепо идущим навстречу своей судьбе. Матолч, конечно, знал. Представляю себе, как мозг оборотня смаковал эту шутку! Эдейри, думая свои думы под накинутым капюшоном, тоже знала.

А Медея?.. Медея?!

Она осмелилась предать меня! Меня, Ганелона! Открывающего врата! Избранника Ллура, Лорда Ганелона! Она посмела! Черный гром загремел в моем мозгу. Я подумал: «Клянусь Ллуром, они заплатят за это! Они будут ползать у моих ног, как жалкие псы, и умолять о пощаде!»

Ярость открыла все шлюзы в мозгу, и от Эдварда Бонда остались лишь туманные воспоминания, которые спадали с меня так же, как голубой плащ избранника-жертвы спал с плеч — голубой плащ избранной жертвы на плечах лорда Ганелона!

Я слепо моргал глазами, стоя в кругу одетых в зеленое людей. Как я попал сюда? Как осмелились эти лесные жители стоять передо мной в таких вызывающих позах?! Кровь ревела в моих висках, все завертелось перед глазами. Когда все закончится, я вытащу свое оружие и изрублю этих выскочек, как дровосек рубит дрова.

Но подожди!

Во-первых, Совет, поклявшийся друг другу в дружбе, предал меня. Почему, почему? Они были рады видеть меня, когда спасли из этого мира, этой чужой Земли. Лесных жителей я мог убить в любую минуту, когда только захочу — сейчас предстояло обдумать более важные проблемы. А Ганелон был мудрым человеком. Лесные жители могли понадобиться мне для выполнения задуманной мести. А потом...

Я напряг свою память. Что могло случиться, из-за чего Совет обратился против меня? Я мог бы поклясться, что это не входило с самого начала в намерения Медеи — слишком искренне она обрадовалась тому, что я вернулся. Матолч мог, конечно, подействовать на нее, но опять-таки, почему? Или, может, тут замешана Эдейри, или сам старик Гаст Райми? В любом случае, клянусь Золотым Окном, открывающимся в храме, они еще пожалеют о своей ошибке!

— Эдвард!

Женский голос, нежный и испуганный, донесся до меня как бы издалека. Я взял себя в руки, борясь с обуревающей меня яростью и ненавистью. Я увидел бледное лицо, окруженное нимбом золотистых волос, зеленые тревожные глаза. Я вспомнил.

Рядом с Арле стоял незнакомый человек, чьи холодные серые глаза послужили шоком, вернувшим меня к действительности. Он глядел на меня так, как будто хорошо знал меня, как Ганелона. Но я никогда раньше не видел этого человека.

Это был невысокого роста крепыш, молодо выглядевший, несмотря на седину, затронувшую его бороду. Лицо его загорело так сильно, что цветом своим напоминало коричневую, темную землю. В своем плотно облегающем костюме из зеленой ткани он был идеальным бегуном, скользящим между деревьями, невидимым и опасным. Глядя на мощные бугры мускулов, проступавшие, когда он двигался, я понял, что он будет тяжелым соперником. И в том, как он смотрел на меня, во всей его позе, явно сквозила враждебность.

Белый уродливый шрам пересекал его правую щеку и тонкий рот так, что казалось, лицо его навечно застыло в хитрой иронической улыбке. Однако, его серые глаза были холодны.

И я увидел, как лесные жители отступили назад, окружив нас кольцом и наблюдая.

Бородач вытянул руку и одним движением спрятал Арле за себя. Невооруженный, он сделал шаг вперед по направлению ко мне.

— Нет, Ллорин! — вскричала Арле. — Не трогай его!

— Ганелон, — сказал он.

При звуке этого имени шепот страха и ненависти пронесся по окружавшей нас толпе. Я увидел скрытые движения рук, тянувшихся к оружию на поясах. Я увидел, как изменилось лицо Арле.

Но изворотливость Ганелона пришла мне на помощь.

— О, нет, — сказал я и потер рукой лоб. — Я Бонд. Это была отрава, которую дал мне Совет. Она все еще действует.

— Какая отрава?

— Не знаю, — ответил я Ллорину. — Она была в вине, которое дала мне выпить Медея. И долгое путешествие сегодня ночью утомило меня.

Я сделал несколько неуверенных шагов в сторону и прислонился к валуну, тряся головой, как будто для того, чтобы прояснить мысли. Но я был настороже. Шепот подозрения стих.

Прохладные пальцы дотронулись до моей руки.

— Мой дорогой, — сказала Арле и резко повернулась к Ллорину. Неужели ты думаешь, что я не отличу Эдварда Бонда от Ганелона? Ллорин — ты дурак!

— Если бы эти двое не были идентичны, нам никогда бы не удалось поменять их вначале, — грубо сказал Ллорин. — Будь уверена, Арле. Очень уверена.

Сейчас шепот опять стал нарастать.

— Лучше быть уверенным, — шептали лесные жители. — Не рискуй, Арле. Если это Ганелон — он должен умереть!

В зеленых глазах Арле вновь появилось сомнение. Она отпустила мои руки и пристально уставилась на меня. И сомнение не исчезло с ее лица.

Я ответил ей взглядом на взгляд.

— Ну, Арле? — сказал я.

Губы ее задрожали.

— Этого не может быть, я это знаю — но Ллорин тоже прав. Ты сам должен знать это, мы не можем рисковать. Если этот дьявол Ганелон вернется после того, что произошло, всем нам придет конец.

«Дьявол, — подумал я. — Дьявол Ганелон». Да, Ганелон ненавидел лесных жителей. Но сейчас у него была другая, более великая ненависть. В час его слабости Совет предал его. Лесные жители могли подождать; его месть — нет. И теперь Ганелон сам разрушит Кер Сайкир и Замок так, что их крушение надолго запомнится членам Совета!

А это означало, что сейчас надо вести себя крайне осторожно.

— Да, Ллорин прав, — сказал я. — Вы сейчас не можете определить, Ганелон я, или нет. Может быть, ты и знаешь это, Арле, — я улыбнулся ей. Но... рисковать нельзя. Пусть Ллорин испытает меня.

— Ну? — Ллорин вопросительно взглянул на Арле.

Она нерешительно переводила свой взгляд с меня на бородача.

— Я... ну хорошо, я согласна.

Ллорин коротко рассмеялся.

— Мое испытание может и не удаться. Но есть та, которая может видеть правду. Фрейдис.

— Пусть Фрейдис испытает меня, — быстро ответил я — и был вознагражден тем, что увидел, как Ллорин заколебался.

— Очень хорошо, — сказал он после непродолжительного молчания. — Если я ошибаюсь, то приношу свои извинения прямо сейчас. Но если прав, я убью тебя, или попытаюсь это сделать. Только еще одного человека я убью с большим удовольствием, но оборотень пока не в моей власти.

И вновь Ллорин дотронулся до своей щеки с уродливым шрамом. При мысли о лорде Матолче его серые глаза засветились, загорелись на какое-то мгновение. Я видел, как ненавидят, и раньше. Но никогда не видел такой ненависти, какую Ллорин питал к оборотню.

Ну что ж, пусть он убьет Матолча, если сможет. Было другое, более мягкое горло, в которое я мечтал вонзить свои пальцы. И все ее колдовство не уберегло бы ведьму в алом, когда Ганелон вернется в Кэр Сайкир и сломает Совет, как веточку в своих руках!

И вновь черная пропасть навалилась на меня. Эта ярость уничтожила Эдварда Бонда, но она не уничтожила хитрости Ганелона.

— Как скажешь, Ллорин, — спокойно сказал я. — Пойдем сейчас к Фрейдис.

Он коротко кивнул. Мы двинулись по дороге вперед, окруженные лесными жителями. Ллорин с одного бока, Арле — удивленная и встревоженная — с другого. Покорные рабы шли следом.

Стены каньона скрыли нас. Впереди показалось отверстие входа в пещеру.

Мы расположились неправильным полукругом, глядя на этот вход. Наступила тишина, прерываемая только шелестом листьев на ветру. Красное солнце поднималось над стеной горы.

Из темноты до нас донесся голос, глубокий, вибрирующий и властный.

— Я не сплю, — произнес он. — В чем вы нуждаетесь?

— Мать Фрейдис, мы отбили рабов, захваченных Советом, — быстро сказала Арле. — Они все еще спят.

— Пошлите их ко мне.

Ллорин злобно посмотрел на Арле. Он сделал шаг вперед.

— Мать Фрейдис, — позвал он.

— Я слышу.

— Нам нужно твое ясновидение. Этот человек утверждает, что он Эдвард Бонд, но я думаю, что он — Ганелон, вернувшийся из мира Земли, куда ты послала его.

Наступило продолжительное молчание.

— Пошлите его ко мне, — наконец произнес голос. — Но сначала пошлите рабов.

По знаку Ллорина лесные жители начали подталкивать рабов ко входу в пещеру.

Они не сопротивлялись. С ничего не выражающими глазами семенили они к пещере и, один за другим, исчезали в ее темноте.

Ллорин поглядел на меня и дернул головой, указывая на вход.

Я улыбнулся.

— Когда я выйду, мы опять будем друзьями, как прежде, — сказал я.

Глаза его оставались такими же холодными, как и раньше.

— Это решит Фрейдис.

Я повернулся к Арле.

— Фрейдис решит, — сказал я. — Но бояться нечего, Арле. Помни это. Я — не Ганелон.

Она смотрела на меня испуганным взором, неуверенная, когда я отступил от нее на шаг или два.

Безмолвная толпа лесных жителей уставилась на нас, наблюдая. Они держали оружие наготове.

Я мягко рассмеялся, повернулся и вошел в черное отверстие пещеры.

Тьма поглотила меня.

8. ФРЕЙДИС

Это звучит странно, но я был абсолютно уверен в себе, когда шел вперед по полого поднимающейся тропинке внутри пещеры. Впереди, за поворотом, я увидел мерцание света и улыбнулся. Мне было очень трудно говорить с этими лесными беглецами-выскочками, как с равными, как будто я все еще был Эдвардом Бондом. Мне трудно будет говорить и с их колдуньей, хотя смешно было думать, что она сможет обладать такими же знаниями, как Лорд Совета. Кое-что она должна знать, иначе ей никогда бы не удалась замена, которая послала меня в мир Земли, а сюда привела Эдварда Бонда. Но я считал, что запросто смогу обмануть и ее, и всех, кого смогут выставить против меня повстанцы.

Маленькая пещера за поворотом была пустой, в ней никого не было, за исключением Фрейдис. Она стояла на коленях, спиной ко мне, перед небольшим огнем, который, казалось, горел сам по себе, без всякого топлива, в хрустальном блюдце. На ней были белые одежды, а ее седые волосы косами свисали по спине. Я остановился, пытаясь опять чувствовать себя, как Эдвард Бонд, пытаясь определить, что бы он сказал в эту минуту. Фрейдис повернулась и поднялась на ноги.

Рост ее был поразителен. Мало кто в Темном Мире мог, стоя рядом, смотреть мне в глаза, но ясный взгляд голубых глаз Фрейдис был на одном уровне с моим. Ее широкие плечи и большие гладкие руки были почти так же сильны, как у мужчины, и если она и была преклонного возраста, то это не сказывалось в ее легких движениях и в том не имеющем возраста лице, которое она повернула ко мне. Это отражалось только в ее глазах — и когда я взглянул туда, то понял, что она действительно очень стара.

— Доброе утро, Ганелон, — сказала она глубоким безмятежным голосом.

Я вздрогнул. Она знала, кто я, так же уверено, как будто могла читать мои мысли. И, тем не менее, я был уверен, или почти уверен, что ни один человек в Темном Мире не может этого делать. На мгновение я почти потерял дар речи. Но затем мне на выручку пришла гордость.

— Добрый день, старуха, — сказал я. — Я пришел предложить тебе шанс выжить, если ты будешь повиноваться мне. Ты должна будешь помочь мне в одном важном деле, деле чести.

Она улыбнулась.

— Присаживайся, член Совета, — сказала она. — В последний раз, когда мы мерились силами, ты поменял один мир на другой. Не хочешь ли ты опять навестить Землю, лорд Ганелон?

Теперь настала моя очередь рассмеяться.

— Ты не можешь этого сделать, а если и сможешь, то не сделаешь, после того, как выслушаешь меня.

Ее голубые глаза пытливо посмотрели на меня.

— Ты чего-то очень сильно, до отчаяния, желаешь, — медленно сказала она. — Одно твое присутствие здесь, и то, что ты предлагаешь мне условия, доказывает это. Я никогда не думала увидеть лорда Ганелона лицом к лицу, если при этом он будет не в цепях, или не в одном из своих бешеных боевых настроений, когда он ничего не соображает. Твоя нужда во мне, лорд Ганелон, служит сейчас для тебя цепями. Ты связан этой нуждой и беспомощен.

Она снова повернулась к огню и села одним грациозным движением, великолепно управляя своим большим, сильным телом.

— Садись, Ганелон, — опять сказала она. — Мы поторгуемся. Об одном только тебя прошу: не трать свое время на ложь, потому что я сразу узнаю, правду ты говоришь, или нет, член Совета. Помни это.

Я пожал плечами.

— С какой стати мне лгать такой, как ты? — сказал я. — Мне нечего от тебя скрывать. Чем больше правды обо мне ты будешь знать, тем больше убедишься в искренности моих намерений. Но сначала скажи, где твои рабы, которые вошли передо мной?

Она кивнула головой в глубь пещеры.

— Я послала их внутрь горы. Они спят. Ты же знаешь, как тяжел сон освобожденного от заклятия, лорд Ганелон.

Я уселся, покачав головой.

— Нет, нет, этого я еще не могу вспомнить. Я... ты просила, чтобы я говорил правду, старуха. Тогда слушай. Я — Ганелон, но фальшивые воспоминания Бонда все еще затуманивают мой ум. И пришел я сюда как Эдвард Бонд, но Арле сказала мне одну вещь, которая вернула Ганелона обратно. Она сказала мне, что Совет в час моей слабости одел меня в голубой плащ — плащ жертвы; и я скакал в Кэр Сайкир, когда лесные жители напали на нас. Должен ли я говорить тебе, каково мое самое сокровенное желание?

— Месть Совету, — ответила она гулко, и ее глаза, глядевшие в мои, горели сквозь разделяющий нас огонь. — Ты говоришь правду, член Совета. Ты хочешь, чтобы я помогла тебе отомстить. Что можешь ты предложить лесным жителям взамен, кроме огня и меча? Почему мы должны доверять тебе, Ганелон?

И вновь ее не имеющие возраста глаза жгли меня.

— Мое желание — месть. Каково ваше?

— Конец Ллура. Уничтожение Совета.

Голос ее завибрировал, а старое-старое лицо засветилось, когда она произнесла эти слова.

— Да. Я хочу уничтожить Совет, и я хочу конца... конца Ллура!

Мой язык стал чуть заплетаться, когда я выговаривал последнюю фразу, сам не знаю почему. Правда, однажды, Великим и Страшным ритуалом, я был скреплен печатью с Ллуром, это я хорошо помнил. Но Ллур и я не были едины. Но могли бы стать, если бы события развивались по-другому. Сейчас я задрожал при мысли об этом.

— Да, сейчас я желаю конца Ллуру — должен желать, если хочу остаться в живых.

Фрейдис проницательно взглянула на меня.

— Да, должен, возможно, что должен. Так что ты хочешь тогда от нас, Ганелон?

Я быстро заговорил.

— Я хочу, чтобы ты поклялась своему народу, что я — Эдвард Бонд. Нет — подожди! Я могу сделать для них сейчас больше, чем мог бы Эдвард Бонд. Скажи спасибо, что я вновь Ганелон, старуха. Потому что только я могу помочь вам. Послушай меня. Твои лесные жители не могут убить меня. Я это знаю. Ганелон бессмертен — за исключением алтаря Ллура. Но они могут схватить меня и держать здесь пленником, пока ты опять не вызовешь Эдварда Бонда своими заклинаниями. А это будет глупо и не нужно, ни тебе, ни мне.

Все, что Эдвард Бонд мог, он уже для вас сделал. Теперь очередь Ганелона. Кто еще может сказать вам, где уязвимое место Ллура, или где Матолч держит свое секретное оружие, или как уничтожить Эдейри? Все это я знаю — или знал когда-то. Ты должна помочь мне вернуть память, полностью. Потом...

И я сурово улыбнулся.

Она кивнула головой. Потом мы некоторое время сидели молча.

— Так чего же ты хочешь от меня, Ганелон? — спросила она наконец.

— Расскажи мне сначала о мостике через миры, — заинтересованно попросил я. — Как тебе удалось поменять меня и Эдварда местами?

Фрейдис угрюмо улыбнулась.

— Не торопись, член Совета! — ответила она. — У меня тоже есть свои тайны. Я отвечу лишь на часть этого вопроса. Мы совершили этот обмен, как ты можешь догадываться, только для того, чтобы избавиться от тебя. Ты должен помнить, как свирепо ты принимал нас, устраивал рейды за рабами, как ненавидел нашу свободу. Мы — гордый народ, Ганелон, и нас нельзя угнетать вечно. Но мы знали, что тебе не грозит смерть, по крайней мере, от нашей руки.

Я знала о мире-близнеце — Земле. Я искала и нашла Эдварда Бонда. И после многих поисков, многих усилий я нашла заклинания, которые поместили тебя в другой мир с памятью Эдварда Бонда поверх твоей памяти.

От тебя мы избавились. Правда, теперь с нами находился Эдвард Бонд, и сначала мы тоже ему не доверяли — он был слишком похож на тебя. Но его мы могли, по крайней мере, убить. Но мы этого не сделали. Он сильный человек, член Совета. Мы привыкли доверять ему и полагаться на него. Он дал новые идеи организации военных действий. Это он планировал нападение на будущие жертвы Совета.

— Нападение, которое кончилось неудачей, — заметил я. — Или кончилось бы, если б я не принял вашу сторону. У Эдварда Бонда было земное знание, да. Но его оружие и защита могли бы в лучшем случае потрясти наружные стены Замка Совета. Ты сама должна знать, что есть и другие силы, редко используемые, но никогда не подводящие.

— Я знаю, — согласилась она. — Да, я знаю, Ганелон. Но нам, по меньшей мере, надо было попытаться. И Совет был ослаблен без тебя. Кроме тебя, никто из них не осмелился бы вызвать Ллура. Разве что Гаст Райми.

Она задумчиво уставилась на огонь.

— Я знаю тебя, Ганелон. Я знаю твою гордость, которая горит в твоей душе. И я знаю, что месть, которую ты сейчас задумал, дорога твоему сердцу. И, тем не менее, ты посвящен Ллуру, и ты — член Совета с самого рождения. Откуда я знаю, что тебе можно доверять?

Я ничего ей не ответил. Через мгновение Фрейдис повернулась к закопченной стене. Она откинула занавеску, которую я до сих пор не замечал. Там, в алькове, был Символ, очень старинный Знак, старше, чем цивилизация, старше, чем человеческая речь.

Да, значит Фрейдис была одной из немногих, знавших, что означал этот символ. Как знал это я. Я сделал рукой ритуальный знак, который связывал меня безвозвратно. Это была клятва, которую я не мог нарушить, не будучи проклят, и дважды проклят — в этом мире, и в последующем. Но я не колебался. Я говорил правду.

— Я уничтожу Совет!

— И Ллура?

— Я уничтожу Ллура.

Крупные капли пота появились на моем лбу, когда я говорил это. Сказать такие слова было нелегко.

Фрейдис задернула занавеску. Она казалась удовлетворенной.

— Теперь у меня осталось меньше сомнений, — сказала она. — Ну, что ж, Ганелон, Нори плетут странные нити, определяющие судьбу. Да, судьба существует, хотя мы не всегда можем понять ее. И я не просила тебя поклясться в дружбе лесному народу.

— Это я заметил.

— Ты никогда бы не поклялся, — сказала она. — Да это и не обязательно. После того, как с Советом будет покончено, после того, как Ллур будет уничтожен, я смогу защитить свой народ даже от тебя, Ганелон. И мы еще можем встретиться с тобой в битве. Но до той поры мы союзники. Я назову тебя Эдвардом Бондом.

— Мне этого мало, — ответил я ей. — Весь этот маскарад должен пройти незамеченным.

— Никто не будет сомневаться в моем слове, — сказала Фрейдис.

Свет огня играл на ее фигуре, на старом лице, по которому нельзя было угадать уходящий в глубь веков возраст.

— Я не могу бороться с Советом, если не верну себе память. Память Ганелона. Свою память.

Она покачала головой.

— Видишь ли, — медленно произнесла она. — Я мало чем могу помочь тебе здесь. Кое-что можно сделать, да. Но записи в мозгу — очень тонкая работа, и воспоминания, однажды стертые, нелегко возвращаются назад. Ты все еще обладаешь воспоминаниями Эдварда Бонда?

Я кивнул.

— Да. Мои воспоминания фрагментированы. Я знаю, например, что я был посвящен Ллуру, но не помню никаких подробностей.

— Может быть, тебе сейчас лучше ничего и не помнить об этом, торжественно изрекла она. — Но ты прав. Тупой нож бесполезен. Слушай.

Недвижимая, как скала, возвышалась она, стоя над огнем передо мной. Голос ее стал еще глубже.

— Я послала тебя в мир, называемый Землей. Я открыла путь сюда твоему двойнику, Эдварду Бонду. Он помог нам, и Арле сразу его полюбила. Даже Ллорин, который доверяет немногим, доверял Эдварду Бонду.

— Кто такой Ллорин?

— Теперь — один из нас. Но так было не всегда. Много лет назад он жил в своем доме в лесу: он был охотником, и мало кто мог выследить добычу так, как Ллорин. У него была молодая жена. Она умерла. Однажды ночью Ллорин вернулся к себе и увидел смерть, и кровь, и волка с окровавленной пастью. Он боролся с волком, но не смог победить его. Ты видел щеку Ллорина. Все его тело тоже в шрамах, от когтей и зубов волка.

— Волка? — спросил я. — А не...

— Оборотня, — ответила Фрейдис. — Ликантропа, меняющего форму, Матолча. Когда-нибудь Ллорин убьет Матолча. Он живет только ради этого.

— Пусть забирает этого рыжего пса! — презрительно ответил я. — Если он захочет, я отдам ему Матолча, разрезанного на куски.

— Арле, Ллорин и Эдвард Бонд составили план действий, — продолжала Фрейдис. — Они поклялись, что это последний Шабаш, который празднуют в Темном Мире.

Эдвард Бонд показал им новое оружие, которое применяли земляне на Земле. Это оружие было изготовлено, и сейчас хранится в арсенале, в ожидании дальнейших действий. Ни одного Шабаша не было проведено с тех пор, как Медея и ее друзья отправились на Землю искать тебя. Им не на кого было нападать, разве что на Гаста Райми. Сейчас Медея и остальные члены Совета вернулись, и они готовы. Если ты их поведешь, Ганелон, я думаю, что Совет будет уничтожен.

— У Совета есть свое собственное оружие, — прошептал я. — Память моя подводит меня, но мне кажется, что Эдейри может... может...

Я покачал головой.

— Нет, не помню.

— Как может быть уничтожен Ллур? — спросила Фрейдис.

— Я... может быть, я и знал это когда-то. Но сейчас не знаю.

9. КОРОЛЕВСТВО СВЕРХСОЗНАНИЯ

Я двигался вперед. Передо мной мелькали лица: свирепая усмешка Матолча, закрытая капюшоном голова Эдейри с ее взглядом, от которого становилось холодно, страстная красота Медеи, которую не мог забыть ни один человек, даже в ненависти... Они глядели на меня недоверчиво. Губы их двигались в безмолвном вопросе. С удивлением я понял, что вижу перед собой настоящие лица.

В волшебных заклинаниях Фрейдис я перемещался по какому-то внепространственному мосту, где может обитать только дух, и я встречался с мыслями вопрошающих членов Совета, встречался с ними глазами. Они узнали меня. Они настойчиво задавали мне вопрос, которого я не слышал.

Смерть была на уме Матолча, когда он повернул ко мне лицо. Вся его ненависть ко мне ярко горела в его желтых глазах. Губы его двигались — и я почти мог его слышать. Черты лица Медеи поплыли передо мной, заслоняя лицо оборотня. Ее красные губы задавали вопрос — все время один и тот же:

— Ганелон, где ты? Ганелон, любимый мой, где ты? Ты должен вернутся к нам! Ганелон?!

Безликая голова Эдейри возникла между Медеей и мной, и я отчетливо услышал ее холодный тихий голос, эхом повторяющий все ту же мысль:

— Ты должен вернуться к нам, Ганелон. Вернуться к нам и умереть!

Злость моя красной пеленой закрыла от меня эти лица.

Предатели, фальшивые убийцы, забывшие клятву, данную Совету! Как посмели они угрожать Ганелону, самому сильному из них всех? Как они осмелились и почему?

— Почему?

Мой мозг напряженно искал ответ. И затем я понял, что одного лица передо мной не было. Эти трое искали меня своими мыслями в астрале, но куда делся член Совета Гаст Райми?

Я намеренно попытался установить контакт с его мозгом, но у меня ничего не получилось. Потом я вспомнил. Я вспомнил Гаста Райми, чье лицо Эдвард Бонд никогда не видел. Старый, старый, старый, стоящий выше добра и зла, выше страха и ненависти, Гаст Райми, самый старый и мудрый из всего Совета. Если бы он пожелал, он мог ответить на мою ищущую мысль. Если же он не желал, ничто не могло заставить его сделать это... это не могло причинить вреда самому Старейшему, потому что он жил только силой своей воли.

Он мог покончить со своей жизнью в одно мгновение. И он был как свет свечи, отклоняющийся в сторону, когда пытаешься схватить его. Жизнь ничего для него не значила. Он не цеплялся за нее. Если бы я попытался схватить его, он выскользнул бы из моих пальцев, как огонь или вода. Он так же может быть мертвым, как и живым. И если он не захочет, он никогда не нарушит своего спокойствия ради мысли, которая должна будет превратить его в бесчувственное тело.

Ни ум его, ни образ его лица не показались, несмотря на мои вопросы. Он не отвечал. Все остальные члены Совета продолжали взывать ко мне со странным отчаянием: вернись и умри, лорд Ганелон! Но Гасту Райми это было все равно.

Итак, я понял, что это по его приказанию был подписан мой смертный приговор.

И я знал, что мне надо найти его и каким-то образом заставить ответить — его, Гаста Райми, которого вообще невозможно было заставить, потому что любая сила была против него бессильна. И все-таки я должен был заставить его.

Все это промелькнуло у меня в мозгу, пока я без всяких усилий скользил по большому залу Кэр Ллура, подхваченный той волной прилива, которая зародилась глубоко в сознании Ганелона, Избранника Ллура Ганелона, который в один прекрасный день должен вернуться к нему, тому, Кто Ждет... Как я возвращался сейчас.

Золотое окно сверкало передо мной. Я знал, что это то самое окно, через которое великий Ллур глядит на свой мир, через которое он берет приносимые ему жертвы. И Ллур был голоден. Я почувствовал его голод. Мысли Ллура тоже были в астрале в тот момент, когда я понял, куда двигаюсь, и я почувствовал за золотым окном возбуждение.

Ллур тоже уловил мое присутствие своим сознанием. Он знал своего избранника. Он раскрыл мне свои богоподобные объятия, из которых — я это знал — не было возврата.

Я услышал беззвучный крик Медеи, исчезающий, как клуб дыма из этого плена сознания, когда она в ужасе старалась сейчас ни о чем не думать. Я услышал беззвучный вой Матолча, в котором слышался ужас, и он тоже исчез, Эдейри я даже не слышал, потому что она исчезла так внезапно, как будто вообще никогда ни о чем не думала. Я знал, что все трое сидели сейчас в Замке, стараясь закрыть свой мозг от всех мыслей, в то время как Ллур искал по всем планам своего сознания ту пищу, в которой ему так долго отказывали.

Одна моя часть разделяла ужас членов Совета, но другая помнила Ллура. На мгновение я почти ощутил тот темный экстаз, когда Ллур и я были одним, и воспоминания ужаса и сладкой радости вернулись ко мне, воспоминания о власти над всеми существами.

Все это было мое, стоило мне захотеть — если бы я полностью раскрылся перед Ллуром. Только один человек в поколении посвящается Ллуру, деля с ним его божественную душу, участвуя с ним в экстазе пожирания человеческих жертвоприношений — и я был этим человеком, если бы решился завершить ритуал, который отдал бы меня Ллуру. Если бы я решился, если бы я осмелился!

Воспоминания о моем гневе вернулись ко мне. Я не должен расслабляться и думать об этой обещанной радости. Я поклялся положить конец Ллуру. Я поклялся старинным Символом покончить с Советом и Ллуром. Медленно, неохотно, мой мозг начал освобождаться от контакта с планами его мыслей.

В момент, когда контакт был прерван, волна ужаса целиком захлестнула меня. Я почти дотронулся до него! Я почти позволил погрузить себя в то, чего не мог понять ни один человеческий мозг. И при страшном прикосновении этого... этого... — ни один язык не дал бы определения тому, чем был Ллур. Но я понял, что происходило в моем уме, когда я был Эдвардом Бондом, и тогда я понял, что жить на той же земле, что и Ллур, делить с ним ту же самую жизнь было наказанием, которое делало жизнь невыносимой, если знать, что Ллур существует.

Я должен положить конец ему. В эту минуту я понял, что я должен буду встать лицом к лицу с существом, которое мы знали, как Ллура, и бороться с ним до конца. Ни одно из человеческих существ пока не находилось с ним лицом к лицу, даже его жертвы, даже его избранники. Но у меня, его убийцы, не было другого выхода — ведь я поклялся убить его!

Весь дрожа, я стал уходить из черных глубин Ллура, выбираясь на поверхность спокойных голубых бассейнов мысли, которые были глазами Фрейдис. Темнота вокруг меня стала светлеть, и постепенно стены пещеры показались перед моими глазами, и горящее пламя, и высокая колдунья, которая погрузила меня в эти глубины силой своих заклинаний.

Я возвращался к действительности, и медленно, медленно знание возвращалось в мой мозг — короткими вспышками, слишком быстрыми, чтобы их можно было передать словами. Я знал, я вспомнил!

Жизнь Ганелона мелькала передо мной в картинах, которые ярко высвечивались в моем мозгу и оставались навеки там запечатленными. Я знал его власть, я знал его тайные силы, его скрытые слабости. Я знал его грехи. Я восхищался его силой и гордостью. Я вновь стал Ганелоном, или почти стал.

Правда, оставались еще вещи, скрытые от моего ума — слишком много воспоминаний было пробуждено во мне, чтобы все могло прийти сразу, одной приливной волной. Оставались невыясненными промежутки — и важные промежутки того, что я не мог вспомнить.

Голубая темнота рассеивалась. Я глядел в чистые глаза Фрейдис сквозь огонь. Я улыбнулся, чувствуя холодную уверенность в своих силах, которая вернулась ко мне.

— У тебя хорошо это получилось, колдунья, — сказал я ей.

— Ты вспомнил?

— Достаточно. Да, достаточно.

Я засмеялся.

— Передо мной два пути, и первый легче второго, хотя он невозможен. Но я пройду его.

— Гаст Райми? — спросила она спокойно.

— Как ты узнала?

— Я знаю Совет. И думаю, хоть и не уверена, что в руках Гаста Райми находятся тайны Совета и Ллура. Но никто не может заставить Гаста Райми что-либо сделать.

— Я найду способ. Да, я даже скажу тебе, какова моя ближайшая цель. Ты узнаешь правду так же, как я сейчас узнал ее. Знаешь ли ты что-нибудь о Маске и Жезле?

Не отрывая от меня взгляда, она покачала головой.

— Скажи мне, может, я смогу тебе помочь.

Я опять засмеялся. Это было так фантастически невероятно — что она и я стояли рядом — заклятые враги враждебных кланов — и планировали совместные действия, чтобы достигнуть одной цели. И все же мне мало что удалось скрыть от нее в тот день, и, я думаю, немного и ей удалось скрыть от меня.

— Во дворце Медеи есть Хрустальная Маска и серебряный Жезл Власти, сказал я ей. — Что делает этот Жезл, я еще не совсем хорошо помню — пока. Но когда я найду его, мои руки вспомнят. А обладая им, я смогу победить Медею и Матолча со всей их властью. Что же касается Эдейри... — я знаю только одно: маска спасет меня от нее.

Я заколебался.

— Медею я теперь знаю. Я знаю ее странный голод и еще более странную жажду, которая доведет эту ведьму до полного истощения сладострастием. Я знаю теперь, — тут я задрожал. — Почему она не убивала своих пленных, а только оглушала своими молниями.

В Темном Мире, моем мире, мутации странно меняли тело тех, кто начинал свою жизнь обычным человеком. На языках Земли нет этого слова, потому что никогда еще не рождалось там такое существо, как Медея. Но есть приближение. В действительности — возможно, в легендах — всегда есть существа, немного похожие на нее, которые были известны на Земле. Их называли вампирами.

Но Эдейри... — нет; я не мог вспомнить. Может быть, даже Ганелон этого не знал. Я только знал, что когда наступит такая необходимость, Эдейри покажет свое лицо.

— Фрейдис, — сказал я, и опять заколебался. — Кто такая Эдейри?

Она покачала головой, и седые косы качнулись в такт за ее спиной.

— Я никогда этого не знала. Я только изредка проникала в ее мозг, когда мы встречались, как и ты с ней сегодня, на разных планах сознания. Я имею большую власть, Ганелон, но я всегда отступала от того холода, которым веяло от ее капюшона. Нет, я не могу тебе сказать, кто она такая.

Я опять засмеялся. Теперь мною владело бесшабашное чувство.

— Забудь Эдейри, — сказал я. — Когда я заставлю Гаста Райми сделать то, что мне надо, я встану лицом к лицу с Ллуром, с оружием, которое прикончит его. Зачем мне бояться Эдейри? Хрустальная Маска защитит меня это я знаю. Пусть она будет любым чудовищем, каким только пожелает Ганелон не боится ее.

— Значит, против Ллура тоже есть оружие?

— Меч, — ответил я. — Меч, который... не совсем меч — как мы понимаем оружие. Тут мой мозг все еще в тумане. Но я знаю, что Гаст Райми может сказать мне, где он находится. Это оружие — и все же не оружие. Меч под названием Ллур.

На какое-то мгновение, когда я произносил это имя, огонь между нами заколебался, будто тень легла на пламя. Мне не следовало произносить этого имени вслух! Эхо его прокатилось по мысленным планам сознания и, возможно, в Кэр Ллуре сам Ллур зашевелился за своим золотым окном, зашевелился и выглянул.

Даже здесь почувствовал я на мгновение чувство голода, исходящее из отдаленного купола. И внезапно я понял, что я натворил — Ллур проснулся!

Я уставился на Фрейдис широко раскрытыми глазами, видя, как и ее голубые глаза тоже расширяются. Она, должно быть, почувствовала это шевеление, прокатившееся непонятной волной по всему Темному Миру. Я знал, что в Замке Совета тоже почувствовали это, возможно, что сейчас и они смотрели друг на друга с тем же ужасом, который на мгновение промелькнул между мной и Фрейдис. Ллур проснулся!

И я разбудил его! Я мысленно прошел по сверкающему коридору и стоял перед самым Окном, за которым он жил. Ничего удивительного, что он после этого совсем проснулся.

Возбуждение переполняло меня.

— Теперь они должны что-то предпринять, — радостно сказал я Фрейдис. — Ты добилась даже большего, чем хотела, когда дала моим воспоминаниям вернуться ко мне. Ллур проснулся и сейчас голоднее, чем когда-либо. Уже долгое время не было Шабаша, и Ллур требует своей жертвы. Скажи мне, ведьма, твои шпионы наблюдают сейчас за Замком?

Она кивнула.

— Хорошо. Тогда мы узнаем, когда рабов вновь соберут для жертвы на Шабаш. Это будет скоро. Это должно быть скоро! И Эдвард Бонд поведет своих людей на Замок, пока Совет будет в Кэр Сайкире. Там будет Маска и Жезл, старуха!

Мой голос звучал торжественно, как заклинание.

— Маска и Жезл для Ганелона — и Гаст Райми один в Замке. Он ответит мне, если сможет! Нори борются на нашей стороне, Фрейдис!

Она посмотрела на меня долгим взглядом, не произнеся ни слова.

Потом хмурая улыбка осветила ее лицо и, наклонившись, она протянула руку ладонью вниз к пламени. Я увидел, как огонь лижет ее пальцы. Она медленно сжала его, даже не поморщившись.

Огонь мигнул и погас. Хрустальное блюдо стояло на пьедестале пустым, а вокруг нас потемнело. В этих сумерках она казалась мраморной статуей, возвышающейся надо мною.

Я услышал ее глубокий голос.

— Нори с нами, Ганелон, — повторила она. — Смотри, чтобы ты тоже боролся на нашей стороне, как велит тебе твоя клятва. Или тебе придется отвечать богам и мне. И клянусь богами...

Она хрипло рассмеялась.

— Клянусь богами, если ты предашь меня, мне не понадобится другой силы, чтобы раздавить тебя, кроме вот этой!

Я увидел в темноте, как она подняла свои большие руки.

Мы поглядели друг другу в глаза. Она — могучая волшебница, и я не был уверен, смогу ли я победить ее в простой драке, если возникнет такая необходимость. И в волшебстве, и в простой физической силе я узнал равную себе, и наклонил голову.

— Да будет так, колдунья, — сказал я, и мы пожали друг другу руки, там, в темноте. И я почти надеялся, что мне не придется предавать ее.

Рука об руку пошли мы по коридору к выходу из пещеры.

Полукруг лесных жителей все еще ожидал нас. Когда мы вышли из пещеры, все головы повернулись в нашу сторону. Я остановился, уловив движение многих рук, потянувшихся к оружию на поясе или к лукам. Лесных жителей явно охватила паника.

Я стоял прямо, наслаждаясь этим моментом ужаса среди них, зная, что я — Ганелон. Я — их судьба, которая рано или поздно отплатит им за все тогда, когда придет время. Когда придет мое время!

У моего плеча раздался глубокий голос Фрейдис:

— Я говорила с этим человеком, — сказала она. — Это Эдвард Бонд.

И недоверие исчезло с их лиц, слова Фрейдис убедили их.

10. ШПАГИ ПРОТИВ СОВЕТА

Израгиль-корень пробудился от своей зимней спячки, и нечеловеческие стражники дерева судьбы поднялись, чтобы служить мне. Три Нори — создатели Судеб — я молился им!

Урдур, которая правит прошлым!

Она рассказала мне о членах Совета, об их силе и их слабостях: о Матолче, оборотне, чьи припадки гнева были самым большим его недостатком, слабым местом, в которое я мог ударить, когда ярость лишала его звериной хитрости; о ведьме в алом, и об Эдейри, и о старом Гасте Райми. Врагах, которых я могу уничтожить с помощью определенных талисманов, о которых я сейчас знал.

Вердайли, которая правит настоящим!

Эдвард Бонд сделал все самое лучшее, на что он был способен.

Повстанцы показали мне оружие, хранящееся в пещерах, грубые ружья и гранаты, газовые бомбы и даже несколько самодельных воспламеняющихся патронов. Они пригодятся против рабов Совета. Насколько бесполезны они будут против самих членов Совета, знал только я один. Возможно, еще Фрейдис.

Да, Арле и Ллорин, и их последователи были готовы воспользоваться этим земным оружием, очень странным для них, в отчаянной попытке штурмовать Замок. И я мог дать им этот шанс, как только шпионы принесут весть о приготовлениях к Шабашу. Это будет скоро, потому что Ллур проснулся; сейчас он — жаждущий, голодный — за Золотым Окном, которое было его дверью в миры человеческие.

Скульд, которая правит будущим!

Скульд я молился больше всех. Я хотел, чтобы Совет отправился в Кэр Сайкир прежде, чем наступит новая заря. К тому времени я хотел, чтобы повстанцы были готовы.

Эдвард Бонд хорошо вымуштровал их. У них появилась даже военная дисциплина — в определенной степени. Каждый прекрасно знал свое оружие, и каждый в совершенстве знал лес. Мы составили план, — Арле, Ллорин и я — и хоть я не сказал им всего, что намеревался сделать — группа за группой повстанцы исчезли в лесу, направляясь к Замку.

Они не будут нападать. Они не покажутся на глаза, пока не будет дан сигнал. Они будут просто ждать, скрываясь среди кустарника и деревьев вокруг Замка. Но они будут готовы. Когда придет время, они подскачут к Большим воротам в стене. Гранаты помогут им справиться с делом.

Не казалось удивительным и то, что мы будем сражаться с магией гранатами и ружьями. Потому что я начал понимать все больше и больше, с возвращением памяти, что Темный Мир управляем не только по законам волшебства.

Для земного мозга такие существа, как Матолч и Медея, показались бы сверхъестественными, но у меня было две памяти, потому что, как Ганелон, я мог пользоваться и воспоминаниями Эдварда Бонда, как рабочий пользуется инструментом.

Я ничего не забыл из того, что когда-то знал о Земле. И применяя ее логику к Темному Миру, я начал понимать то, что раньше принимал за аксиому.

Ключ был в мутациях. В человеческом мозгу есть такие глубины, которые никогда не были открыты, такие силы, которые потеряны; атрофированные чувства — старинный третий глаз — а человеческий организм — самый сложный механизм из плоти, который когда-либо существовал.

Каждый зверь лучше человека вооружен клыками и когтями. У человека есть только его мозг. Но, как плотоядные выпускают свои когти, так и человек и его мозг развивались постепенно. Даже на Земле уже появились медиумы, телепаты, эксперты по психометрии и многие другие. В Темном Мире мутаций было много, и они поддерживали равновесие, в котором, возможно, не будет нужды миллионы лет.

И такие умы, обладающие новыми силами, нуждались в орудиях, которыми смогли бы пользоваться. Жезлы. Даже я, не будучи ученым, мог понять принцип их действия. Наука пытается использовать простые решения: клистрон и магнит — не более, чем металлические стержни. И все же при определенных условиях, снабженные энергией и устройством, ее направляющим, они могущественные орудия.

Жезлы использовали неисчерпаемые запасы электромагнитной энергии планеты, которая, в конечном итоге — не более, чем грандиозный магнит. Что же касается направленности, то тут уж дело было всего лишь в тренировке мозга.

По-настоящему превращался Матолч в волка или нет, я не знал, хотя думаю, что нет. Гипноз был частью ответа. Разъяренный кот выгибает спину, шерсть его встает дыбом, и он кажется чуть ли не в два раза больше своей настоящей величины. Кобра самым настоящим образом гипнотизирует свою добычу. Зачем? Чтобы сломить сопротивление своего врага, разоружить его, ослабить его целеустремленность, что так важно в любой стычке. Нет, возможно, Матолч и не превращается в волка, но те, кто находится под влиянием его гипноза, думают, что это так, и, в конце концов, это одно и то же.

Медея? Та же самая параллель. Есть заболевания, при которых переливания крови необходимы. То, что Медея пила кровь, было нужно ей лишь для удовлетворения своей жажды страсти. Но питательная нервная энергия такая же реальность, как и лейкоциты, и хоть она была ведьмой, ей не требовалась магия, чтобы удовлетворять свои нужды.

С Эдейри я не был так уверен. Какие-то смутные воспоминания клочками тумана клубились в моем мозгу. Когда-то я знал, кем она была, какие ужасные леденящие силы были спрятаны в темноте ее капюшона. И это тоже не было магией. Хрустальная Маска предохранит меня от Эдейри, но большего я пока не знал.

Даже Ллур — даже Ллур!

Он не был богом — это я хорошо знал. Но чем он был, я пока еще не мог догадаться. Рано или поздно я собирался выяснить это, и Меч под названием Ллур, который был необычным мечом, должен был помочь мне в этом.

А тем временем мне предстояло играть свою роль. Даже после утверждения Фрейдис я не имел права давать повстанцам ни малейшего повода для сомнений. Я уже сказал им, что яд Медеи сделал меня слабым и потрясенным. Это могло помочь объяснить им те небольшие ошибки, которые я еще сделаю. Любопытно, что Ллорин без колебаний принял меня после слов Фрейдис, в то время как в поведении Арле я заметил слабое, почти неуловимое сопротивление. Я не думал, что она догадывается, в чем дело. А если и так, то она явно не хотела признаваться в этом, даже самой себе.

И я не мог допустить, чтобы это подозрение росло.

Сейчас в долине кипела лихорадочная деятельность. Многое произошло с тех пор, как я пришел сюда на заре. Я испытал достаточно и физической, и эмоциональной нагрузки, чтобы обычный человек свалился на неделю, но Ганелон только еще начал свою битву... За то, что наш план нападения был составлен так быстро, надо благодарить Эдварда Бонда, и в какой-то степени я был рад, что не пришлось выяснять личных отношений с Арле и Ллорином.

Это и помогло скрыть мое невежество во многих вещах, которые должен был знать Эдвард Бонд. Много раз мне приходилось добывать сведения хитростью, много раз я ссылался на то, что плохо помню какие-то детали из-за яда Медеи. Но к тому времени, как наш план был полностью разработан, мне показалось, что даже Арле стала относиться ко мне менее подозрительно.

Я знал, что мне придется сделать так, чтобы эти подозрения полностью исчезли.

Мы встали из-за большого стола, на котором была расстелена карта. Все мы устали. Я увидел, как Ллорин ухмыльнулся мне своими губами, пересеченными шрамом. Он думал, что улыбается человеку, с которым они были близкими друзьями — и я заставил лицо Эдварда Бонда тоже улыбнуться в ответ.

— На сей раз у нас все получится, — уверенно заявил я. — Мы обязательно выиграем!

Улыбка его внезапно превратилась в гримасу, а в глазах зажегся странный свет.

— Помни, — прорычал он. — Матолч — мой!

Я вновь поглядел на карту на столе, очень искусно вычерченную Эдвардом Бондом.

Темно-зеленые холмы с их странным полуживым лесом, каждый ручеек заклеен белым пластиком, каждая дорога — отмечена. Я положил руку на небольшой макет башен, который изображал Замок Совета в миниатюре. Из него выходила дорога, по которой я ехал прошлой ночью, рядом с Медеей, в своем голубом костюме жертвы.

А вот здесь лежала долина, и в ней — башня без окон — Кэр Сайкир бывшая местом нашего назначения.

На мгновение я вновь очутился на этой дороге, в темноте, при свете звезд, а рядом со мной ехала Медея в алом плаще, с белым лицом, черно-красными губами и сияющими глазами. Я вспомнил чувство этого свирепого, льнущего ко мне тела, когда я держал его в объятиях прошлой ночью, так же, как много раз до этого. В мозгу моем все время вставал один и тот же вопрос.

«Медея, Медея, рыжая ведьма Колхиса, зачем ты предала меня!» Я с силой ударил ладонью по пластиковым башням Замка, превращая их в пыль под моей рукой. Я свирепо улыбнулся тем обломкам, которые получились из модели Эдварда Бонда.

— Нам больше это не понадобится! — Процедил я сквозь зубы.

Ллорин засмеялся.

— Восстанавливать не придется. Завтра Замок Совета будет разрушен.

Я стряхнул порошок пластика с руки и посмотрел на Арле. Она храбро взглянула на меня. Я улыбнулся.

— Мы так и не побыли вместе, — сказал я, стараясь говорить нежным голосом. — Мне надо будет выспаться, если придется уйти сегодня ночью, но у нас есть время пройтись, если ты не возражаешь.

Храбрые зеленые глаза неотрывно смотрели на меня. Затем она кивнула и, не улыбнувшись, обошла стол, протягивая мне руку. Я взял ее, и мы спустились по ступенькам к выходу из пещеры и вышли к долине, не разговаривая. Я предоставил ей выбирать путь, и мы в молчании пошли по долине, а ручеек, журча, бежал рядом с нами.

Арле шла легким шагом, ее пушистые волосы летели за ней туманным облаком. Я подумал, не намеренно ли она держала свою руку на вложенном в кобуру оружии?

Мне трудно было все время думать о ней, тем более, что мне было все равно, признала она во мне Эдварда Бонда, или нет. Лицо Медеи во всей его красоте и зле плыло передо мной по всей долине, лицо, которое не смог бы забыть ни один человек, взглянув на него хоть раз. На мгновение я разозлился, вспоминая, что Эдвард Бонд в моем теле отвечал прошлой ночью на поцелуй, который она предназначала Ганелону.

Ну что ж, я еще успею увидеть ее сегодня ночью, прежде чем она умрет от моей руки!

Перед моими глазами стояла крохотная дорога на карте, вьющаяся от Замка Совета до башни. Когда наступит ночь, по настоящей дороге вновь поскачет кавалькада, как она скакала прошлой ночью со мной. Я знал это. И вновь лесные жители будут спрятаны на обочине дороги, и вновь я поведу их против Совета. На этот раз исход будет совершенно неожиданным и для Совета, и для повстанцев...

Что за страшную паутину соткали Нори! Прошлой ночью, как Эдвард Бонд, этой ночью — как Ганелон, я пойду на тех же самых врагов, но с целью настолько же отличной, как день отличен от ночи.

Мы двое — смертельные враги, хотя мы и делили одно и то же тело странным извращенным способом — враги, хотя мы никогда не встречались и никогда не сможем встретиться, несмотря на это самое общее тело. Это был парадокс слишком сложный, чтобы сейчас им заниматься.

— Эдвард, — произнес голос у моего плеча.

Я обернулся. Арле смотрела на меня с тем же настороженным выражением, с которым смотрели на меня сегодня ночью столько людей.

— Эдвард, она очень красивая?

Я уставился на нее.

— Кто?

— Ведьма. Ведьма Совета. Медея.

Я чуть было громко не рассмеялся. Было ли это разгадкой всей ее настороженности сегодняшнего дня? Не решила ли она, что моя неловкость, все те перемены, которые она почувствовала во мне, свершились благодаря прелестям соперницы? Ну уж, в этом, по крайней мере, я должен буду ее успокоить. Я призвал Ллура, чтобы он простил мне эту ложь, взял ее за плечи и сказал:

— Ни в этом мире, ни на Земле, нет женщины и наполовину такой прекрасной, как ты, моя дорогая.

И все же она смотрела на меня настороженно.

— Когда ты будешь думать то, что говоришь, Эдвард, я буду рада, сказала она. — А сейчас ты так не думаешь. Я вижу. Нет.

И она положила свои пальчики мне на губы, когда я попытался, было, протестовать.

— Давай не будем говорить о ней сейчас. Она — колдунья. Она обладает силами, с которыми ни ты, ни я не можем бороться. Это не твоя и не моя вина, что ты не можешь забыть ее красоту в одно мгновение. Это не имеет значения. Посмотри! Ты узнаешь это место?

Она мягко высвободилась и указала рукой на расстилающуюся под нами панораму. Мы стояли посреди высоких дрожащих деревьев на вершине пологой горы. Листья и ветви окружали нас со всех сторон, но сквозь промежутки в них можно было видеть страну, лежащую далеко внизу, блиставшую в свете красного заходящего солнца.

— Все это будет когда-нибудь нашим, — мягко сказала Арле. — После того, как мы победим Совет, после того, как исчезнет Ллур. Тогда мы сможем жить на земле, а не под землей, расчистить леса, построить города, жить так, как живут люди. Подумай об этом, Эдвард! Весь мир, свободный от свирепости! И все потому, что некоторые из нас с самого начала не побоялись Совета и нашли тебя. Если мы выиграем эту битву, Эдвард, то только благодаря тебе и Фрейдис. Без тебя мы бы все погибли.

Она быстро повернулась, и вновь волосы нимбом засветились вокруг ее головы, и она улыбнулась мне с внезапной откровенностью и нежностью, которой я раньше никогда в ней не замечал.

До сих пор она все время незаметно высвобождалась, когда я до нее дотрагивался. Теперь я внезапно увидел ее глазами Эдварда Бонда и неожиданно с удивлением подумал, что Бонду здорово повезло. Яркая страстная красота Медеи никогда не исчезнет из моей памяти — я знал это но Арле тоже обладала нежной и приятной внешностью.

Она стояла очень близко ко мне, и губы ее слегка раскрылись, когда она улыбнулась. На мгновение я позавидовал Эдварду. Потом вспомнил — я был Эдвардом Бондом. Но это Ганелон неожиданно наклонился и схватил лесную девушку в свои железные объятия, что ее удивило, потому что я почувствовал, как она начала от неожиданности сопротивляться, пока наши губы не слились в поцелуе.

Тогда она больше не сопротивлялась.

Она была странным, диким, застенчивым маленьким созданием. Ее очень приятно было держать в объятиях и целовать. По тому, как она отвечала мне, я понял, что Эдвард Бонд был слабаком и дураком. И прежде, чем наш поцелуй закончился, я знал, куда мне обратиться за утешением, когда Медея заплатит за предательство своей жизнью. Я не забуду Медею, но я не скоро забуду и этот поцелуй Арле.

На какую-то минуту она прильнула ко мне, и волосы ее окутали нас обоих, а я поглядел поверх ее головы на долину, которую она своим мысленным взором представляла населенной лесным народом, с построенными городами. Я знал, что эта мечта никогда не сбудется.

У меня была своя мечта!

Я видел, как лесные люди строят мой замок здесь, возможно, вот на этом склоне горы, замок, который возвышается и над долиной, и над всеми остальными землями.

Я видел, как они, подчиняясь избранным мной военачальникам, идут в бой, на завоевание новых земель. И видел, как маршируют мои армии, работают рабы на полях, в шахтах, как мои корабли бороздят темные океаны мира, который весь будет моим.

Арле будет делить его со мной — хотя и недолго, очень недолго.

— Я всегда буду любить тебя, — сказал я ей на ухо голосом Эдварда Бонда. Но это губы Ганелона нашли ее губы в последнем поцелуе, на который у меня не было времени.

Любопытно, но мне показалось, что именно поцелуй Ганелона убедил ее в том, что я — Эдвард Бонд...

После этого я спал несколько часов в комнатах пещеры, принадлежавшей Эдварду Бонду, в его мягкой постели, и с его стражниками, охранявшими вход. Я спал с воспоминаниями о поцелуях его лесной девушки, и с мыслью о его будущем королевстве, и его невесте, которую я скоро увижу, когда проснусь. Я думаю, что на Земле Эдварду Бонду снились в ту ночь ревнивые сны.

Но мои сны тоже были ужасны. Ллур в своем замке проснулся и был голоден, и большие холодные ищущие щупальца его голода лениво ворочались в моем мозгу, пока я спал. Я знал, что они шевелятся сейчас в каждом мозгу Темного Мира — у которого есть чувства, чтобы принять их. Я знал, что должен буду скоро проснуться — или я не проснусь никогда. Но сначала я должен выспаться — или никогда мне не набраться сил для ночного испытания. Я решительно выкинул Ллура из своих мыслей, и также решительно выкинул Арле.

Но в самые глубины моего сна прокралась страстная улыбка красных губ Медеи.

11. В БАШНЕ ГАСТА РАЙМИ

Мы с Ллорином осторожно притаились в тени деревьев и глядели на Замок Совета, освещенный огнями на фоне звездной ночи. Это была наша ночь! Оба мы знали это — и оба мы были напряжены и мокры от пота в нервном ожидании того, что должно было произойти.

Вокруг нас в лесу собралась невидимая армия лесного народа, которая ждала сигнала. И на этот раз здесь собрались большие силы. Звездный свет иногда отражался на дулах ружей, и я знал, что повстанцы решили дать последний бой солдатам Совета.

Но, возможно, не такой уж успешный.

Мне это было безразлично. Они думали, что смогут атаковать Замок Совета только силой своего оружия. Я знал, что единственной их задачей было отвлечь внимание, пока я проникну в Замок и найду то тайное оружие, которое даст мне власть над Советом. Пока они будут биться, я успею проникнуть к Гасту Райми и узнать у него то, что мне необходимо было знать.

Что произойдет потом — меня не интересовало. Много лесных жителей должно было погибнуть — ну и пусть. На мой век рабов будет достаточно.

Теперь ничто не могло остановить меня. Нори бились на моей стороне я не мог проиграть.

В Замке кипела деятельная жизнь. В тихом ночном воздухе гремели голоса. В свете огней беспорядочно двигались фигуры. Когда распахнулись главные ворота, вспыхнуло золотое сияние. На этом фоне показалась большая группа всадников. Процессия собиралась в путь.

Я услышал музыкальное позвякивание цепей и все понял. На этот раз жертвы были прикованы к лошадям, чтобы никакие голоса сирен не смогли заманить их в лес. Пусть себе идут на смерть. Ллура надо кормить, пока он еще существует.

Лучше они, чем Ганелон, принесенный в жертву у Золотого Окна. Мы видели, как они шли по темной дороге, а цепи продолжали греметь.

Это был Матолч — там, на могучем коне. Я узнал его хищную фигуру, небрежно накинутый на плечи плащ. И я узнал бы его в любом случае, потому что Ллорин рядом со мной чуть не кинулся на дорогу. Он шумно втягивал воздух, его голос угрожающе прозвучал у меня в ушах:

— Помни! Он мой!

Проехала Эдейри, вся закутанная в свой плащ, и, казалось, от нее повеяло холодом.

Проехала Медея!

Вскоре я не смог различить вдали ее фигуру. Когда ее белое платье едва лишь мерцало, а алый плащ растаял в темноте, я повернулся к Ллорину. В моей голове все перепуталось, и я хаотично менял наши планы, потому что ко мне пришло новое желание, и я даже не пытался противиться ему.

Я не видел жертвоприношения в Кэр Сайкире. Это было одним из пустых и, к тому же, опасных белых пятен в моей памяти. Пока Ганелон не вспомнит Шабаша, пока он не посмотрит, как Ллур принимает приношения через Золотое Окно, он не сможет полностью доверять себе в борьбе с Советом и Ллуром. Это был пробел в моей памяти, который следовало заполнить. И внезапно мне стало любопытно — а не могло ли это быть зовом Ллура?

— Ллорин, подожди меня здесь, — прошептал я в темноту. — Мы должны быть уверены в том, что они вошли в Кэр Сайкир и начали Шабаш. Я не хочу начинать нападение, пока не буду уверен. Подожди меня.

Он протестующе зашевелился, но я исчез прежде, чем он успел заговорить. Я выскочил на дорогу, затем мягко и бесшумно побежал за процессией к долине — наблюдать за Черной Мессой в Кэр Сайкире. Пока я бежал, мне казалось, что запах тела Медеи висит в воздухе, которым я дышал. Я задыхался от страсти своей ненависти и любви к ней.

«Она умрет первой», — пообещал я себе в темноте...

Вскоре я увидел, как огромные железные ворота Кэр Сайкира закрываются за последним из процессии. Внутри Кэра было абсолютно темно. Они спокойно входили один за другим и исчезали в кромешной тьме. Двери со звоном закрылись за ними.

Какое-то воспоминание Ганелона, погруженное глубоко в подсознание, заставило меня пойти налево, в обход высокой стены. Я послушно повиновался своему инстинкту, двигаясь, почти как лунатик, к цели, о которой пока ничего не знал. Память повела меня к выступу в стене, заставила положить руку на его поверхность. Она была явно неровной, с какими-то выступами и углублениями. Мои пальцы помнили — они начали скользить по линиям, в то время, как я еще продолжал удивляться — зачем?

А затем стена под моими руками сдвинулась. Эти выступы были определенного рода ключом, и двери передо мной открылись в темноту. Я уверенно пошел вперед: из черной ночи через черную дверь в еще более глубокую тень внутри. Но ноги мои знали путь.

Передо мной возвышалась лестница. Мои ноги ожидали ее, и я не поскользнулся.

Мне было даже любопытно двигаться вслепую по этому странному и опасному месту, не осознавая своих действий. Лестница казалась бесконечной.

Ллур был тут. Я чувствовал его изголодавшееся присутствие, которое оказывало давление на мой мозг, во много раз усиленное из-за узкого пространства. Оно было как звук грома, прокатывающегося вновь и вновь в каменном мешке Кэра. Что-то во мне завибрировало в ответ, какое-то сладостное ожидание, которое я быстро подавил усилием воли.

Мы с Ллуром больше не были связаны этой давнишней церемонией. Я отказался от него. Я теперь не был его избранником.

Внутри меня появилось какое-то неконтролируемое чувство. Оно дрожало в экстазе при мысли о будущих жертвах, которые так послушно прошествовали в темную дверь Кэр Сайкира.

И я подумал, помнит ли Совет, помнит ли Медея сейчас обо мне — обо мне, которого они собирались принести в жертву прошлой ночью.

Мои ноги внезапно остановились. Я ничего не видел, но знал, что передо мной находится стена с выступающими изгибами. Мои руки нащупали их и надавили на нужные выступы. Часть стены скользнула в сторону. Я стоял, опираясь на ее край и глядя далеко вниз.

Кэр Сайкир напоминал могучий сад колонн, которые терялись высоко вверху, в бесконечной темноте. И где-то там появилось сияние, слишком высоко, чтобы можно было увидеть его источник. Сердце мое на мгновение остановилось, когда я увидел его. Я узнал этот свет — это свечение Золотого Окна!

Моя память вернулась. Окно Ллура. Окно жертвоприношений. Я не мог его видеть, но вспомнил его свет. В Кэр Ллуре это окно светилось вечно, и сам Ллур жил далеко за ним. В Кэр Сайкире и других храмах, где приносили жертвы в Темном Мире, были лишь дубликаты этого Окна, которые загорались только тогда, когда Ллур приходил сквозь тьму взять то, что было ему положено по праву.

Наверху, голодный и злой, Ллур купался в этом золотом свечении, как солнце, пришедшее осветить храм. Где было расположено Окно Сайкира, и какой оно было формы, я все еще не мог вспомнить. Но что-то во мне узнало этот золотистый свет и задрожало в ответ, когда я смотрел, как окно светится все ярче и ярче сквозь колонны.

Далеко внизу я увидел Совет — крошечные фигурки, которые можно было различить только по цветным плащам: Матолч в зеленом, Эдейри в желтом, Медея в алом. Позади них полукругом стояли стражи. Впереди последний из избранных рабов двигался среди колонн. Я не видел, куда они направлялись, но интуитивно чувствовал это. Окно раскрывало пасть в ожидании жертв.

Когда свет стал ярче, я увидел, что на помосте перед Советом стоит большой черный алтарь в форме чаши. Над ним висел большой желоб. Я проследил за ним и понял, что он идет от самого освещенного окна. Глубоко внутри меня что-то зашевелилось, подсказывая, для чего тут нужны были и чаша, и желоб. Я оперся о стену, дрожа от возбуждения, которое частично было моим, а частично — Его, нависающего над нами солнечным светом.

До меня донеслось тихое пение. Я узнал голос Медеи — чистый, серебряно звенящий — тоненькая ниточка звука в темноте и абсолютной тишине. Она поднималась вверх, дрожа среди огромных колонн Сайкира.

Ожидание становилось все напряженнее. Фигуры внизу стояли, подняв головы и наблюдая за разгорающимся светом. Голос Медеи продолжал тянуть песню.

В саду колонн Сайкира шло время, а Ллур наверху ждал своей добычи.

Затем тонкий и страшный крик раздался над нашими головами. Свет возбужденно вспыхнул, как будто сам Ллур ответил на крик. Песня Медеи достигла своего кульминационного момента и затихла. Среди колонн что-то зашевелилось, что-то задвигалось по кривой желоба.

Мои глаза смотрели на алтарь и чашу.

Члены Совета стояли напряженно, одной скованной группой, ожидая чего-то.

Из желоба начала капать кровь.

Не знаю, как долго я стоял, опираясь на стену, не отрывая глаз от желоба и алтаря. Не знаю, сколько раз я слышал крики наверху, и сколько раз вспыхивал свет. А кровь все текла по желобу в большую чашу. Я был наполовину с Ллуром, в его Золотом Окне, дрожа в экстазе, когда он принимал очередную жертву, и наполовину — с членами Совета внизу, деля их радость участия в Шабаше.

Но я знал, что ждал слишком долго.

Что спасло меня — не знаю. Наверно, какой-то внутренний голос, неслышно кричавший во мне. Он предупреждал о том, что опасно проводить здесь столько времени, что я должен находиться в другом месте, пока не закончится Шабаш, что Ллорин и его люди все ждут, пока я, как удав, наслаждаюсь жертвой, которая мне не предназначалась...

Очень неохотно мой мозг вернулся к окружающей действительности. С бесконечным трудом оторвал я себя от Золотого Окна и стоял в темноте, качаясь, находясь вновь в своем собственном теле, а не в безумных мыслях Ллура. Члены Совета все еще стояли внизу, охваченные экстазом жертвоприношения. Но надолго ли они останутся здесь? Может быть, на всю ночь, а, может быть, всего лишь на час.

Нужно было торопиться, если я уже не опоздал безнадежно. Это было неизвестно.

В темноте я пошел вниз по лестнице и сквозь невидимую дверь вышел на дорогу, ведущую к Замку Совета. Все это время что-то внутри меня дрожало от экстаза. Перед моим затуманенным взором все еще стояли и свет Окна, и желоб, по которому текла кровь, и пение Медеи, которое звучало в моих ушах громче, чем звук моих собственных шагов.

Красная луна была уже высоко в небе, когда я вернулся к Ллорину, который все еще прятался за стеной Замка, сходя с ума от нетерпения. Когда я бежал к нему по дороге, невидимые воины с облегчением зашевелились — они уже готовились начать атаку без меня.

Я помахал рукой Ллорину, когда находился от него футах в двадцати. Охрана Замка была мне сейчас безразлична. Пусть видит меня. Пусть слышит.

— Давай сигнал! — прокричал я Ллорину. — К атаке!

Я видел, как он поднял руку, и лунный свет засверкал на серебряном рожке, который он поднес к губам. Сигнальные звуки раскололи безмолвие ночи. Они как рукой сняли с меня остатки оцепенения.

Я услышал воинственный крик, пронесшийся по всему лесу, когда лесные жители кинулись вперед. Мой собственный голос яростно ревел что-то в ответ, в предвкушении битвы. Чувство было почти таким же, как тот экстаз, который я только что делил с Ллуром.

Треск ружейных выстрелов перекрыл шум наших голосов. Первые взрывы гранат потрясли Замок, осветив наружные стены с отчетливой ясностью. Изнутри раздались крики, невнятные сигналы рожков, голоса испуганных стражников, которые, лишившись вожаков, не знали, что им делать.

Но я знал, что они быстро оправятся. Они были достаточно хорошо натренированы Матолчем и мной. У них было оружие, которое лесным жителям придется явно не по вкусу.

Когда стража опомнится и прекратит панику, битва начнется всерьез, и прольется немало крови.

Я не собирался стоять, ждать и любоваться этим. Первые взрывы проделали в стене брешь неподалеку от меня, и я побежал к ней, пробираясь поближе, не обращая внимания на ружейный огонь, из-за которого рикошетившие от камней пули то и дело щелкали вокруг меня. Нори были со мной сегодня ночью. Я одолжил у них заколдованную жизнь, и я знал, что не могу проиграть.

Где-то наверху, в осажденной башне, сидел холодный, безразличный ко всему Гаст Райми, смотревший, как бог, на борьбу, разгоравшуюся вокруг Замка Совета. У меня было назначено свидание с ним, хотя он об этом еще не знал.

Я нырнул в брешь в стене Замка, не обращая внимания на суетившихся стражников. Они не узнали меня в темноте и сумятице, но по моей походке поняли, что я не был лесным жителем. И, поэтому, не возражая, расступились.

Я взбежал по широкой лестнице.

12. АРФА САТАНЫ

Замок Совета! Мне он показался настолько необычным, что когда я шел по его большим залам, все казалось знакомым, но все же до странности неузнаваемым — будто я смотрел на все сквозь туман памяти Эдварда Бонда.

Пока я шел быстро, не останавливаясь и ни о чем не задумываясь, мне ничего не угрожало, ноги помнили, куда идти.

Мое сознание все еще было затуманено искусственными воспоминаниями, и поэтому я иногда непонимающе задерживался в залах и коридорах.

Получалось, что как только я начинал себя контролировать, все вокруг сразу становилось нереальным, в то время как все окружающие вещи виделись мне достаточно четко.

Я шел по залам со сводчатыми потолками и мозаичными полами, рассказывавшими о легендах, которые мне приходилось когда-то слышать. Я шел по мозаичным кентаврам и сатирам, так хорошо известным Ганелону, в то время как Эдвард Бонд удивлялся, существовали ли действительно в этом мире такие мутации, о которых на Земле складывались легенды.

Мое двойственное сознание иногда было для меня источником силы, иногда — наоборот, слабости. Сейчас я хотел только одного — не сбиться с пути, чтобы ноги принесли меня без задержки к Гасту Райми. Любая задержка могла быть гибельной для моего плана.

Гаст Райми, как подсказывала моя память, находится в самой высокой башне Замка. Там же находится и сокровищница, в которой спрятаны Маска и Жезл. А глубоко в безмятежных неприкосновенных мыслях Гаста Райми лежал секрет уязвимости Ллура.

Эти три вещи я должен буду получить, и это будет нелегко. Я знал, хотя и не помнил этого ясно, что сокровищница охранялась Гастом Райми. Совет не мог оставить без охраны это потайное место.

Как и все члены Совета, Ганелон имел свой тайный предмет, спрятанный в сокровищнице. Ни один член Совета — ни один колдун, ни одна волшебница не могли заниматься черной магией, не создав собственного предмета, который мог бы уничтожить их. Таков был Закон.

Весь земной фольклор пронизан той же самой легендой. Могущественные колдуны и колдуньи должны сконцентрировать свою власть в предмете, отделенном от них.

Миф о спрятанной душе характерен для всех народов Земли, но причина этому лежит глубоко в реальности Темного Мира.

Есть тайны, о которых не принято говорить. Но одну тайну я все же могу открыть — всюду должен быть баланс. У каждого отрицательного действия должен быть свой положительный антипод. Мы, члены Совета, не могли добиться такого могущества и власти, не допустив где-то соответствующей слабости. И мы должны прятать эту слабость с такой хитростью, чтобы ее не мог обнаружить ни один враг.

Даже члены Совета не знали, в чем заключается мой собственный секрет. Я знал тайну Медеи, и частично — Эдейри, а что касается Матолча справиться с ним у меня хватит своих собственных сил. Гаст Райми не играл роли — он никогда не обеспокоит себя войной.

Но Ллур!

Где-то лежал спрятанный Меч. Тот, кто сможет найти его и использовать тем неизвестным способом, будет держать Ллура в своих руках. Но тут существовала опасность. Если власть Ллура была в Темном Мире выше всего, то такой же должна быть и балансирующая ее сила Меча. Попытка приблизиться к нему может оказаться фатальной. А держать его в руке... но я должен буду держать его в руке! — мне не было смысла думать и гадать сейчас об опасности.

Я не мог слышать звуков битвы, но знал, что у ворот сражаются и умирают воины враждующих сторон. Ллорин был предупрежден о том, что ни один враг не должен пробраться сквозь его ряды, чтобы предупредить тех, кто сейчас находится в Кэр Сайкире. Я знал, что он выполнит этот приказ, несмотря на горячее желание схватиться с Матолчем и убить его. Теперь в Замке оставался всего один человек, который мог известить Медею, даже не шевельнув пальцем. Всего лишь один!

Но он не известил. Я понял это, когда откинул белую портьеру и вошел в башню. Это была маленькая комната, с полукруглыми стенами и потолком цвета бледной слоновой кости. В комнате совсем не было окон, так как Гаст Райми никогда в них не нуждался.

Он сидел, этот старый человек, расслабившись, на подушках своего кресла, его белоснежные волосы и борода падали крупными локонами на такой же белоснежный плащ.

Руки его, лежащие на подлокотниках кресла, были бледны, как воск, и так прозрачны, что я почти мог видеть, как течет жидкая кровь по этим старческим жилам.

Фитиль и воск догорали. Пламя жизни еще мигало, но ветер мог задуть его, послав вечную темноту. Так сидел самый древний из всех, и взгляд его голубых невидящих глаз был обращен внутрь.

Воспоминания Ганелона вернулись ко мне. Ганелон многое узнал от Гаста Райми. Даже тогда член Совета был стар. А сейчас приливы времени источили его, как морские приливы точат камень, пока от него ничего не остается, кроме тонкой раковины, прозрачной, как мутное стекло.

Я видел, как жизненный огонь Гаста Райми затухает, как остается один лишь пепел.

Он не видел меня. Не так легко было вывести Гаста Райми из тех глубин, где обитала его мысль.

Я заговорил с ним, но он не ответил.

Тогда я осторожно прошел мимо него к стене, которая разделяла верх башни на две половины. Стена была гладкой, и на ней не было никаких признаков двери, но я знал, что делать. Я провел ладонями в определенной последовательности по гладкой поверхности, и передо мной появилось отверстие. Я вошел внутрь. Здесь хранились священные предметы Совета.

Я посмотрел на сокровищницу новыми глазами, более ясными, чему способствовала память Эдварда Бонда. Темный, похожий на бинокль предмет, линзы которого горели тусклым янтарным светом, находился у потолка, в нише, вырубленной прямо в стене. Я никогда раньше не задумывался над тем, что это такое. Он убивал. Воспоминания о земной науке объяснили мне, почему. Это было не волшебство, а мгновенное высвобождение электрической энергии мозга. И этот конический черный аппарат — он тоже убивал. Он мог оставить от человека мокрое место, играя его жизнью с такой скоростью между искусственным катодом и анодом — что ничто живое не могло противостоять такому напряжению. Вариант переменного тока!

Но все это оружие меня сейчас не интересовало. Я искал другие сокровища. Здесь не надо было бояться никаких ловушек, потому что никто, кроме членов Совета, не знал пути в сокровищницу, ее расположения, или даже вообще о ее существовании, разве что об этом ходили легенды. И ни один раб или стражник никогда не осмелились бы войти в башню Гаста Райми.

Мой взгляд остановился на мече, но это был не тот, который мне нужен; потом я перевел взгляд на арфу... Я узнал эту арфу.

На Земле много легенд было сложено о ней — арфа Орфея, которая могла возвращать мертвых из Ада. Человеческие руки не могли играть на ней — и я тоже пока еще не совсем был готов.

То, что было нужно мне, лежало на полке, запечатанное в цилиндрический футляр. Я сломал печать и вынул черный тонкий стержень с рукояткой.

Жезл Власти. Жезл, который мог использовать электромагнитные силы планеты. Это могли делать и другие жезлы такого типа, но этот был единственным в своем роде — его мощность ничем не была ограничена. Пользоваться им было опасно.

В другом футляре я нашел Хрустальную Маску. Это была изогнутая прозрачная пластина, которая закрывала мои глаза, как маска домино, только прозрачная. Это маска защитит меня от Эдейри.

Я стал искать дальше, но не смог обнаружить и следа Меча Ллура.

Время было ограничено. Я не слышал шума сражения, но знал, что оно продолжалось, и я знал также, что члены Совета скоро должны вернуться в Замок. Ну что ж, теперь я могу бороться с ними — но я не мог еще бороться с Ллуром. Я не мог рисковать, пока не буду полностью во всем уверен.

Я стоял в дверях сокровищницы, глядя на покрытую сединой голову Гаста Райми. Каким бы он ни был стражником, он знал, что я имел право входа в сокровищницу. Он не сделал ни одного движения. Мысли его витали в необозримых пространствах, и вернуть его обратно было невозможно. У него был идеальный ответ на любое давление со стороны. Он мог умереть.

Ну что ж, у меня на это тоже был идеальный ответ.

Я вернулся в сокровищницу, взял арфу, вынес ее и поставил перед стариком. В его голубых глазах не отразилось ни малейшего признака жизни.

Такие арфы, как эта, существовали когда-то и на Земле. В легендах говорилось об их поющих струнах, так же, как в них говорилось и о загадочных колдовских мечах. Лира была у Орфея, она обладала сказочной силой, и Юпитер поместил ее между звезд. Была арфа Гвидона в Англии, которая очаровывала души людей. И арфа Альфреда, который помог разгромить датчан. Существовала также арфа Давида, на которой он играл перед Саулом.

В музыке есть очень мощная, скрытая сила. Ни один человек сегодня не скажет с уверенностью о том, что звук разрушил стены Иерихона, но когда-то люди знали о природе звуков очень многое.

Здесь, в Темном Мире, об этой арфе ходило много легенд среди простого народа. Люди рассказывали, что на ней играл сам дьявол, что духи воздуха трогали ее струны. Ну что ж, в какой-то мере они были правы. Эту арфу создала невероятная научная точность. Она была очень сложной машиной.

Соник, субсоник и просто вибрации совпадали с мыслеволнами мозга, частично гипнотизируя, частично действуя на электромагнитную структуру. Мозг — это коллоидная машина, а любую машину можно контролировать. И эта арфа могла найти ключ к мозгу и сковать его.

Сквозь стены слабо доносились звуки сражения, но Гаст Райми не слышал их. Своими древними и глубокими мыслями он странствовал в измерениях чистой вибрации.

Пальцы мои дотронулись до струн арфы, сначала неуклюже, но потом со все большей уверенностью. Память постепенно возвращалась ко мне.

Вздох струн шепотом пронесся по белой комнате — бормотанье минорных тонов в томном, низком, далеком ключе. И пока арфа раскрывала модель мозга Гаста Райми, струны под моими руками оживали. Душа Гаста Райми была переведена на чистую музыку.

Настойчиво и пронзительно зазвучала одна нота, затем звук стал выше, исчезая в неслышном спектре. Глубоко внизу возник сильный шум — так шумит, завывая, ветер, так кричит одинокая чайка.

Музыка высоко растекалась широкой рекой — холодная, чистая и белая, как вершина снежной горы.

Громче зашумели великие ветра; рвущее душу адажио звучало в поднимающемся потоке музыки. Гром падающих скал, резкие стоны землетрясений, наводнение, затапливающее поля и леса. Затем возникла тяжелая, как удар, нота — гулкая и неземная. Я увидел пространство между мирами — огромную пустую ночь космоса.

Внезапно пролилась веселая, легкая мелодия, которая напомнила мне залитые солнцем поля.

Гаст Райми пошевелился. На мгновение в его голубых глазах появилась мысль — он увидел меня. Но потом огонь жизни в этом древнем теле снова начал угасать. Я знал, что он умирает, что я растревожил его долгий покой, что он потерял всякий контакт с жизнью.

Гаст Райми сидел передо мной, и последняя искра жизни угасала в его мозгу.

Но я заставил волшебные заклинания арфы дуть могучим ветром на угасающие искры его жизни.

Орфею удалось вырвать Эвридику из королевства Плутона. Вот и я опутал паутиной музыки душу Гаста Райми, не давая ей улететь из тела.

Сначала он сопротивлялся, и я чувствовал, как его сознание пытается ускользнуть, но арфа уже нашла ключ к нему, и не позволяла ему уйти. Она неумолимо тянула его к жизни.

Искорка заколебалась, пропала, вновь стала ярче. Громче запели струны; громче стал рев волнующихся вод. Еще выше зазвучала резкая нота, чистая, как ледяной свет звезд.

Музыка соткала паутину, заполнившую собой всю комнату. Паутина зашевелилась и обернулась вокруг Гаста Райми!

И вновь в его голубых глазах появилась искра жизни. Он перестал бороться и сдался. Ему легче было вернуться обратно к жизни и позволить мне расспросить его, чем бороться с поющими струнами, которые могли захватить в плен саму душу человека.

Губы старика задвигались над белоснежной бородой.

— Ганелон, — произнес он. — Я знал, кто играет на арфе. Ну что ж, задавай вопросы. А затем позволь мне умереть. Я не буду жить в эти дни, которые должны наступить. Но ты будешь жить, Ганелон, и, тем не менее, ты тоже умрешь. Это мне удалось прочитать в будущем.

Большая голова низко наклонилась. На мгновение Гаст Райми прислушался, и я прислушался вслед за ним.

Сквозь толстые стены доносился звон мечей и крики умирающих.

13. ВОЙНА — КРОВАВАЯ ВОЙНА!

Жалость захлестнула меня. Тень величия, которая окутывала Гаста Райми, исчезла. Передо мной сидел древний сморщенный старик, и я на какое-то мгновение почувствовал неодолимое желание уйти и дать ему возможность вновь уплыть в спокойные просторы мысли. Я помнил, что когда-то Гаст Райми казался высоким большим человеком, хотя он никогда не был таким при моей жизни. Но в детстве я сидел у ног члена Совета и с обожанием глядел на его величественное бородатое лицо.

Возможно, в нем тогда было больше жизни, больше тепла и человечности. Сейчас оно было неподвижным. Оно больше напоминало лицо бога.

— Учитель, — сказал я. — Прости меня!

В его глазах не было ответа, и все же я почувствовал, как что-то в нем дрогнуло.

— Ты называешь меня учителем? — переспросил он. — Ты — Ганелон? Много времени утекло с тех пор, как ты склонялся перед кем бы то ни было.

Одержанная мною победа показалась мне бессмысленной. Я наклонил голову. Да, я победил Гаста Райми, но мне не по душе была такая победа.

— В конце круг всегда замыкается, — спокойно сказал старик. — Мы с тобой сродни больше, чем все остальные. И ты, и я — люди, Ганелон, а не мутанты. Я позволил Медее и всем остальным пользоваться моей мудростью потому, что я — предводитель Совета. Но...

Он заколебался.

— Уже два столетия мои мысли витают вдали, — спокойно продолжал он. За понятиями добра и зла, за самой жизнью и крохотными марионетками, которые двигаются по ней. Иногда я пробуждался и давал ответы на вопросы, не имеющие для меня никакого значения. Я думал, что потерял всякую связь с реальной действительностью. Смерть могла унести молодого мужчину или женщину, живущих в Темном Мире, но это не играло существенной роли.

Мне нечего было ему ответить. Я знал, что причинил великое зло Гасту Райми, пробудив его и заставив выйти из глубокого покоя.

Голубой взгляд неотрывно следил за мной.

— В наших жилах, Ганелон, течет разная кровь, и все-таки мы чем-то сродни друг другу. Я уже когда-то говорил тебе, что ты должен будешь со временем меня заменить.

Сейчас я начинаю во многом сомневаться. И больше всего — в том ответе, который я дал Совету после того, как Медея доставила тебя с Земли.

— Ты приказал им убить меня, — ответил я.

Он кивнул головой.

— Матолч был испуган. Эдейри стояла на его стороне. Они заставили Медею согласиться. Матолч сказал: «Ганелон изменился. Это опасно. Пусть старик заглянет в будущее и скажет нам, что из всего этого получится». Поэтому они пришли ко мне, и я дал волю своей мысли, которая путешествовала по ветру времени далеко вперед.

— И что...

— Конец Совету, — сказал Гаст Райми. — Если ты оставался жить. Я увидел, как руки Ллура тянутся в Темный Мир, и Матолч лежит мертвым, и гибель идет по пятам Эдейри и Медеи. Вероятности изменчивы. Когда ты отправился в мир Земли, ты был Ганелоном, но обратно вернулся с двойным сознанием. У тебя есть память Эдварда Бонда, которую ты можешь использовать, как оружие. Медее следовало оставить тебя на Земле. Но она так любила тебя.

— И согласилась, чтобы меня убили?

— А знаешь ли ты, что было у нее на уме? — спросил Гаст Райми. — В Кэр Сайкир во время обряда пришел бы Ллур, а ты был ему посвящен. Неужели Медея могла предполагать, что он тебя сможет убить?

Сомнения захлестнули меня.

— Но Медея вела меня в Кэр Сайкир, словно овцу на бойню. Если она могла оправдаться... — пусть, но ни Матолч, ни Эдейри — не могли. Может быть, я пощажу Медею, — продолжал я. — Но оборотня и Эдейри — нет! Я уже обещал жизнь Матолча. А что касается Эдейри — она должна погибнуть, — я показал Гасту Райми Хрустальную Маску. Он кивнул.

— Но Ллур?

— Я был посвящен ему, как Ганелон, — сказал я. — Теперь ты говоришь, что у меня двойное сознание. Или, по крайней мере, наслоившиеся воспоминания. Даже если они искусственные, я не желаю быть подданным Ллура! Я много нового узнал на Земле. ЛЛУР — НЕ БОГ!

Древняя голова склонилась в глубоком раздумье. Прозрачная рука поднялась и дотронулась до завитков бороды. Затем Гаст Райми поглядел на меня и улыбнулся.

— Значит, ты знаешь это, вот как? — спросил он. — Я кое-что скажу тебе, Ганелон, чего не знает еще ни один человек. Ты не первый, пришедший с Земли в Темный Мир. Первым был я.

Я уставился на него с нескрываемым удивлением.

— Но ты родился в Темном Мире, а я — нет, — продолжал он. — Мое тело впервые возникло из пепла Земли. Прошло очень много времени с тех пор, как я пересек границу миров, и мне уже никогда не удастся туда вернуться, потому что я давно пережил положенный мне срок. Только здесь я могу поддерживать ту искру жизни, которая горит в моем теле, хотя мне это тоже давно безразлично.

Да, я родился на Земле, я знал Вортингейм и королей Уэльса. У меня был свой собственный замок в Кэр Мердик. Голубое небо, голубое море Англии, серый камень алтарей друидов в дубовых лесах — все это было моим домом, Ганелон, до тех пор, пока мое знание науки не привело меня сюда. Это произошло с помощью женщины Темного Мира. Ее звали Вивиан.

— Так ты родился на Земле? — все еще ничего не понимая, переспросил я.

— Да. Но это было очень давно. Я здесь состарился и начинал сожалеть об этой ссылке. С годами я приобретал все больше знаний — но отдал бы все это за один глоток прохладного сладкого ветерка, который дул с Ирландского моря. Но я уже не мог вернуться обратно. На Земле мое тело превратилось бы в пыль, поэтому я и погрузился в мечты — мечты о Земле, Ганелон...

Голубые глаза засветились воспоминаниями.

Голос его стал громче.

— В мечтах этих я возвращался в старые времена. Я вновь стоял на берегах рек Уэльса, глядя как лосось выпрыгивает из вод серого Уска. Я снова видел Арториуса, его отца Утера, и вдыхал запахи Англии времен ее молодости... Но все же это были только мечты!

А мечтаний этих было недостаточно. Во имя той любви, которую я хранил в своем сердце, во имя ветра, который обдувал берега древней Ирландии, я помогу тебе сейчас, Ганелон. Я никогда не думал, что теперь жизнь будет иметь значение. Но я не позволю, чтобы эти карикатуры вели человека Земли на казнь! А сейчас — ты человек Земли, несмотря на то, что родился в этом мире волшебства!

Он наклонился вперед и кинул на меня пристальный взгляд.

— Ты прав, Ллур — не бог. Он — чудовище, и не более того. Его можно убить.

— Мечом под названием Ллур?

— Слушай, выбрось все легенды из головы. В них вся сила Ллура, вся сила Темного Мира, окутанного мистическими символами ужаса. Но за этими символами открывается простая истина. Вампир, оборотень, живые деревья все это — биологические недоноски, мутанты, которым нет места на Земле. И самой первой мутацией был Ллур. Его рождение разделило мир на две части, и каждая из них стала развиваться по своей линии. Он был ключевым фактором временной модели энтропии.

Когда Ллур родился, он был человеком. Но его мозг был необычен. Он обладал определенными естественными силами, которые не развивались расой и за миллионы лет. Из-за того, что он получил их слишком рано, они были неуправляемы, искажены и направлены на служение злу. В будущем мире науки и логики его ментальные силы пришлись бы как раз к месту. Но в темные времена суеверий он направил их на другое — он развился, обладая колоссальными знаниями и ментальными силами — развился в чудовище.

Когда-то он был человеком. Постепенно он становился все менее похожим на людей. Сила его мудрости была безграничной.

В Кэр Ллуре находятся механизмы, которые излучают определенную радиацию, необходимую для существования Ллура. Эта радиация пронизывает весь Темный Мир и вызывает мутации. В результате появляются такие существа, как Матолч, Эдейри и Медея.

Если убить Ллура, эти механизмы остановятся, мутаций станет значительно меньше, и зловещая тень над планетой исчезнет.

— Как я могу убить его? — спросил я.

— Мечом. Жизнь Ллура связана с ним. Я не знаю, по какой причине это произошло, но сейчас Ллур перестал быть человеком. Часть его — механизмы, часть — энергия, а часть — нечто вообще невообразимое. Ллур родился во плоти, и он должен либо поддерживать свой контакт с Темным Миром, либо умереть. Меч является предметом этого контакта.

— Где мне найти этот Меч?

— В Кэр Ллуре, — ответил Гаст Райми. — Иди туда. У алтаря находится хрустальное стекло. Ты помнишь?

— Помню.

— Разбей его. Там ты найдешь Меч под названием Ллур.

Он откинулся назад. Глаза его на мгновение закрылись, но потом открылись вновь.

Я встал перед Гастом Райми на колени, и он сотворил надо мной древний Знак.

— Странно, — прошептал он. — Странно, что я снова посылаю на битву человека, как делал это много раз раньше, так давно...

Его голова склонилась вперед, и длинные седые волосы мягко легли на белоснежный плащ.

— Ради того ветерка, который дул в Ирландии, — прошептал старик.

По комнате пронесся небольшой ураган, потом все стихло. Тишина стала непривычной. Теперь я действительно остался один...

Из комнаты Гаста Райми я сошел по ступенькам вниз и вышел во двор.

Битва уже почти закончилась; мало кто из защитников Замка остался в живых. Они были окружены возбужденно кричащими воинами Ллорина. Плечом к плечу, в угрюмом молчании, стражники отбивались от нападающих. В глазах побежденных не было даже проблеска надежды.

Я мельком увидел пересеченное шрамами лицо Ллорина и поспешил к нему. Он оскалил зубы в победной усмешке.

— Мы победили, Бонд?

— Да, но потеряли на это слишком много времени. Надо быстро добить этих собак!

Я выхватил меч у ближайшего воина. Необычайная сила начала вливаться в этот меч, а сквозь его рукоятку — в меня.

Я врезался в толпу сражающихся. Повстанцы расступились. Рядом тихо смеялся Ллорин.

Я столкнулся лицом к лицу со стражником. Его меч поднялся в воздух, нанося удар, но я быстро уклонился в сторону, и лезвие со свистом рассекло воздух. Острие моего клинка метнулось к его горлу, как жало змеи. От удара мою кисть свело, как от электрического разряда.

Я вырвал меч из горла умирающего, и увидел ухмыляющегося Ллорина, разделывающегося с очередной жертвой.

— Убивайте их! — свирепо прокричал я. — Убивайте!

Не дождавшись ответа, я врезался в самую гущу битвы — рубя, коля и нападая на солдат Медеи, как будто они были членами Совета. Я ненавидел каждое лицо с отсутствующим выражением глаз. Красные волны ненависти захлестнули меня. Сознание затуманилось, лишая возможности что-либо видеть и ощущать. Несколько мгновений я был пьян жаждой убийства...

...Рука Ллорина схватила меня за плечо. Голос его доносился откуда-то издалека.

— Бонд! Бонд!

Туман рассеялся. Я огляделся вокруг. Ни одного стражника не осталось в живых. Кровавые изрубленные трупы лежали на серых камнях двора. Лесные жители, тяжело дыша, вытирали клинки своих мечей.

— Удалось ли кому-нибудь ускользнуть и предупредить Совет?

Несмотря на свою вечную усмешку из-за шрама, Ллорин выглядел абсолютно серьезным.

— Не уверен. Я этого не думаю, но в этом Замке тысячи входов и выходов...

— Это плохо, — сказал я. — У нас недостаточно людей для того, чтобы поставить охрану вокруг всего Замка.

Он скривился.

— Предупреждены они или нет, нас ведь все равно намного больше, чем их! Мы можем убить членов Совета, как мы убили стражников.

— Мы едем в Кэр Ллур, — сказал я, наблюдая за ним.

Я увидел тень страха в холодных серых глазах. Ллорин запустил руку в свою бороду.

— Не понимаю. Зачем?

— Чтобы убить Ллура.

Изумление, смешанное с древним суеверным ужасом, появилось на его лице. Он окинул меня вопрошающим взглядом и, видимо, увидел то, что хотел.

— Убить — Его?!

Я кивнул.

— Мне удалось поговорить с Гастом Райми. Он сказал мне, как это сделать.

Люди, собравшиеся вокруг нас, слушали и наблюдали. Ллорин заколебался.

— Об этом мы не договаривались, — сказал он. — Клянусь богами! Убить Ллура?!

Внезапно он встрепенулся и закричал, отдавая приказания. Мечи были засунуты в ножны. Люди побежали к своим лошадям. Через несколько минут мы уже сидели в седлах, выезжая со двора. Тень Замка тяжело падала на нас, когда луна поднималась над самой высокой его башней.

Я привстал на стременах и оглянулся назад. Там, наверху, сидел мертвый Гаст Райми, первый из членов Совета, умерший от моей руки. Я был его убийцей, я поступил так, как если бы пронзил мечом его сердце.

Я вновь опустился в седло, давая шпоры лошади. Ллорин тоже пришпорил своего коня, чтобы не отставать. Позади нас лесные жители растянулись неровной линией. Мы скакали по направлению к горам. Мы сможем достичь Кэр Ллура не раньше зари. И нам надо было спешить.

Медея, Эдейри, Матолч! Имена этих троих, как барабан, звучали в моей голове. Предатели, и Медея не меньше, чем все другие. Разве согласилась бы она с ними, если бы сама не желала принести меня в жертву? Эдейри и оборотень должны будут умереть. Медее я могу оставить жизнь, но как своей рабе, не более того.

Со смертью Гаста Райми я стал предводителем Совета! В башне старика сентиментальная слабость чуть было не предала меня. Слабость Эдварда Бонда, — подумал я. Его воспоминания ослабили мою волю и лишили меня твердости.

Сейчас мне уже больше не нужны были его воспоминания. С моего пояса свисали Жезл Власти и Хрустальная Маска. Я знал, как добыть Меч под названием Ллур. Ганелон станет Повелителем Темного Мира!

Я задумался о том, где мог сейчас находиться Бонд. Когда Медея сквозь Огонь Нужды пронесла меня в Темный Мир, он в тот же самый момент должен был вернуться на Землю. Я иронически усмехнулся, на секунду представив, как он должен был быть удивлен. Возможно, он все еще пытается вернуться в Темный Мир. Но без помощи Фрейдис все его попытки будут бесполезными. А она помогает сейчас мне.

В результате Бонд останется на Земле, и замены больше не произойдет. Это зависело только от меня. Может быть, Фрейдис и была сильной колдуньей, но сможет ли она выстоять против человека, который убьет Ллура?

Сквозь пелену темноты я бросил взгляд на Ллорина. Дурак! Да и Арле была из той же породы. Только у Фрейдис хватило здравого смысла не доверять мне.

Но сначала должен погибнуть самый сильный из всех моих врагов — Ллур. Затем члены Совета. После этого лесные жители испытают на своей шкуре мою власть. Тогда они узнают, что я — Ганелон, а не земной сопляк Эдвард Бонд!

Я загнал воспоминания Бонда в глубь своего сознания и полностью стер их — с Ллуром будет драться Ганелон.

Ганелон будет править Темным Миром.

14. ОГОНЬ ЖИЗНИ

Еще за много часов до того, как достигнуть Кэр Ллура, мы увидели черную тучу, которая постепенно превращалась в огромную скалу на фоне разгорающейся зари.

Наши тени убегали вперед и исчезали под копытами лошадей. Холодный свежий ветерок шептал о жертвоприношениях в Кэр Сайкире, об ищущих нас мыслях Совета, которые распространялись по всему Темному Миру.

Кэр Ллур высился на фоне темной ночи, охраняя ее. Он был огромным, чужим и напоминал бесформенную массу, как будто титан строил себе дом из скал, небрежно собирая самые высокие из них. И, тем не менее, я знал, что в этой необычной архитектуре был определенный расчет.

Две колонны, по пятьдесят футов каждая, стояли, как ноги Колосса, а между ними находился никем не охраняемый вход. Только здесь во всем Кэре можно было увидеть странное свечение.

Завеса из сияющей радуги переливалась над входом, как вуаль. Невесомая полупрозрачная тень колебалась и дрожала, словно ветер играл складками нежного шелка.

Завеса была футов пятьдесят в высоту и шириной около двадцати. Она уходила к мощным верхушкам колонн, которые с трудом удерживали невообразимый вес Замка. Несмотря ни на что, это здание-гора было творением человеческих рук. От его вида захватывало дыхание.

Кэр Ллур своим жутким величием навевал холод и страх. Лесные жители дрожали, как листья под порывами осеннего ветра. Их ряды нарушились, затем вновь сомкнулись, когда я поднял руку, а Ллорин отдал приказ.

Я стал оглядывать низкие холмы, окружающие нас.

— Никогда на моей памяти, или на памяти моих отцов, не подходили люди так близко к Кэр Ллуру, — сказал Ллорин. — За исключением членов Совета, конечно. Лесные жители не пойдут дальше за мной, Бонд. Они пойдут за тобой.

Далеко ли они пойдут? Я едва успел задуматься, как один из лесных жителей удивленно вскрикнул. Он приподнялся в стременах и указал на юг.

За холмами, скача сломя голову в облаках пыли, появился отряд всадников, и их доспехи сияли под красным солнцем!

— Значит все-таки кто-то успел ускользнуть из Замка, — процедил я сквозь зубы. — И члены Совета были предупреждены!

Ллорин ухмыльнулся и пожал плечами.

— Не так уж их и много.

— Достаточно, чтобы нас задержать. Нужно их остановить, Ллорин. Если с ними члены Совета — убей их. Не дай им проникнуть в Ллур до тех пор, пока...

— Пока?

— Не знаю. Мне нужно время. Сколько — не могу сказать. Битва с Ллуром и победа над ним — не минутное дело.

— Это дело не для одного человека, — с сомнением произнес Ллорин. Если бы мы были рядом с тобой, победа была бы тебе обеспечена.

— Я знаю оружие против Ллура, — сказал я. — Его может держать только один человек. А ты останови стражников и членов Совета. Дай мне время!

— Ну, это-то как раз нетрудно, — глаза его возбужденно блеснули. Смотри!

Из-за холма, цепочкой, один за другим, за вооруженными стражниками скакали фигуры в зеленом.

Это были хорошо вооруженные женщины леса, которых мы оставили в долине. Я видел блеск их мечей. Мечи были не единственным их оружием. Раздался треск, поднялось облачко дыма, и один из стражников, вскинув вверх руки, свалился с лошади.

Эдвард Бонд знал, как изготавливаются ружья! А лесные жители научились ими пользоваться!

Во главе женщин я заметил две фигуры. Одна из них — Арле. Рядом с ней на большом белом коне скакала женщина, чьи гигантские формы я не мог спутать даже на таком большом расстоянии. Фрейдис пришпоривала коня, как валькирия, рвущаяся в битву!

Фрейдис, Арле и женщины леса!

Смех Ллорина не скрыл его возбуждения.

— Наконец-то они попались нам, Бонд! — вскричал он, и кулак его крепче сжал поводья. — Наши женщины скачут по пятам, а мы атакуем с флангов. Мы сотрем их в порошок! Пусть бог поможет мне, и оборотень будет с ними!

— Тогда скачи, — резко сказал я. — Хватит болтовни! Скачи и сокруши их! Не пускай их в Кэр!

С этими словами я пришпорил лошадь, и низко пригнувшись к ее гриве, с быстротой ветра понесся к черной горе впереди меня. Понимал ли Ллорин, насколько убийственным было то поручение, которое я дал ему? Матолча ему, может быть, и удастся убить, также, как и Медею. Но если со стражниками Совета скакала и Эдейри, и если она хоть на секунду сняла бы капюшон со своего лица — ни меч, ни пуля не спасли бы уже лесных жителей!

И, тем не менее, все это займет у них время. А если ряды лесных жителей здорово поредеют, то тем лучше для меня. Я посчитаюсь с Эдейри так, как найду нужным, когда наступит срок.

Впереди возвышались черные колонны. Позади меня раздались крики и послышалась ружейная пальба, но холм скрыл от меня развернувшиеся события.

Спрыгнув с лошади, я остановился между колоннами. Сверху чудовищно возвышался Кэр — олицетворение того зла, которое раскинулось по всему Темному Миру.

В нем жил мой враг — Ллур!

В руке у меня все еще был меч, который я взял у одного из лесных жителей, но было сомнительно, что он может пригодиться внутри Кэра. Прежде, чем сделать первый шаг, я убедился, что оружие надежно укреплено на поясе.

Завеса сверкала и переливалась передо мной, как радуга. Я сделал шаг сквозь нее.

Примерно двадцать шагов было совсем темно. Затем появился свет. Это был свет, который можно видеть высоко в горах — ослепительно яркий и сверкающий. Я стоял, не двигаясь, и ждал. Постепенно свет стал мигать с определенной периодичностью, вырисовывая в воздухе морозные арабески. Но это был не холод. Меня окружала тропическая жара.

Сверкающие снежинки подплыли ко мне. Они опустились на лицо и руки, прошли сквозь одежду и впитались в кожу. Они не причиняли вреда. Наоборот, мое тело жадно впитывало этот пронизывающий снежный шторм энергии. Прилив жизненных сил прокатился по моим жилам.

На белом фоне показались три серые тени. Две высокие и одна маленькая, легкая, как тень ребенка. Я узнал их.

Затем раздался голос Матолча:

— Убей его. Сейчас.

И ответ Медеи:

— Нет, ему не надо умирать. Он не должен...

— Нет, должен! — проревел Матолч.

Тонкий голосок Эдейри присоединился к этому реву:

— Он опасен, Медея, и поэтому должен умереть. А убить его можно только на алтаре Ллура, потому что он ему посвящен.

— Ему не надо умирать, — упрямо ответила Медея. — Если сделать его безвредным и безоружным, то пусть живет.

— Как? — спросила Эдейри.

Вместо ответа ведьма в алом сделала шаг вперед из слепящего молочного сияния.

Больше уже не тень и не серая масса, Медея, ведьма Колхиса, стояла передо мной. Ее темные волосы ниспадали до колен. Томный взгляд непонимающе уперся в меня.

Моя рука потянулась к ножнам... но не смогла ничего сделать. Я не мог пошевельнуться. Еще быстрее закружились снежинки, предательски пропитывая все тело.

Позади Медеи склонились две тонкие тени.

— Власть Ллура держит его, — прошептала Эдейри. — Но Ганелон силен, Медея. Если он сокрушит эти силы, мы погибли.

— Но к тому времени у него не будет никакого оружия, — сказала Медея и улыбнулась мне.

Теперь я действительно понял ту опасность, которая мне грозила. Мой стальной меч легко мог пронзить горло Медеи, и я от всей души жалел, что не сделал этого раньше.

Я вдруг вспомнил, в чем заключалась сила Медеи. Это была особая мутация, которая отличала ее от остальных. Та самая, из-за которой ее вынуждены были называть вампиром. Я вспомнил ее жертвы — стражники с мертвыми глазами, рабы Замка — костюмы, а не люди. Живые мертвецы, с вытянутой из них душой и жизненной силой.

Руки ее обвились вокруг моей шеи. Ее губы потянулись к моим.

В руке она держала свой черный жезл. Она дотронулась им до моей головы, и мягкий шок, отнюдь неприятный, пробежал по моему черепу. Я знал, что это обычный проводник, и безумный смех потряс меня при виде этого оружия.

Волшебство здесь было ни при чем. Это была наука, высокоразвитая наука, годная только для тех, кто был ей выучен, для мутантов. Медея питалась энергией, но не путем волшебства. Я слишком часто видел, как используется этот жезл, чтобы не знать этого.

Жезл открывал замкнутые схемы мозга и, высвобождая его энергию, передавал жизненную силу Медее!

Снежинки закружились быстрее, они укрывали нас своей сверкающей пеленой. Эдейри и Матолч тоже не были больше серыми тенями. В разноцветных плащах карлица и стройный ухмыляющихся оборотень стояли неподалеку и наблюдали.

Летаргическое оцепенение стало охватывать меня. На моих губах губы Медеи стали горячее, требовательнее, а мои губы заледенели. В отчаянии я попытался двинуться, схватиться за рукоять меча.

И не смог.

Теперь яркая завеса стала не такой туманной. Позади Матолча и Эдейри я видел большое пространство, такое огромное, что взгляд мой не мог проникнуть в его фиолетовые глубины. Лестница поднималась вверх.

Высоко наверху горел золотистый огонь.

А позади Матолча и Эдейри, немного в стороне, стоял пьедестал причудливой формы, спереди сделанный целиком из пластины прозрачного стекла. Он тоже сиял ровным холодным голубым светом. Что было там внутри, я не знал, но я знал эту хрустальную пластину.

Гаст Райми говорил о ней. За ней должен был находиться Меч под названием Ллур.

— Слабо — теперь уже слабо, — услышал я удовлетворенное хмыкание Матолча.

— Ганелон, любовь моя, не борись со мной, — прошептала Медея. Только я могу тебя спасти. Когда пройдет твое сумасшествие, мы вернемся в Замок.

Да, потому что тогда я уже не буду являться для них угрозой. Матолч даже не захочет затруднять себя, чтобы навредить мне. Как вещь без души и ума, как раб Медеи, вернусь я в Замок Совета.

Я, Ганелон, наследный Лорд Совета и посвященный Ллуру!

Золотистое сияние наверху стало ярче. Легкие молнии ударили сверху и затерялись в фиолетовой мгле.

Мои глаза нашли этот золотой свет, который был окном Ллура.

Мысли мои потянулись к нему.

Может быть, Медея и была ведьмой и вампиром, и даже колдуньей — но она никогда не была посвящена Ллуру. Темные злые силы не бились в каждом импульсе ее крови, как они бились в моей. Да, теперь я хорошо понимал, что как бы я ни отказывался от подданства Ллуру и не говорил, что я больше не его избранник, связь между нами была. Ллур имел надо мной власть, но и я мог пользоваться его силой.

И я воспользовался ею сейчас!

Золотое окно стало ярче. Вновь молнии скользнули из него — и пропали. Тяжелый приглушенный барабанный бой донесся откуда-то, как пульс Ллура.

Как сердце Ллура, пробуждающегося ото сна.

Сквозь все мои члены пробежал могучий поток, пробуждая мое тело и мозг от летаргии. Я пользовался силами Ллура, не задумываясь, чего мне это будет стоить. Я тянул и тянул в себя его энергию. Я увидел лицо Матолча, перекосившееся от страха, а Эдейри сделала быстрый жест рукой.

— Медея! — крикнула она.

Но Медея уже почувствовала мое пробуждение. Я ощутил, как ее тело конвульсивно задрожало. С жадностью она прильнула к моим губам, все быстрее впитывая энергию, которая делала меня сильным.

Энергия Ллура продолжала вливаться в меня!

Гром гремел под огромными сводами наверху. Золотое Окно сияло ослепительным светом, а снежинки вокруг нас побледнели, сморщились и растаяли.

— Убей его! — взвыл Матолч. — Он призвал Ллура!

Он прыгнул вперед.

Непонятно откуда, возникла окровавленная фигура в погнутых доспехах. Я увидел, как лицо Ллорина перекосилось в изумлении, когда он взглянул на меня. Его шпага, в крови по самую рукоятку, блестела в его руке.

Он увидел меня и Медею, обвившую меня руками.

Он увидел Эдейри.

И он увидел Матолча!

Беззвучный сдавленный крик вырвался из горла Ллорина. Он высоко поднял свою шпагу.

Вырвавшись из объятий Медеи и с силой оттолкнув ее, так, что она отлетела в сторону, я увидел, как Матолч поднимает жезл. Я схватился за свой, но в нем уже не было нужды.

Клинок Ллорина запел в воздухе. Рука Матолча, все еще сжимавшая жезл, была отсечена у самой кисти. Кровь хлынула из перерезанных артерий.

Взвыв, оборотень упал на пол и стал менять свою форму. Гипноз это был, мутация или волшебство — я не мог сказать — но создание, прыгнувшее к горлу Ллорина, не было человеком.

Ллорин весело засмеялся. Он откинул свою шпагу в сторону и встретил нападение оборотня, сильно упершись ногами в пол. Он схватил зверя за горло и лапу. Волчьи клыки свирепо лязгнули.

Ллорин поднял чудовище высоко над головой; мускулы его напряглись от нечеловеческого усилия. Мгновение Ллорин стоял, как вкопанный, высоко подняв своего врага в воздух, в то время как волчьи челюсти лязгали, пытаясь достать его.

Затем он с огромной силой швырнул волка о каменный пол!

Я услышал, как кости захрустели и сломались, как тонкие веточки. Я услышал ужасный смертельный вой, раздавшийся из окровавленной пасти.

А затем Матолч, в своем собственном облике, с переломанным позвоночником, умирающий, лежал у наших ног!

15. СМЕРТЬ СОВЕТА И ЛЛУРА

Овладевшая мною слабость чудесным образом прошла. Сила Ллура бурлила во мне. Я выхватил из ножен свой меч и побежал мимо тела Матолча, не обращая внимания на Ллорина, который стоял без движения, глядя вниз. Я подбежал к пьедесталу с хрустальным стеклом, которое светилось голубым светом.

Я схватил меч за клинок и изо всей силы ударил по стеклу рукояткой.

Раздалось музыкальное пиццикато, тонкий поющий смех духов. Осколки упали к моим ногам.

Вместе с ними упал Меч. Хрустальный Меч — примерно пяти футов в длину, клинок и рукоятка которого были сделаны из чистого хрусталя.

Он был частью стекла — потому что внутри пустого пьедестала вообще ничего не было. Меч был частью самого стекла, и то, что я разбил его, высвободило оружие, так хитро скрытое в потайном месте.

По изящному лезвию стекал голубой свет. В хрустале горели голубые огни. Я наклонился и поднял Меч. Рукоятка была теплая и живая.

Меч под названием Ллур в моей левой руке, стальной меч — в правой. Я выпрямился.

Парализующим холодом повеяло на меня.

Я узнал этот холод, и поэтому не стал оборачиваться. Я сунул стальной меч себе подмышку, выхватил из-за пояса Хрустальную Маску и надел ее. Затем вынул Жезл Власти. И только тогда я повернулся.

Странное сверкание и сияние дошло до меня сквозь маску, искажавшую то, что я видел. Маска странно изменяла свойства света, но у нее было свое назначение — она была фильтром.

Матолч теперь уже лежал без движения. Рядом с ним Медея пыталась подняться на ноги, ее темные волосы беспорядочно развевались. Лицом ко мне стоял Ллорин, человек-камень, и только глаза его были живыми на неподвижном лице.

Он, не отрываясь, смотрел на Эдейри, чью изящную маленькую головку я теперь смог увидеть. Она стояла спиной ко мне. Капюшон ее был откинут на плечи.

Ллорин сморщился, жизнь уходила из него. Тело его текло, как вода.

Он упал.

Он был мертв.

Затем Эдейри медленно обернулась.

Она была крошечная, как дитя, лицо ее тоже было детским, маленьким, округлым. Но я не видел ее черт, потому что даже сквозь Хрустальную Маску меня жег взгляд Горгоны.

Кровь заледенела в моих жилах. Огромная ледяная волна начала медленно накатывалась на меня, заставляя цепенеть мозг и сковывая тело.

Только в глазах Горгоны горел огонь.

Смертоносная радиация была в этом взгляде, то, что ученые Земли называют смертельной дозой облучения. Только сумасшедшие мутации, которые создали Эдейри, могли вызвать к жизни эту кошмарную шутку биологии.

Но я не упал. И не умер. Радиация проходила через фильтр и становилась безвредной, уничтожаемая вибрационными биотоками маски, которая сейчас была на мне.

Я поднял Жезл Власти.

Красное пламя вырвалось из него. Алые ликующие языки потянулись к Эдейри.

Пламя упало на нее, алым кнутом хлеща по телу, выжигая пятна на этом холодном детском лице.

Она отшатнулась назад, все еще пытаясь сжечь меня своим взглядом. Вместе с ней, шаг за шагом, отступала и Медея — к самому подножью большой лестницы, которая вела к Окну Ллура.

Огненные языки хлестнули Эдейри по глазам.

Она повернулась и, спотыкаясь, побежала по лестнице. Медея на секунду задержалась, отчаянным жестом подняв вверх руки, но на лице моем она не прочитала пощады. Тогда она тоже повернулась и кинулась вслед за Эдейри.

Я бросил на пол бесполезный стальной меч. С жезлом в левой руке, с Мечом под названием Ллур в правой, я последовал за ними.

Когда нога моя стала на первую ступеньку, фиолетовый воздух вокруг меня неожиданно задрожал. Сейчас я почти жалел, что призвал Ллура на помощь, чтобы уничтожить заклинания Медеи. Ллур пробудился и наблюдал, а значит, он был предупрежден.

Его пульс бился в огромном Кэре. Золотые молнии освещали Окно наверху.

На короткое время два черных маленьких силуэта показались на фоне этого сияния. Эдейри и Медея спешно взбирались по ступеням.

Я шел вслед за ними, каждый шаг давался с большим трудом. Казалось, я шел сквозь сгущавшийся невидимый поток, напоминавший ветер или воду, текущую из этого Окна, и этот поток пытался скинуть меня с лестницы, вырвать хрустальный Меч из руки.

Я поднимался выше. Теперь Окно сверкало ослепительным желтым пламенем. Молнии мелькали беспрерывно, а гром гремел не умолкая, отдаваясь эхом от необозримых сводов Кэра. Я медленно продвигался вперед, наклонившись, как против сильнейшего ветра. Я боролся с ним, что было сил взбираясь по ступенькам.

Позади меня кто-то был.

Я не обернулся. Я не осмелился сделать это, опасаясь, что поток снесет меня. Еле поднимая ноги, я прошел последние несколько ступенек и поднялся на ровную каменную платформу дискообразной формы, на которой стоял десятифутовый куб. Три его стороны были сделаны из черной скалы. Сторона, к которой я стоял лицом, ослепительно сверкала.

Далеко внизу, неизмеримо далеко, виднелся пол Кэра. Позади меня в эти невообразимые глубины спускалась лестница, а прямо из Окна на меня все еще дул ураганный ветер, пытаясь скинуть вниз.

Слева от Окна стояла Эдейри, справа — Медея. А в самом центре...

Сияющие золотые облака извивались, клубились, становились плотнее, неслись, как при шторме, а молнии все сверкали и сверкали. Гром теперь не умолкал ни на секунду; он пульсировал. Звук его то затихал, отдаляясь, то гремел совсем близко — в такт с пульсом самого Ллура.

Чудовище, мутация — когда-то человек — Ллур с тех пор стал куда сильнее, чем раньше — Гаст Райми предупреждал меня об этом.

Частично машина, частично — чистая энергия, и частично — нечто ужасающее: вся мощь Ллура изливалась на меня из золотых облаков.

Жезл Власти выпал из моей руки. Я поднял хрустальный Меч и с трудом сделал шаг вперед. Дьявольский прилив обрушился на меня, не давая шевельнуться. Я мог только бороться, используя всю свою силу против горного обвала, который пытался скинуть меня с края платформы.

Все громче гремел гром. Все ярче сверкали молнии.

Холодный взгляд Эдейри леденил мне кровь; лицо ее потеряло человеческий облик. Обдавая Эдейри и Медею своим светом, в Окне кипели желтые облака.

Затем они вырвались из Окна и полетели ко мне.

Теперь уже я лишь смутно видел сияющие очертания Окна Ллура и два смутных силуэта — Эдейри и Медею.

Я попытался сделать шаг вперед — но вместо этого меня потащило назад, все ближе к пропасти.

В последний момент сильные руки поймали меня за талию. Локон седых волос скользнул по лбу. Гигантская сила Фрейдис удержала меня между Окном и пропастью.

Уголком глаза я заметил, как она оторвала кусок от своего плаща и завязала себе глаза, чтобы защититься от взгляда Эдейри. Слепая, влекомая каким-то странным инстинктом, Валькирия толкала меня вперед.

Вокруг нас клубились желтые облака, полуживые, ощутимые, пронизанные белыми молниями, дрожащие от раскатов грома. Фрейдис молча толкала меня вперед. Я изогнулся, как лук, борясь с потоком.

Шаг за шагом, мы двигались вперед. Фрейдис направляла меня. Как крепость, стояла она за моей спиной. Я слышал ее тяжелое дыхание, хриплые вздохи, вырывающиеся из ее горла.

Мне казалось, что в грудь вонзилась раскаленная шпага — и все же я продолжал идти. Ничего теперь не существовало, кроме золотистого сияния облаков самого Создателя, живых, рвущихся во Вселенную, где планета за планетой рушатся и сталкиваются под властью Ллура.

Я стоял перед самым Окном.

Рука моя поднялась. Изо всех сил я опустил Меч под названием Ллур на Окно.

Меч сломался в моей руке.

Звякающими осколками упал он к моим ногам. Голубой свет зазмеился по сломанному Мечу — и скользнул в Окно.

Массы облаков потянуло назад. Невероятная, колоссальная, почти нестерпимая дрожь сотрясла весь Кэр, расшатывая его, как соломинку. Золотые облака исчезли в Окне. И вместе с ними — Эдейри и Медея!

Я увидел их в последний раз — красное пятно на глазах Эдейри — как маска — и отчаянное лицо Медеи, на котором отражался неописуемый ужас. Глаза ее неотрывно глядели на меня в безмолвной, бесконечно ужасной мольбе. А затем они исчезли!

На мгновение я увидел то, что было в Окне. Я увидел нечто вне пространства, вне времени и измерений, тот колышущийся хаос, который пожрал Медею и Эдейри. И я увидел золотое пятно света, которое — я знал было Ллуром.

Некогда почти человек, Ллур теперь и отдаленно не напоминал его.

Хаос пожрал всех троих.

Гром затих.

Передо мной был алтарь Ллура, но в нем не было больше Окна. Все четыре его стороны были мертвым черным камнем!

16. САМ ПРОТИВ СЕБЯ

Темнота и черный камень были последним, что я видел, прежде чем непроглядная ночь сомкнулась вокруг меня, как бы обернув своими крыльями. Кажется, единственное, что еще удерживало меня на ногах — было то самое ужасное сопротивление Ллура, на последнем кошмарном этапе нашей борьбы. Когда он пал, пал и Ганелон, у подножья его алтаря без Окна.

Долго ли лежал я там — не знаю. Но медленно-медленно Кэр Ллур вновь начал проявляться передо мной, и я понял, что лежу, распростертый на его алтаре. Я с трудом сел. Все мое тело болело, и я чувствовал себя усталым, хотя понял, что спал. Но усталость от утомительной борьбы, закончившейся моим падением, еще оставалась.

Позади меня, у самой лестницы, лежала Фрейдис, свесившись на первые ступеньки, как будто она хотела вернуться к своему народу, прежде чем рухнуть в изнеможении. Глаза ее еще были завязаны, а мощные руки раскинуты в стороны, как будто она полностью лишилась сил в нашей борьбе с Ллуром. Странно, но то, как она лежала здесь, напоминало мне — моей двойной памяти — о фигуре с Земли — другой могущественной женщине в белых одеждах, с завязанными глазами и поднятыми руками — слепой богине Правосудия, держащей свои вечные весы. Я слабо улыбнулся этой мысли. В Темном Мире моем мире — Правосудием отныне был Ганелон, и отнюдь не слепой.

Фрейдис зашевелилась. Одна ее рука неуверенно поднялась к повязке на глазах. Я не мешал ее пробуждению. Пока еще мы должны были сражаться плечом к плечу — правосудие и я. Но я не сомневался, кто выиграет в результате.

Я поднялся с алтаря и услышал серебряный звон, что-то свалилось с моего плеча. Это была Маска, которая сломалась при падении. Ее хрустальные осколки лежали среди тех, которые недавно помогли мне изгнать Ллура из Темного Мира — осколки сломанного Меча. Я подумал о странных голубых молниях, которые сделали то, что никому не удавалось в Темном Мире уничтожили Ллура. И я подумал, что понял, в чем дело.

Он слишком далеко ушел из этого мира, чтобы иметь возможность вернуться в него, кроме как на церемониях жертвоприношения — человек, демон, бог, мутация — кем бы он ни был — у него осталось только одно связующее звено с Темным Миром, который породил его. И эта связь была заключена в Мече под названием Ллур. Благодаря этому талисману он мог вернуться за жертвами, которые ему скармливали, вернуться на пышные церемонии посвящения, которые сделали меня его половиной — но только с помощью этого талисмана.

Поэтому он должен был быть надежно спрятан, этот мостик, по которому он мог вернуться. И он был надежно спрятан. Кто мог бы найти его без знаний Гаста Райми? Без силы Великого Лорда Ганелона... да, конечно, и силы Фрейдис тоже — кто смог бы подойти достаточно близко к Окну, чтобы разбить Меч о единственный предмет в Темном Мире, о который его можно было разбить? Да, Ллур охранял свой талисман лучше любого стража. Но и он был уязвим для того человека, который смог поднять этот Меч.

Поэтому Меч сломался, и мост между мирами исчез — Ллур рухнул в хаос, откуда уже не было возврата.

А вместе с ним и Медея — бывшая, потерянная любовь. Она ушла туда, откуда ее нельзя было позвать...

На мгновение я закрыл глаза.

— Ну, что, Ганелон?

Я поднял голову. Фрейдис хмуро улыбалась мне из-под сдвинутой повязки. Я поднялся на ноги и молча посмотрел на нее. Победное чувство переполняло меня большими теплыми волнами. Мир, который я только что пробудил, был сейчас целиком моим, и ни эта женщина, ни какой другой человек не смогли бы сбить меня с пути к намеченной цели. Разве не победил я Ллура и не убил последних членов Совета? И разве не был я сильнее в колдовстве, чем любая женщина и любой мужчина, которые сейчас обитали в Темном Мире? Я засмеялся, и смех мой эхом прокатился по громадному просторному помещению. Но Ллура в нем теперь не было.

— Пусть теперь это будет Кэр Ганелон! — крикнул я, слушая эхо моего собственного имени, прокатившегося под огромными сводами, как будто замок отвечал мне.

— Ганелон! — закричал я. — Кэр Ганелон!

Я засмеялся, слыша, как все это необъятное пространство повторяет мое имя. Эхо еще не отзвучало, когда я обратился к Фрейдис.

— Теперь у вас, лесных жителей, есть неплохой новый господин! Я награжу тебя, старуха, за то, что ты помогла мне, но теперь господин Темного Мира — я, Ганелон!

И стены проревели мне в ответ:

— Ганелон! Ганелон!

— Не так быстро, член Совета, — сказала она спокойно. — Неужели ты думаешь, что я тебе доверяла?

Я презрительно улыбнулся ей в ответ.

— А что ты можешь сделать мне сейчас? До сегодняшнего дня только одно существо могло убить меня — сам Ллур. Но Ллура больше нет, и Ганелон бессмертен! Ты не в силах тронуть меня, старуха!

Она выпрямилась на ступеньках лестницы. Лицо ее находилось чуть ниже моего. В глазах ее была уверенность, от которой мне стало не по себе. И все же то, что я сказал, было правдой, потому что теперь ни один человек в Темном Мире не мог причинить мне вреда. Но, тем не менее, улыбка не сходила с губ Фрейдис.

— Когда-то я послала тебя через потусторонний мир на Землю, — сказала она. — Сможешь ли ты остановить меня, если я сделаю это еще раз?

Облегчение пришло вместо слабого чувства тревоги, которое я испытывал.

— Завтра или послезавтра я смогу остановить тебя. Но и сейчас я Ганелон, и я знаю путь назад. Я — Ганелон! Я предупрежден, и, думаю, теперь тебе не удастся так легко послать меня на Землю, лишив памяти и снабдив воспоминаниями другого человека. Я помню все и смогу вернуться. Ты потеряешь и свое, и мое время, Фрейдис. Но все же попробуй, если хочешь. Но я предупреждаю тебя, что успею вернуться обратно прежде, чем ты кончишь бормотать свои заклинания.

Ее спокойная улыбка не исчезла. Она скрестила руки, спрятав их в широкие рукава своего платья. Она была очень уверена в себе.

— Ты думаешь, что ты богоподобен, Ганелон, — сказала она. — Ты думаешь, что ни одна смертная сила не может победить тебя сейчас. И все-таки, ты позабыл только об одном. Также как у Ллура была своя слабость, и у Эдейри, и у Медеи, и у Матолча, также есть она и у тебя, член Совета. В этом мире нет ни одного человека, который мог бы сразиться с тобой. Но на Земле такой человек есть, лорд Ганелон! В этом мире живет равный тебе, и я вызову его для этой последней битвы за свободу Темного Мира. Эдвард Бонд может убить тебя, Ганелон!

Я почувствовал, как повеяло холодным ветерком, похожим на леденящее дыхание Эдейри, как кровь отхлынула от моего лица. Я забыл! Даже Ллур мог умереть от своей собственной невообразимой руки. Или от руки того второго я, которое для меня было Эдвардом Бондом.

— Дура! — сказал я. — Тупица! Разве ты забыла, что Бонд и я не можем находиться в одном и том же мире?! Когда появился я, он исчез с Земли, так же, как и я должен исчезнуть, если ты перенесешь его сюда. Как могут человек и его отражение стоять рядом рука об руку? Как может он тронуть хоть волос на моей голове, старуха?!

— Очень просто, — улыбнулась она. — Очень легко. Он не может драться с тобой ни здесь, ни на Земле — это верно. Но потусторонний мир, Ганелон? Неужели ты забыл о нем?

Руки ее показались из рукавов. В каждой из них сверкала серебряная трубка.

Прежде, чем я успел пошевелиться, она скрестила обе трубки перед своим улыбающимся лицом. На их пересечении мгновенно появились силы невиданной мощности, которые лились с полюсов мира, и которые можно было использовать лишь долю секунды, иначе вся планета разлетелась бы на куски. Я почувствовал, как вокруг меня все плывет.

Я ощутил, как Врата открылись.

Вокруг ничего не было видно, кроме темного, серого пространства. Я попятился от неожиданности, шока и ужасной волны гнева, которая захлестнула все мое существо при мысли об обмане Фрейдис. Этого нельзя было потерпеть — чтобы подданные Темного Мира играли в какие-то волшебные игрушки. Я обязательно попробую выбраться отсюда, и урок, который я преподнесу Фрейдис, будет наглядным для всех.

На сером фоне я смотрел в зеркало. В зеркало? Я видел свое лицо, удивленное, непонимающее, глядящее прямо мне в глаза.

Но на мне не было изодранных голубых одежд жертвы, которые я одел так давно в Замке Совета. Казалось, на мне был земной костюм, и я был — не совсем я. Казалось, я был...

— Эдвард Бонд, — сказал позади меня голос Фрейдис.

Мое отражение посмотрело мне через плечо, и на его лице отразилось невыразимое облегчение.

— Фрейдис! — вскричало оно моим собственным голосом. — Фрейдис, благодарение богу! Я так старался...

— Подожди, — перебила его Фрейдис. — Послушай. Перед тобой осталось последнее испытание. Этот человек — Ганелон. Он завершил начатое тобой дело — он уничтожил всех членов Совета и победил Ллура. Ничто теперь не сможет остановить его в Темном Мире, если он вновь туда вернется. Только ты сможешь остановить его, Эдвард Бонд. Только ты.

Я не стал ждать, пока она скажет что-нибудь еще. Я знал, что мне надо делать. Я ринулся вперед, прежде, чем он успел что-нибудь ответить или пошевелиться, и нанес тяжелый удар в лицо, которое могло быть моим собственным. Мне было очень страшно делать это. И очень тяжело. В последнее мгновение я чуть было не сдержал удар — мускулы мои почти отказались повиноваться мне.

Я увидел, как он отпрянул назад, и моя собственная голова тоже откинулась, так что мой первый удар потряс нас обоих.

Он остановился примерно в дюжине шагов, удержав равновесие, и несколько мгновений неуверенно стоял на ногах, глядя на меня со смущением, которое могло быть и на моем лице, потому что я тоже смутился.

Затем злость исказила эти черты, и я увидел, как кровь капает из угла его рта и течет по подбородку. Я свирепо рассмеялся. Эта кровь странным образом сделала его моим врагом. Я слишком часто видел кровь моих врагов, шарахающихся под моими ударами, чтобы спутать его сейчас с кем бы то ни было. Я сам — и мой смертельный враг.

Он пригнулся и пошел на меня боком, защищая тело от моих ударов. Я никогда не любил драться без оружия, потому что для меня битва не была спортом. Ганелон дрался, чтобы победить. Но эта наша битва была невероятно равной.

Он нырнул под мой удар, и я почувствовал, что моя скула сотряслась от того, что казалось моим собственным кулаком. Он отпрыгнул в сторону, танцуя на легких ногах вне пределов моей досягаемости.

Крик ярости вырвался из моего горла. Мне не нужно было это боксирование, эта игра по правилам. Ганелон дрался, чтобы выиграть!

Я заревел в полную силу своих легких и кинулся вперед, сильно сжал его в своем обхвате и упал на серую пружинистую поверхность, которая была полом потустороннего мира. А мои пальцы сладострастно впились в его горло. Другой рукой я пытался выцарапать ему глаза.

Он вскрикнул от боли и напряжения, и я почувствовал, как его кулаки молотят по моим бокам, ломая ребра. Белая пелена боли застлала мой мозг.

Он настолько был мною, а я — им, что в первый момент я даже не понял, чье ребро сломано, и чьим ударом. Затем я глубоко вздохнул и чуть не потерял сознание от боли, пронзившей все мое тело — и только тогда понял, что это было мое ребро.

Это чуть не свело меня с ума. Не обращая больше внимания на боль, забыв об осторожности, я слепо и яростно молотил кулаками по его телу, чувствуя, как ломаются кости, как кровь течет по моим рукам. В неразрывных объятиях мы катались по земле этого потустороннего мира, в кошмаре, который не был реальностью, и лишь боль поднималась во мне с каждым вздохом.

Но через пару мгновений я внезапно с уверенностью понял, что хозяин положения — я. И вот почему: он отскочил в сторону, чтобы нанести мне жестокий удар в лицо, но прежде, чем он его нанес, я уже парировал. Он вывернулся и попытался вновь ударить меня по ребрам. Прежде, чем он успел замахнуться для удара, я уже откатился в сторону. Я знал его тактику.

Знал потому, что когда-то сам был Эдвардом Бондом, до последней клетки. Я жил с его памятью в его мире. И я знал Эдварда Бонда так, как знал самого себя. Видимо, инстинкт говорил мне, что он сделает дальше. Он не мог обмануть меня, а, следовательно, не мог надеяться выиграть этот бой, потому что я знал каждое его движение в ту же секунду, как он его задумывал.

И тогда я рассмеялся, забыв даже о сломанном ребре. Наконец-то Фрейдис обманула сама себя! Отправив Ганелона с воспоминаниями Эдварда Бонда на Землю, она дала мне оружие, чтобы уничтожить его сейчас!

Он был мой, я мог прикончить его в любую минуту, и Темный Мир был моим, и Королевство свободных людей Эдварда Бонда, и все, даже золотоволосая Арле, было моим.

Я с наслаждением рассмеялся, точными ударами блокировал все его выпады и поверг ниц его самого; всего три движения — и вот он уже лежит на моем колене, его спина жестко упирается в мое бедро.

Я усмехнулся. Моя кровь капала на его лицо. Я видел его — и внезапно, на какое-то мгновение, мне страстно захотелось проиграть эту битву. И в это мгновение я искренне молился неизвестному богу, чтобы Эдвард Бонд спасся, а Ганелон погиб...

Я призвал всю силу, которая еще оставалась во мне, и потусторонний мир поплыл перед моими налитыми кровью глазами, а боль в сломанном ребре сильнее пронзила тело, когда я последний раз глубоко вздохнул, и наш вздох был последним для Эдварда Бонда. О свое колено я сломал ему позвоночник.

17. НАКОНЕЦ — СВОБОДА

Две прохладные гладкие руки легли на мой лоб. Я посмотрел вверх. Руки скользнули ниже, закрывая мои глаза. И слабость окутала меня, как одеялом. Я стоял на коленях, не сопротивляясь, чувствуя, как тело человека, который был мной, соскользнуло вниз.

Фрейдис опрокинула меня, и так мы лежали бок о бок, живой и мертвый.

Серебряные трубки волшебницы дотронулись до моей головы и восстановили связь между Эдвардом Бондом и Ганелоном. Я вспомнил жезл Медеи, который мог вытягивать жизненную силу мозга. Тупое, сковывающее онемение охватило мое тело. Нервы мои как будто задрожали, и я не мог пошевелиться.

Внезапно страшная боль пронзила меня... Моя спина! Я попытался закричать от ярости, но в горле пересохло. Я почувствовал на себе раны Эдварда Бонда! В этот кошмарный момент, когда моя мысль летела по бесконечному коридору, еще не познанному человеческой наукой, я понял, что сделала Фрейдис — что она сейчас сделала.

Я чувствовал, как воспоминания Эдварда Бонда маленькими волнами возвращаются из царства мертвых. Бок о бок мы лежали во плоти, и бок о бок — в духе.

Наступила полная тьма, и только две искорки разгорались холодным, ярким пламенем...

Одна была — мозг... жизнь Эдварда Бонда. Другая была — моя жизнь.

Два пламени нагнулись одно к другому и смешались! Жизнь, душа и мозг Эдварда Бонда смешались с жизнью Ганелона!

Там, где горели два пламени, горело теперь лишь одно. Лишь одно.

Личность Ганелона заколебалась, потонула... исчезла серой тенью, в то время, как огонь жизни Эдварда Бонда воспрянул еще ярче.

Мы были одним. Мы были...

Эдвардом Бондом! Ганелона больше не существовало! Не было больше Повелителя Темного Мира, господина Кэра!

Волшебство Фрейдис изгнало душу Ганелона и дало его телу возможность жить жизнью Эдварда Бонда!

Я увидел, как Ганелон умер!..

Когда я вновь открыл глаза, я стоял перед алтарем, некогда посвященным Ллуру. Вокруг нас расстилалось невообразимое пространство Кэра. Потустороннего мира не было. Не было больше тела на моем колене. Фрейдис улыбалась мне своей древней улыбкой, на которой не видно было следов времени.

— Приветствую тебя в Темном Мире, Эдвард Бонд!

...И это было правдой. Я твердо знал это. Я знал, кто я такой, хотя и находился в теле другого человека. Как в тумане, я заморгал глазами, затряс головой и поднялся с колен. Боль с такой силой пронзила мой бок, что я вскрикнул и позволил Фрейдис подбежать и поддержать меня своей могучей рукой. Все огромное здание закружилось перед моими глазами. Но Ганелона больше не было. Он исчез вместе с потусторонним миром. Исчез, как легкий дымок, как будто молитва, которую он вознес неизвестному богу, была услышана.

Я вновь был Эдвардом Бондом.

— Знаешь ли ты, почему Ганелон смог победить тебя, Эдвард? — мягко спросила Фрейдис. — Знаешь ли ты, почему тебе никак не удавалось победить его?

Дело не в том, что он думал. Я знаю, он считал, что может читать твои мысли, потому что он был долгое время тобой. Но причина не в этом. Когда человек бьется сам с собою, сын мой, этот человек никогда не бьется для того, чтобы выиграть.

Только тот, кто хочет покончить жизнь самоубийством, ненавидит себя. Глубоко внутри Ганелона таилось сознание собственного зла и ненависть к себе. Поэтому он и мог бить свое собственное отражение и предвидеть твои удары — в глубинах сознания он ненавидел самого себя.

Но ты заслужил собственное уважение. Ты не мог ударить так сильно, как он, потому что в основе твоей не лежит зло. Ганелон выиграл — и проиграл. В самом конце он даже не сопротивлялся тебе. Он убивал сам себя.

Голос ее упал до шепота. Затем она рассмеялась.

— А сейчас иди, Эдвард Бонд. В Темном Мире есть еще очень много дел!

И, опираясь на ее руку, я стал спускаться по той высокой лестнице, по которой взбирался Ганелон. Снаружи я увидел зеленое сверкание дня, шелест листьев и ждущих меня людей. Я помнил все, что помнил Ганелон, но на его воспоминания теперь уже навеки были наложены воспоминания Эдварда Бонда. Я знал, что только так и можно управлять Темным Миром.

Всегда вместе, два близнеца в одном теле, и контроль — всегда мой, Эдварда Бонда.

Мы вышли в пустынную колоннаду; на мгновение дневной свет ослепил меня после кромешной тьмы. Затем я увидел лесных жителей, взволнованно строящихся в ряды вокруг Кэра, и увидел бледную девушку в зеленой одежде с нимбом развевающихся вокруг головы волос. Она повернула ко мне свое счастливое лицо.

Я позабыл о боли в боку.

Волосы Арле, как туман, скрыли нас обоих, когда мои руки обняли ее. Возбужденные крики лесных жителей пронеслись далеко в воздухе и заставили гигантские стены Кэра заговорить эхом.

Темный Мир был свободен и принадлежал нам.

Но Медея, Медея, сладостная ведьма, как бы мы правили вместе!

1

Перевод И. Анненского.

2

Sea (англ.) — море; ward — страж.

Content

Каттнер Генри Маска Цирцеи

Да будет проклят этот город

Цитадель тьмы

Элак из Атлантиды

Маска Цирцеи

1. ЗАЧАРОВАННЫЕ МОРЯ

2. МИФИЧЕСКИЙ КОРАБЛЬ

3. СВЯТИЛИЩЕ В РОЩЕ

4. НЕ ВЕРЬ ФАВНУ

5. ЖРЕЦЫ АПОЛЛИОНА

6. ЭХО ПРОШЛОГО

7. ПРОСЬБА НЕВОЛЬНИЦЫ

8. ГОВОРИТ ГЕКАТА

9. ИЗЛУЧЕНИЕ СМЕРТИ

10. СДЕЛКА С ВЕРХОВНЫМ ЖРЕЦОМ

11. ПОМОЩЬ ГЕКАТЫ

12. СРАЖАЮЩИЕСЯ ЖИВОТНЫЕ

13. МОЩЬ НА ПРИВЯЗИ

14. КОНЕЦ БОГА

15. МУЗЫКА ИЗ МОРЯ

Тёмный мир

1. ОГОНЬ В НОЧИ

2. ЗОВ РЫЖЕЙ ВЕДЬМЫ

3. ТЕМНЫЕ МИРЫ

4. МАТОЛЧ И МЕДЕЯ

5. ВЕДЬМА В АЛОМ

6. ПОЕЗДКА В КЭР САЙКИР

7. ЛЮДИ ЛЕСА

8. ФРЕЙДИС

9. КОРОЛЕВСТВО СВЕРХСОЗНАНИЯ

10. ШПАГИ ПРОТИВ СОВЕТА

11. В БАШНЕ ГАСТА РАЙМИ

12. АРФА САТАНЫ

13. ВОЙНА — КРОВАВАЯ ВОЙНА!

14. ОГОНЬ ЖИЗНИ

15. СМЕРТЬ СОВЕТА И ЛЛУРА

16. САМ ПРОТИВ СЕБЯ

17. НАКОНЕЦ — СВОБОДА

1